Потом я вспомнил, что у меня нет рук, и огорчился. Но почти сразу услышал аплодисменты у себя за спиной. Я не обернулся, потому что подумал: то были фантомные аплодисменты. Ну, типа, бывают же фантомные боли. Значит, должны быть и фантомные аплодисменты.

С этими мыслями я съел свою тарелку хлопий. Нечему больше аплодировать, подумал я. И некому.

Где-то на границе между другой страной и пустошью, в заброшенной деревне на одну улицу, очень небольшого размера изба стала моим жилищем. Часы на моей руке еще какое-то время ходили, но потом в них села батарейка. Других приборов для измерения времени у меня не было. Оттого трудно сказать, на сколько минут, часов, дней, месяцев или лет мое дыхание пережило цифры. С другой стороны, зачем вам это знать?

Я стал кататься. Горка была крутая, но не настолько, чтобы это было опасно. Я наслаждался скоростью и всеобщим весельем. Только подниматься приходилось каждый раз. Но я считал это платой за хорошее время.

В какой-то момент на подъеме я остановился. Я запыхался и решил немного отдышаться. Снег перестал идти, и я посмотрел на небо. Вдруг меня сбило с ног. Я матюкнулся и несколько раз перевернулся. Коленки засаднило. Я с трудом встал и огляделся. Одна из моих перчаток лежала поодаль. Чуть левее от нее валялась большая картонка из-под холодильника. Вокруг нее трое незнакомых мне пацанов отряхивали штаны. Они выглядели недовольными.

Я стал взвешивать свои шансы. Начинать извиняться? Но я не был виноват. Лезть в драку? Они были ниже и младше, но их было трое. Убегать? Я был обессилен, и ноги мои после удара болели. Черные фигуры медленно подошли ко мне. Они молча смотрели на меня, приспуская молнии своих пуховиков и залезая руками во внутренние карманы.

Стараясь не показывать страх, я остановил взгляд на парне по центру. Тот едва заметно показал подбородком в сторону моей перчатки. Я наклонился, потянувшись за ней. Захрустел от боли еще не до конца утрамбованный снег, постанывая под прессом окруживших меня ботинок. Белая масса медленно покрывалась пятнами моих эритроцитов, освобожденных из своих горячих вместилищ тонкими лезвиями, освобожденных сорок три раза. Мама, ты хотела, чтобы я стал врачом. Ты так этого хотела.

Так я и жил, наслаждаясь фальшивым всеобщим одобрением. В глубине души я знал, что все не по-настоящему, но самообман помогал мне справляться с гнетущим ощущением бесполезности жизни. Все закончилось в обыкновенный вторник, когда я, возвратившись из продуктового с баранками, собирался заполнять их дырки фаршем и запекать в духовке. Как только я заставил ими противень, у моей квартиры оторвало крышу, и я увидел божью кисть. Я понял это, потому что услышал ангельское пение. Божья кисть сжалась в кулак, большой палец оттопырился и, перевернувшись, опустился и раздавил меня. Как комара.

На берегу стоял большой кедровый ларь. Толкаясь и незлобливо переругиваясь, водоносы разбирали из его пропахших чабрецом глубин музыкальные инструменты. Лютня, бузуки, чогур, курай, кобза, флейта, варган, бубен, давул, баян. Хвать, хвать, хвать — и давай играть. Вышину больно пронзала какофония. Мешались друг с дружкой разухабистый шашмаком, заунывный эпос степных кочевников, воинственный марш лесных племен, лиричная баллада. К музыкам пристраивались крокодиловы вопли, приторные мелизмы и натужный хоомей оставшихся без инструментов водоносов. Некоторые из обделенных вскоре от усталости падали на колени в овсяницу, распугивая кузнечиков и ящериц, и от души свистели, потеряв до конца дня остатки голоса.

От всего этого идущего с гор шума в деревне внизу просыпались большие семьи, раздраженно выталкивали хриплый лай из своих глоток сторожевые псы, с возмущением мычали коровы, хлопали истово крыльями куры — жизнь продирала свои заспанные веки, разминала околевшие за ночь телеса. Но уже через четверть часа рабочие-водоносы смолкали, побрасывали обратно в ларь музыкальные инструменты, и тишь забирала свои права. Безумно прыгая и делая «колесо» на пологих тропах, водоносы спускались трудиться в деревню. Тамошние бородачи оставляли в подостывших за ночь саклях своих жен и детей и тоже шли на работу, перекинув через широкие плечи пустые бурдюки.

Деревенские сталкивались с водоносами у колодца, и эта встреча неизменно заканчивалась кровавым побоищем. Оно всегда имело одну и ту же причину, которая уходила в доветхозаветное прошлое — даже сам бог не вспомнил бы истоков распри. Из-за постоянных склок с местными водоносы никогда не выполяли свой труд — дно колодца было сухим. Хулиганистые мальчуганы бородачей даже боялись приближаться к нему, будто чуя неладное, словно видя то, чего не зрят другие. А может, просто потому что бабки пугали наивных внучат живущим в колодце злым шурале, который утаскивает к себе в загробное подземелье непослушных отпрысков, отказывающихся доедать чечевичную кашу.

Но на самом деле это был я, кто существовал в этом глубоком темном безводье, это был я, кого окружало каменное вместилище, это был я, кто вот уже десять столетий не знал ни тепла, ни огня. Наперекор моим потаенным желаниям никто не имел представления, не догадывался обо мне — ни деревенщины, ни водоносы. Каждое утро я слушал отзвуки их ругани и глухие удары, причудливо гудящие эхом в гулкой трубе колодца. И был промеж вражующих неписанный указ: драка должна была продолжаться лишь доколе, покуда в колодец не прилетал выбитый кем-то тут же клык, резец али иной коренной зуб. А я терпеливо собирал их, осторожно стирая с эмали капельки крови о безжизненную кладку.

Однажды — была ли это зима или лето, эпоха царя или императора, полнолуние или неомения, я не знал, так как жил в полном отрыве от людских чаяний и забот — ко мне на дно колодца мягко упал, наконец, последний зуб мудрости. Он упал! Я собрал полный человечий набор, тридесять две штуки — и теперь, повинуясь древнему как само бытие наказу высших сил, я был призван подняться на пыль земную и встать под небесный купол. Цепляясь за неровные выступы, я выбрался наружу и, клюкой подпиральной ощупывая себе стезю, подслеповато похромал наверх, в лагерь водоносов. Прозрачневея от усердия веков, я был незрим для людей, неслышим, необоняем ими. Пробуждалась от тысячелетнего заточения, с каждой поступью наливалась кровью моя сила.

Добравшись до ледяного ручья, я открыл древяной ларь и извлек из него баян. Быстрыя мои пальцы стали давить круглые кнопки, руками я раздувал меха, поя песнь, гений которой шлифовал в многовековой тьме мой ум. О божество мелодии, о мой гармоничный дух, Ты услышал меня!.. Слезы высвобождения сладостно потекли по моим грязным, испещренным паутиной морщин щекам. Такие долгожданные, такие желанные, такие дорогие мои слезы.

На следующее утро водоносы обнаружили мой синюшный, запряженный в ремни баяна остов. Вражде пришел конец. Ее причину забыли, так и не вспомнив. Колодец наполнился, и вокруг него, на дубовых столах, пировали пир семьи бородачей и водоносов, поднимали кубки за своих богов. Не за меня.

восьмидесятитрехлетним

пошел жить в дом престарелых

один дед перелистывая страницы плевал на пальцы
но бумажных книг ни газет не осталось
он их все прочел
какая жалость сказал он
и взял мою читалку
без спросу

будь ты проклят дед подумал я

тот по привычке
смочил слюной
хворост папиллярных узоров
и прикоснулся едва к экрану

фаланги отвалились

я положил их в рассол
из-под малосольных огурцов
и увез с собой уехал
а ридер оставил деду
я был юн слишком
мне фаланги запасные нужнее