«О доблестях, о почестях, о славе!»

-«Как называется это место?»
-«Бандитская балка!»
-«Та самая?
Ну что ж, пойдём прогуляемся, раз мы здесь!»-улыбнулся Джохар.

Так, в яркий солнечный день весны 1995-го года, в самый разгар Первой русско-чеченской войны, на покрытом высоким кустарником склоне горы между Янди и Шалажи в юго-западной части Ичкерии, в ничем не примечательной низине между двумя холмами, названной «бандитской балкой» потому что «разбойники», «бандиты» и «террористы» традиционно, устраивали здесь огненный «бандитский» мешок соответствующим царским, советским и российским войскам, состоялась моя первая встреча с Джохаром Дудаевым.

Буквально в двух километрах перед нами на равнине, как на ладони, располагались ощетинившиеся тысячами стволов в нашу сторону российские войска, земля у нас под ногами напоминала решето от бомб и снарядов, охрана президента подавала мне отчаянные знаки, и потому как ни мне, ни им не хотелось публично высказать перед старшим по возрасту свои опасения, всё же мне пришлось предложить президенту прогуливаться по другую сторону холма. Джохар всё понял и, улыбнувшись, посмотрел на часы: «Обеденный перерыв»-сказал он: «Ещё полчаса у своего корыта будут хрюкать, свиньи».

Да, читатель, я предвосхищаю твой вопрос, мой собеседник прослужил в советской армии двадцать пять лет, прекрасно знал её сильные и слабые стороны, но могу заверить; никогда, ни эта армия, ни эта власть не заслуживали у него ни малейшего уважения. «Спецпереселенец» уже в двухмесячном возрасте, он не столько осознавал, сколько чувствовал своё призвание ещё с детства, поставил перед собой цель и оставался верен ей до конца всей своей жизни…

Всё же на другую сторону мы перешли, и просто ахнули от удивления, настолько величественная панорама открылась перед нашими глазами - белоснежная шапка Башлама (тающей горы с ледяной шапкой) ослепительно сверкала на солнце под ярко голубым небом, по самой кромке льда гора была, как кольцами Сатурна, опоясана грядой перистых облаков, ниже которых в разные стороны разбегались покрытые девственным лесом и сочной зелёной травой пологие склоны.

«За горами гори хмарою повитi, Засiянi горем, Кровiю политi!»-
задумчиво произнес Джохар.

Я удивлённо посмотрел на него. Во всей мировой поэзии невозможно было найти другое стихотворение, чей автор, место написания и художественный образ столь идеально подходили бы к контексту как бушующей вокруг нас войны, так и к открывшейся перед нами величественной панораме. Это была поэма «Кавказ» Тараса Шевченко, написанная им в годы ссылки на Кавказе.

«Да, им и сегодня наша «сакля очи колет» - заметил я:
«Великий Кобзарь, и его народ тоже ведь немало натерпелись от московитов: «Вы платить за солнце нам, что ли, не должны!».

Так я услышал про годы службы Джохара в Полтаве, где он узнал и полюбил Украину, и где выучил наизусть, на языке оригинала, на котором она звучит совершенно иначе, поэму «Кавказ» Тараса Шевченко. Да и как могло быть иначе.
Эти строки:

«І вам слава, сині гори,
Кригою окуті!
І вам, лицарі великі,
Богом не забуті.
Борітеся — поборете!
Вам бог помагає!
За вас правда, за вас слава
І воля святая!»

- могли быть написаны только человеком, видевшим воочию раскинувшийся перед нами пейзаж, они были полны сопереживания и кроме того, адресованы чуть ли не нашим с Джохаром прямым предкам, участникам тех же современных Тарасу Шевченко событий кавказской войны, а потому и запали в самую душу Джохара.

Несмотря на четверть века, проведённого в армии, в нём абсолютно не было ничего солдафонского, это был военный эстет, умеющий ценить прекрасное, с одним только но… Его руки с тонкими длинными пальцами пианиста могли произвести ложное впечатление, но горе было тому, кто, обманувшись, попадал в их цепкие объятия, Джохар стоя выжимал 130 кг - не вырваться! Интереснейший собеседник, с которым можно было бесконечно беседовать на любые темы о литературе, истории, поэзии, он и сам писал стихи, но никогда не решился бы их опубликовать. Потому что поэзией для него была, например, поэма «Мцыри», её он тоже знал наизусть и часто цитировал, был Пастернак «А старость это Рим, который, взамен турусов и колёс, не читки требует с актёра, а полной гибели всерьёз», ну и, конечно, Тарас Григорьевич, благодаря которому он полюбил Украину, с первого взгляда и на всю жизнь.

Про автора этих строк он, не считая отзывов от общих знакомых, которые, он знал из собственного опыта, часто бывали пристрастны, никогда ничего не слышал, у нас были где-то какие-то пересекающиеся родственные связи, у кого в чеченском обществе их нет, ни во властных, ни в околовластных структурах я никогда не работал, и бизнес мой вёлся за пределами республики, но с началом войны всё изменилось, всё ушло на нужды обороны, и поэтому на тот момент я представлял из себя рядового ополченца, известного ему лишь по ряду выполненных поручений и несколько эмоциональной статьи по типу открытого письма Эмиля Золя «Я обвиняю!», которая ему понравилась и которую он с собственными правками отправил в газету «Ичкерия». Но после той встречи Джохар почему-то попросил меня остаться и занять в его администрации такую высокую должность, что вечером того дня, когда, сидя за столом, Джохар выписывал мне удостоверение, я не удержался, чтобы не съязвить: «Наверное, моё назначение на столь высокий пост обусловлено дефицитом кадров в вашем правительстве?». Рука Джохара остановилась, и он пристально посмотрел на меня: «Что ты имеешь в виду?». Но я уже сожалел о содеянном.

Не потому, что намекнул ему о дефиците кадров - половина правительства и глав местных администраций, которых, кстати, не он подбирал, действительно разбежались или переметнулись к врагу, это-то было правдой и всем хорошо известно. А потому, что, попрекая этим в такое тяжелое время самого Джохара, я был глубоко несправедлив к нему, главе этого правительства, и более того, позволил себе фамильярность, недопустимую по отношению к старшему. Но главное потому что войти в ближний круг президента Дудаева, целью номер 1 для безжалостного врага, было сопряжено с риском, для многих тогда неприемлемым, а следовательно, и мои слова легко могли быть истолкованы как малодушие.

«Сомневаешься? Я ведь пойму…» читалось в его взгляде, и я, как мог, постарался исправить свою оплошность и выкрутиться из нелепой ситуации. Подняв сжатую в кулак правую руку, как свидетель в суде, я торжественным голосом попробовал отшутиться известной японской триадой:

«Клянусь - никуда не сбегу, ничего не украду, никого не продам!».

С чувством юмора у Джохара всё было в порядке: «Не много ли на себя берёшь!-улыбнулся он: «Война ведь быстро определяет, кто есть кто!», и размашистой подписью на моём удостоверении положил начало нашей, смею надеяться, дружбе.

Таким образом, весь последний год жизни президента, начиная с этого дня и заканчивая последним дыханием его жизни - мы были вместе. Последним дыханием многострадальной жизни, которую прервала российская ракета, выпущенная по используемой нами спутниковой системе «Инмарсат» именно в тот момент, когда мы вели с российской стороной мирные переговоры, и которая унесла жизни трёх моих лучших друзей, Джохара Дудаева, Хамада Курбанова и Магомеда Джаниева. В тот трагический вечер 21 апреля 1996-го почему-то именно меня Всевышний счёл недостойным уйти вместе с ними, теми, кто в Судный день встанет в одном ряду с Пророками и Праведниками Всевышнего, иншаАллах.

Даже то памятное удостоверение не удалось сохранить - оно сгорело в том же огне, в котором двенадцать часов подряд, балансируя на грани жизни и смерти, прошитый насквозь осколками, три из которых пожизненно застряла меж спинных позвонков- горел его обладатель, чья кровь, перемешиваясь с кровью трёх его лучших друзей, до последней капли (как утверждали тогда врачи) утекла в родную землю, но не унесла с собой почему-то душу, не удостоила чести стать шахидом, мучеником веры на пути Аллаха... «Важно не когда умереть, важно как!», говорил мой друг Шамиль. И, оглядываясь на то время, ни секунды не сомневаясь и без всякой патетики я мог бы поклясться именем Всевышнего, что любой день из того периода моей жизни на Джихаде мне дороже двух десятков лет жвачной жизни в Европе.

Большое видится на расстоянии, и заканчивая эту главу, как человек, закончивший «Университет Джохара Дудаева» хотел бы предложить читателю подумать о парадоксах нашего мира, о весах Судьбы. Если бы по масштабам Личности на них можно было бы взвесить договаривающихся 13 марта 1996-го года в египетском Шарм-аш-Шейхе об убийстве Джохара Дудаева т.н. «сильных мира сего» Ельцина, Клинтона и прислуживающего им Хосни Мубарака, то отрезанный ноготь Джохара Дудаева, ни секунды не сомневаюсь в этом, перевесил бы их всех вместе, настолько масштабной личностью он был.
Это, конечно, личное и разумеется, субъективное мнение как человека пристрастного. А потому и о масштабах личностей всех их предоставляю судить самому беспристрастному, а потому и объективному из судей - Читателю.

Распадалась крупнейшая в мире Империя… Раскинувшаяся на 1/6 часть суши и обладая неисчерпаемыми ресурсами, занимавшая невероятную площадь в 22,4 млн кв. км, эта Империя не выстояла — она распадалась, рушилась, и это было захватывающее зрелище! Разворовывалось и распродавалось всё, буквально за копейки: рабочими — оборудование, колхозниками — сельхозпродукция, бизнесменами — ресурсы, военными — оружие (военный эсминец Тихоокеанского флота был продан Индии за один доллар!). Те, кому, кроме себя, продать было нечего — актёры, писатели и учёные — уезжали из страны, но самый удачный бизнес в этой ситуации вела Власть — она торговала территориями! Другими словами, ВЛАСТЬ ПРОДАВАЛА СТРАНУ!

Она продавала её оптом и в розницу, открыто, закулисно и так беспардонно, что, даже если все об этом знали, Власти было на это совершенно наплевать: у неё была Власть, к ней добавлялся Капитал — какая защита могла быть лучше?

Министр иностранных дел СССР Шеварднадзе в 1990 году за 300 млн долларов продал США богатейшую водную акваторию в 34 000 кв. км в Беринговом море (пакт Бейкер — Шеварднадзе), президент СССР Горбачёв «заработал» 1 млрд долларов — деньги на Горбачёв-фонд — за то, что продал СССР. Советский Союз потерял 5,3 млн кв. км (территорию 14 союзных республик), и теперь страна стала называться Россией. Словом, это был системный кризис коммунизма как идеологии, подобный тому, на который сегодня нарвалась другая, и тоже, казалось бы, незыблемая социальная система — демократия.

Мы живём в эпоху, когда империи, рушившиеся раз в тысячелетия, как Вавилон, Египет, Рим, затем раз в столетия — как монгольская, испанская, португальская, османская, французская, германская, британская — рушатся за какие-то десятки лет; последние, будем надеяться, империи зла на этой земле, инша Аллах! …

Встреча, о которой у нас пойдёт речь, состоялась 3 июля 1995 года, когда «первая» русско-чеченская война, в которой «лучший министр обороны» Ельцина Павел Грачёв должен был «взять Грозный за два часа», перевалила уже за полгода.

Только что прошёл Будённовск, остудивший горячие головы в российском руководстве настолько, что они уже две недели вели в Грозном безуспешные переговоры и старались найти выход из ситуации, всё время упиравшейся в «статус Чечни». Резких выражений хватало с обеих сторон: после нескольких попыток силового свержения его власти Джохар Дудаев хлёстко обозвал Ельцина «свиноматкой», на что тот не на шутку обиделся, назвав Дудаева «сиамским котом»: «Как! Этот сиамский кот назвал меня свиноматкой?», чем, в свою очередь, в немалой степени рассмешил уже чеченского президента. Позже администрация Ельцина не раз назовёт данное «оскорбление» причиной «обиды» Ельцина и отказа его от переговоров с Дудаевым, но из песни слов не выкинешь: заслужил — получай. У Дудаева поводов для отказа разве было меньше?

Потому что причина отказа от личной встречи была совсем в другом: как личность Дудаев был на голову выше Ельцина — и духом, и телом, и главное оружие империи — фактор страха — на него не действовало. Более того, правда была на его стороне, а раз Ельцин — агрессор и убийца, то ведь и встреча с ним имела смысл только в зале суда, и Ельцин об этом прекрасно знал. А раз Дудаев его не только не боялся, но и мог наносить крайне болезненные удары, что Будённовск отчётливо показал, то что с ним остаётся делать, если, конечно, не допустить «крамольную» мысль, что Империя должна склониться («как может тысяча человек уступить одному — нас же много!»), что в ситуации с предстоящими выборами было для Ельцина смерти подобно: он терял не только власть, но и жизнь (совсем как Путин с Кадыровым сегодня). Оставался единственный способ — «последний довод королей», как говорится, о котором красноречиво сказал Филипп II, отец Александра Македонского: «Любую крепость возьмёт осёл, гружёный золотом!»

Так оно и случилось: к нам пришёл «осёл, гружёный золотом!».

Ущелье Свидетеля

Среди серой политической массы того времени в России эти двое — Борис Ельцин и Аркадий Вольский — были довольно яркими, пусть и отрицательными, но личностями, и именно об их противостоянии с Джохаром Дудаевым у нас и пойдёт речь. После файлов Эпштейна этот мир трудно будет удивить глубиной нравственного падения тех, за кем он следует, поэтому постараемся удивить его высотой духа того, кого уже тридцать лет нет среди нас…

Российское общество и руководство, и в первую очередь сам Ельцин, были абсолютно уверены: чеченцы специально подгадали эту свою «гадость» — Будённовск — к 14 июня 1995 года, чтобы испортить Ельцину праздник. На следующий день должна была состояться чрезвычайно важная для него поездка на саммит Большой семёрки в Галифаксе (Канада), куда Россия впервые была приглашена всего год назад и которую Ельцин считал статусным и для себя, и для России событием. Но на этот раз на саммите Ельцина никто не ждал: как можно покинуть страну, в которой происходят такие трагические события?

Но Ельцин умел в таких случаях «отвлечься». Уже на полпути к Галифаксу, приземлившись в Рейкьявике (Исландия) для дозаправки, а заодно и встречи с её премьер-министром, он был настолько пьян, что его хватило только помочиться на колёса своего самолёта и полететь дальше, чем он уже вызвал огромный международный скандал.

Дальше — больше.

«Чеченцы объявили газават, Борис Николаевич!» — некстати передал ему новости с фронта один из помощников. «Я им погазую!» — всю дорогу бесновался и грозил кому-то Ельцин, что также стало анекдотом.

В самом Галифаксе весь мир стал свидетелем, как прекрасно Ельцин может сыграть роль клоуна, и кадры этой клоунады облетели весь мир: о том, как он «рассказал лидерам Семёрки, что с чеченцами по-другому нельзя, что это оголтелые, понимаешь, бандиты с чёрными повязками, и…». Последовавший за этим жест должен был показать, что перед чеченцами все должны то ли притихнуть, то ли смириться, то ли трепетать — другого толкования здесь вряд ли могло быть. Но следом прозвучало заявление, крайне удивившее чеченскую сторону, которая наблюдала этот балаган по телевидению: «Дудаев попросил политическое убежище в Турции, оттуда он хочет переехать в другую страну, нам без разницы в какую, лишь бы подальше от России!»

Что за чушь? Что это за бред он несёт, этот пьяный забулдыга, который, пусть мертвецки пьян, но есть же помощники? Какой смысл ему нести откровенную ложь, которая тут же может быть опровергнута — и была опровергнута Турцией?

Какой смысл Ельцину столь беспардонно врать, если всем известно, что Дудаев в Чечне и ещё очень силён — Будённовск тому подтверждение?

Однако, каким бы неадекватным человеком Ельцин ни был, смысл его слов целиком сводился к известной русской поговорке: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке», — и стал ясен только через 18 дней — 3 июля 1995 года.

Ельцина можно было понять: положение было отчаянное. На счетах Нацбанка России не было ни одного доллара, «маленькая победоносная война» становилась затяжной и кровопролитной, уверенный в своей победе соперник на выборах открыто грозил уголовным преследованием, а дважды обокраденное и оболваненное собственной властью российское общество, которому «чеченцы с чёрными повязками» мнились по всей России, было напугано так, будто напало НАТО. Шквал звонков от охваченных паникой людей парализовал все силовые структуры, и, как признавались участники переговоров в Грозном, ещё три-четыре таких «Будённовска» — и Россия перестала бы существовать…

Ельцин лихорадочно искал «стрелочников» и находил их: полетели «головы» «лучшего министра обороны» Грачёва, министра внутренних дел Ерина и министра госбезопасности Степашина. Но этого было мало — общество требовало «сакральных жертв», а ими могли быть только два человека: или Джохар Дудаев, или Борис Ельцин, Президент России собственной персоной.

Но с Джохаром Дудаевым была беда: он был неуловим, и даже на такой крошечной территории столь могущественные российские спецслужбы никак не могли к нему подобраться. Скомпрометировать его тоже не удавалось — репутация у Джохара Дудаева была безупречная. Оставался один «осёл, гружёный золотом», и эта деликатная миссия была поручена самому талантливому из кризисных российских переговорщиков — человеку, сумевшему как помощник ужиться даже с самым суровым из советских генсеков (Андроповым), тонко чувствующему собеседника и с незапятнанной членством ни в одной из силовых структур репутацией, опытному аппаратчику и сильной Личности (иначе он просто не решился бы на такую миссию) — Аркадию Вольскому, председателю РСПП (Российского союза промышленников и предпринимателей).

Когда в начале июля 1995 года Джохару Дудаеву доложили, что с ним хочет встретиться Аркадий Вольский, он не придал этому особого значения: таких было много, хотя этот был явный тяжеловес.

«Ну так провезите его по местам их “боевой и трудовой славы”», — поручил Джохар своей охране, имея в виду российскую пропаганду, круглосуточно трубившую, что российская армия помогает восстанавливать разрушенную «дудаевским режимом» инфраструктуру Чечни и только что закончила проведение весенне-полевых работ.

Ни для кого не было секретом также и то, что ФСБ постарается выжать максимум, чтобы локализовать Джохара Дудаева, поэтому знакомому с чеченской географией читателю нетрудно будет представить в условиях военного времени тот путь, проделанный бедным Вольским по горным дорогам, где даже самые высокопроходимые машины выдерживали всего пару месяцев: через леса, в которых не было ни одного дерева, в котором не сидел бы осколок, из Грозного — в разрушенные Бамут, Старый Ачхой, Янди (Орехово), Шалажи, Гехи-чу, Танги-чу и, наконец, в вагончик в ущелье недалеко от Рошни-чу. Российская пропаганда и спецслужбы, разумеется наблюдавшие за этой поездкой в прямом эфире, тут же окрестили его «генеральским», не забыв добавить, что «у Дудаева в каждом ущелье по генеральскому вагончику», и это поэтому его так трудно достать, так как «он не останавливается ни в одном из них дольше, чем на пятнадцать минут». Такая версия оправдывала их бессилие в глазах собственного обывателя — ведь не скажешь же ему, в конце концов, что каждый дом в Чечне для Дудаева — «генеральский вагончик».

Словом, когда, передавая из рук в руки и поменяв несколько машин, Вольского доставили до нашего пресловутого «вагончика», то ли он страдал плоскостопием, то ли походка у него была такая, но он еле волочил ноги.

Войдя в вагончик и увидев на столе чайник, он поднял его и посмотрел на меня:

— Питьевая?

Я кивнул.

Не говоря ни слова, Вольский молча, большими глотками, прямо из горлышка стал пить воду, а мы с Джохаром переглянулись: «Силён парень!». Сразу было видно, что приехал не тепличный мальчик, что и к этой поездке, и к пройденной дороге он хорошенько подготовился. Интересно было только, с чем он на эту встречу явился.

Я не помню, чтобы встреча началась с рукопожатия. Если бы оно было, я бы наверняка запомнил, потому что Джохар был эстет, военный эстет — такой, что вряд ли позволил бы себе пожать руку человека, запятнанную кровью, тем более руку врага, запятнанную кровью его народа. А перед ним был враг.

— Там обе комиссии (переговорные комиссии в Грозном) не могут прийти к компромиссу о статусе (Чечни), — растягивая слова, начал Вольский. — Но вы же знаете: международной субъектности у Чечни никогда не будет. Россия не допустит этого.

— Чем же для вас так важны эти 17 тысяч квадратных километров, что вы проливаете на ней столько крови? — не без ехидства спросил Джохар.

Слово «вы» заметно задело Вольского: ведь многие в России тогда были против войны, и он сам никогда не был замечен среди «ястребов».

«На моих руках крови нет, во-первых, а во-вторых, Россия не торгует территориями», — попытался он возразить недовольным голосом, но прозвучало это не очень убедительно. Джохар тут же парировал:

— Разве? Да вы же только ими и торгуете! Разве не Россия только что сторговала Китаю 150 тысяч квадратных километров по новой демаркационной линии? Это же территория в девять раз больше Чечни, разве не так? Значит, вопрос не в территориях?

Лицо Вольского скривила усмешка, говорившая только об одном, и это не осталось незамеченным: «Так это же Китай! А вы-то кто такие?» — но вслух он произнёс такое, что лучше бы никогда этого не говорил, лучше бы промолчал.

— Господин президент, Джохар Мусаевич! — встав, торжественно начал Вольский. — Могу я поговорить с вами откровенно и наедине?

Я посмотрел на Джохара, и он отрицательно покачал головой. Между нами давно было обговорено, что без его кивка я никогда не оставлю его с кем-нибудь наедине — не потому, что он боялся, а потому что слишком много было желающих без конца нести всякую чушь, которую ему совсем не хотелось выслушивать, и в таких случаях, придумав какой-нибудь повод, я должен был прервать посетителя.

— Вы можете говорить, — ответил ему Джохар.

— В таком случае вы не можете отрицать, что вопрос субъектности упирается в вас и только в вас. Поэтому я уполномочен руководством России предложить лично вам, вашей семье и всем сопровождающим вас лицам — во имя мира на этой земле, в целях прекращения кровопролития и установления мира между нами — политическое убежище в любой стране по вашему усмотрению и миллиард долларов в придачу!

Лицо Джохара вытянулось и стало пунцовым от гнева. Чего угодно, но этого он не ожидал даже от русских, так что нетрудно было видеть, что творится у него в душе. Четыреста лет исполнилось с тех пор, как эти люди приходят на его землю, грабят, убивают и сжигают, разоряют дома и посевы, уничтожают флору и фауну; четыреста лет эти люди не могут понять элементарного: что есть Нечто, что не продаётся и не покупается, что в принципе не подлежит торгу, но они до сих пор абсолютно уверены, что вопрос лишь в цене.

Он мгновенно догадался, что тот пьяный забулдыга имел в виду, говоря об убежище, ведь сколько раз российская пропаганда трубила, что Джохар Дудаев перевёз семью и сбежал за границу, что он то ли убит, то ли ранен своими же «бандитами», и после таких инфовбросов Дудаев, по их понятиям, должен был как-то обозначить себя и опровергнуть их ложь заявлением типа: «Слухи о моей смерти прошу считать преждевременными». Но одно дело — жёлтая пресса, и другое — президент страны, да ещё такой огромной, как Россия; должен же он соблюдать какие-то приличия, иметь хоть какие-то представления о морали, о достоинстве, о чести.

Просчитывая по своему обыкновению все возможные варианты его поведения, Джохар, может, и догадывался, но не хотел верить, что подобное может произойти. И вот оно произошло, это случилось, и это ходячее недоразумение, народоубийца и детоубийца Ельцин в лице Аркадия Вольского сидит прямо перед ним и позволяет себе говорить такое.

Джохар резко встал.

— Вы нанесли мне личное оскорбление! — отчётливо произнёс он. — Вы нанесли мне личное оскорбление, и ваше счастье, что вы гость!

Пытаясь совладать с собой, он пружинистой походкой стал ходить взад и вперёд, готовый, казалось, броситься на Вольского и разорвать его. Но тот, кажется, уже понял свою оплошность.

— Вы говорите, что на ваших руках нет крови? А кто возглавляет весь ВПК (военно-промышленный комплекс) России? Кто, как не вы, главный выгодополучатель этой войны, обогащающийся на поставках оружия, на крови стариков, женщин и детей? Кто, как не вы? Вы все одним миром мазаны, понаехали тут к нам, понимаешь, «строители»!

Человек недюжинной силы, Джохар стоя мог выжать 130 кг, поэтому нетрудно представить, как у него чесались руки. Его необычайно сильная харизма накалила тесное пространство вагончика так, что, казалось, любая искра могла разнести его в вдребезги. И лучше всех это понимал Аркадий Вольский. Он был бледен. Говорить ему было нечего, возражать — тоже. Всё, что он слышал, было чистой правдой. Оставалось только одно — подобру-поздорову уносить ноги, и он постарался сделать это как можно быстрее.

— Я отказываюсь продолжать беседу в таком тоне, — сказал он. — Предоставьте мне обратную дорогу, и я передам Борису Николаевичу, что по вопросу о субъектности мы взаимопонимания не нашли.

— Передайте Борису Николаевичу, что эта земля — субъект Аллаха! — ответил Джохар и, отвернувшись к окну, дал понять, что разговор окончен.

Итак, Вольский уехал. Но остался вопрос: откуда у России деньги — целый миллиард? Ведь было известно, что страна стояла на грани финансового краха.

Поэтому хочу привести читателю хронологию событий и показать влияние, которое оказала встреча в ущелье Рошни-Чу на судьбы мира за прошедшие 30 лет.

Выяснилось, что в результате телефонного звонка вице-премьера, поделившего весь СССР между десятью своими подельниками, чьи судьбы теперь прямо зависели от победы Ельцина, А. Чубайса директору-распорядителю МВФ (Международного валютного фонда) Мишелю Камдессю российская сторона слёзно умоляла спасти её от дефолта (финансового краха). Но им было сказано, что для этого необходимо указание сверху, от «первой скрипки» МВФ — США, что помочь может только президент Билл Клинтон и что Борис Ельцин должен лично уговорить его. Так что речь в поездке вовсе не шла о статусе президента России; он летел в Галифакс как банальный попрошайка, нищий, спасать свою шкуру и всем своим видом это там, на месте, демонстрировал.

«Друг Билл» спас «друга Бориса», выделив 6 млрд долларов, целиком ушедших на продолжение войны в Чечне, хотя Клинтон прекрасно знал, что правила МВФ категорически запрещают такое. Но ему также предстояли выборы, и он не мог признать, что поддержка России была стратегической ошибкой.

Узнав об этой преступной сделке, Джохар Дудаев не был бы самим собой, если бы весной 1996 года публично не объявил о возбуждении уголовного дела против Билла Клинтона, ударив по его предвыборной кампании настолько, что на следующий же день президент США начал публично оправдываться и извиняться, что он не финансировал Россию на убийство чеченского народа.

Шаг, сделанный чеченским президентом, был крайне рискованным, и он это прекрасно знал. Но Джохар не был бы самим собой, если бы не сделал этого; он никогда не был «политиком», когда дело касалось интересов народа: в таких случаях он всегда был его сыном, чеченцем, причём, как он выражался, «миллион первым» из них.

Разумеется, шансов выжить, когда против тебя такие силы, крайне мало, что и выяснилось впоследствии.

13 марта 1996 года на встрече в египетском Шарм-аш-Шейхе в присутствии Хосни Мубарака Клинтон «отомстил» Дудаеву, передав Ельцину цифровой код американского спутникового телефона системы «Inmarsat», которым пользовался Джохар Дудаев, и с этого дня в небе над Чечнёй на постоянной основе барражировали два российских истребителя и самолёт-разведчик, которым и удалось в конце концов локализовать наше местонахождение.

Джохар Дудаев погиб как парламентёр в ходе мирных переговоров, на которые якобы очень напрашивался Ельцин; погиб на своём посту как шахид (Инша Аллах¹), в очередной раз выявив подлую сущность врага. Судьбу президента разделили также и двое его помощников — Хамад Курбанов и Магомед Джаниев, а в живых остался только один, четвёртый участник этой встречи и автор этих строк — Свидетель.

Ельцин выиграл свои выборы, но проиграл войну и, погубив сотни тысяч невинных душ, уже через год, 12 мая 1997 года, всё-таки вынужден был подписать с преемником Дудаева Асланом Масхадовым мирный договор, ставящий точку, как он выразился, «в 400-летней “непонятной” войне». Непонятной кому?! Только ему, потому что кто у него на ней умер? После этого он не играл в политику, не строил из себя «отца нации», и очередной транш МВФ в 4,8 млрд долларов просто перевёл на свою семью.

Ещё в начале своей карьеры Билл Клинтон стал своего рода индикатором моральной деградации американского общества: в известной своим консерватизмом и семейными ценностями стране он стал первым президентом, избранным вопреки, а может, и благодаря признанию в употреблении наркотиков.

20 августа 1998 года Клинтон нанёс ракетные удары «по базам талибов в Афганистане» и фармацевтическому заводу в Судане, которые даже в американском конгрессе назвали «неприкрытой попыткой отвлечь внимание» от скандала с Моникой Левински, а на законное возмущение Афганистана и Судана: «Что Вы делаете?!» — Клинтон с невообразимым цинизмом ответил: «Если у Вас есть ракеты, можете ответить!»

Сегодня он доживает свои дни, до сих пор выступая «эталоном нравственности» как самый популярный фигурант «файлов Эпштейна». Если эти люди — «вершители судеб» этого мира, то что же такое этот мир?

Осенью 1996 года Билл Клинтон получил от чеченского президента Зелимхана Яндарбиева, только что «набившего морду» его другу Борису, письмо, в котором были такие строки:

«Господин президент!
Не размерами территории и количеством населения определяется величие любой страны, а величием и стойкостью духа народа, её населяющего».

Над могилой Джохара Дудаева на его родине, как и над могилами тысяч его соотечественников, высится шест шахида (мученика веры) с блестящим флажком из нержавеющей стали наверху.

Глядя на этот шест и этот флаг, иногда кажется, что это только души грешников остаются гнить в земле вместе с телами, а души мучеников Создатель забирает на небеса, откуда они и освещают нашу землю, иначе она никогда не вышла бы из мрака невежества.