Море - огромное, лениво вздыхающее у берега,- уснуло и неподвижно в дали, облитой голубым сиянием луны. Мягкое и серебристое, оно слилось там с синим южным небом и крепко спит, отражая в себе прозрачную ткань перистых облаков, неподвижных и не скрывающих собою золотых узоров звезд. Кажется, что небо все ниже наклоняется над морем, желая понять то, о чем шепчут неугомонные волны, сонно всползая на берег.

При поддержке Сети Культурных Каналов: https://t.me/addlist/c7ngCUTkDLw0ODZi

Горы, поросшие деревьями, уродливо изогнутыми норд-остом, резкими взмахами подняли свои вершины в синюю пустыню над ними, суровые контуры их округлились, одетые теплой и ласковой мглой южной ночи.

Горы важно-задумчивы. С них на пышные зеленоватые гребни волн упали черные тени и одевают их, как бы желая остановить единственное движение, заглушить немолчный плеск воды и вздохи пены,- все звуки, которые нарушают тайную тишину, разлитую вокруг вместе с голубым серебром сияния луны, еще скрытой за горными вершинами.

- А-ала-ах-а-акбар!..- тихо вздыхает Надыр-Рагим-Оглы, старый крымский чабан; высокий, седой, сожженный южным солнцем, сухой и мудрый старик.

Мы с ним лежим на песке у громадного камня, оторвавшегося от родной горы, одетого тенью, поросшего мхом,- у камня печального, хмурого. На тот бок его, который обращен к морю, волны набросали тины, водорослей, и обвешанный ими камень кажется привязанным к узкой песчаной полоске, отделяющей море от гор. Пламя нашего костра освещает его со стороны, обращенной к горе, оно вздрагивает, и по старому камню, изрезанному частой сетью глубоких трещин, бегают тени.

Мы с Рагимом варим уху из только что наловленной рыбы и оба находимся в том настроении, когда все кажется прiзрачным, одухотворенным, позволяющим проникать в себя, когда на сердце так чисто, легко и нет иных желаний, кроме желания думать.

А море ластится к берегу, и волны звучат так ласково, точно просят пустить их погреться к костру. Иногда в общей гармонии плеска слышится более повышенная и шаловливая нота - это одна из волн, посмелее, подползла ближе к нам.

Рагим лежит грудью на песке, головой к морю, и вдумчиво смотрит в мутную даль, опершись локтями и положив голову на ладони. Мохнатая баранья шапка съехала ему на затылок, с моря веет свежестью в его высокий лоб, весь в мелких морщинах. Он философствует, не справляясь, слушаю ли я его, точно он говорит с морем:

- Верный богу человек идет в рай. А который не служит богу и пророку? Может, он - вот в этой пене... И те серебряные пятна на воде, может, он же... кто знает?

Темное, могуче размахнувшееся море светлеет, местами на нем появляются небрежно брошенные блики луны. Она уже выплыла из-за мохнатых вершин гор и теперь задумчиво льет свой свет на море, тихо вздыхающее ей навстречу, на берег и камень, у которого мы лежим.

- Рагим!.. Расскажи сказку...- прошу я старика.

- Зачем?- спрашивает Рагим, не оборачиваясь ко мне.

- Так! Я люблю твои сказки.

- Я тебе всё уж рассказал... Больше не знаю...

Это он хочет, чтобы я попросил его. Я прошу.

- Хочешь, я расскажу тебе песню?- соглашается Рагим.

Я хочу слышать старую песню, и унылым речитативом, стараясь сохранить своеобразную мелодию песни, он рассказывает.

I

"Высоко в горы вполз Уж и лег там в сыром ущелье, свернувшись в узел и глядя в море.

"Высоко в небе сияло солнце, а горы зноем дышали в небо, и бились волны внизу о камень...

"А по ущелью, во тьме и брызгах, поток стремился навстречу морю, гремя камнями...

"Весь в белой пене, седой и сильный, он резал гору и падал в море, сердито воя.

"Вдруг в то ущелье, где Уж свернулся, пал с неба Сокол с разбитой грудью, в крови на перьях...

"С коротким криком он пал на землю и бился грудью в бессильном гневе о твердый камень...

"Уж испугался, отполз проворно, но скоро понял, что жизни птицы две-три минуты...

"Подполз он ближе к разбитой птице, и прошипел он ей прямо в очи:

"- Что, умираешь?

"- Да, умираю!- ответил Сокол, вздохнув глубоко.- Я славно пожил!.. Я знаю счастье!.. Я храбро бился!.. Я видел небо... Ты не увидишь его так близко!.. Эх ты, бедняга!

"- Ну что же - небо?- пустое место... Как мне там ползать? Мне здесь прекрасно... тепло и сыро!

"Так Уж ответил свободной птице и усмехнулся в душе над нею за эти бредни.

"И так подумал: "летай иль ползай, конец известен: все в землю лягут, все прахом будет..."

"Но Сокол смелый вдруг встрепенулся, привстал немного и по ущелью повел очами...

"Сквозь серый камень вода сочилась, и было душно в ущелье темном и пахло гнилью.

"И крикнул Сокол с тоской и болью, собрав все силы:

"- О, если б в небо хоть раз подняться!.. Врага прижал бы я... к ранам груди и... захлебнулся б моей он кровью!.. О, счастье битвы!..

"А Уж подумал: "Должно быть, в небе и в самом деле пожить приятно, коль он так стонет!.."

"И предложил он свободной птице: "А ты подвинься на край ущелья и вниз бросайся.

"Быть может, крылья тебя поднимут и поживешь ты еще немного в твоей стихии".

"И дрогнул Сокол и, гордо крикнув, пошел к обрыву, скользя когтями по слизи камня.

"И подошел он, расправив крылья, вздохнул всей грудью, сверкнул очами и - вниз скатился.

"И сам, как камень, скользя по скалам, он быстро падал, ломая крылья, теряя перья...

"Волна потока его схватила и, кровь омывши, одела в пену, умчала в море.

"А волны моря с печальным ревом о камень бились... И трупа птицы не видно было в морском пространстве...

II

"В ущелье лежа, Уж долго думал о смерти птицы, о страсти к небу.

"И вот взглянул он в ту даль, что вечно ласкает очи мечтой о счастье.

"- А что он видел, умерший Сокол, в пустыне этой без дна и края? Зачем такие, как он, умерши, смущают душу своей любовью к полетам в небо? Что им там ясно? А я ведь мог бы узнать все это, взлетевши в небо хоть ненадолго.

"Сказал и - сделал. В кольцо свернувшись, он прянул в воздух и узкой лентой блеснул на солнце.

"Рожденный ползать - летать не может!.. Забыв об этом, он пал на камни, но не убился, а рассмеялся...

"- Так вот в чем прелесть полетов в небо! Она - в паденье!.. Смешные птицы! Земли не зная, на ней тоскуя, они стремятся высоко в небо и ищут жизни в пустыне знойной. Там только пусто. Там много света, но нет там пищи и нет опоры живому телу. Зачем же гордость? Зачем укоры? Затем, чтоб ею прикрыть безумство своих желаний и скрыть за ними свою негодность для дела жизни? Смешные птицы!.. Но не обманут теперь уж больше меня их речи! Я сам все знаю! Я - видел небо... Взлетел в него я, его измерил, познал паденье, но не разбился, а только крепче в себя я верю. Пусть те, что землю любить не могут, живут обманом. Я знаю правду. И их призывам я не поверю. Земли творенье - землей живу я.

"И он свернулся в клубок на камне, гордясь собою.

"Блестело море, все в ярком свете, и грозно волны о берег бились.

"В их львином реве гремела песня о гордой птице, дрожали скалы от их ударов, дрожало небо от грозной песни:

"Безумству храбрых поем мы славу!

"Безумство храбрых - вот мудрость жизни! О, смелый Сокол! В бою с врагами истек ты кровью... Но будет время - и капли крови твоей горячей, как искры, вспыхнут во мраке жизни и много смелых сердец зажгут безумной жаждой свободы, света!

"Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!

"Безумству храбрых поем мы песню!.."

...Молчит опаловая даль моря, певуче плещут волны на песок, и я молчу, глядя в даль моря. На воде все больше серебряных пятен от лунных лучей... Наш котелок тихо закипает.

Одна из волн игриво вскатывается на берег и, вызывающе шумя, ползет к голове Рагима.

- Куда идешь?.. Пшла!- машет на нее Рагим рукой, и она покорно скатывается обратно в море.

Мне нимало не смешна и не страшна выходка Рагима, одухотворяющего волны. Все кругом смотрит странно - живо, мягко, ласково. Море так внушительно спокойно, и чувствуется, что в свежем дыхании его на горы, еще не остывшие от дневного зноя, скрыто много мощной, сдержанной силы. По темно-синему небу золотым узором звезд написано нечто торжественное, чарующее душу, смущающее ум сладким ожиданием какого-то откровения.

Все дремлет, но дремлет напряженно чутко, и кажется, что вот в следующую секунду все встрепенется и зазвучит в стройной гармонии неизъяснимо сладких звуков. Эти звуки расскажут про тайны мира, разъяснят их уму, а потом погасят его, как призрачный огонек, и увлекут с собой душу высоко в темно-синюю бездну, откуда навстречу ей трепетные узоры звезд тоже зазвучат дивной музыкой откровения...

Кэсс была самой молодой и красивой из 5 сестер. Первой красоткой в городе. На 1/2 индеанка, с гибким и странным телом, змеиным и горячим – а уж какие глаза… Она вся была живое пламя. Словно дух в изложницу залили, а удержать не смогли. Волосы черные, длинные, шелковистые, танцевали и кружились без устали, как и вся она. Дух ее либо парил в вышине, либо стелился по земле. Среднего не дано. Некоторые утверждали – Кэсс чокнутая. То есть так считали тупые. Они-то никогда Кэсс не могли понять. Мужикам она казалась только машиной для траха, тут уж плевать, чокнутая или нет. А Кэсс танцевала и флиртовала, целовала мужчин, но, если не считать пары раз, когда доходило до постели, умудрялась ускользнуть. Она избегала мужчин.

При поддержке Сети Культурных Каналов: https://t.me/addlist/c7ngCUTkDLw0ODZi

Сестры обвиняли ее в том, что она злоупотребляет своей красотой, что у нее ум сонный, но у Кэсс и ум, и дух были что надо: она писала маслом, танцевала, пела, лепила из глины всякие штуки, а если кого-нибудь обижали, душевно или же телесно, Кэсс глубоко сочувствовала. Просто ум у нее был другой – непрактичный. Сестры ревновали, потому что она притягивала их мужиков, и злились, поскольку им казалось, что она мужиками этими распоряжается не лучшим образом. У нее была привычка по-доброму обходиться с уродами; от так называемых красавчиков ее тошнило.

– Кишка тонка, – говорила она. – Без перчика. Думают, главное – идеальная форма ушей и тонко вылепленные ноздри… Одна видимость, а внутри шиш… – Характерец у нее граничил с безумием; для кого-то он и был безумием.

Ее отец умер от кира, а мать сбежала и оставила девчонок одних. Девчонки пошли к родственникам, те определили их в женский монастырь. Монастырь оказался безрадостной дырой, причем больше для Кэсс, чем для сестер. Другие девчонки ей завидовали, и Кэсс дралась почти со всеми. Вдоль левой руки у нее бежали царапины от бритвы – защищала себя в паре драк. На левой щеке тоже остался изрядный шрам, но он скорее подчеркивал ее красоту, чем портил.

Я познакомился с ней в баре на Западной Окраине как-то вечером, Кэсс только-только выпустили из монастыря. Поскольку она была младше прочих сестер, вышла последней. В том баре она просто взяла и подсела ко мне. Большей страхолюдины, чем я, в городе, наверное, не найти – может, потому и подсела.

– Выпьешь? – спросил я.

– Конечно, чего ж нет?

Едва ли в нашей беседе в тот вечер было что-то необычное – это Кэсс вся лучилась. Она меня выбрала – вот и все дела. Никакого напряга. Выпивать ей нравилось, и залила она довольно много. Совершеннолетней казалась не вполне, но ее все равно обслуживали. Может, у нее ксива была липовая, не знаю. Как бы то ни было, когда она возвращалась из уборной и садилась, во мне шевелилась какая-то гордость. Первая красотка не только в городе, но и в жизни я прекраснее редко встречал. Я положил руку ей на талию и поцеловал один раз.

– Как ты считаешь, я хорошенькая? – спросила она.

– Да, конечно, но тут еще кое-что… внешность ведь не главное…

– А меня всегда обвиняют, что хорошенькая. Ты по правде так думаешь?

– Хорошенькая – не то слово, оно едва ли отдает тебе должное.

Кэсс сунула руку в сумочку. Я думал, платок достает. А она вытащила здоровенную булавку. Не успел я и пальцем дернуть, как она себе проткнула этой булавкой нос – сбоку, прямо над ноздрями. На меня накатило отвращение пополам с ужасом.

Она взглянула на меня и рассмеялась:

– А теперь? Что теперь скажешь, мужик?

Я вытянул у нее из носа булавку и придавил ранку своим платком. Несколько человек вместе с барменом наблюдали представление. Бармен подошел.

– Послушай, – сказал он Кэсс, – будешь опять выпендриваться, мигом вылетишь. Нам твои спектакли не нужны.

– Ох, да иди ты на хуй, чувак! – отозвалась она.

– Приглядывайте за ней, – посоветовал мне бармен.

– Ничего с ней не будет, – заверил я.

– Это мой нос, – заявила Кэсс. – А я со своим носом что хочу, то и делаю.

– Нет, – сказал я, – мне тоже больно.

– Тебе что, больно, когда я тычу булавкой себе в нос?

– Да, больно. Я не шучу.

– Ладно, больше не буду. Не грусти.

Она поцеловала меня, как-то даже при этом ухмыляясь и прижимая платок к носу. Ближе к закрытию мы отправились ко мне. У меня еще оставалось пиво, и мы сидели и разговаривали. Тогда я и понял ее как личность: сплошь доброта и забота. Все на лбу написано. И тут же отскакивает обратно в дикость и невнятицу. Шиза. Эдакая прекрасная и духовная шиза. Возможно, кто-нибудь, что-нибудь погубит ее навсегда. Я только надеялся, что это окажусь не я.

Мы легли в постель, и, когда я выключил свет, Кэсс спросила:

– Ты когда хочешь? Сейчас или утром?

– Утром, – ответил я и повернулся к ней спиной.

Утром я поднялся, заварил пару чашек кофе, принес одну ей в постель.

Она рассмеялась:

– Ты первый, кто отказался ночью.

– Да ничего, – ответил я, – можно и вообще обойтись.

– Нет, погоди, теперь мне хочется. Дай я чуть-чуть освежусь.

Кэсс ушла в ванную. Вскоре вышла: выглядела она вполне чудесно – длинные черные волосы блестели, глаза и губы блестели, сама она блестела… Свое тело она показывала спокойно – мол, хорошее же. Она легла и укрылась простыней.

– Давай, любовничек.

Я дал.

Она целовалась самозабвенно, но без спешки. Я пустил руки по всему ее телу, в волосы. Оседлал. Там было горячо – и тесно. Я медленно начал толкаться, чтобы продлилось подольше. Ее глаза смотрели прямо в мои.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– А какая тебе разница? – спросила она.

Я расхохотался и погнал дальше. Потом она оделась, и я отвез ее обратно в бар, но забыть Кэсс оказалось трудно. Я тогда не работал и спал до двух, вставал и читал газету. Как-то раз отмокал в ванне, а она зашла с огромным листом – бегонии.

– Я знала, что ты будешь в ванне, – сказала она, – поэтому принесла тебе кое-что прикрыть эту штуку, дикарь ты наш.

И кинула мне лист прямо в ванну.

– Откуда ты знала, что я буду в ванне?

– Знала.

Почти каждый день Кэсс заявлялась, когда я сидел в ванне. В разное время – но промахивалась редко, и всякий раз при ней был листок бегонии. А после мы занимались любовью.

Раз или два она звонила по ночам, и мне приходилось выкупать ее из каталажки за пьянство и драки.

– Вот суки, – говорила она. – Купят выпить пару раз и думают, что это уже повод залезть тебе в штанишки.

– Стоит принять у них стакан – и беды сами на голову повалятся.

– Я думала, их интересую я, а не только мое тело.

– Меня интересуют и ты, и твое тело. Сомневаюсь, однако, что большинство видит дальше тела.

Я уехал из города на полгода, бичевал, вернулся. Кэсс я так и не забыл, но мы из-за чего-то поцапались, да и все равно я понимал, что пора двигать дальше, а когда вернулся – прикинул, что ее здесь уже не будет, но не успел и полчаса просидеть в баре на Западной Окраине, как она вошла и уселась рядом.

– Ну что, сволочь, я вижу, ты опять тут.

Я заказал ей выпить. Потом посмотрел на нее. Она была в платье с высоким воротником. Я раньше на ней таких никогда не видел. А под глазами вогнано по булавке со стеклянной головкой. Видно только эти головки, а сами булавки воткнуты прямо в лицо.

– Черт бы тебя драл, зачем портить красоту, а?

– Нет, это фенька такая, дурень.

– Совсем спятила.

– Я по тебе скучала, – сказала она.

– Кто-нибудь есть?

– Нет никого. Один ты. Но я тут мужиков кадрю. Стоит десять баксов. Тебе же – бесплатно.

– Вытащи эти булавки.

– Нет, это фенечка.

– Мне от нее очень плохо.

– Ты уверен?

– Еще как уверен.

Кэсс медленно извлекла булавки и убрала в сумочку.

– Зачем ты уродуешь свою красоту? – спросил я. – Разве нельзя просто жить с нею?

– Чтобы не думали, будто во мне больше ничего нет. Красота – ничто, она не останется. Ты даже не знаешь, как тебе повезло, что ты такой урод, – раз ты людям нравишься, они тебя любят не за красоту.

– Ладно, – ответил я. – Мне повезло.

– То есть я не хочу сказать, что ты урод. Люди только считают тебя уродом. У тебя лицо завораживает.

– Спасибо.

Мы выпили еще по одной.

– Что делаешь? – спросила она.

– Ничего. Ничем не могу заняться. Интереса нет.

– Я тоже. Был бы бабой, тоже мог бы мужиков кадрить.

– Вряд ли бы мне понравилось близко общаться с такой толпой чужих людей. Утомляет.

– Утомляет, ты прав, все утомляет.

Ушли мы вместе. На Кэсс по-прежнему пялились прохожие. Она все равно была красотка – может, даже красивее прежнего.

Мы добрались до меня, я открыл бутылку вина, и мы сидели и разговаривали. С Кэсс всегда легко было разговаривать. Она немного поговорит, а я послушаю, потом я поговорю. Беседа у нас текла без напряга. Казалось, мы вместе раскрываем тайны. Когда раскрывалась хорошая, Кэсс смеялась эдак по-своему – только она так и умела. Словно радость из огня. За беседой мы целовались и придвигались все ближе друг к другу. Довольно сильно разогрелись и решили лечь в постель. И лишь когда Кэсс сняла платье с высоким воротником, я увидел его – уродливый зазубренный шрам поперек горла. Длинный и толстый.

– Чтоб тебе, женщина, – сказал я с кровати, – черт бы тебя драл, что ты натворила?

– Как-то ночью попробовала разбитой бутылкой. Я тебе больше не нравлюсь? Я по-прежнему красивая?

Я притянул ее к себе на кровать и поцеловал. Она оттолкнула меня, рассмеялась:

– Некоторые платят десятку, а потом я раздеваюсь, и им уже не хочется. Десятку я оставляю. Очень смешно.

– Да, – сказал я. – Просто умора… Кэсс, сука, я же тебя люблю… хватит себя уничтожать; живее тебя я никого не встречал.

Мы снова поцеловались. Кэсс плакала – без единого звука. Слезы я чувствовал. Эти ее длинные черные волосы лежали у меня за спиной, будто флаг смерти. Мы слились и медленно, торжественно и чудесно любили друг друга.

Утром Кэсс готовила завтрак. Вроде бы спокойная и счастливая. Пела. Я валялся в постели и наслаждался ее счастьем. Наконец она подошла и растолкала меня:

– Подъем, сволочь! Плесни себе на рожу и пипиську холодной воды да иди уже пировать!

В тот день я отвез ее на пляж. День стоял рабочий и не вполне летний, поэтому берег был великолепно пуст. Пляжные бичи в лохмотьях дрыхли на лужайках над полосой песка. Другие сидели на каменных скамьях с одинокой бутылкой. Кружили чайки, безмозглые, но рассеянные. Старухи лет по 70–80 рассиживали на лавках и обсуждали продажу недвижимости, оставленной мужьями, что давным-давно сдохли от гонки и глупости выживания. По всему по этому в воздухе разливался мир, и мы бродили по пляжу, валялись на лужайках и почти не разговаривали. Хорошо быть вместе, и все. Я купил пару сэндвичей, чипсы и чего-то попить, мы сели на песок и поели. Потом я обнял Кэсс, и мы поспали часик. Так было почему-то лучше, чем заниматься любовью. Мы текли вместе без напряжения. Проснувшись, снова поехали ко мне, я приготовил ужин. После него предложил Кэсс жить вместе. Она долго сидела, смотрела на меня, потом медленно ответила:

– Нет.

Я отвез ее обратно в бар, купил ей выпить и ушел. На следующий день устроился фасовщиком на фабрику и весь остаток недели ходил на работу. Уставал я так, что не особо пошляешься, но в ту пятницу все равно поехал в бар на Западной Окраине. Сел и стал ждать Кэсс. Шли часы. Когда я уже надрался, бармен мне сказал:

– Жалко, что так с твоей девчонкой вышло.

– Что вышло? – не понял я.

– Прости. Ты что, не знал?

– Нет.

– Самоубийство. Вчера похоронили.

– Похоронили? – переспросил я.

Казалось, моргни – и она войдет. Как же ее может больше не быть?

– Сестры похоронили.

– Самоубийство? А как, не знаешь?

– Горло перерезала.

– Понятно. Налей-ка мне еще.

Я пил до самого закрытия. Кэсс, самая красивая из 5 сестер, самая красивая в городе. Мне удалось доехать до себя, а из головы не шла мысль: надо было заставить ее остаться со мной, а не принимать это ее «нет». Все в ней говорило, что я ей небезразличен. Но я слишком небрежен, ленив, слишком черств. Заслуживаю и ее смерти, и своей. Собака я. Нет, зачем собак обижать? Я встал, отыскал бутылку вина и глубоко глотнул из горла. Кэсс, первая красотка в городе, умерла в 20 лет.

Снаружи кто-то давил на клаксон. Очень громко и настойчиво. Я поставил бутылку на пол и заорал в окно:

– ЧЕРТ БЫ ТЕБЯ ДРАЛ, ПАДЛА, ЗАТКНИСЬ!

Ночь наступала себе дальше, и тут уж ничего не поделать.

Король Полеандр Партобон — Воемуж Храбрунишка, владыка Киберии, был преславным воителем, а почитая методы новейшей стратегии, более всего ценил кибернетику как военное искусство. Королевство его кишело мыслящими машинами; ибо Полеандр размещал их всюду, где только мог; не только в астрономических обсерваториях или в школах устанавливал, но и в камни на дорогах помещать приказывал электронные мозги, которые громким голосом предостерегали в путь шествующего, чтобы тот не споткнулся; равно же и в столбы, стены и деревья приказывал он вставлять машины, дабы всюду можно было разузнать, какая впереди дорога.

При поддержке Сети Культурных Каналов: https://t.me/addlist/c7ngCUTkDLw0ODZi

Он подвешивал их к тучам, чтобы они возвещали сверху о дожде, придавал их горам и долам; словом, невозможно было в Киберии шагу ступить, чтобы не споткнуться о разумную машину. Хорошо было на планете! Не только повелевал он кибернетически совершенствовать то, что существовало раньше, но и совсем новые порядки указами насаждал. Так, изготавливались в его королевстве киберраки и звенящие киберосы и даже кибермухи; а когда они слишком плодились, их ловили механические пауки. Шумели на планете киберрощи киберлесов, играли киберорганчики и кибергусли, а помимо этих цивильных устроении, в двакрат более было военных, поскольку король преизрядным был воеводою. В подземельях дворца у него стояла стратегическая цифровая машина необычайной отваги; были у него к тому же и полки малых киберпищалей, большие кибермортиры и всякое иное оружие, також и огневые палаты, полные пороха. Злосчастным почитал он себя лишь оттого, что у него совсем не было ни противников, ни врагов, никто не хотел нападать на его государство, когда устрашающая королевская храбрость, стратегический ум и вообще необычайная исправность кибероружия сразу же проявились бы. Из-за нехватки врагов и всамделишных захватчиков приказывал король своим инженерам строить мнимых, с коими и воевал — всегда победоносно. Поелику же походы и битвы эти были суровыми, немалый ущерб терпели от них простолюдины. Подданные роптали, когда слишком многие кибервраги уничтожали их грады и веси или когда синтетический противник поливал их жидким огнем, и даже тогда недовольство выражать дерзали, когда сам король, как их избавитель, наступая и противника искусственно уничтожая, все, что на его пути стояло, обращал во время штурмов в пожарища и пепелища. Даже и тогда роптали они, неблагодарные, хотя делалось это для их же освобождения.
Надоели однако королю военные потехи на планете и решил он пойти воевать подальше. Грезились ему космические войны и походы. У планеты же была большая Луна, пустынная совсем и дикая; король обложил подданных тяжелой податью, чтобы пополнить казну и на этой Луне изготовить войска и устроить новый театр военных действий. Подданные охотно платили налог, рассчитывая, что не будет уже больше король Полеандр освобождать их кибермортирами, ниже силу оружия своего на домах их и головах пробовать. Вот и построили королевские инженеры на Луне отличную цифровую машину, которая, в свою очередь, должна была изготовить всякие войска и самопальное оружие. Король немедля принялся так и так исправность машины испытывать; разок даже приказал ей по телеграфу, чтобы она отколола электроколенце; было ему интересно, правду ли говорят инженеры, что машина эта может все делать. Если она все может, размыслил король, — так пусть подерется. Однако содержание депеши подверглось небольшому искажению, и машина вместо приказа учинить электродраку получила приказ учинить электродракона; и как можно лучше она исполнила заданную программу.
В ту пору вел король еще одну кампанию, освобождая провинции королевства, захваченные киберкнехтами, он совсем уж забыл об отданной приказе, когда с Луны начали падать на планету каменные глыбы; очень изумился король, когда и на его дворец обрушилась скала и уничтожила коллекцию кибергномов — заводных человечков с обратной связью; сильно разгневанный, он тут же лунную машину по телеграфу спросил, как она смеет так поступать. Машина ничего не ответила, потому что ее самой уже не было на свете: поглотил ее дракон и превратил в собственный хвост.
Немедля послал король на Луну целую армию, а во главе ее поставил другую цифровую машину, тоже очень храбрую, приказав ей уничтожить дракона; но на Луне что-то сверкнуло, громыхнуло, только машину с войском и видели, потому что взаправду воевал горыныч, не понарошку, а против короля и королевства питал самые злоковарные умыслы. Посылал король на Луну генералов-кибералов, полковников-киберовников, а под конец послал даже одного кибералиссимуса, но и тот ничего не мог поделать; лишь немногим дольше обычного длилось побоище, которое король наблюдал через трубу, установленную на террасе дворца.
Сыроядец рос, Луна становилась все меньше, потому что чудовище пожирало ее кусок за куском и превращало в собственное тело. Видел король, а вместе с ним и подданные, что пришла беда, ибо когда почвы под ногами дракона уже не останется, набросится он, несомненно, на планету. Очень тужил король, но не видел спасенья и не знал, что делать. Машины посылать плохо, потому что они погибают, а самому выступить тоже нехорошо, потому что боязно. Глухой ночью король вдруг услышал, как в парадной опочивальне постукивает телеграфный аппарат. Это был королевский аппарат, весь из золота, с бриллиантовыми буквами, с Луной соединенный; вскочил король и побежал к аппарату, а аппарат тук-тук-тук, да тук-тук-тук, и отстукал такую телеграмму: «Электродракон депешей повелевает Воемужу Храбрунишке убираться прочь, ибо он, дракон, на его троне воссесть намерен!»
Перепугался король, задрожал и, как был в ночной горностаевой рубашке и шлепанцах, побежал в дворцовое подземелье, где находилась стратегическая машина, старая и очень мудрая. Давно уже не просил он у нее совета, потому что еще до появления электродракона повздорил с ней из-за плана одной баталии; теперь же не до распри ему было, приходилось спасать жизнь и трон!
Включил король машину, и едва она нагрелась, воскликнул:
— Машинушка моя цифровая! Милая моя! Так-то и так-то, желает электродракон меня трона лишить, из королевства изгнать; спаси и скажи, что делать, чтобы дракона одолеть?!
— Ну, нет, — ответила цифровая машина, — во-первых, ты должен признать, что я в том споре была права, а во-вторых, желаю я, чтобы ты меня величал не иначе, как Великим Цифровым Стратегом, причем можешь также называть меня Ваша Ферромагнитность.
— Ладно, ладно, — сказал король, — назначаю тебя Великим Стратегом и согласен на все, чего ты ни пожелаешь, только спаси!
Забренчала машина, зашумела, откашлялась и молвила:
— Дело простое. Нужно построить электродракона более сильного, чем тот, что сидит на Луне. Победит он лунного, поломает ему все мослы электрические и тем способом добьется цели!
— Ах, это великолепно! — ответил король. — А можешь ли ты мне представить планы этого дракона?
— Это будет супердракон! — сказала Машина. — Не только планы могу я составить, но и его самого могу изготовить, что сейчас и сделаю, ты только обожди минутку, король!
И в самом деле, она забурчала, загремела, засветилась, складывая что-то в своем нутре, и вот уже нечто, подобное огромному когтю, электрическое, огненное, вылезло из ее бока; но тут король закричал:
— Стой, старая цифруха, стой!
— Как ты меня называешь? Я — Великий Цифровой Стратег!
— Ну, ладно, ладно, — согласился король. — Ваша Ферромагнитность, ведь электродракон, которого ты изготовишь, победит того дракона, но сам наверняка займет его место, и как же можно будет тогда от него избавиться?!
— Изготовить другого, следующего, еще более мощного, — объяснила Машина.
— Ну, нет! Лучше уж ничего не делай, прошу тебя; что мне от того, ежели на Луне будут появляться все более страшные драконы, когда я не хочу иметь там ни одного!
— А, ну тогда дело другое, — ответила Машина, — что же ты мне сразу этого не сказал? Видишь, как нелогично ты выражаешься? Подожди… я должна подумать.
И загремела, забренчала, зашумела, наконец, откашлялась и сказала:
— Надо изготовить антилуну с антидраконом, вывести на орбиту Луны (тут в ней что-то хрупнуло), присесть и пропеть: «А я робот молодой, обливаюся водой, через воду прыг да прыг, не страшуся ни на миг, темной ночью, в день-деньской, подожди, дракоша, стой!»
— Чудно ты говоришь, — молвил король, — что общего между антилуной и этой считалкой про молодого робота?
— Про какого робота? — спросила Машина. — Ах нет, нет, я ошиблась, кажется у меня чего-то внутри не хватает, должно быть, я где-то перегорела.
Начал король искать поврежденную деталь и нашел, наконец, перегоревшую лампу, вставил новую и спросил машину, что же делать с антилуной.
— С какой антилуной? — спросила Машина, которая тем временем успела забыть, о чем она говорила. — Ничего не знаю про антилуну… подожди, я должна подумать.
Пошумела, погремела и промолвила:
— Нужно создать общую теорию истребления электродраконов, частным случаем которой, весьма легко разрешимым, был бы лунный дракон.
— Ну, так создай такую теорию! — вскричал король.
— Для этой цели я должна сначала изготовить разнообразных экспериментальных электродраконов.
— Ну, нет! Большое тебе спасибо! — воскликнул король, — дракон хочет лишить меня трона, а что же будет, если ты народишь их целое стадо?!
— Да? Тогда следует прибегнуть к иному способу. Мы воспользуемся стратегическим вариантом метода последовательных приближений. Ступай и телеграфируй дракону, что ты готов отдать ему трон при условии, что он выполнит три математических действия, совсем простых…
Король послал телеграмму, и дракон согласился, после чего король вернулся к машине.
— Теперь, — молвила Машина, — скажи ему, каково первое действие, которое он должен выполнить: пусть он поделит себя на самого себя!
Исполнил это указание король. Дракон поделил себя на себя самого, но поскольку в одном электродраконе содержится только один электродракон, дракон по-прежнему остался на Луне и ничего не изменилось.
— Ах, что же ты наделала, — вскричал король, вбегая в подземелье так быстро, что чуть не потерял туфли, — дракон поделил себя на самого себя, но поскольку единожды един равно единице, ничто не изменилось.
— Не беда, я сделала это намеренно, это — ложный маневр, отвлекающий внимание, — молвила Машина. — Теперь ты предложи ему извлечь из себя корень!
Король телеграфировал на Луну, и дракон принялся извлекать корень; извлекал, извлекал, пыхтел, трясся, скрежетал, но наконец корень подался и дракон извлек его из себя!
Вернулся король к машине.
— Дракон трещал, трясся, даже скрежетал, извлек корень, но продолжает мне угрожать! — крикнул король еще с порога. — Что теперь делать, цифру… то есть, Ваша Ферромагнитность?!
— Не печалься, — молвила Машина, — скажи ему теперь, чтобы он себя из самого себя вычел!
Помчался король в опочивальню, послал телеграмму, и дракон принялся себя из самого себя вычитать. Сначала он вычел из себя хвост, потом лапы, потом туловище и, наконец, увидев, что что-то не так, заколебался, но, продолжая с разгону вычитать, он вычел из себя голову, и в результате остался ноль, то есть ничто: не стало электродракона!
— Нет больше электродракона! — радостно воскликнул король, вбегая в подземелье. — И все благодаря тебе, старая цифрушечка… благодаря… ах, ты уже наработалась, ты заслужила отдых, сейчас я тебя выключу.
— Ну, нет, мой дорогой, — ответила Машина. — Я свое дело сделала, а ты хочешь меня выключить, и уже не величаешь меня Моей Ферромагнитностью. Это очень скверно. Теперь я сама обращусь в дракона, мой милый, изгоню тебя из королевства и буду править получше тебя, потому что ты и так всегда просил моего совета по всем важнейшим вопросам, а значит, это я правила, а не ты…
И со скрежетом и дребезжаньем она стала обращаться в дракона; уже огненные электрокогти вылезали у нее из боков, когда король, задыхаясь от ужаса, сбросил с ноги туфлю, прыгнул к машине и принялся бить по лампам, куда ни попало!
Задребезжала, захрипела машина, сбилась ее программа, и из команды «электродракон» получилась команда «электродеготь»; на глазах короля машина, похрипывая все тише и тише, превратилась в огромную глыбу черного как смоль электродегтя, которая потрескивала, пока не вытекло из нее голубыми искорками все электричество и перед остолбеневшим Полеандром не задымилась большая лужа дегтя…
Вздохнул король с облегчением, надел туфлю и вернулся в парадную опочивальню. Однако с той поры король сильно переменился: злоключенья, которые он пережил, сделали его нрав менее воинственным и до конца своих дней он забавлялся лишь цивильной кибернетикой, военной же не касался вовсе.

Жил-был в Москве Владимир Семеныч Лядовский. Он кончил курс в университете по юридическому факультету, служил в контроле какой-то железной дороги, но если бы вы спросили его, чем он занимается, то сквозь золотое pince-nez открыто и ясно поглядели бы на вас большие блестящие глаза и тихий, бархатный, шепелявящий баритон ответил бы вам:

— Я занимаюсь литературой!

При поддержке Сети Культурных Каналов: https://t.me/addlist/c7ngCUTkDLw0ODZi

После окончания курса в университете Владимир Семеныч поместил в одной газете театральную заметку. С заметки перешел он к библиографическому отделу, а год спустя уже вел в газете еженедельный критический фельетон. Но из такого начала не следует, что он был дилетант, что его писательство имело случайный, преходящий характер. Когда я видел его чистенькую, худощавую фигурку, большой лоб и длинную гриву, когда вслушивался в его речи, то мне всякий раз казалось, что его писательство, независимо от того, что и как он пишет, свойственно ему органически, как биение сердца, и что еще во чреве матери в его мозгу сидела наростом вся его программа. Даже в его походке, жестикуляции, в манере сбрасывать с папиросы пепел я читал всю эту программу от а до ижицы, со всей ее шумихой, скукой и порядочностью. В нем был виден пишущий, когда с вдохновенным лицом возлагал он венок на гроб какой-нибудь знаменитости или с важным, торжественным выражением собирал подписи для адреса; его страсть знакомиться с известными литераторами, способность находить таланты даже там, где их нет, постоянная восторженность, пульс 120 в минуту, незнание жизни, та чисто женская взбудораженность, с какою он хлопотал на концертах и литературных вечерах в пользу учащейся молодежи, тяготение к молодежи — всё это создало бы ему репутацию «пишущего», если бы даже он и не писал своих фельетонов.

Это пишущий, к которому очень шло, когда он говорил: «Нас немного!» или: «Что за жизнь без борьбы? Вперед!», хотя он ни с кем никогда не боролся и никогда не шел вперед. Не выходило также приторно, когда он начинал толковать об идеалах. В каждую университетскую годовщину, в Татьянин день, он напивался пьян, подтягивал не в тон «Gaudeamus», и в это время его сияющее, вспотевшее лицо как бы говорило: «Глядите, я пьян, я кучу!» Но и это шло к нему.

Владимир Семеныч искренно веровал в свое право писать и в свою программу, не знал никаких сомнений и, по-видимому, был очень доволен собой. Одно только печалило его, а именно: у газеты, в которой он работал, было мало подписчиков и не было солидной репутации. Но Владимир Семеныч веровал, что рано или поздно ему удастся пристроиться в толстом журнале, где он развернется и покажет себя, — и его маленькая печаль бледнела в виду ярких надежд.

Бывая у этого милого человека, я познакомился с его родной сестрой, женщиной-врачом Верой Семеновной. С первого же взгляда эта женщина поразила меня своим утомленным, крайне болезненным видом. Она была молода, хорошо сложена, с правильным, несколько грубоватым лицом, но, в сравнении с подвижным, изящным и болтливым братом, казалась угловатой, вялой, неряшливой и угрюмой. Ее движения, улыбки и слова носили в себе что-то вымученное, холодное, апатичное, и она не нравилась, ее считали гордой, недалекой.

На самом же деле, мне кажется, она отдыхала.

— Милый друг мой, — часто говорил мне ее брат, вздыхая и красивым писательским жестом откидывая назад волосы, — никогда не судите по наружности! Поглядите вы на эту книгу: она давно уже прочтена, закорузла, растрепана, валяется в пыли, как ненужная вещь, но раскройте ее, и она заставит вас побледнеть и заплакать. Моя сестра похожа на эту книгу. Приподнимите переплет, загляните в душу, и вас охватит ужас. В какие-нибудь три месяца Вера перенесла, сколько хватило бы на всю человеческую жизнь!

Владимир Семеныч оглядывался, брал меня за рукав и начинал шептать:

— Вы знаете, кончив курс, она вышла замуж по любви за одного архитектора. Целая драма! Едва успели молодые прожить месяц, как муж — фюйть! — умирает от тифа. Но это не всё. Она сама заражается от мужа тифом и когда, выздоровев, узнает, что ее Иван умер, принимает хорошую дозу морфия. Если бы не энергия подруг, то моя Вера была бы уже в раю. Послушайте, разве это не драма? И разве моя сестра не похожа на ingénue, которая уже сыграла все пять действий своей жизни? Пусть публика глядит водевиль, но ingénue должна ехать домой отдыхать.

Вера Семеновна, пережив три несчастных месяца, поселилась у брата. Практическая медицина была не по ней, не удовлетворяла и утомляла ее; да она и не производила впечатления знающей, и я ни разу не слышал, чтобы она говорила о чем-нибудь имеющем отношение к ее науке.

Она оставила медицину и в безделье и молчании, точно заключенная, поникнув головой и опустив руки, лениво и бесцветно доживала свою молодость. Единственное, к чему она еще не относилась равнодушно и что немного проясняло ее жизненные сумерки, было присутствие около нее брата, которого она любила. Она любила его самого, его программу, благоговела перед его фельетонами, и когда ее спрашивали, чем занимается ее брат, она тихим голосом, точно боясь разбудить или помешать, отвечала: «Он пишет!..» Обыкновенно, когда он писал, она сидела возле и не сводила глаз с его пишущей руки. В это время она походила на больное животное, греющееся на солнце...

В один из зимних вечеров Владимир Семеныч сидел у себя за столом и писал для газеты критический фельетон, возле сидела Вера Семеновна и по обыкновению глядела на его пишущую руку. Критик писал быстро, без помарок и остановок. Перо поскрипывало и взвизгивало. На столе около пишущей руки лежала раскрытая, только что обрезанная книжка толстого журнала.

Там был рассказ из крестьянской жизни, подписанный двумя буквами. Владимир Семеныч был в восторге. Он находил, что автор прекрасно справляется с формой изложения, в описаниях природы напоминает Тургенева, искренен и знает превосходно крестьянскую жизнь. Сам критик был знаком с этой жизнью только по книгам и понаслышке, но чувство и внутреннее убеждение заставляли его верить рассказу. Он предсказывал автору блестящую будущность, уверял его, что ждет окончания рассказа с большим нетерпением и проч.

— Прекрасный рассказ! — проговорил он, откидываясь на спинку стула и закрывая глаза от удовольствия. — Идея в высшей степени симпатичная!

Вера Семеновна поглядела на него, громко зевнула и вдруг задала неожиданный вопрос. Вообще вечерами она имела привычку нервно зевать и задавать короткие, отрывистые вопросы, не всегда шедшие к делу.

— Володя, — спросила она, — что значит непротивление злу?

— Непротивление злу? — переспросил брат, открывая глаза.

— Да. Как ты его понимаешь?

— Видишь ли, милая, представь, что на тебя нападают воры или разбойники и хотят тебя ограбить, а ты вместо того, чтобы...

— Нет, ты дай логическое определение.

— Логическое определение? Гм!.. Ну, что ж? — замялся Владимир Семеныч. — Непротивление злу выражает безучастное отношение ко всему, что в сфере нравственного именуется злом.

Сказавши это, Владимир Семеныч нагнулся к столу и принялся за повесть. В этой повести, написанной женщиною, изображалась тягость нелегального положения светской дамы, живущей под одной крышей с любовником и со своим незаконнорожденным ребенком. Владимир Семеныч был доволен и симпатичной идеей, и фабулой, и исполнением. Передавая вкратце содержание повести, он выбирал лучшие места и прибавлял к ним от себя: «Не правда ли, как всё это верно действительности, как жизненно и картинно! Автор не только повествователь-художник, но он также и тонкий психолог, умеющий вглядываться в душу своих персонажей. Для примера возьмем хоть это рельефное описание душевного состояния героини во время встречи ее с мужем» и т. д.

— Володя! — перебила Вера Семеновна его критические излияния. — Странная мысль занимает меня со вчерашнего дня. Я всё думаю: что мы изображали бы из себя, если бы жизнь человеческая была построена на началах непротивления злу?

— По всей вероятности, ничего. Непротивление злу дало бы полную свободу преступной воле, а от этого, не говоря уж о цивилизации, на земле не осталось бы камня на камне.

— А что же бы осталось?

— Башибузуки и дома терпимости. В следующем фельетоне я поговорю насчет этого, пожалуй. Спасибо, что напомнила.

И мой приятель через неделю сдержал свое обещание. Это было как раз время — восьмидесятые годы, когда у нас в обществе и печати заговорили о непротивлении злу, о праве судить, наказывать, воевать, когда кое-кто из нашей среды стал обходиться без прислуги, уходил в деревню пахать, отказывался от мясной пищи и плотской любви.

Прочитав фельетон брата, Вера Семеновна подумала и едва заметно пожала плечами.

— Очень мило! — сказала она. — Но всё же я еще многого не понимаю. Например, в «Соборянах» Лескова есть один чудак-огородник, который сеет на долю всех: покупателей, нищих и тех, кто захочет украсть. Разумно он поступает?

По выражению лица и по тону сестры Владимир Семеныч понял, что его фельетон не понравился ей, и чуть ли не первый раз в жизни в нем вздрогнуло его авторское чувство. Не без раздражения он ответил:

— Кража — явление безнравственное. Сеять на долю воров значит признавать за ворами право на их существование. Что бы ты сказала, если бы я, открывая газету и планируя ее на отделы, кроме честных идей имел бы в виду еще и шантаж? Ведь по логике этого огородника я должен уделить место также и шантажистам, подлецам мысли! Да?

Вера Семеновна ничего не ответила. Она встала из-за стола, лениво поплелась к дивану и легла.

— Не знаю, ничего не знаю! — сказала она в раздумье. — Ты, вероятно, прав, но мне кажется, я так чувствую, что в нашей борьбе со злом есть какая-то фальшь, точно что-то недосказано или скрыто. Бог знает, быть может, наши приемы в противлении злу принадлежат к числу предрассудков, которые вкоренились в нас так глубоко, что мы уже не в силах расстаться с ними и потому уже не можем судить о них правильно.

— То есть как же это?

— Я не знаю, как тебе объяснить. Быть может, человек ошибается, думая, что он обязан и имеет право бороться со злом, так же, как ошибается, думая, например, что сердце имеет вид червонного туза. Очень может быть, что в борьбе со злом мы имеем право действовать не силой, а тем, что противоположно силе, то есть, если ты, например, хочешь, чтобы у тебя не украли этой картины, то не запирай ее, а отдай...

— Умно, очень умно! Если я хочу жениться на богатой купчихе, то, чтобы помешать мне сделать эту подлость, купчиха должна поспешить сама выйти за меня замуж!

До полуночи беседовали брат и сестра, не понимая друг друга. Если бы посторонний человек подслушал их, то едва ли бы понял, чего хочет один и чего хочет другая.

Вечерами брат и сестра обыкновенно сидели дома. Знакомых семейных домов у них не было, да они и не чувствовали потребности в знакомствах, в театр ходили только на новые пьесы, — таков был тогда обычай у пишущих, — на концертах не бывали, потому что не любили музыки...

— Ты как хочешь думай, — сказала на другой день Вера Семеновна, — но для меня вопрос уже отчасти решен. Глубоко я убеждена, что противиться злу, направленному против меня лично, я не имею никакого основания. Захотят убить меня? Пусть. Оттого, что я буду защищаться, убийца не станет лучше. Теперь для меня остается только решить вторую половину вопроса: как я должна относиться к злу, направленному против моих ближних?

— Вера, ты не взбесись! — сказал Владимир Семеныч и засмеялся. — Непротивление становится, как я вижу, твоей idée-fixe!

Ему хотелось разыграть эти скучные разговоры в шутку, но как-то уже было не до шуток, улыбка на лице выходила кривой и кислой. Сестра уж не садилась у его стола и не следила благоговейно за его пишущей рукой, а сам он каждый вечер чувствовал, что позади него на диване лежит человек, не согласный с ним... И спина у него как будто деревенела и немела, а в душе веяло холодом. Авторское чувство злопамятно, неумолимо, не знает прощения, а сестра была первая и единственная, которая обнажила и растревожила это беспокойное чувство, похожее на большой ящик с посудой, которую распаковать легко, но уложить опять, как она была, невозможно.

Проходили недели и месяцы, а сестра не оставляла своих мыслей и не садилась у стола. Однажды, весенним вечером, Владимир Семеныч сидел за столом и писал фельетон. Он разбирал повесть о том, как одна сельская учительница отказывает любимому и любящему ее человеку, богатому и интеллигентному, только потому, что для нее с браком сопряжена невозможность продолжать свою педагогическую деятельность. Вера Семеновна лежала на диване и думала о чем-то.

— Боже, какая скука! — сказала она, потягиваясь. — Как вяло и бессодержательно течет жизнь! Я не знаю, что делать с собой, а ты тратишь свои лучшие годы на бог знает что. Как алхимик, роешься в старом, никому не нужном хламе, — о, боже мой!

Владимир Семеныч выронил перо и медленно оглянулся на сестру.

— Скучно глядеть на тебя! — продолжала сестра. — Вагнер из «Фауста» выкапывал червей, но тот хоть клада искал, а ты ищешь червей ради червей...

— Туманно-с!

— Да, Володя, все эти дни я думала, долго, мучительно думала и убедилась: ты безнадежный обскурант и рутинер. Ну, спроси себя, что может дать тебе твоя усердная и добросовестная работа? Скажи: что? Ведь из этого старого хлама, в котором ты роешься, давно уже извлекли всё, что можно было извлечь. Как ни толки воду в ступе, как ни разлагай ее, а больше того, что уже сказано химиками, не скажешь...

— Вот ка-ак! — протянул Владимир Семеныч, поднимаясь. — Да, всё это старый хлам, потому что идеи эти вечны, но что же по-твоему ново?

— Ты берешься работать в области мысли, твое дело придумать что-нибудь новое. Не мне тебя учить.

— Я — алхимик! — удивлялся и возмущался критик, насмешливо щуря глаза. — Искусство, прогресс — это алхимия!?

— Видишь ли, Володя, мне кажется, что если бы все вы, мыслящие люди, посвятили себя решению больших задач, то все эти твои вопросики, над которыми ты теперь бьешься, решились бы сами собой, побочным путем. Если ты поднимешься на шаре, чтобы увидеть город, то поневоле, само собою, увидишь и поле, и деревни, и реки... Когда добывают стеарин, то как побочный продукт получается глицерин. Мне кажется, что современная мысль засела на одном месте и прилипла к этому месту. Она предубеждена, вяла, робка, боится широкого, гигантского полета, как мы с тобой боимся взобраться на высокую гору, она консервативна.

Подобные разговоры не проходили бесследно. Взаимные отношения брата и сестры с каждым днем становились всё хуже и хуже. Брат в присутствии сестры уже не мог работать и раздражался, когда знал, что сестра лежит на диване и глядит ему в спину; сестра же как-то болезненно морщилась и потягивалась, когда он, пытаясь вернуть прошлое, пробовал делиться с нею своими восторгами. Каждый вечер она жаловалась на скуку, заводила речь о свободе мысли, о рутинерах. Увлеченная своими новыми мыслями, Вера Семеновна доказывала, что работа, в которую был погружен ее брат, есть предрассудок, тщетная попытка консервативных умов продолжать то, что уже сослужило свою службу и уже сходит со сцены. Сравнениям не было конца. Она сравнивала брата то с алхимиком, то с раскольником-начетчиком, который скорее умрет, чем поддастся убеждению...

Мало-помалу стала замечаться перемена и в ее образе жизни. Она могла уже по целым дням и вечерам лежать на диване, ничего не делая, не читая, а только думая, причем лицо ее принимало холодное, сухое выражение, какое бывает у людей односторонних, сильно верующих; она стала отказываться от удобств, доставляемых прислугой: сама за собой убирала, выносила, сама чистила полусапожки и платье. Брат не мог без раздражения и даже ненависти глядеть на ее холодное лицо, когда она принималась за черную работу. В этой работе, совершаемой всегда с некоторою торжественностью, он видел что-то натянутое, фальшивое, видел и фарисейство и кокетство. И, уж зная, что он не в силах тронуть ее убеждением, он, как школьник, придирался, дразнил ее.

— Не противишься злу, а сама противишься тому, что я имею прислугу! — язвил он. — Если прислуга зло, то зачем же ты противишься? Это непоследовательно!

Он страдал, возмущался и даже стыдился. Ему стыдно делалось, когда сестра начинала дурить при посторонних.

— Ужасно, голубчик! — говорил он мне по секрету, в отчаянии взмахивая руками. — Оказывается, что наша ingénue осталась играть еще и в водевиле. Опсихопатилась до мозга костей! Я уже рукой махнул, пусть мыслит, как хочет, но зачем она говорит, зачем волнует меня? Она бы подумала: каково-то мне слушать ее! Каково мне, когда в моем присутствии осмеливаются кощунственно подтверждать свое заблуждение учением Христа? Мне душно! Меня бросает в жар, когда моя сестрица берется проповедовать свое учение и старается перетолковать Евангелие в свою пользу, когда она нарочно умалчивает об изгнании торгующих из храма! Вот что значит, батенька, недоразвитие, недомыслие! Вот что значит медицинский факультет, не дающий общего развития!

Раз Владимир Семеныч, вернувшись со службы домой, застал сестру плачущей. Она сидела на диване, опустив голову и ломая руки, и обильные слезы текли у нее по лицу. Доброе сердце критика сжалось от боли. Слезы потекли и у него из глаз и ему захотелось приласкать сестру, простить ее, попросить прощения, зажить по-старому... Он стал на колени, осыпал поцелуями ее голову, руки, плечи... Она улыбнулась, улыбнулась непонятно, горько, а он радостно вскрикнул, вскочил, схватил со стола журнал и сказал с жаром:

— Ура! Живем по-старому, Верочка! Господи благослови! А какую я для тебя штучку приготовил! Давай-ка вместо примирительного шампанского прочтем ее вместе! Прекрасная, чудная вещь!

— Ах, нет, нет... — испугалась Вера Семеновна, отстраняя книгу. — Я уже читала! Не нужно, не нужно!

— Когда же ты читала?

— Год... два назад... Давно читала и знаю, знаю!

— Гм!.. Ты фанатичка! — сказал холодно брат, бросая на стол журнал.

— Нет! ты фанатик, а не я! Ты!

И Вера Семеновна опять залилась слезами. Брат стоял перед ней, глядел на ее вздрагивающие плечи и думал. Думал он не о муках одиночества, какое переживает всякий начинающий мыслить по-новому, по-своему, не о страданиях, какие неизбежны при серьезном душевном перевороте, а о своей оскорбленной программе, о своем уязвленном авторском чувстве.

С этого раза стал он относиться к сестре холодно, небрежно-насмешливо и терпел ее в своей квартире, как терпят старух-приживалок, она же перестала спорить с ним и на все его убеждения, насмешки и придирки отвечала снисходительным молчанием, которое еще более раздражало его.

В одно летнее утро Вера Семеновна, одетая по-дорожному, с сумочкой через плечо, вошла к брату и холодно поцеловала его в лоб.

— Ты это куда? — удивился Владимир Семеныч.

— В N — скую губернию, оспу прививать.

Брат вышел проводить ее на улицу.

— Ишь, ты, проказница, что надумала... — бормотал он. — Денег тебе не нужно?

— Нет, спасибо. Прощай.

Сестра пожала брату руку и пошла.

— Что же ты извозчика не нанимаешь? — крикнул Владимир Семеныч.

Докторша не отвечала. Брат поглядел вслед на ее рыжий ватерпруф, на покачивания ее стана от ленивой походки, насильно вздохнул, но не возбудил в себе чувства жалости. Сестра была для него уже чужой. Да и он был чужд для нее. По крайней мере, она ни разу не оглянулась.

Вернувшись к себе в комнату, Владимир Семеныч тотчас же сел за стол и принялся за фельетон.

И потом уже я ни разу не видел Веры Семеновны. Где она теперь — не знаю. А Владимир Семеныч всё писал свои фельетоны, возлагал венки, пел «Gaudeamus», хлопотал о «кассе взаимопомощи сотрудников московских повременных изданий».

Как-то он заболел воспалением легкого; лежал он больной три месяца, сначала дома, потом в Голицынской больнице. Образовалась у него фистула в колене. Поговаривали о том, что надо бы отправить его в Крым, стали собирать в его пользу. Но в Крым он не поехал — умер. Мы похоронили его в Ваганьковском кладбище, на левой стороне, где хоронят артистов и литераторов.

Как-то мы, пишущие, сидели в Татарском ресторане. Я рассказал, что недавно я был в Ваганьковском кладбище и видел могилу Владимира Семеныча. Могила была совершенно заброшена, сравнялась уже почти с землей, крест повалился; необходимо было привести ее в порядок, собрать для этого несколько рублей...

Но меня выслушали равнодушно, не ответили ни слова, и я не собрал ни копейки. Уже никто не помнил Владимира Семеныча. Он был совершенно забыт.

Ранним майским вечером 1963 года молодой человек, держа одну руку в
кармане, быстро шагал по Третьей авеню Нью=Йорка. В чистом прозрачном
воздухе небо постепенно темнело, переходя от синевы дня и фиолетовым
сумеркам. Есть люди, которые любят Нью=Йорк, и город достоин их любви за
такие вот вечера. Улыбались все, в кафетериях, химчистках, ресторанах.
Старушка, толкавшая перед собой детскую коляску с двумя пакетами, в которых
лежали продукты, подмигнула молодому человеку и крикнула: "Привет,
красавчик"! Молодой человек ответил ей милой улыбкой, помахал рукой.
Она двинулась дальше, думая: он влюблен.

При поддержке Сети Культурных Каналов: https://t.me/addlist/c7ngCUTkDLw0ODZi

Такое уж он производил впечатление. Легкий серый костюм, узкий галстук,
узел приспущен, верхняя пуговица рубашки расстегнута. Кожа белая, глаза
светло=синие. В лице ничего экстраординарного, но в тот теплый вечер мая
1963 года он был ослепительно красив, вот старая женщина ностальгически и
подумала, что весной всякий становится красавцем... если спешит на встречу
со своей мечтой... пригласить ее на обед, а потом, возможно, на танцы. Весна
- единственное время года, когда ностальгия не оборачивается горечью, и ее
радовало, что она обратилась к нему, а он ответил на ее комплимент улыбкой и
взмахом руки.
Молодой человек пересек Шестьдесят третью улицу, все тем же пружинистым
шагом, с легкой улыбкой на губах. Посреди квартала старик продавал цветы с
зеленой тележки. Преобладал желтый цвет, жонкалии, поздние крокусы, но на
тележке нашлось место и гвоздикам, и чайным розам, красным, белым и опять
же, желтым, выращенным в теплице. Старик ел претцель и слушал транзисторный
приемник, притулившийся, словно котенок, на борту тележки.
Радио передавало плохие новости, которые едва ли кто хотел слышать:
убийца, орудующий молотком, по=прежнему на свободе, Джи=эф=кей Джон
Фицджеральд Кеннеди, в то время президент США заявил, что Америке следует
внимательно следить за развитием ситуации в маленькой азиатской стране,
называемой Вьетнамом (диктор произнес ее название как Вайт-нам",
неопознанную женщину выловили из Ист=Ривер, Большое жюри не поддержало меры,
предлагаемые администрацией города для борьбы с распространением героина,
русские взорвали ядерное устройство. Но казалось, что события эти какие=то
не реальные, а если и происходят в действительности, но где=то далеко=далеко
и не имеют никого отношения к вечернему майскому Нью=Йорку. Потому что
воздух чист и свеж, а весна готова перейти в лето в городе, где лето - сезон
исполнения желаний.
Молодой человек миновал передвижной цветочный лоток и плохие новости
затихли. Он замедлил шаг, обернулся, задумался. Вытащил руку из кармана,
сунул вновь, нащупал что =то пальцами. НА мгновение на его лице отразилось
недоумение, какая=то потерянность, тревога, потом рука покинула карман, и
тут же взгляд стал прежним, в нем читалось предвкушение радостной встречи с
любимой.
Улыбаясь, молодой человек вернулся к лотку с цветами. Он принесет ей
цветы, ей будет приятно. Ему нравилось наблюдать, как вспыхивали ее глаза,
когда он покупал ей всякие пустячки (на другое денег не хватало, в богачах
он не ходил). Коробку конфет. Браслет. Однажды пакет апельсинов из Валенсии:
он знал, что Норма любит их больше других.
- Желаете что=нибудь приобрести, мой юный друг, - встретил цветочник
молодого человека в легком сером костюме, вернувшегося к лотку. Сам он,
шестидесятивосьмилетний, несмотря на теплый вечер, стоял в толстом вязаном
свитере и шерстяной шапочке. Лицо его покрывала сетка морщин, глаза глубоко
запрятались в темных впадинах, между пальцами прыгала сигарета. Но он
помнил, какого быть весной молодым, молодым и влюбленным. Обычно цветочник
хмурился, но тут его губы разошлись в улыбке, совсем как старухи, толкавшей
детскую коляску с продуктами: молодой человек влюблен, тут уж никаких
сомнений. Старик стряхнул со свитера крошки претцеля. Будь любовь болезнью,
этого пострадавшего поместили бы в реанимацию.
- Сколько стоят ваши цветы? - спросил молодой человек.
- За доллар я могу подобрать вам красивый букет. А вот эти чайные розы,
выращенные в теплице. Они подороже, семьдесят центов за штуку. Но я продам
вам полдюжины за три доллара и пятьдесят центов.
- Дороговато.
- Хорошее задешево не купишь, мой юный друг. Разве вас не учила этому
мать?

Молодой человек улыбнулся.
- Вроде бы она что=то такое говорила.
- Конечно. Наверняка говорила. Возьмите шесть роз, два красные, две
желтые и две белые. Лучше не подберешь, не так ли? Они это любят. Но можете
взять и букет за доллар.
- Они? - молодой человек все улыбался.
- Мой юный друг, - цветочник бросил окурок в сливную канаву и улыбнулся
в ответ. - В мае никто не покупает цветы для себя. Это как закон, вы
понимаете, о чем я?
Молодой человек подумал о Норме, о ее счастливых, полных восторга
глазах, нежной улыбке, кивнул.
- Полагаю, что да.
- Естественно, понимаете. Так что скажете?
- А что думаете вы?
- Я скажу вам, что думаю. Почему нет? За совет денег не берут, не так
ли?
Молодой человек опять улыбнулся.
- Пожалуй, это единственное, за что нынче не надо платить.
- Вы чертовски правы, - покивал цветочник. Так вот, мой юный друг. Если
цветы для вашей матери, я бы посоветовал взять букет. Несколько жонкалий,
крокусов, лилий. Тогда она не испортит вам настроение словами: "О, сынок,
цветы мне очень нравятся, но они так дорого стоят. Неужели ты не нашел
лучшего применения своим деньгам?
Молодой человек откинул голову, рассмеялся.
Цветочник продолжил.
- Однако, если цветы для девушки, это совсем другая история, и вы это
знаете. Вы приносите ей чайные розы, и она не превращается в бухгалтера, вы
меня понимаете? Нет, она бросается вам на шею, обнимает вас...
- Я беру чайные розы, - прервал его молодой человек, и теперь
рассмеялся цветочник. Двое мужчин с пивными животами, стоящие у дверей паба,
смотрели на них и улыбались.
Цветочник выбрал шесть чайных роз, подрезал стебли, побрызгал водой,
упаковал в бумажный конус.
- О такой погоде, как сегодня, можно только мечтать, - сообщило радио.
- Сухо, тепло, температура чуть выше шестидесяти По шкале Фаренгейта,
соответствует 18=20 градусам по Цельсию.
. Если вы романтик, самое время посидеть на какой=нибудь крыше.
Любуйтесь Большим Нью=Йорком, любуйтесь!
Цветочник перевязал вершину конуса скотчем, посоветовал молодому
человеку сказать своей даме, что в воду надо добавить немного сахара, если
она хочет, чтобы розы стояли дольше.
- Я ей скажу, - кивнул молодой человек, протягивая пятерку. - Спасибо
вам.
- Такая работа, мой юный друг, - цветочник вернул ему доллар и два
четвертака. Улыбка погрустнела. - Поцелуйте ее за меня.
По радио "Четыре времени года" запели "Шерри". Молодой человек убрал
сдачу в карман и зашагал дальше, с широко раскрытыми глазами, в ожидании
скорой встречи с любимой, не оглядываясь, не обращая внимания на бьющую на
Третьей авеню жизни. Но какие=то образы откладывались в сознании: мать с
коляской, в которой сидел перепачканный мороженным малыш. Девочка, прыгающая
через скакалку. Две женщины у прачечной, с сигаретами, обсуждающие чью=то
беременность. Группа мужчин у магазинной витрины, в которой стоял цветной
телевизор с огромным экраном и табличкой с указанием цены: транслировали
бейсбольный матч. Лица игроков позеленели, а травяное поле, наоборот,
краснело. "Нью=Йорк" бил "Филадельфию со счетом шесть=один. Завершался
последний девятый иннинг.
Молодой человек шагал и шагал, с букетом в руке, не замечая, что две
женщины у прачечной прервали разговор и провожают взглядом и его, и чайные
розы: дни, когда им дарили цветы, остались в далеком прошлом. Не заметил он
и того, как молодой коп=регулировщик свистком остановил транспортный поток
на пересечении Третьей авеню и Шестьдесят девятой улицы, чтобы он мог
перейти дорогу. Коп только=только обручился и узнал мечтательное выражение,
которое в последнее время постоянно видел в зеркале по утрам, когда брился.
Он не заметил и двух девочек= подростков, которые прошли мимо него,
оглянулись и захихикали.
На пересечении с Семьдесят третьей он остановился, повернул направо.
Улица, с кирпичными жилыми домами и итальянскими ресторанчиками на первых
этажах уже погрузилась в полумрак. В трех кварталах впереди дети играли в
палочки= выручалочки. Молодой человек так далеко не пошел, миновав квартал,
свернул в узкий проулок.
В небе уже заблестели звезды, в проулке меж высоких стен царствовала
ночь. Молодой человек замедлил шаг. Из=за какого=то мусорного контейнера, в
проулке их хватало, донеслось яростное мяукание: уличный кот выводил
любовную серенаду.
Молодой человек нахмурился, посмотрел на едва различимый в темноте
циферблат часов. Четверть восьмого. Норме пора бы...

И тут он увидел ее, выходящую навстречу из двора, в темно=синих
слаксах, блузе в синюю и белую полоску. У него перехватило дыхание. Такое
всегда случалось с ним, когда он видел ее. Его словно пронзало током... она
выглядела такой юной.
Лицо его озарила улыбка, сияя, он поспешил к ней.
- Норма!
Она вскинула голову, заулыбалась... но, по мере того, как сокращалось
расстояние между ними, улыбка блекла.
Да и он уже не так сиял, его что=то обеспокоило. Лицо над матросской
внезапно расплылось. Стало совсем темно... Может, он ошибся? Да нет же! Это
Норма.
- Я принес тебе цветы, - вздох облегчения вырвался из его груди. Он
протянул ей бумажный конус с розами.
Она бросила на них короткий взгляд, вновь улыбнулась, вернула букет.
- Спасибо, но вы ошиблись. Меня зовут...
- Норма, - прошептал он и выхватил из кармана молоток с короткой
рукояткой, который лежал там все время. - Я принес их тебе, Норма... только
тебе... всегда тебе.
Она подалась назад, лицо - круглое белое пятно, рот - черная дыра, зев
пещеры ужаса. Конечно,, она - не Норма, Норма умерла, мертва уже десять лет,
но сейчас это и неважно, потому что она собиралась закричать, и он взмахнул
молотком, чтобы остановить крик, убить крик, и когда он взмахивал молотком,
букет выпал из его руки, бумажный конус раскрылся, красные, желтые и белые
розы рассыпались меж мусорных баков, где справлялись кошачьи свадьбы, где
коты пели своим дамам.
Он взмахнул молотком, и она не закричала, но она могла закричать,
потому что она - не Норма, ни одна из них не была Нормой, и он взмахивал
молотком, взмахивал молотком, взмахивал молотком. Она - не Норма, и поэтому
он взмахивал молотком, как и пять раз в недавнем прошлом.
Какое=то время спустя он сунул молоток во внутренний карман пиджака и
попятился от тела, кулем лежащего на брусчатке, от чайных роз, валяющихся в
грязи. Он повернулся и покинул узкий проулок.
Стемнело окончательно. В палочки=выручалочки уже не играли. Если на его
костюме и остались пятна крови, они растворились в темноте, мягкой, вечерней
майской темноте, и ее звали не Норма, но он знал свое имя. Его звали...
звали...
Его звали любовь.
- Его имя - Любовь, и он шагал по этим темным улицам, потому что Норма
ждала его. И он ее найдет. Не сегодня, так в ближайшие дни.
Он заулыбался. Походка вновь стала пружинистой. Супружеская пара
средних лет, сидевшая на крыльце своего дома на Семьдесят третьей улице,
проводила его взглядом. Мечтательная задумчивость на лице, легкая улыбка,
играющая на губах. Женщина повернулась к мужчине.
- Почему ты уже не бываешь таким?
- Что?
- Ничего, - но она вновь посмотрела в уходящую в ночь спину молодого
человека в сером костюме и подумала, что прекраснее весны может быть только
первая любовь.

Он был хорошим мужем, хорошим отцом. И я не понимаю. Не верю. Не могу поверить в то, что случилось. Я видела, как все произошло, но это неправда. Невозможно, невероятно. Он всегда был таким добрым. Если бы вы только видели, как он играл с детьми, - любой, кто увидел бы его с детьми, с уверенностью сказал бы, что в нем нет ничего плохого, ни капельки.

При поддержке Сети Культурных Каналов: https://t.me/addlist/c7ngCUTkDLw0ODZi

Когда я впервые встретила его, он все еще жил со своей мамой, недалеко от Весеннего озера. Я часто видела их вместе, мать и сыновей, и думаю, что не знала другого такого, у кого были бы настолько хорошие отношения с семьей. Однажды я гуляла в лесу и увидела, как он возвращался с охоты. Он не поймал даже полевой мышки, но отсутствие добычи не повергло его в уныние. Наслаждаясь утренним воздухом, он весело шагал по тропинке. И это

- первое, что мне в нем понравилось. Он легко относился к жизни, никогда не ворчал и не хныкал, когда что-то не получалось. В тот день мы впервые заговорили. И мне кажется, что события начали развиваться именно после нашего первого разговора, потому что очень вскоре он стал проводить со мной практически все время. И тогда сестра сказала… дело в том, мои родители около года назад отправились на юг, оставив нам дом, - так вот, сестра сказала, вроде бы в шутку, но весьма серьезно:

- Что ж, если он собирается проводить у нас каждый день и полночи, мне кажется, что здесь нет места для меня! - И она поселилась неподалеку.
Мы были очень близки с сестрой. Наши отношения всегда оставались очень хорошими. И я бы не пережила эти ужасные времена без сестры.
Так он и стал жить со мной. И все, что я могу сказать: это был самый счастливый год моей жизни. Муж относился ко мне исключительно хорошо. Много работал и никогда не ленился, такой большой и симпатичный. Все уважали его, понимаете, уважали такого молодого. А члены общества охотников все чаще и чаще приглашали его руководить пением на ночных собраниях. У него был такой красивый голос, и он запевал так мощно, а все остальные присоединялись и подхватывали высокими и низкими голосами. И теперь, когда я вспоминаю о ночах, когда я не ходила на собрания, а сидела с детьми, пока они были совсем маленькими, у меня мурашки бегают по телу. Мне кажется, я вновь слышу пение, которое доносилось из-за деревьев, вновь вижу лунный свет и чувствую тепло летней ночи, залитой сиянием полной луны. Я никогда больше не услышу что-либо столь же прекрасное. Никогда больше не испытаю такой радости.
Говорят, это случилось из-за луны. Во всем виновата луна. И кровь. Кровь, унаследованная мужем от отца, которого я никогда не видела. Теперь мне интересно, что же с ним стало. Отец мужа родился где-то в районе Белой реки, и в наших краях у него не было родственников. Я всегда думала, что он вернулся к Белой реке, в чем теперь сомневаюсь. Об отце мужа ходили разные разговоры, которые всплыли после того, что случилось. Говорят, всему виной нечто странное, что бежит в жилах вместе с кровью. Можно прожить спокойно всю жизнь, и это никогда не проявится, но если проявится - то из-за перемен, происходящих с луной. Это всегда случается в новолуние. Когда все спят по домам. И тогда, как мне говорили, что-то ужасное овладевает беднягой, на кровь которого наложено проклятие, и он встает, потому что не может спать, и выходит на ослепительный солнечный свет, и уходит совершенно один - чтобы найти себе подобных.
Возможно, все это правда, потому что мой муж так и сделал.

- Куда ты идешь? - спросила я, с трудом открывая глаза.

- На охоту, вернусь вечером, - ответил он каким-то странным чужим голосом. Но я так хотела спать и боялась разбудить детей, а он всегда был таким хорошим и ответственным, что я не посчитала нужным спрашивать, почему, зачем и разные прочие глупости.
И такое повторилось три или четыре раза. Муж возвращался поздно, измученный и раздраженный, чего раньше с ним никогда не случалось, и не желал ни о чем разговаривать. Конечно, думала я, такое может со всяким произойти, и ворчание тут не поможет. Но прогулки мужа начали меня беспокоить. Беспокоило не то, что он уходил, а то, что возвращался такой усталый и странный. Даже пахло от него странно. У меня от этого запаха волосы становились дыбом.

- Чем это от тебя пахнет? - наконец, не выдержав, спросила я. - Пахнет всюду.

- Не знаю, - коротко ответил он и притворился, что спит. А чуть позже, думая, что я не замечу, он спустился вниз и мылся, мылся. Но этот запах еще очень долго оставался в его волосах и в нашей постели.
А потом случилось нечто ужасное. Мне трудно рассказывать об этом. И хочется плакать при одном воспоминании. Наша малышка - самая маленькая доченька - отвернулась от отца. Ни с того ни с сего. Он вошел, а крошка так испуганно на него посмотрела, вся застыла, а затем, широко раскрыв глаза, заплакала и попыталась спрятаться за меня.

- Пусть он уйдет! Пусть он уйдет! - снова и снова повторяла она, хотя еще не умела говорить достаточно разборчиво.
Выражение глаз мужа, всего лишь на секунду, когда он услышал это, - вот что я даже не хочу вспоминать. Вот что я не могу забыть. Выражение глаз отца, смотрящего на собственного ребенка.

- Как тебе не стыдно! - сказала я. - Что случилось? - Я ругала малышку, но при этом крепко прижимала ее к себе, потому что тоже испугалась. Испугалась так, что вся дрожала.

- Наверное, ей приснился страшный сон, - пробормотал муж и отвел взгляд, сделав вид, что ничего не случилось. Попытался сделать вид.
Так же повела себя и я. И безумно сердилась на малышку, когда она продолжала ужасно бояться собственного отца. Но она все равно очень боялась, и я не могла ничего с ней поделать.
Целый день муж держался в стороне. Потому что, мне кажется, он уже знал. Как раз начиналось новолуние.
В доме было жарко, душно и темно, все уже спали, когда что-то разбудило меня. Мужа рядом не оказалось. Я прислушалась и услышала легкое движение где-то неподалеку. Тогда я встала, потому что уже не могла больше выносить эти странности, и направилась к выходу. Там было светло, яркие солнечные лучи врывались в открытый проем. И я увидела, что муж, опустив голову, стоит прямо у входа в высокой траве. Вскоре он сел, словно почувствовал усталость, и посмотрел вниз, на ноги. Я затаилась в доме и наблюдала - сама не знаю за чем.
И увидела то, что увидел муж. Увидела изменения. Сначала что-то начало происходить с его ногами. Они росли и росли, каждая нога вытягивалась, пальцы удлинялись, и ноги становились длинными, мясистыми и белыми. И безволосыми.
Потом волосы стали выпадать и на теле. Они словно сгорали в солнечном свете и исчезали. Вскоре муж весь стал белым, словно червяк. А потом он повернулся ко мне. Лицо его менялось у меня на глазах, становилось все более плоским. Губы растянулись и сплющились, обнажившиеся в улыбке зубы оказались плоскими, а нос стал похож на кусок мяса с дырками ноздрей, уши исчезли, и голубые глаза - голубые с белым ободком - смотрели на меня с этого плоского, мягкого, белого лица.
Затем он встал на две ноги.
Я увидела его - мне надо было его увидеть, мою великую любовь, превратившуюся во что-то отвратительное.
Я замерла и, глядя на него, не могла пошевелиться от страха. И тут раздалось рычание, переходящее в сумасшедший, ужасный рев, от которого я вся затряслась. Печальное рычание, и ужасный вой, и зовущий вой. И все остальные, все кто спал, услышали этот рев и проснулись.
Оно смотрело-смотрело, это существо, в которое превратился мой муж, и наконец разглядело вход в наш дом. Смертельный страх все еще сковывал меня, но от шума проснулись дети и захныкала малышка. И тогда, движимая материнским инстинктом, я двинулась вперед.
Человекообразное существо посмотрело вокруг. У него не было ружья, какие носят некоторые люди. Но он поднял своей длинной белой лапой упавший сук и, целясь в меня, ткнул его в наш дом. Я вцепилась в сук зубами и стала прорываться наружу, потому что знала - это существо убьет детей, если доберется до них. Но моя сестра уже приближалась. Я увидела, как она бежит к человеку, низко наклонив голову, волосы на загривке взъерошены, а глаза сияют желтым светом, словно зимнее солнце. Человек повернулся к сестре и вскинул сук, собираясь ударить ее. Но тут я вышла из своего убежища, безумная в порыве защитить детей, и все остальные уже приближались. Отвечая на мой зов, под ослепительно сияющим и палящим полуденным солнцем собиралась вся стая.
Человек посмотрел на нас, громко закричал и замахал суком. А затем бросил его и побежал в сторону возделанных полей, вниз по склону горы. Он бежал на двух ногах, прыгая и покачиваясь, а мы преследовали его.
Я бежала последней, потому что любовь до сих пор сдерживала злобу и страх во мне. И я все еще бежала, когда увидела, что преследователи повалили человека на землю. Зубы моей сестры вонзились ему прямо в горло. Когда я приблизилась, человек был мертв. Все пятились от убитого, не в силах вынести вкуса и запаха крови. Самые молодые сбились вместе, некоторые плакали, а сестра снова и снова терлась губами о свои передние лапы, чтобы избавиться от тошнотворного привкуса крови. Я подошла близко: я думала, что если существо умерло, то чары, проклятие должны исчезнуть и мой муж вернется - живой или даже мертвый. Если бы мне хоть раз увидеть его, мою единственную любовь, в его настоящем, прекрасном виде. Но на земле лежал человек - белый и окровавленный. Мы все отступали, пятились, а потом повернулись и побежали назад, в горы, в лесную тень, в полумрак и благословенную темноту.

Когда я стоял в порту и смотрел на чаек, мое грустное лицо привлекло внимание постового полицейского, дежурившего в этом квартале. Я весь ушел в созерцание птиц, они то взмывали в воздух, то камнем падали вниз в тщетных поисках пищи. В порту было пусто, в густой, как бы покрытой пленкой, грязной от нефти зеленоватой воде плавали всякие отбросы; не было видно ни одного парохода, подъемные краны заржавели, складские помещения пришли в упадок; даже крысы, по-видимому, не водились в черных развалинах порта, тихо было вокруг. Много лет уже, как прекратилась всякая связь с внешним миром.

При поддержке Сети Культурных Каналов: https://t.me/addlist/c7ngCUTkDLw0ODZi

Я выбрал одну чайку и стал следить за ее полетом. Боязливая, словно ласточка, чующая грозу, она чаще всего держалась низко над водой и лишь изредка с криком отваживалась взлететь ввысь, чтобы присоединиться к своим товаркам. Если бы мне предложили загадать желание, то в эту минуту я пожелал бы только хлеба; я скормил бы его чайкам, я бросал бы крошки и белыми точками определял направление беспорядочных полетов птиц, сообщая им цель.

Мне хотелось, бросая кусочки хлеба, разрушать пронзительно стонущее сплетение беспорядочных полетов, вторгаться в него, как в пучок нитей, которые расчесываешь. Но я был голоден, как эти птицы, очень утомлен и все же счастлив, несмотря на свою грусть: хорошо было стоять здесь, засунув руки в карманы, смотреть на чаек и упиваться грустью.

Вдруг на плечо мне легла начальственная рука, и я услышал:

— Следуйте за мной! — Дергая за плечо, рука пыталась повернуть меня.

Не оборачиваясь, я сбросил ее и спокойно сказал:

— Вы не в своем уме.

— Соплеменник, — произнес этот, все еще невидимый, человек, предупреждаю вас.

— Послушайте, господин… — откликнулся я.

— Какой еще господин?! — воскликнул он гневно. — Мы все соплеменники.

Он встал рядом со мной, осмотрел меня сбоку, и я вынужден был отвести свой блуждающий по небу счастливый взор и погрузить его в добродетельные очи полицейского; он был серьезен, как буйвол, десятки лет не вкушавший ничего, кроме служебного долга.

— На каком основании… — начал было я.

— Оснований достаточно, — сказал он. — Ваше грустное лицо.

Я рассмеялся.

— Ничего смешного здесь нет! — Его гнев был неподделен.

Сначала я подумал, что он затеял все это со скуки, так как ему не попались на глаза ни одна незарегистрированная проститутка, ни один подвыпивший моряк, или вор, или дезертир, которых можно было бы задержать; но теперь я убедился, что он не шутит, он в самом деле намерен арестовать меня.

— Следуйте за мной!..

— Но почему? — спокойно спросил я.

Не успел я опомниться, как кисть моей левой руки обхватила тонкая цепочка, и в тот же миг я понял, что погиб. В последний раз я повернулся к парящим чайкам, взглянул в прекрасное серое небо и попытался внезапным движением вырваться и броситься в воду — мне казалось, что лучше самому утопиться в этой грязной жиже, чем быть удушенным где-нибудь на заднем дворе руками наемных палачей или снова оказаться брошенным за решетку. Но полицейский, сильно дернув цепочку, так близко подтянул меня к себе, что о побеге нечего было и думать.

— За что же все-таки? — еще раз спросил я.

— Есть закон, по которому все обязаны быть счастливыми.

— Я счастлив! — воскликнул я.

— А ваше грустное лицо… — Он покачал головой.

— Но ведь это новый закон, — сказал я.

— С момента его опубликования прошло уже тридцать шесть часов, а вам должно быть известно, что закон вступает в силу через двадцать четыре часа после его опубликования.

— Но я не знаю такого закона.

— Незнание закона не избавляет от наказания. Он был объявлен через все громкоговорители, напечатан во всех газетах, а для тех, кто не пользуется такими благами цивилизации, как печать и радио, — тут он окинул меня взглядом, полным презрения, — по всей империи были разбросаны листовки. Поэтому нам придется еще выяснить, где вы провели последние тридцать шесть часов.

Он потащил меня прочь. Только теперь я почувствовал, что холодно, а пальто у меня нет, только теперь услышал, как у меня в желудке урчит от голода, только теперь вспомнил, что я неумыт, оброс щетиной, оборван и что существуют законы, по которым все соплеменники должны быть чисто вымыты, выбриты, счастливы и сыты.

Полицейский толкал меня перед собой, точно пугало, изобличенное в краже и потому вынужденное покинуть места своих грез на полях и огородах.

Улицы были безлюдны, до полицейского участка было недалеко, и хотя я не сомневался, что меня лишат свободы, что повод для этого будет немедленно найден, мне все же слегка взгрустнулось, ибо полицейский вел меня по местам моей юности, где я собирался побродить после того, как побываю в порту, — побродить по садам с густым, живописно растрепанным кустарником, по заросшим травой дорогам; увы! — все это теперь было разделено, подстрижено, разбито на четырехугольники, приспособлено для военных учений всякого рода союзов верноподданных, обязанных проводить учения по понедельникам, средам и субботам. Лишь небо да воздух оставались такими же, как раньше, в те дни, когда сердце еще полно было грез.

По дороге я заметил, что на некоторых казармах, предназначенных для любовных утех, вывешена официальная эмблема — напоминание тем, кому в среду пришла очередь приобщиться к гигиеническим радостям; кое-каким кабакам было, очевидно, также присвоено право вывешивать эмблему выпивки штампованную жестяную кружку, выкрашенную тремя поперечными полосами в государственные цвета: светло-коричневый, темно-коричневый, светло-коричневый. Радость, несомненно, царила в сердцах тех соплеменников, кто значился в официальном списке приобщаемых в этот день к пивной благодати.

Лица прохожих, попадавшихся нам навстречу, явственно выражали исключительное усердие, от них исходили тончайшие волны рвения, усиливавшиеся при виде полицейского; люди ускоряли шаги, на их лицах было выражение исполненного долга, а женщины, выходившие из магазинов, старались смотреть на мир, как им и полагалось, сияющими от счастья глазами; закон повелевал женщине проявлять радость, веселье и бодрость уже только потому, что она хозяйка дома, призванная хорошим обедом восстанавливать по вечерам силы государственного работника.

Но все эти люди ловко уклонялись от непосредственной встречи с нами; всякое проявление жизни на улице исчезало за двадцать шагов от нас, каждый норовил быстро шмыгнуть в первый попавшийся магазин или свернуть за угол, а некоторые забегали даже в незнакомые дома и, стоя за дверью, боязливо выжидали, пока замрет звук наших шагов.

Только однажды, как раз в ту минуту, когда мы пересекали перекресток, нам повстречался пожилой человек, на груди которого я сразу заметил значок школьного учителя; старик никак не мог уклониться от этой встречи, и ему поневоле пришлось выполнить свой долг: прежде всего он по всем правилам приветствовал полицейского, в знак полного смирения трижды хлопнув себя ладонью по голове; затем он трижды плюнул мне в лицо и обозвал обязательным в таких случаях ругательством: «Грязный изменник!»

Он метко целился, но, видно, ему было жарко и у него пересохло во рту, так что до меня долетело лишь несколько жалких, почти невесомых, брызг, которые я, вопреки закону, невольно вытер рукавом, за что полицейский пнул меня ногой в зад и ударил кулаком между лопаток, пояснив спокойным голосом: «Первая степень», что означало — первая, наиболее мягкая мера наказания, применяемая любым полицейским чином.

Учитель поспешно унес ноги. Всем прочим удавалось вовремя свернуть в сторону; только одна женщина, совершавшая обязательную предвечернюю прогулку возле казармы для любовных утех, бледная, одутловатая блондинка, послала мне мимоходом воздушный поцелуй, и я благодарно улыбнулся в ответ; полицейский же постарался сделать вид, что ничего не заметил. Полиции не возбранялось разрешать этому сорту женщин вольности, за которые всякому другому пришлось бы дорого заплатить. Пресловутый закон их не касался, они больше, чем кто бы то ни было, содействовали подъему трудоспособности государственных работников; впрочем, эту льготу трижды доктор государственной философии Бляйгет заклеймил в официальном журнале по вопросам общеобязательной философии как признак зарождающегося либерализма.

Я прочел об этом накануне, по дороге в столицу, обнаружив несколько газетных листков в нужнике на одном крестьянском дворе. Какой-то студент возможно, сын этого самого крестьянина — снабдил рассуждения трижды доктора философии весьма глубокомысленными комментариями на полях.

К счастью, мы уже дошли до полицейского участка, когда завыли сирены, а это означало, что через несколько минут улицы наводнят тысячи людей, с лицами, сияющими тихим счастьем (именно тихим, так как бурное выражение счастья по окончании рабочего дня означало бы, что работа была в тягость; ликование же, песни и ликование должны были сопровождать начало рабочего дня), и всем этим тысячам пришлось бы плевать в меня. Так или иначе, но вой сирены означал, что до окончания рабочего дня осталось десять минут; все работники обязаны были эти десять минут основательно мыться, согласно девизу нынешнего верховного правителя: «Счастье и мыло».

Дверь в здание полицейского участка, попросту говоря — в бетонную глыбу, охранялась двумя часовыми, и, когда я проходил, они применили ко мне положенную «меру телесного наказания» — сильно ударили штыками по голове и дулами пистолетов по ключицам, — согласно преамбуле государственного закона N_1, гласившей: «Каждый полицейский чин обязан оставить на теле схваченного (так они именуют арестованного) документальный след своей власти; исключение составляет лишь тот, кто схватил преступника, ибо сему полицейскому предоставлена счастливая возможность применить необходимые меры телесного наказания во время допроса».

Сам государственный закон N_1 гласил: «Каждый полицейский чин _может_ и _должен_ собственноручно наказывать любого, кто в чем-либо провинится перед законом. Не обязательна очередность в осуществлении наказаний. Существует только возможность такой очередности».

Мы прошли по длинному коридору с голыми стенами и множеством больших окон, и перед нами автоматически открылась дверь: часовые, стоявшие у входа, уже сообщили о нашем прибытии; так как в те дни все были счастливы, законопослушны, аккуратны и каждый старался вымылить предписанные полкилограмма мыла в день, то появление схваченного (арестованного) было событием.

В полупустой комнате, куда мы вошли, находился лишь письменный стол с телефоном на нем да два кресла; я должен был стоять посреди комнаты; полицейский снял шлем и сел.

Сначала царило молчание и ничего не происходило; так всегда делается, и это самое скверное; я чувствовал, как лицо мое с каждой минутой становится все несчастней, я устал и был голоден, теперь исчезли и последние следы моего грустного счастья — я знал, что гибну.

Через несколько секунд молча вошел долговязый бледный человек в светло-коричневой форме младшего следователя; также не говоря ни слова, он сел и окинул меня взглядом.

— Профессия?

— Рядовой соплеменник.

— Родился?

— Первого, первого… двадцать первого года, — сказал я.

— Занятие?

— Заключенный.

Следователь переглянулся с полицейским.

— Когда и где выпущен?

— Вчера, корпус двенадцать, камера тринадцать.

— Куда направлен?

— В столицу.

— Документ.

Я достал из кармана свидетельство об освобождении и передал его следователю. Он подколол его к зеленой карточке, на которой записывал мои показания.

— За что осужден?

— За счастливое лицо.

Следователь и полицейский переглянулись.

— Точнее! — сказал следователь.

— Мое счастливое лицо привлекло внимание полицейского в день объявления всеобщего траура — то была годовщина смерти верховного правителя.

— Срок?

— Пять.

— Поведение?

— Плохое.

— Точнее!

— Уклонение от трудовых обязанностей.

— Допрос окончен.

Младший следователь встал, подошел ко мне и одним ударом выбил три передних зуба в знак того, что я, как рецидивист, должен быть особо заклеймен. Это была усиленная мера наказания, на которую я не рассчитывал. Осуществив ее, младший следователь вышел из комнаты, и на смену ему вошел толстый детина в темно-коричневой форме — следователь.

Все они меня били: следователь, старший следователь, главный следователь, судья и главный судья, а в промежутках полицейский применял все телесные наказания, предписанные законом. За мое грустное лицо они приговорили меня к десяти годам, точно так же как в прошлый раз приговорили к пяти годам за мое счастливое лицо.

Впредь, если мне удастся пережить ближайшее десятилетие в условиях всеобщего счастья и мыльной благодати, я уж постараюсь не иметь никакого лица…

Дети каждый день, возвращаясь из школы, заходили в сад Великана поиграть.

То был большой красивый сад, где зеленела мягкая трава. Над травой там и здесь поднимались прекрасные цветы, подобные звездам, и двенадцать персиковых деревьев было в этом саду; по весне они распускались нежными, розовато-жемчужными цветами, а к осени приносили богатые плоды. На ветвях деревьев сидели птицы и пели так сладкозвучно, что дети бросали игры и прислушивались к их голосам.

При поддержке Сети Культурных Каналов: https://t.me/addlist/c7ngCUTkDLw0ODZi

- Как нам здесь хорошо! - кричали они друг другу.

Однажды Великан возвратился домой. Он ездил навестить своего товарища, корнуэльского людоеда, и семь лет прогостил у него. За семь лет они рассказал ему все, что только мог сказать, ибо многоречивым он не был, и решил возвратиться в свой замок. Приехав домой, он увидел детей, которые играли в саду.

- Что вы здесь делаете? - крикнул он грозным голосом, и дети разбежались. - Мой собственный сад есть мой собственный сад,- сказал себе Великан: - это всякому должно быть понятно, и я не позволю никому; кроме себя самого, играть в моем собственном саду.

И он обнес его высокой оградой и вывесил надпись:

Вход строго воспрещается..

Этот Великан был такой эгоист.

Бедным детям с тех пор негде было играть. Попытались они играть на дороге, но там было слишком пыльно и много жестких каменьев, и им это пришлось не по душе. Теперь они после уроков бродили вкруг высокой ограды и говорили о том, как было красиво в саду.

- Как мы были счастливы там! - повторяли они друг другу.

Пришла весна, и на всей земле появились малые цветики и малые пташки. Только в саду у Великана-Эгоиста все еще продолжалась зима. Птицам не хотелось там петь, потому что там не было детей, а деревья позабыли расцвести. Какой-то прекрасный цветок поднял было над травою головку, но, увидав эту надпись, так огорчился за детей, что снова спрятался в землю и погрузился в сон.

Радовались только Снег да Мороз.

- Весна забыла про этот сад, - кричали они: - мы будем здесь обитать круглый год!

Снег покрыл траву своим белым широким плащом, а Мороз посеребрил все деревья. Потом они пригласили к себе в гости Северный Ветер, и он явился, закутанный в меха, и целыми днями выл и ревел в саду и срывал на крыше колпачки у труб.

- Какое восхитительное место, - сказал он: - нам надо позвать к себе в гости и Град!

И вот появился Град. Каждый день он часа по три барабанил по кровле замка, так что перебил почти всю черепицу, а потом все быстрее и быстрее носился, кружился по саду, насколько хватало сил. Он был одет в серое, и его дыхание было как лед.

- Я не могу понять, почему так запоздала весна, - говорил Великан-Эгоист, сидя у окошка и оглядывая свой белый холодный сад. - Надеюсь, что погода переменится.

Но весна таки не пришла, не пришло и лето. Осень подарила каждому саду свои золотые плоды, но этому саду Великана она не дала ничего.

- Великан слишком большой эгоист, - сказала она. Так что в этом саду все время продолжалась зима, и Северный Ветер, и Град, и Мороз, и Снег плясали между деревьев.

Как-то утром Великан лежал у себя в постели и вдруг услышал какую-то прелестную музыку. Она звучала так сладостно, что он подумал, не идут ли мимо замка королевские музыканты. Это была птичка-коноплянка, она запала у него под окном, но так давно он не слышал певчих птиц в своем саду, что это показалось ему прекраснейшей музыкой в мире. Вскоре Град перестал плясать над головой у него, и Скверный Ветер прекратил свой рев, и сладкое благоухание донеслось к нему в открытое окно.

- Наконец-то, кажется, пришла весна, - сказал Великан; и, вскочив с постели, он выглянул в сад.

Чти же он увидал?

Он увидал поразительное зрелище. Через небольшое отверстие в стене дети пробрались в сад и сидели на ветвях деревьев. На каждом дереве был маленький ребенок. И деревья так радовались возвращению детей, что тотчас же покрылись цветами, и нежно качались их ветви над головами малюток. Всюду порхали птицы и восторженно щебетали, и цветы выглядывали из зеленой травы и смеялись. Это была прелестная картина; только в одном углу по-прежнему царила зима. Это было в самом отдаленном углу сада, и там стоял маленький мальчик. Он был так мал, что не мог достать до ветвей и только ходил кругом дерева, горько плача. Бедное дерево все еще было покрыто инеем и снегом, и Северный Ветер бушевал и ревел над ним.

- Взбирайся же, маленький мальчик! - так говорило дерево и как можно ниже пригибало к нему свои ветки; но мальчик был совсем еще крошка.

И сердце Великана смягчилось, когда он увидел это.

- Какой я был эгоист! - сказал Великан. - Теперь-то я понимаю, почему весна не приходила сюда. Я подсажу на дерево этого беднягу-малыша, а потом разрушу эту ограду, и дети у меня в саду будут веселиться всегда.

Он действительно весьма сокрушался о томе, что сделал.

И вот он осторожно спустился по лестнице, тихонько приоткрыл входную дверь и вышел в сад. Но дети, завидев его, так оробели, что все разбежались, и снова в саду наступила зима. Не убежал только маленький мальчик, потому что его глаза были наполнены слезами, и он не заметил Великана. И Великан подкрался к нему сзади, нежно поднял его рукой и посадил его на дерево. И дерево сразу покрылось цветами; и птицы слетелись к нему и начали петь свои песни. И маленький мальчик протянул ручонки, и обнял Великана за шею, и поцеловал его. И остальные дети, увидев, что Великан уже больше не злой, прибежали назад, а сними пришла и весна.

- Теперь это ваш сад, мои милые детки, - сказал Великан, и, взяв огромный топор, он разрушил ограду.

В полдень люди шли на базар и застали Великана, игравшего с детьми в таком красивом саду, какого они никогда и не видывали.

Они играли весь день, а вечером пришли к Великану проститься.

- Но где же ваш маленький товарищ? - спросил Великан: - мальчик, которого я посадил на дерево?

Он полюбил его больше всех, потому что тот поцеловал его.

- Не знаем, - ответили дети: - он куда-то ушел.

- Скажите ему, чтоб он непременно пришел сюда завтра, - сказал Великан.

Но дети говорили, что не знают, где он живет, и что они раньше никогда его не видали; и Великан опечалился.

Каждый день, после школы, дети приходили играть с Великаном. Но ни разу не явился маленький мальчик, которого Великан полюбил. Со всеми детьми Великан был ласков, но он тосковал по своему первому маленькому другу и часто о нем говорил.

- Как хотел бы я увидеть его! - говорил Великан не раз.

Миновали годы, сильно состарился и ослабел Великан. Он уже не мог играть, а только сидел в огромном кресле, и смотрел на забавы детей, и восхищался своим садом.

- У меня много красивых цветов, - говорил он: - но самые красивые цветы - это дети.

В одно зимнее утро он, одеваясь, выглянул в окно. Теперь он уже перестал ненавидеть зиму, потому что знал, что в эту пору весна только дремлет, а цветы отдыхают.

Внезапно он начал с удивлением протирать себе глаза и все смотрел и смотрел. И действительно он увидел чудесное зрелище. В самом далеком углу сада стояло дерево, сплошь покрытое прекрасными белыми цветами. Ветви его были золотые, и на них повисли серебряные плоды, и под деревом стоял маленький мальчик, тот самый, которого он полюбил.

В великой радости Великан сбежал вниз и бросился в сад. Прямо по траве побежал он к ребенку. И когда подбежал совсем близко, лицо его побагровело от гнева, и он сказал:

- Кто осмелился ранить тебя?

Ибо на ладонях у ребенка были раны от двух гвоздей, и раны от двух гвоздей были на ногах у него.

- Кто осмелился ранить тебя? - закричал Великан опять. - Скажи мне, и я возьму мою шпагу, пойду и убью его.

- О, нет! - отвечал ребенок. - Ведь это раны Любви.

- Кто же ты такой? - сказал Великан, и странный ужас напал на него, и он опустился на колени перед этим маленьким ребенком.

И ребенок улыбнулся Великану и сказал ему:

- Однажды ты позволил мне поиграть у тебя в саду; сегодня ты пойдешь со мною в мой саде, а мой сад - это Рай.

И когда дети после школы прибежали в сад, они увидели, что Великан лежит мертвый под деревом, а дерево сплошь зацвело белым цветом.

По-настоящему неполадки у Лероя Кливи начались, когда он вел иочтолет-243 по неосвоенному звездному скоплению Пророкоугольника. Лероя и прежде-то удручали обычные трудности межзвездного почтальона: старый корабль, изъязвленные трубы, невыверенные астронавигационные приборы. Но теперь, считывая показания курса, он заметил, что в корабле становится невыносимо жарко.

При поддержке Сети Культурных Каналов: https://t.me/addlist/c7ngCUTkDLw0ODZi

Он подавленно вздохнул, включил систему охлаждения и связался с Почтмейстером Базы. Разговор велся на критической дальности радиосвязи, и голос Почтмейстера еле доносился сквозь океан статических разрядов.

— Опять неполадки, Кливи? — спросил Почтмейстер зловещим голосом человека, который сам составляет графики и свято в них верует.

— Да как вам сказать, — иронически ответил Кливи. — Если не считать труб, приборов и проводки, все прекрасно, вот разве изоляция и охлаждение подкачали.

— Действительно, позор, — сказал Почтмейстер, внезапно преисполняясь сочувствием. — Представляю, каково тебе там.

Кливи до отказа крутанул регулятор охлаждения, отер пот, заливающий глаза, и подумал, что Почтмейстеру только кажется, будто он знает, каково сейчас его подчиненному.

— Я ли снова и снова не ходатайствую перед правительством о новых кораблях? — Почтмейстер невесело рассмеялся. Похоже, они считают, будто доставлять почту можно на любой корзине.

В данную минуту Кливи не интересовали заботы Почтмейстера. Охлаждающая установка работала на полную мощность, а корабль продолжал перегреваться.

— Не отходите от приемника, — сказал Кливи. Он направился в хвостовую часть корабля, откуда как будто истекал жар, и обнаружил, что три резервуара заполнены не горючим, а пузырящимся раскаленным добела шлаком. Четвертый на глазах претерпевал такую же метаморфозу.

Мгновение Кливи тупо смотрел на резервуары, затем бросился к рации.

— Горючего не осталось, — сообщил он. — По-моему, произошла каталитическая реакция. Говорил я вам, что нужны новые резервуары. Сяду на первой же кислородной планете, какая подвернется.

Он схватил Аварийный Справочник и пролистал раздел о скоплении Пророкоугольника. В этой группе звезд отсутствовали колонии, а дальнейшие подробности предлагалось искать по карте, на которую были нанесены кислородные миры. Чем они богаты, помимо кислорода, никому не ведомо. Кливи надеялся выяснить это, если только корабль в ближайшее время не рассыплется.

— Попробую З-М-22, — проревел он сквозь нарастающие разряды.

— Хорошенько присматривай за почтой, — протяжно прокричал в ответ Почтмейстер. — Я тотчас же высылаю корабль.

Кливи ответил, что он сделает с почтой — со всеми двадцатью фунтами почты. Однако к этому времени Почтмейстер уже прекратил прием.

Кливи удачно приземлился на З-М-22, исключительно удачно, если принять во внимание, что к раскаленным приборам невозможно было прикоснуться, размякшие от перегрева трубы скрутились узлом, а почтовая сумка на спине стесняла движения. Почтолет-243 вплыл в атмосферу, словно лебедь, но на высоте двадцати футов от поверхности отказался от борьбы и камнем рухнул вниз.

Кливи отчаянно силился не потерять остатки сознания. Борта корабля приобрели уже темно-красный оттенок, когда он вывалился из запасного люка; почтовая сумка по- прежнему была прочно пристегнута к его спине. Пошатываясь, с закрытыми глазами он пробежал сотню ярдов. Когда корабль взорвался, взрывная волна опрокинула Кливи. Он встал, сделал еще два шага и окончательно провалился в небытие.

Когда Кливи пришел в себя, он лежал на склоне маленького холмика, уткнувшись лицом в высокую траву. Он пребывал в непередаваемом состоянии шока. Ему казалось, что разум его отделился от тела и, освобожденный, витает в воздухе. Все заботы, чувства, страхи остались с телом; разум был свободен.

Он огляделся и увидел, что мимо пробегает маленький зверек, величиной с белку, но с темно-зеленым мехом.

Когда зверек приблизился, Кливи заметил, что у него нет ни глаз, ни ушей.

Это его не удивило — напротив, показалось вполне уместным. На кой черт сдались белке глаза да уши? Пожалуй, лучше, что белка не видит несовершенства мира, не слышит криков боли. Появился другой зверь, величиной и формой тела напоминающий крупного волка, но тоже зеленого цвета. Параллельная эволюция? Она не меняет общего положения вещей, заключил Кливи. У этого зверя тоже не было ни глаз, ни ушей. Но в пасти сверкали два ряда мощных клыков.

Кливи наблюдал за животными с вялым интересом. Какое дело свободному разуму до волков и белок, пусть даже безглазых? Он заметил, что в пяти футах от волка белка замерла на месте. Волк медленно приближался. На расстоянии трех футов он, по-видимому, потерял след — вернее, запах. Он затряс головой и медленно описал возле белки круг. Потом снова двинулся по прямой, но уже в неверном направлении.

Слепой охотился на слепца, подумал Кливи, и эти слова показались ему глубокой извечной истиной. На его глазах белка задрожала вдруг мелкой дрожью: волк закружился на месте, внезапно прыгнул и сожрал белку в три глотка.

Какие у волков большие зубы, безразлично подумал Кливи. И в тот же миг безглазый волк круто повернулся в его сторону.

Теперь он съест меня, подумал Кливи. Его забавляло, что он окажется первым человеком, съеденным на этой планете.

Когда волк ощерился над самым его лицом, Кливи снова лишился чувств.

Очнулся он вечером. Уже протянулись длинные тени, солнце уходило за горизонт. Кливи сел и в виде опыта осторожно согнул руки и ноги. Все было цело.

Он привстал на одно колено, еще пошатываясь от слабости, но уже почти полностью отдавая себе отчет в том, что случилось. Он помнил катастрофу, но так, словно она происходила тысячу лет назад: корабль сгорел, он отошел поодаль и упал в обморок. Потом повстречался с волком и белкой.

Кливи неуверенно встал и огляделся по сторонам. Должно быть, последняя часть воспоминаний ему пригрезилась. Его бы давно уже не было в живых, окажись поблизости какой-нибудь волк.

Тут Кливи взглянул под ноги и увидел зеленый хвостик белки, а чуть поодаль — ее голову.

Он лихорадочно пытался собраться с мыслями. Значит, волк и в самом деле был, да к тому же голодный. Если Кливи хочет выжить до прихода спасателей, надо выяснить, что тут произошло и почему.

У животных не было ни глаз, ни ушей. Но тогда каким образом они выслеживали друг друга? По запаху? Если так, то почему волк искал белку столь неуверенно?

Послышалось негромкое рычание, и Кливи обернулся. Менее чем в пятидесяти футах появилось существо, похожее на пантеру — на зеленовато-коричневую пантеру без глаз и ушей.

Проклятый зверинец, подумал Кливи и затаился в густой траве. Чужая планета не давала ему ни отдыха, ни срока. Нужно же ему время на размышление! Как устроены эти животные? Не развито ли у них вместо зрения чувство локации?

Пантера поплелась прочь.

У Кливи чуть отлегло от сердца. Быть может, если не попадаться ей на пути, пантера…

Едва он дошел в своих мыслях до слова «пантера», как животное повернулось в его сторону.

Что же я сделал? — спрашивал себя Кливи, поглубже зарываясь в траву. Она не может меня учуять, увидеть или услышать. Я только решил ей не попадаться.

Подняв морду кверху, пантера мерным шагом затрусила к нему.

Вот оно что! Животное, лишенное глаз и ушей, может обнаружить присутствие Кливи только одним способом.

Способом телепатическим!

Чтобы проверить свою теорию, Кливи мысленно произнес слово «пантера», отождествляя его с приближающимся зверем. Пантера яростно взревела и заметно сократила разделяющее их расстояние.

В какую-то ничтожную долю секунды Кливи постиг многое. Волк преследовал белку при помощи телепатии. Белка замерла — быть может, отключила свой крохотный мозг. Волк сбился со следа и не находил его, пока белке удавалось тормозить деятельность мозга.

Если так, то почему волк не напал на Кливи, когда тот лежал без сознания? Быть может, Кливи перестал думать — по крайней мере перестал думать на той длине волн, какую улавливает волк? Но не исключено, что дело обстоит гораздо сложнее.

Сейчас основная задача — это пантера.

Зверь снова взвыл. Он находился всего лишь в тридцати футах от Кливи, и расстояние быстро уменьшалось. Главное не думать, решил Кливи, не думать о… думать о чем-нибудь другом. Тогда, может быть, пан… ну, может быть, она потеряет след. Он принялся перебирать в уме всех девушек, которых когда-либо знал, старательно припоминая мельчайшие подробности.

Пантера остановилась и в сомнении заскребла лапами по земле.

Кливи продолжал думать: о девушках, о космолетах, о планетах и опять о девушках, и о космолетах, и обе всем, кроме пантеры.

Пантера придвинулась еще на пять футов.

Черт возьми, подумал он, как можно не думать о чем-то? Ты лихорадочно думаешь о камнях, скалах, людях, пейзажах и вещах, а твой ум неизменно возвращается к.., но ты отмахиваешься от нее и сосредоточиваешься на своей покойной бабке (святая женщина!), старом пьянчуге отце, синяках на правой ноге. (Сосчитай их. Восемь. Сосчитай еще раз. По-прежнему восемь.) А теперь ты поднимаешь глаза, небрежно, видя, но не признавая п… Как бы там ни было, она все же приближается.

Пытаться о чем-то не думать — все равно, что пытаться остановить лавину голыми руками. Кливи понял, что человеческий ум не так-то просто поддается бесцеремонному сознательному торможению. Для этого нужны время и практика.

Ему осталось около пятнадцати футов на то, чтобы научиться не думать о п…

Ну что ж, можно ведь думать о карточных играх, вечеринках, о собаках, кошках, лошадях, овцах, волках (убирайтесь прочь!), о синяках, броненосцах, пещерах, логовах, берлогах, детенышах (берегись!), п-панегириках, и эмпириках, и мазуриках, и клириках, и лириках, и трагиках (примерно 8 футов), обедах, филе- миньонах, фиалках, финиках, филинах, поросятах, палках, пальто и п-п-п-п…

Теперь пантера находилась в каких-нибудь пяти футах от него и готовилась к прыжку. Кливи был больше не в состоянии изгонять запретную мысль. Но вдруг в порыве вдохновения он подумал: «Пантера-самка!»

Пантера, все еще напрягшаяся для прыжка, с сомнением повела мордой.

Кливи сосредоточился на идее пантеры-самки. Он и есть пантера-самка, и чего, собственно, хочет добиться этот самец, пугая ее? Он подумал о своих (тьфу, черт, самкиных!) детенышах, о теплом логове, о прелестях охоты на белок…

Пантера медленно подошла вплотную и потерлась о Кливи. Он с отчаянием думал о том, какая прекрасная стоит погода и какой мировой парень эта пантера — такой большой, сильный, с такими огромными зубами.

Самец замурлыкал!

Кливи улегся, обвил вокруг пантеры воображаемый хвост и решил, что надо поспать. Пантера стояла возле него в нерешительности. Казалось, чувствовала, что деле неладно. Потом испустила глубокий горловой рык, повернулась и ускакала прочь.

Только что село солнце, и все вокруг залила синева. Кливи обнаружил, что его сотрясает неудержимая дрожь и он вот-вот разразится истерическим хохотом. Задержись пантера еще на секунду…

Он с усилием взял себя в руки. Пора серьезно поразмыслить.

Вероятно, каждому животному свойствен характерный запах мысли. Белка испускает один запах, волк — другой, человек третий. Весь вопрос в том, только ли тогда можно выследить Кливи, когда он думает о каком-либо животном? Или его мысли, подобно аромату, можно засечь, даже если он ни о чем особенном не думает?

Пантера, видно, учуяла его лишь в тот миг, когда он подумал именно о ней. Однако это можно объяснить новизной: чуждый запах мыслей мог сбить пантеру с толку в тот раз.

Что ж, подождем — увидим. Пантера, наверное, не тупица. Просто такую шутку с нею сыграли впервые.

Всякая шутка удается… однажды.

Кливи лег навзничь и воззрился на небо. Он слишком устал, чтобы двигаться, да и тело, покрытое кровоподтеками, ныло. Что предстоит ему ночью? Выходят ли звери на охоту? Или на ночь устанавливается некое перемирие? Ему было наплевать.

К черту белок, волков, пантер, львов, тигров и северных оленей!

Он уснул.

Утром он удивился, что все еще жив. Пока все идет хорошо. В конце концов денек может выдаться недурной. В радужном настроении Кливи направился к своему кораблю.

От почтолета-243 осталась лишь груда искореженного металла на оплавленной почве. Кливи нашел металлический стержень, прикинул его на руке и заткнул за пояс, чуть ниже почтовой сумки. Не ахти какое оружие, но все-таки придает уверенность.

Корабль погиб безвозвратно. Кливи стал бродить по окрестностям в поисках еды. Вокруг рос плодоносный кустарник. Кливи осторожно надкусил неведомый плод и счел, что он терпкий, но вкусный. Он до отвала наелся ягод и запил их водой из ручейка, что журчал неподалеку в ложбинке.

Пока он не видел никаких зверей. Как знать, сейчас они, чего доброго, окружат его кольцом.

Он постарался отвлечься от этой мысли и занялся поисками укрытия. Самое верное дело — затаиться, пока не придут спасатели. Он блуждал по отлогим холмам, тщетно пытаясь найти скалу, деревце или пещерку. Дружелюбный ландшафт мог предложить разве что кусты высотою в шесть футов.

К середине дня он выбился из сил, пал духом и лишь тревожно всматривался в небо. Отчего нет спасателей? По его расчетам, быстроходное спасательное судно должно прибыть за сутки, от силы за двое.

Если Почтмейстер правильно указал планету.

В небе что-то мелькнуло. Он взглянул вверх, и сердце его неистово заколотилось. Ну и картина!

Над ним, без усилий балансируя гигантскими крыльями, медленно проплыла птица. Один раз она нырнула, словно провалилась в яму, но тут же уверенно продолжила полет.

Птица поразительно смахивала на стервятника.

Кливи побрел дальше. Еще через мгновение он очутился лицом к лицу с четырьмя слепыми волками.

Теперь по крайней мере с одним вопросом покончено. Кливи можно выследить по характерному запаху его мыслей. Очевидно, звери этой планеты пришли к выводу, будто пришелец не настолько чужероден, чтобы его нельзя было съесть.

Волки осторожно подкрадывались. Кливи испробовал прием, к которому прибег накануне. Вытащив из-за пояса металлический стержень, он принялся воображать себя волчицей, которая ищет своих волчат. Не поможет ли один из вас, джентльмены, найти их? Еще минуту назад они были тут. Один зеленый, другой пятнистый, третий…

Быть может, эти волки не мечут пятнистых детенышей. Один из них прыгнул на Кливи. Кливи огрел его стержнем, и волк, шатаясь, отступил.

Все четверо сомкнулись плечом к плечу и возобновили атаку.

Кливи безнадежно попытался мыслить так, как если бы его вообще не существовало на свете. Бесполезно. Волки упорно надвигались. Кливи вспомнил о пантере. Он вообразил себя пантерой. Рослой пантерой, которая с удовольствием полакомится волком.

Это их остановило. Волки тревожно замахали хвостами, но позиций не сдали.

Кливи зарычал, забил лапами по земле и подался вперед. Волки попятились, но один из них проскользнул к нему в тыл.

Кливи подвинулся вбок, стараясь не попадать в окружение. Похоже было, что волки не слишком-то поверили спектаклю. Быть может, Кливи бездарно изобразил пантеру. Волки больше не отступали. Кливи свирепо зарычал и замахнулся импровизированной дубинкой. Один волк стремглав пустился наутек, но тот, что прорывался в тыл, прыгнул на Кливи и сбил его с ног.

Барахтаясь под волками, Кливи испытал новый прилив вдохновения. Он вообразил себя змеей — очень быстрой, со смертоносным жалом и ядовитыми зубами.

Волки тотчас отскочили. Кливи зашипел и изогнул свою бескостную шею. Волки яростно ощерились, но не выказали никакого желания наступать.

И тут Кливи допустил ошибку. Рассудок его знал, что надо держаться стойко и проявлять побольше наглости. Однако тело поступило иначе. Помимо своей воли он повернулся и понесся прочь.

Волки рванулись вдогонку, и, бросив взгляд кверху, Кливи увидел, что в предвкушении поживы слетаются стервятники. Он взял себя в руки и попытался снова превратиться в змею, но волки не отставали.

Вьющиеся над головой стервятники подали Кливи идею. Космонавт, он хорошо знал, как выглядит планета сверху. Кливи решил превратиться в птичку. Он представил себе, как парит в вышине, легко балансируя среди воздушных течении, и смотрит вниз на землю, которая ковром расстилается все шире и шире.

Волки пришли в замешательство. Они закружились на месте, стали беспомощно подпрыгивать в воздух. Кливи продолжал парить над планетой, взмывая все выше и выше, и в то же время медленно пятился назад.

Наконец он потерял волков из виду, и наступил вечер. Кливи был измучен. Он прожил еще один день. Но, по-видимому, все гамбиты удаются лишь единожды. Что он будет делать завтра, если не придет спасательное судно?

Когда стемнело, он долго еще не мог заснуть и все смотрел в небо. Однако там виднелись только звезды, а рядом слышалось лишь редкое рычание волка да рев пантеры, мечтающей о завтраке.

… Утро наступило слишком быстро. Кливи проснулся усталый, сон не освежил его. Не вставая, Кливи ждал.

— Где же спасатели? Времени у них было предостаточно, решил Кливи. — Почему их еще нет? Если будут слишком долго мешкать, пантера…

Не надо было так думать. В ответ справа послышался звериный рык.

Кливи встал и отошел подальше. Уж лучше иметь дело с волками…

Об этом тоже не стоило думать, так как теперь к реву пантеры присоединилось рычание волчьей стаи.

Всех хищников Кливи увидел сразу. Справа из подлеска грациозно выступила зеленовато-желтая пантера. Слева он явственно различил силуэты нескольких волков. Какой-то миг он надеялся, что звери передерутся. Если бы волки напали на пантеру, Кливи удалось бы улизнуть…

Однако зверей интересовал только пришелец. К чему им драться между собой, понял Кливи, когда налицо он сам, во всеуслышание транслирующий свои страхи и свою беспомощность?

Пантера двинулась вперед. Волки остановились на почтительном расстоянии, по- видимому, намеренные удовольствоваться остатками ее трапезы. Кливи опять было попробовал взлететь по-птичьи, но пантера после минутного колебания продолжила свой путь.

Кливи попятился к волкам, жалея, что некуда влезть. Эх, окажись тут скала или хотя бы приличное дерево…

Но ведь рядом кусты! С изобретательностью, порожденной отчаянием, Кливи стал шестифутовым кустом. Вообще-то он понятия не имел, как мыслит куст, но старался изо всех сил.

Теперь он цвел. А один из корней у него слегка расшатался. После недавней бури. Но все же, если учесть обстоятельства, он был отнюдь не плохим кустом.

Краешком веток он заметил, что волки остановились. Пантера стала метаться вокруг него, пронзительно фыркнула и склонила голову набок.

Ну право же, подумал Кливи, кому придет в голову откусить ветку куста? Ты, возможно, приняла меня за что-то другое, но на самом деле я всего-навсего куст. Не хочешь ведь набить себе рот листьями? И ты можешь сломать зуб о мои ветки. Слыханное ли дело, чтобы пантера поедала кусты? А ведь я и есть куст. Спроси у моей мамаши. Она тоже куст. Все мы кусты, исстари, с каменноугольного периода.

Пантера явно не собиралась переходить в атаку. Однако не собиралась и удалиться. Кливи не был уверен, что долго протянет. О чем он теперь должен думать? О прелестях весны? О гнезде малиновок в своих волосах?

На плечо к нему опустилась какая-то птичка.

Ну не мило ли, подумал Кливи. Она тоже думает, что я куст. Намерена свить гнездо в моих ветвях. Совершенно прелестно. Все прочие кусты лопнут от зависти.

Птичка легонько клюнула Кливи в шею.

Полегче, подумал Кливи. Не надо рубить сук, на котором сидишь…

Птичка клюнула еще раз, примериваясь. Затем прочно стала на перепончатые лапки и принялась долбить шею Кливи со скоростью пневматического молотка.

Проклятый дятел, подумал Кливи, стараясь не выходить из образа. Он отметил, что пантера внезапно успокоилась. Однако когда птичка долбанула его шею пятнадцатый раз, Кливи не выдержал: он сгреб птичку и швырнул ею в пантеру.

Пантера щелкнула зубами, но опоздала. Оскорбленная птичка произвела разведочный полет вокруг головы Кливи и упорхнула к более спокойным кустам.

Мгновенно Кливи снова превратился в куст, но игра была проиграна. Пантера замахнулась на него лапой. Он попытался бежать, споткнулся о волка и упал. Пантера зарычала над его ухом, и Кливи понял, что он уже труп.

Пантера оробела.

Тут Кливи превратился в труп до кончиков горячих пальцев. Он лежал мертвым много дней, много недель. Кровь его давно вытекла. Плоть протухла. К нему не притронется ни одно здравомыслящее животное, как бы голодно оно ни было.

Казалось, пантера с ним согласна. Она попятилась. Волки испустили голодный вой, но тоже отступили.

Кливи увеличил давность своего гниения еще на несколько дней и сосредоточился на том, как ужасно он неудобоварим, как безнадежно неаппетитен. И в глубине души — ой был в этом убежден — искренне не верил, что годится кому бы то ни было на закуску. Пантера продолжала пятиться, а за нею и волки. Кливи был спасен! Если надо, он может теперь оставаться трупом до конца дней своих.

И вдруг до него донесся подлинный запах гниющей плоти. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что рядом опустилась исполинская птица!

На Земле ее назвали бы стервятником.

Кливи едва не расплакался. Неужто ему ничто не поможет? Стервятник подошел к нему вперевалочку. Кливи вскочил и ударил его ногой. Если ему и суждено быть съеденным, то уж, во всяком случае, не стервятником.

Пантера с быстротой молнии явилась вновь, и на ее глупой пушистой морде, казалось, были написаны ярость и смятение.

Кливи замахнулся металлическим стержнем, жалея, что нет поблизости дерева — забраться, пистолета — выстрелить или хоть факела — отпугнуть…

Факел!

Кливи тотчас же понял, что выход найден. Он полыхнул пантере огнем в морду, и та отползла с жалобным визгом. Кливи поспешно стал распространяться во все стороны, охватывая пламенем кусты, пожирая сухую траву.

Пантера стрелой умчалась прочь вместе с волками.

Пришел его черед! Как он мог забыть, что всем животным присущ глубокий инстинктивный страх перед огнем! Право же, Кливи будет самым огромным пожаром, какой когда-либо бушевал в этих местах.

Поднялся легкий ветерок и разнес его огонь по холмистой земле. Из-за кустов выскочили белки и дружно понеслись прочь. В воздух взмыли стаи птиц, а пантеры, волки и прочие хищники бежали бок о бок, забыв и помышлять о добыче, стремясь лишь уберечься от пожара — от него, Кливи!

Кливи смутно сознавал, что отныне стал настоящим телепатом. С закрытыми глазами он видел все, что происходит вокруг, и все ощущал почти физически. Он наступал гудящим пламенем, сметая все на своем пути. И чувствовал страх тех, кто поспешно спасался бегством.

Так и должно быть. Разве благодаря сообразительности и умению приспособиться человек не был всегда и везде царем природы? То же самое и здесь. Кливи торжествующе перепрыгнул через узенький ручеек в трех милях от старта, воспламенил группу кустов, выбросил струю пламени…

Тут он почувствовал первую каплю воды.

Он все горел, но одна капля превратилась в пять, потом в пятнадцать, потом в пятьсот. Он был прибит водой, а его пища — трава и кусты — вскоре промокли насквозь.

Он начинал угасать.

Это просто нечестно, подумал Кливи. По всем правилам он должен был выиграть. Он дал планете бой на ее условиях и вышел победителем… лишь для того, чтобы слепая стихия все погубила.

Животные осторожно возвращались.

Дождь хлынул, как из ведра. У Кливи погас последний язычок пламени. Бедняга вздохнул и лишился чувств…

— …Чертовски удачная работа. Ты берег почту до последнего, а это признак хорошего почтальона. Может, удастся выхлопотать тебе медаль.

Кливи открыл глаза. Над ним, сияя горделивой улыбкой, стоял Почтмейстер. Кливи лежал на койке и видел над собой вогнутые металлические стены звездолета.

Он находился на спасательном судне.

— Что случилось? — прохрипел он.

— Мы подоспели как раз вовремя, — ответил Почтмейстер. Тебе пока лучше не двигаться. Еще немного — и было бы поздно.

Кливи почувствовал, как корабль отрывается от земли, и понял, что покидает планету З-М-22. Шатаясь, он подошел к смотровому окну и стал вглядываться в проплывающую внизу зеленую поверхность.

— Ты был на волосок от гибели, — сказал Почтмейстер, становясь рядом с Кливи и глядя вниз. — Нам удалось включить увлажняющую систему как раз вовремя. Ты стоял в центре самого свирепого степного пожара из всех, что мне приходилось видеть.

Глядя вниз на безупречный зеленый ковер, Почтмейстер, видно, усомнился. Он посмотрел еще раз в окно, и выражение его лица напомнило Кливи обманутую пантеру.

— Постой… А как получилось, что на тебе нет ожогов?

Госпожа Орейль была экономна. Она знала цену каждому су и давно обзавелась целым арсеналом суровых правил по части приумножения капитала. Прислуге ее, понятное дело, редко когда удавалось погреть руки на покупках, а г-н Орейль получал карманные деньги с превеликим трудом. Жили они в достатке, были бездетны, и все-таки расставание даже с одной монеткой превращалось для г-жи Орейль в подлинную пытку. Это было как рана в сердце, и всякий раз, когда ей предстоял серьезный расход, хотя бы неизбежный, она всю ночь ворочалась в постели.

При поддержке Сети Культурных Каналов: https://t.me/addlist/c7ngCUTkDLw0ODZi

Орейль без устали твердил жене:

- Перестань ты жаться: у нас и так больше, чем мы проживаем.

Она упорствовала:

- Мало ли что может случиться! А запас карман не трет.

Женщина она была лет сорока, маленькая, подвижная, опрятная, но уже морщинистая и почти всегда не в духе.

Муж то и дело сетовал на лишения, на которые она обрекает его. Особенно нестерпимы казались ему те, что задевали его самолюбие.

Только из угождения жене он не уходил с должности столоначальника в военном министерстве, увеличивая этим семейные доходы, так и не находившие применения.

Два года подряд он являлся в присутствие с латанным-перелатанным зонтиком, предметом постоянных насмешек сослуживцев. Наконец его так допекли, что он потребовал у жены новый. Та купила зонтик за восемь с половиной франков, модель, усиленно рекламируемую одним из универсальных магазинов. При виде этой дешевки, тысячами поступающей на парижский рынок, чиновники взялись за старое, и Орейлю стало совсем уж тошно от их зубоскальства. Зонтик оказался никуда не годен. Через три месяца он вышел из строя и сделался притчей во языцех всего министерства. О нем сложили даже песенку, с утра до вечера раздававшуюся во всех закоулках огромного здания.

Разъяренный Орейль приказал жене приобрести новый шелковый зонтик за двадцать франков и предъявить ему квитанцию.

Она истратила восемнадцать и, вручая мужу покупку, предупредила, вся красная от злости:

- Это тебе самое меньшее на пять лет. Торжествующего Орейля встретили в канцелярии восторженно.

Вечером, когда он вернулся со службы, жена беспокойно глянула на зонтик и сказала:

- Не стягивай его резинкой - шелк протрется. И вообще будь поаккуратней: нового ты от меня не скоро дождешься.

Она взяла зонтик, отстегнула кнопку, расправила складки и обмерла: на самой середке виднелась крохотная круглая дырочка - след от горящей сигары.

- Это что такое? - выдавила она.

Муж, не поворачивая головы, спокойно осведомился:

- Что там еще? О чем ты?

Она с трудом - ее душил гнев - вымолвила:

- Ты.., ты прожег свой.., свой зонтик. Да ты.., да ты с ума сошел! Разорить нас хочешь?

Он почувствовал, что бледнеет, и обернулся.

- Что ты говоришь?

- Я говорю, что ты прожег свой зонтик. На, полюбуйся!

И, ринувшись к мужу, словно с намерением прибить его, она в бешенстве сунула ему под нос прожженное место.

Потеряв от такого несчастья голову, Орейль залепетал:

- Это... Это... Да что же это такое? Ничего не понимаю. Клянусь тебе, я к нему лишний раз не притронулся. Не понимаю, как это вышло.

Голос ее сорвался на крик:

- Ручаюсь, ты на службе выделывал с ним бог знает что: вертел, раскрывал, показывал. Он возражал:

- Я раскрыл его только однажды - хотел показать, какой он красивый. И это все, клянусь тебе!

Но она исступленно затопала ногами и закатила одну из тех семейных сцен, которые превращают домашний очаг в нечто более страшное для мирного человека, чем поле боя, где свищут пули.

Она зачинила дырочку лоскутком от старого зонтика другого цвета, и утром Орейль покорно поплелся в канцелярию с залатанной обновкой. Он спрятал зонтик в свой шкаф и весь день избегал думать о нем.

Но вечером, едва он вернулся домой, жена выхватила у него зонтик, раскрыла, осмотрела, и у нее перехватило дыхание: зонтик был изрешечен мелкими дырочками, явно прожжен - в него, видимо, выбили неостывший пепел из трубки. Он испорчен, безнадежно испорчен!

Госпожа Орейль, онемев от негодования, молча созерцала эту плачевную картину. Остолбеневший, перепуганный, подавленный муж тоже не сводил глаз с поврежденной вещи.

Затем супруги посмотрели друг на друга, затем Орейль потупился, затем в лицо ему полетел искалеченный зонтик, затем в припадке ярости жена вновь обрела голос и взорвалась:

- Ах, негодяй, негодяй! Ты нарочно все так подстроил! Но ты мне за это заплатишь! Останешься вовсе без зонтика!..

Сцена возобновилась. Раскрыть рот мужу удалось лишь через час после начала бури. Он клялся, что ничего не понимает, что сделать это могли только по злобе или из мести.

Выручил его звонок. Пришел приятель, приглашенный к обеду.

Госпожа Орейль поделилась с ним тем, что произошло. Покупка нового зонтика исключается - муж не получит никакого.

Приятель резонно возразил:

- Этак, сударыня, он испортит одежду, а ведь она стоит дороже.

Хозяйка, все еще взбешенная, отрезала:

- Вот и пусть берет тот, с которым я хожу на рынок. Нового, шелкового, я ему ни за что не куплю. Тут уж взбунтовался Орейль:

- Тогда я лучше подам в отставку. С кухонным зонтиком я в министерстве не покажусь. Приятель посоветовал:

- Отдайте его в перетяжку - это недорого. Госпожа Орейль пришла в отчаяние.

- За перетяжку сдерут франков восемь, не меньше. Восемь да восемнадцать уже двадцать шесть. С ума сойти! Двадцать шесть франков за один зонтик! Нет, это безумие!

Приятеля, человека небогатого, осенило:

- А вы получите деньги с общества, где застрахована ваша движимость. Страховые компании возмещают ущерб от огня при условии, что несчастный случай произошел по месту жительства. Его предложение сразу успокоило госпожу Орейль; подумав немного, она объявила мужу:

- Завтра, до службы, зайдешь в контору "Материнской заботы" - пусть осмотрят зонтик и выплатят страховку.

Орейля так и подбросило.

- Никогда! Подумаешь, восемнадцать франков пропало! От этого не умирают.

Утром он ушел в министерство с тростью. День, к счастью, выдался погожий.

Оставшись одна, г-жа Орейль никак не могла примириться с потерей восемнадцати франков. Зонтик лежал на обеденном столе, а она в нерешительности ходила вокруг.

Мысль о страховом обществе прочно засела у нее в голове, но вместе с тем ей страшно было подумать, какими насмешливыми взглядами там ее встретят: на людях она была робка, краснела по пустякам, терялась в разговорах с посторонними.

Однако г-жа Орейль болезненно, как оскорбление, переживала утрату восемнадцати франков. Тщетно она старалась не думать о них: воспоминание об этом убытке не оставляло ее в покое. Что же все-таки делать? Время идет, а она медлит.

Наконец внезапно, как всякий расхрабрившийся трус, она решилась:

- Пойду. Там видно будет.

Но сначала требовалось привести зонтик в состояние полной негодности, чтобы претензия выглядела обоснованной. Она взяла с камина спички и прожгла между спицами большую, с ладонь, дыру, а то, что осталось от шелка, аккуратно свернула и скрепила резинкой; потом надела шаль, шляпу и засеменила по направлению к улице Риволи, где помещалась страховая компания.

Чем меньше оставалось ей идти, тем медленней делались ее шаги. Что она скажет? Что ей ответят?

Она следила за номерами домов. Оставалось еще двадцать восемь. Тем лучше! Есть время подумать. Вдруг она вздрогнула. Вот и дверь с надписью золотыми буквами: "Материнская забота, Общество страхования от огня". Уже! Она боязливо и сконфуженно потопталась на месте, потом прошла мимо, потом возвратилась, потом еще раз прошла вперед и опять вернулась.

Наконец г-жа Орейль сказала себе: "Все равно ведь пойду. Так уж лучше не тянуть".

Но, войдя, почувствовала, как заколотилось у нее сердце.

Она очутилась в просторном помещении с окошечками по стенам, и в каждом виднелась голова служащего, скрытого за перегородкой.

Появился какой-то господин с бумагами. Г-жа Орейль остановилась и робко, как девочка, спросила:

- Извините, сударь, не скажете ли, где выдают возмещение за сгоревшие вещи? Он отчеканил:

- Второй этаж налево. Отдел несчастных случаев. Это название еще больше напугало ее. Ей захотелось убежать, не вступая в объяснения, и пропади все пропадом! Но восемнадцать франков... Мысль о такой сумме чуточку подбодрила ее, и она поднялась по лестнице, переводя дух на каждой ступеньке.

На втором этаже г-жа Орейль увидела дверь и постучалась. Громкий голос отозвался:

- Войдите.

Она вошла в большой кабинет, где стоя беседовали три важных господина с орденскими ленточками в петлицах.

Один осведомился:

- Чему обязан, сударыня?

Нужные слова вылетели у нее из головы; запинаясь, она пролепетала:

- Я.., я.., по поводу.., по поводу несчастного случая. Господин учтиво указал на стул.

- Благоволите присесть. Через минуту я к вашим услугам.

И, повернувшись к остальным, продолжал:

- Компания полагает, что ее обязательства перед вами не выходят за пределы четырехсот тысяч франков. Претензии же на дополнительные сто тысяч мы принять не можем. Кроме того, оценка...

Один из собеседников перебил:

- Довольно, сударь. Пусть решает суд. Нам остается только удалиться.

Они церемонно откланялись и вышли.

Ax, посмей она уйти вместе с ними, она бы это сделала, убежала, все бросила! Но разве так можно? Господин вернулся и с поклоном спросил:

- Чем могу быть полезен, сударыня? Она насилу выдавила:

- Я.., я.., вот из-за этого.

Директор с неподдельным изумлением воззрился на протянутый ему предмет.

Госпожа Орейль дрожащей рукой пыталась отстегнуть резинку. После известных усилий ей это удалось, и ободранный остов зонтика неожиданно раскрылся.

Господин сочувственно вздохнул:

- Досталось ему, однако! Она нерешительно призналась:

- Он обошелся мне в двадцать франков. Господин удивился:

- Неужели так дорого?

- Да ведь зонтик-то был какой! Прошу вас удостовериться в его состоянии.

- Вижу, прекрасно вижу. Только я не совсем понимаю, в какой мере это касается меня.

Госпожа Орейль забеспокоилась: может быть, это общество не платит страховку за мелкие предметы? И она пояснила:

- Но.., но он же сгорел. Господин согласился:

- Вижу.

Она сидела, разинув рот, не зная, что сказать. Потом спохватилась и торопливо добавила:

- Моя фамилия Орейль. Мы с мужем застрахованы в "Материнской заботе", вот я и пришла за возмещением убытков. - И, опасаясь, что ей окончательно откажут, поспешила оговориться:

- Я прошу только, чтобы вы отдали его в перетяжку.

Директор растерялся.

- Но, сударыня... Мы не торгуем зонтиками. Компания не может заниматься подобным ремонтом.

Маленькая женщина почувствовала, что вновь обретает уверенность в себе. Предстоит борьба? Что ж, поборемся. Робость ее как рукой сняло. Она предложила:

- Тогда лишь оплатите мне перетяжку. В мастерскую я снесу сама.

Господин смутился еще больше.

- Но, сударыня, это же пустяк! К нам не обращаются по поводу столь ничтожных убытков. Согласитесь, что мы не можем возмещать стоимость носовых платков, перчаток, швабр, домашних туфель и прочих мелочей, которые повседневно рискуют пострадать от огня.

Госпожа Орейль побагровела от злости.

- Послушайте, сударь, когда в декабре у нас загорелась сажа в трубе, мы понесли убытки франков на пятьсот, самое меньшее. Однако господин Орейль ничего не потребовал с вашей компании; теперь она, по всей справедливости, обязана уплатить за мой зонтик.

Догадавшись, что она лжет, директор улыбнулся.

- Вы не находите странным, сударыня, что господин Орейль, который не потребовал возмещения убытка в пятьсот франков, претендует на пять-шесть для перетяжки зонтика?

Нимало не смутившись, она отпарировала:

- Прошу прощения, сударь, убыток в пятьсот франков бил по карману господина Орейля, потеря же восемнадцати чувствительна для кошелька госпожи Орейль, а это не одно и то же.

Он сообразил, что от нее не отвяжешься, что лучше уступить, чем терять целый день, и попросил:

- В таком случае не сочтите за труд описать, как произошел несчастный случай.

Почуяв победу, она вошла в подробности:

- Понимаете, сударь: у меня в прихожей стоит такая бронзовая штука подставка для тростей и зонтов. На днях прихожу я домой и ставлю туда вот этот. А надо вам сказать, сверху там висит полочка для свечи и спичек. Я протягиваю руку, беру четыре спички. Чиркаю одной - не горит. Чиркаю второй - сразу тухнет. Чиркаю третьей - та же история.

Директор перебил ее - ему захотелось съязвить:

- Спички были, наверно, с акцизной наценкой? Она не поняла и продолжала:

- Очень возможно. Во всяком случае, четвертая загорелась, я зажгла свечу, ушла к себе и прилегла. Через четверть часа мне показалось, что пахнет паленым. А я до смерти боюсь пожара. Если уж он случится у нас, то не по моей вине. Я на этот счет сама не своя, особенно с тех пор, как у нас загорелась сажа в трубе - я же вам рассказывала. Так вот, я, разумеется, встаю, выхожу, все осматриваю, обнюхиваю, как ищейка, каждый закоулок и замечаю, что тлеет мой зонтик. Вероятно, в него упала спичка. Сами видите, что с ним.

Директор покорился своей участи. Он спросил:

- Во сколько вы оцениваете ущерб?

Она мялась, не решаясь назвать цифру. Потом, чтобы не выглядеть мелочной, опять предложила:

- Отдайте его в перетяжку сами. Я вам доверяю.

Он отказался:

- Нет, сударыня, не могу. Скажите, сколько вы требуете.

- Но... Пожалуй... Мм-м... Нет, сударь, я не хочу наживаться на вас. Сделаем так: я отнесу зонтик в мастерскую, попрошу обтянуть его хорошим, прочным шелком и представлю вам счет. Вы согласны?

- Вполне, сударыня. Отлично. Вот записка в кассу - там оплатят ваши расходы.

Он протянул бумажку, г-жа Орейль схватила ее, поднялась и вышла, рассыпаясь в благодарностях и спеша убраться, пока директор не передумал.

Теперь она весело шагала по улице, присматривая зонтичную мастерскую пошикарней. Наконец выбрала достаточно богатое с виду заведение, вошла и твердым голосом распорядилась:

- Обтяните этот зонтик хорошим, очень хорошим шелком. Самым лучшим, какой у вас есть. За ценой я не постою.