Да, я убил своего брата. Взял нож и всадил ему прямо в сердце. Затем — ещё пару раз для верности. Ну а потом уж не помню, что было. Говорите, искромсал его в кашу? Может быть. Достал он меня. Реально достал. Родители твердили: «Равняйся на брата». Это с какой же стати? Я — другой человек, понимаете вы это? Пусть — хуже, никчемней, тупее, но я — это я… «Ах, наш Костя решил задачку по математике! Ах, наш Костя нарисовал домик. Ах, наш Костя читает стихи». Что бы он ни сделал — все в восторге. А если делаю я — сразу кривятся: небось, брат подсказал.
Ух как я его ненавидел! Мы с ним всё время дрались. Лупили друг друга по мордам. А что делать? Без этого никак. Но и тут родители всегда за него были. Макар у нас хулиган, а Костя — пай-мальчик. Бывало, задумаюсь о чем-нибудь или сижу, в тарелке ковыряюсь, а он р-раз — и ткнёт меня в бок исподтишка. Я подпрыгиваю, а ему весело, с-суке… Смеётся… Помню, нам ещё семи не исполнилось, а уже тогда было ясно: не уживёмся мы с ним. Ну а когда у него голос открылся, мне и вовсе житья не стало. Начали таскать по разным студиям, записи делать, на конкурсы отправлять… Тут я вообще взвыл. Все ему хлопают, тискают, цветами закидывают: «Ах, как способный мальчик! Ах, какой чудный голос!». М-мрази, перестрелял бы всех… Ко мне, понятно, тоже подскакивали с разными вопросами: «Каково вам быть братом такого таланта? Вас не путают друг с другом?». Я было хотел им сказать: «Отвалите», да мать жалел. Ей-то радости было! Прямо чуть сопли не текли. Крепился, короче. Отвечал как по писанному: «Нормально. Всё пучком. Рад за брата». А сам чуть не орал от обиды. Ну каково это: чувствовать, что ты — просто довесок! Думал руки на себя наложить. Оно ведь несложно. Чик по горлу — и всё. Да потом сообразил: зачем на себя-то? Уж лучше брата полоснуть.
И нечего на меня так смотреть! Думаете, если он песенки разные пел, так уж и ангелочек? Как бы не так! Каждый день на меня наезжал: «Зачем ты такой нужен? Какой с тебя прок? Под ногами только путаешься. Лучше б сдох». Прямо так и говорил. Мать, конечно, его осаживала: мол, кабы не братец твой, может, и не было бы такой славы. Дескать, по лицу вы одинаковые, а по сути разные. Это, мол, зрителей восхищает. В этом вся фишка. Костика от таких слов аж переклинивало. Тут же начинал вопить: «Я сам по себе. Не хрен нас сравнивать». Ну, я тоже за словом в карман не лез… Короче, не могли мы вместе, понимаете? Не могли. Надо было что-то делать. Не я его, так он меня. Потому как обрыдли друг другу хуже горькой редьки. Он меня даже утопить пытался, ага! Я башку мыл, нагнулся, а он — хвать руками и давай меня в таз окунать. Хорошо, отец услышал, как мы плещемся, зашёл, разнял, иначе б меня уже откачивали. Костик сказал: пошутить хотел. Ну да, конечно! Знаю я его шутки. Потом, как спать укладывались, я ему говорю: «Отомщу». А он только ухмыльнулся. Не поверил, значит. Думал, не рискну. Он же меня всю жизнь презирал. Всю жизнь. Вечно я у него в неудачниках ходил. Ну вот и получил своё.
В тот день мы опять расплевались. Из-за еды, кажись. Он сказал, что я слишком много жру. Дескать, выгляжу рядом с ним не очень. Ну, я ему, понятно, ответил, что не его это собачье дело. А он мне в ответ: «Кабы не я, ты бы с голоду сдох». Ну, я не выдержал, схватил хлебный нож (на кухне дело было) и пырнул его в грудь. Он даже пикнуть не успел. Вытаращил глазёнки свои поросячьи и завалился на пол. А вслед за ним и я. Паршиво, когда у тебя общее бедро с братом. Лучше б мы чем другим срослись. Руками там или пятками. А тут он упал — и я тоже. Родителей дома не было, работали, а я растянулся на полу, смотрю, из брата кровь сочится, и думаю: «скорую» вызывать или нет? Тут он шевельнулся, повернул ко мне голову, зенки выкатил и весь аж затрясся. Вот после этого меня и накрыло. Не помню, сколько раз я в него нож всадил, наверное — не меньше двадцати. Меня будто наркотой накачали — ничего не соображал. Оттащил его к мусорному ведру (там у нас топор лежит) и давай ему ногу рубить, чтоб освободиться.
Рублю-рублю, а сам думаю: как же я с его культёй ходить-то буду? Она ж никуда не денется. В общем, размахнулся и шарахнул по своей. Боль адская. Будто огнём всего прожгло. Или штырь вставили от макушки до задницы. А потом уже ничего не помню. Отрубился, кажись. Очухался уже в палате. Странное ощущение — когда лежишь, а рядом никого нет. Вам не понять, у вас же не было сиамского близнеца. Свобода, чёрт побери!
Пусть я теперь без ноги, мне плевать. Ради этого стоило её отсечь. Говорите, двадцать лет дадут? Ну и хрен с ним. Зато без него. Да вы представить себе не можете, что это такое: быть хозяином своему телу! Захочу — в туалет схожу, захочу — телек посмотрю. Свобода, едрить твою!.. Восемнадцать лет таскался за этим козлом как привязанный. Чувствовал себя балластом. А теперь я — один. Один! Никто больше не будет капать мне на мозги. Не будет сравнивать с братом. Говорите, мать убивается? Ещё бы! Нет больше её любимчика… Ладно, устал я что-то. Дайте полежать в одиночестве. Хочу насладиться этим чувством. Мне его так не хватало…

Недалеко то этой башни работали солдаты-стройбатовцы. У солдат-ряботяг есть одна беда - банный день раз в неделю, а грязь на работе каждый день. И вот деды из того стройбата, разведав такое дело, повадились лазить в эту башню, и наплевав на всякие гигиенические правила по охране водоисточников общего пользования - купаться там. Никто их не ловил, да похоже никто и не догадывался об их шалостях. И вот один раз туда залезли три старослужащих, а воды почти нет - может на донышке по колено. И виден в центре бака водоворот - это в сливную трубу так быстро вода вытекает. С боковой трубы напор бьёт, но похоже не поспевает за убылью. Прямо школьная задачка - сколько втекает, а сколько вытекает, посчитайте, когда башня окажется пустой. Тут одного солдатика "гениальная" идея посетила - а что если эту дырку задницей закрыть? Просто взять и сесть на неё. Небось подобное каждый делал в своей ванне - затыкал сливное отверстие пяткой, а то и попкой. Тут вся разница, что диаметр побольше. Пяткой не получится, а вот пятой точкой в самый раз. Пока вода будет только прибывать, двое купаются, а один на дырке сидит - водяной уровень обеспечивает. Идея бойцам понравилась. Решили, чья очередь первым на дырку садиться, скинули сапоги, хэбэ-голифе и айда в воду.

Только одного воины не учли - высоты гидростатического столба. В ванной он сантиметров двадцать - сорок, если считать от пробки до стояка. В водонапорной башне соответственно равен её высоте. Вода в вертикальной трубе, если путить её самотёком, а верхний конец закрыть, может дать максимальный столб всего около десяти метров - её вес под силой тяжести создаст вверху полный вакуум. Именно так и случилось. Только сел солдатик на дырку, как заорал от нечеловеческой боли. Так его присосало, что самому ни за что не встать. Лицо внезапно побледнело, и крик перешёл в самый настоящий пыточный визг. Вмиг подскочили товарищи, попытались за руки оторвать дружка от дырки - бесполезно. Намертво засел. В этот миг солдат потерял сознание. Нечеловеческие крики привлекли внимание сослуживцев, работавших неподалеку. Трое солдат поднялись в башню, на всякий случай прихватив с собой ломы и молотки. Кто его знает, кто и что там с их товарищем делает. Быстро поняв в чём дело, они крикнули оставшимся внизу людам, чтоб те срочно звонили в "Скорую", а сами прямо в форме спрыгнули в воду и подсунув ломы под зад незадчливого "деда", наконец отодрали его от "присоски". Вода вокруг бойца на миг пошла розовыми клубами, а потом это "облачко" с шумом устремилось в сливное отверстие.

Когда малодого человека спускали с башни, это была ужасная картина. Его промежность полностью разорвало вакуумом и от туда болтались петли посиневшего кишечника, высосанного из брюшной полости через вывернутую прямую кишку. Тёмно-фиолетовые, опухшие до неимоверных размеров гениталии и контрастом к ним жёлтоватый лоскуток лопнувшего мочевого пузыра дополняли картину. Подоспела академическая неотложка. Под синей мигалкой и с "музыкой" (так на своём жаргоне неотложные врачи называют сирену) повезли солдата в клинику Военно-Полевой Хирургии. Хоть это и недалеко, но врач "Скорой" успел поставить капельницу и начать инфузионную терапию - кровяное давление было низким и требовалось безотлагательное внутривенное вливание больших доз растворов.

К сожалению, и усилия врачей-неотложников, и все старания бригады хирургов оказались тщетными. Солдатика убила не сама эвентрация, то есть наружное выпадение кишечника, а массивное внутреннее кровотечение. Дело в том, что гиганская вакуумная присоска сильно сдвинула петли кишечника, оборвав брыжжейку - плёнку, которая удерживает кишечные петли и питает их. В брыжжейке идут крупные кровеносные сосуды. Именно их разрыв и привёл к смерти.

При достаточной экзотичниости, данная травма всё же не так уж и редка. Когда я был мальчишкой, в моих родных местах на юге Ставропольского края произошёл похожий случай и тоже со смертельным исходом. Там парнишка-семиклассник прикоснулся правым боком к десятисантиметровой трубе, что сливала самотёком воду из прудка в Кубань. Причём труба эта выходила буквально к поверхности того "лягушатника" и выглядела абсолютно безопасной. Но видать в ней было достаточно воды, и перепад уровней пруд-река позволил там создать вакуум. Вокруг купалась одна ребятня и паренька долго не могли отодрать, он так и умер, присосанным. Смерть произошла от травмы печени и сильнейшего внутреннего кровотечения.

Но чаще всего подобное случается в США. Особенно в южных городах на холмистой местности, типа Лос-Анжелеса или Сан-Диего. Там главными "присосками" служат сливные трубы домашних бассейнов, которые так любят американцы. Реже в этой функции выступают вводные трубы насосов для принудительной циркуляции кистально-голубой влаги в этих "чашках" на сотни кубов. Оказавшись присосанными, люди чаще просто топнут, но случаются и травмы. Самый запоминающийся случай подобного повреждения описан в медицинском журнале "Ланцет". Там после "насосно-присасывающей" травмы в области пупка ребёнку удалили более трети кишечника, но жизнь умудрились спасти

Виктор Евгеныч был самым обычным ничем не выделяющимся рабочим цементного завода и проживал самую обычную жизнь, какую только можно себе представить. Рано утром он расчёсывал свои густые усы, надевал свою любимую кепку газетчика, садился в потрёпанный временем, но ещё достаточно бодрый трамвай зелёного цвета и, уткнувшись щетинистой щекой в окно, ехал на цементный завод, где и проводил большую часть дня. Мужики знали Евгеныча, как спокойного, в меру забавного собеседника, с которым можно было обсудить практически что угодно, начиная от рыбалки, и заканчивая восхитительным фирменным рецептом сушёного карпа. Начальство завода отзывалось о Евгеныче не менее лестно. Оно и не удивительно: работником он был золотым - никогда не опаздывал, не уходил в затяжные запои, да и дело своё знал как никто другой. Вечером Евгеныч возвращался домой к жене и детям, ужинал гречкой с сосисками и, радостно урча, нырял в продавленный скрипучий диван и до самой ночи смотрел свои любимые сериалы про бравых оперов, которые так ловко и искусно расследуют преступления и выходят на след гнусных бандитов. Чтобы придать сией композиции завершённый вид, Евгеныч доставал из холодильника запотевшую баклашку пенного напитка, которую заботливо запасал накануне. С блаженной улыбкой он откупоривал бутылку, и ещё несколько секунд наслаждался изысканным ароматом солода, прежде чем приложиться к бутылке губами и сделать несколько размашистых, мужских глотков. Да, больше всего на свете Евгеныч любил пиво. Он наслаждался любыми сортами и объёмами. Светлое, тёмное, нефильтрованное, живое - до тех пор, пока края его увесистой кружки обволакивала нежная шапка пены, Евгеныч был счастлив. Семья и коллеги уважительно относились к его увлечению, в конце концов пил он в меру, никогда не барагозил и не создавал проблем. Пускай пьёт, ведь он выглядит таким счастливым. Сам же Евгеныч много раз говорил, что пьёт пиво из самой искренней любви и уважения к напитку, а не потому, что алкоголик. Мужики понимающе кивали, а начальство снисходительно разрешало брать с собой на обед бутылочку-другую, в конце концов, почему бы не поощрить добросовестного работника?

Так и жил Евгеныч самой обычной жизнью долгие годы. Жил и не жаловался, и всё было хорошо, пока на полках магазинов не появилось новое пиво…

Когда на обеде Евгеныч выудил из своей сумки пластиковую бутылку простенького дизайна, с чёрной, наспех приклеенной этикеткой и кривым принтом, мужики сразу заподозрили: что-то здесь неладно. А когда они увидели, что называется эта марка - ЗАМОГИЛЬНОЕ, им и вовсе стало жутко. Но страшнее всего становилось, глядя на то, как ведёт себя Евгеныч.

Прежде он предпочитал наслаждаться своим хобби в одиночестве и редко делился с другими впечатлениями о своих напитках. Теперь же он мог всю смену без остановки нахваливать странное пиво, осыпая его смесью изысканных литературных эпитетов вперемешку с трёхэтажным матом и всё настойчивее уговаривал мужиков самим попробовать этот божественный нектар. Как-то раз мужики из вежливости всё же взяли бутылку, но тут же одёрнулись и брезгливо поставили её на стол - из горлышка сырой землёй тянуло. Самое загадочное было то, что сколько бы они ни крутили эту бутылку - не нашлось, ни производителя, ни состава, ни срока годности, лишь чёрный фон да леденящее душу название - ЗАМОГИЛЬНОЕ. С тех пор Евгеныч каждый день приносил жуткое пиво на обед и продолжал петь ему нескончаемые дифирамбы, а мужики становились всё настороженнее, с опаской глядели на нездоровую страсть Евгеныча, но серьёзно поговорить с ним пока никто не решался.

Но вскоре всё стало только хуже. С каждым однём он стал таскать всё большие и большие обёмы пива ЗАМОГИЛЬНОГО. Небольшая пол-литровая бутылочка превратилась сначала в литровую, потом в двухлитровую, а потом Евгеныч стал таскать в столовую целый рюкзак баклашек ЗАМОГИЛЬНОГО, всё сильнее и сильнее нахваливая его непревзойдённый вкус. Дальше было больше. В один день Евгеныч как обычно пришёл на обед и, поздоровавшись с мужиками, уселся за стол. Мужики уже приготовились слушать очередные похвалы замогильному пиву, но тот поверг их в настоящий ужас, когда вместо обычного контейнера с домашней едой вывалил на стол лапшу быстрого приготовления ЗАМОГИЛЬНУЮ с соусом из костей, охотничьи колбаски ЗАМОГИЛЬНЫЕ и ЗАМОГИЛЬНЫЕ шоколадные вафли. Широко распахнутыми от страха глазами мужики стали наблюдать за тем, как Евгеныч уплетал свой жуткий обед, от которого исходил стойкий запах разлагающейся плоти.

Это стало последней каплей. Евгеныча на ковёр вызвало начальство. Выдало ему хороший нагоняй, строго настрого запретив притаскивать на обед всякую загробную дрянь и отозвало ранее выданное разрешение на пиво. Евгеныч с тех пор приносил только самые нормальные домашние обеды, и совсем перестал расхваливать пиво, чему мужики поначалу были несказанно рады. Но вскоре у них появился новый повод для тревоги: Евгеныч наглухо замкнулся в себе. Прежняя добродушная улыбка и задорно бегающие глазки сменились на угрюмую заплывшую злобой гримасу. Стало ясно, что Евгеныч затаил страшную обиду и теперь считал мужиков и весь коллектив завода злейшими врагами. На обед садился он теперь за отдельный столик, где в одиночестве глядел в стол, с небольшой охотой жуя свои бутерброды с колбасой и сыром.

Мужики конечно думали: ну и чёрт с ним. Пусть обижается сколько хочет, но хоть теперь не ест эту потустороннюю жуть и не выедает им мозги своими нескончаемыми похвалами замогильному пиву. Думали, подуется немного и снова станет прежним весельчаком и душой компании. Но они ошибались.

Сначала кто-то из цеха заметил, что Евгеныч сменил гардероб и стал носить некачественно сшитую рубашку отвратительного мясного цвета и такие же некачественные бесформенные брюки. Внимательный заводчанин успел заметить фирменный ярлык ЗАМОГИЛЬНЫЙ ТЕКСТИЛЬ, когда переодевался вместе с Евгенычем на смену. Позже другие заметили, что теперь вся одежда Евгеныча начиная от пары рабочих ботинок, заканчивая кепкой газетчика была от ЗАМОГИЛЬНОГО ТЕКСТИЛЯ. Но и на этом жуткие метаморфозы Евгеныча не закончились.

Мужики стали замечать, что Евгеныч с каждым днём всё больше будто бы сжимался. Его руки и ноги становились всё короче и короче, а голова всё больше срасталась с туловищем, рискуя превратиться в цельную головогрудь. Работать ему становилось всё сложнее и сложнее. Вскоре он ужался настолько, что больше не мог самостоятельно взобраться на стул в столовой, да и принимать пищу с таким телосложением стало настоящей пыткой - приходилось изо всех сил сгибаться пополам, орудуя короткими динозаврьими ручонками. Ходить с короткими словно пеньки ногами ему стало невероятно мучительно - теперь он переваливался из стороны в сторону как утка. Начальство начало всерьёз беспокоиться о его здоровье, даже собиралось путёвку в санаторий выписать. Но не успели.

Однажды Евгеныч не вышел на работу. Естественно все подумали, что он окончательно сорвался и ушёл в глубочайший запой, заливая в себя одну за другой баклашки ЗАМОГИЛЬНОГО, которое он так нахваливал. Естественно на звонки он не отвечал и дверь не открывал. Жена с детьми уехала от него к родственникам в другой город ещё когда он только подсел на эту жуть, так что и они ничего не знали о его судьбе.

Сын одного из работяг попытался поискать информацию о странном бренде в интернете и на удивление наткнулся на сообщения от сотен обеспокоенных жителей города, которые сообщали что их близкие родственники также подсели на странно пахнущее пиво, а затем начинали покупать ещё больше товаров этой же марки, постепенно заполняя квартиру некачественными дурно пахнущими изделиями. Через какое-то время их квартира целиком состояли из продукции бренда ЗАМОГИЛЬНОЕ. Самое странное, что бренд выпускал казалось всё, начиная от продуктов питания и заканчивая строительными инструментами, бытовой техникой, одеждой и даже компьютерным железом, однако покупатели не могли вспомнить, где именно они брали эти товары, сколько бы ни пытались. Обеспокоенным родственникам также не удавалось отыскать хотя бы один магазин, который бы торговал брендом ЗАМОГИЛЬНОЕ. Также сообщалось, что как только этим людям закрывали доступ к странным товарам, они становились невероятно печальными и впадали в глубочайшую депрессию, говорили лишь изредка, с тоской вспоминая, как они были счастливы, когда у них был пылесос ЗАМОГИЛЬНЫЙ или когда они курили сигареты ЗАМОГИЛЬНЫЕ или всей семьёй семьёй жарили стейки ЗАМОГИЛЬНЫЕ на ЗАМОГИЛЬНОМ гриле. Было даже несколько сообщений о самоубийствах. В их предсмертных записках значилось: “Вот бы ещё хоть раз, хотя бы маленький разок выпить ЗАМОГИЛЬНОГО. Я был бы так счастлив, так счастлив…”

После того, как эта информация разошлась по цеху, мужики не на шутку взбудоражились. Необходимо было срочно что-то предпринять, чтобы спасти Евгеныча. Начальник цеха также не остался в стороне и решил организовать экспедицию из самых отважных работяг и нескольких добровольцев из числа случайных прохожих. Решено было собраться после смены и всей толпой двинуться прямиком в квартиру Евгеныча, после чего попасть внутрь, чего бы это ни стоило. Была наспех собрана сумка с необходимым для взлома замка инструментом - кувалдой, болгаркой и ломом, а также на всякий случай парочкой пожарных топоров и аптечкой. Никто не знал, с чем они могут столкнуться в квартире Евгеныча.

Когда экспедиция подходила к дому Евгеныча, солнце уже укатилось за горизонт, погрузив район в густой мрак. Как и ожидалось, окна у Евгеныча не горели. После недолгой возни, замок был вскрыт и несколько человек из числа самых смелых тихо проскользнули внутрь, стараясь не создавать лишнего шума. Остальные же остались снаружи, готовые в любую секунду прийти на помощь если придётся. Первым же делом мужики наощупь двинулись к выключателю света. Тут же послышался грохот пустых пластиковых бутылок и приглушённые проклятия. Наконец выключатель был найден и свет загорелся, открыв гостям невероятное зрелище. Весь пол был завален пустыми бутылками от пива ЗАМОГИЛЬНОГО, упаковками от ЗАМОГИЛЬНЫХ чипсов со вкусом ГАНГРЕНЫ С ЛУКОМ, пустыми пачками от ЗАМОГИЛЬНЫХ пельменей и ещё тоннами разнообразного мусора, которому, казалось не было конца и края. Какое-то время вошедшие в квартиру молча разглядывали этот ошеломляющий бардак, натянув рубахи на носы, чтобы заглушить невероятный смрад сырой земли, исходящий от сотен пустых бутылок. Вдруг из дальней спальни послышался звук. Потом ещё один. И ещё. Что-то громко шлёпало по полу, будто кто-то изо всех сил бросал об землю резиновый коврик. Мужики настороженно переглянулись и, вытащив из-за пояса топоры, медленно двинулись к спальне.

Шлёп

Шлёп

Шлёп

Чем ближе они подходили к двери, тем громче становился звук. Вот и дверь. Шлепки раздавались то ближе к ней, то где-то в глубине комнаты, будто нечто там внутри ползало кругами. Крепче сжав топор, первый в отряде резким движением распахнул дверь и тут же включил свет. На несколько секунд в доме повисла замогильная тишина, после чего послышался звон падающих на пол топоров. В этой спальне было абсолютно чисто, лишь посреди ковра одиноко лежала жестяная банка самого обычного пива. Один из мужиков дрожащей рукой вынул из кармана телефон и, далеко не с первой попытки включив камеру, сделал снимок. Больше никогда они не будут пить пиво. Даже если оно не ЗАМОГИЛЬНОЕ.

Когда Самуил Аполлонович изобрел машину времени, он, как и всякий добропорядочный гражданин, немедленно решил поправить свое благосостояние. Будучи научным сотрудником обыкновенного НИИ, пусть и ведущим, Самуил Аполлонович и раньше не мог похвастаться солидным заработком, но теперь в его карманах вовсе остались сплошь мелкие монеты, а банковский счет превратился в ровную вереницу нулей. Машина времени — штука недешевая, но затраты изобретатель собирался отбить быстро.

Посмотрев на часы, он залез в неказистый цилиндр из полированной жести, задраил импровизированный люк, набрал на клавиатуре цепочку цифр — время, в котором ему надлежало появиться, — глубоко вздохнул и полетел.

Совсем недалеко, на самом деле, всего-то на неделю вперед. Физически тряхнуло — скорее всего, несовершенство конструкции корпуса. А вот тошнота и головокружение были прямым следствием темпорального перехода. Будучи в меру тщеславным, Самуил Аполлонович успел раздать научные и не очень наименования почти всем феноменам, первооткрывателем которых явился. Сам же принцип путешествия во времени он скромно окрестил парадоксом Давыдова. Разумеется, в свою честь.

Спроси кто-нибудь Самуила Аполлоновича, как такое вообще стало возможно, тот разразился бы целой тирадой, увлеченно жестикулируя и порываясь иллюстрировать свои слова какой-то заковыристой формулой или графиком. Средний обыватель бы вообще ничего не понял, интересующийся научно-популярной литературой смог бы разобрать что-то про загадочную квантовую запутанность и сверхтемпоральные кварки. Директор его собственного НИИ бы вообще схватился за голову, взвыл и немедля сиганул в окно. Но, к счастью, никто изобретателя ни о чем не спрашивал, да и он сам не горел желанием обнародовать свое несомненно эпохальное открытие.

Как и всякий добропорядочный гражданин, Самуил Аполлонович занялся решением насущных проблем. Разнообразные преступные схемы, которые он в теории мог провернуть со своим устройством, его не прельщали, да и риск какой-никакой сохранялся. Поэтому, после основательных раздумий, он остановился на этом варианте.

Внешне ничего не изменилось, на первый взгляд. Изобретатель вылез из машины в той же самой спальне, что и неделю назад — в своей собственной. Постоял с закрытыми глазами, утихомиривая бурю в желудке, и осмотрелся по сторонам. Так и есть, его собственная спальня. Только вот календарь на стене исправно показывал дату на неделю позже, да рядом с его слегка дымящимся изобретением стояло точно такое же. Только из будущего. Не удержавшись, Самуил Аполлонович заглянул внутрь, но никаких коренных улучшений конструкции не заметил. Заметил бумажку из его блокнота — очень милый блокнот, где на каждой странице были нарисованы в уголке играющие котики, — с надписью его размашистым почерком «попался».

Изобретатель улыбнулся собственной шутке, которую еще даже не придумал, и прошел на кухню. Часы на стене показывали без пяти шесть. Можно начинать. Ученый открыл холодильник, достал пакет кефира и опустошил его. Почему-то после переходов всегда хотелось пить. Где-то на границе сознания оставил пометку: «к пятнице купить кефира». Темпоральные парадоксы — это вам не шутки. Скрупулезный Самуил Аполлонович их пока не допускал, и не намеревался в будущем. Если он забудет через неделю поставить в холодильник кефир, последствия будут непредсказуемы. Кроме того, он пока не знал, что будет, если он-прошлый встретит себя-будущего. Согласно его вычислениям, не произойдет ничего страшного. Но рисковать ему не хотелось.

Именно поэтому квартира была совершенно пуста. Физик поставил пакет из-под кефира на стол и пошел к телевизору. Выбрал канал. Открыл блокнот — тот самый, с котиками. Достал ручку. И начал мурлыкать что-то про себя.

Через полчаса он записал нужную комбинацию чисел и выключил телевизор. Он и раньше играл в лотереи — пусть и нечасто. И только что был самый его унылый опыт. Потому что ни лотерейного билета он еще не купил, ни азартной попытки угадать искомую последовательность так и не предпринял. А без этого зрелище было на редкость скучным. Самуил Аполлонович зевнул и с чувством выполненного долга отправился обратно к своей машине. Если у него и оставались сомнения в успешности темпорального перехода, то сейчас они развеялись начисто. Уж ведущий лотереи точно не стал бы прикидываться, какое сегодня число.

Осталось только перетерпеть неизбежную тошноту и головокружение, а после пойти и купить лотерейный билет. И вписать туда те числа, которые обеспечат простому ведущему научному сотруднику обыкновенного НИИ джекпот с неприличным количеством нулей на конце.

∗ ∗ ∗

Самуил Аполлонович с кряхтением подвинул машину времени. Звучало это легче, чем оказалось. Агрегат вышел довольно массивным и тяжелым — но место для машины из прошлого следовало освободить. Прототип пока не умел перемещаться в пространстве, хотя теоретическую возможность этого физик уже нащупал. Требовались только кое-какие доработки, время и деньги. На данный момент его интересовало только последнее. Несмотря на уверенность в результатах опыта. неловкий холодок сомнений продолжал точить его душу. Что, если своим вмешательством он как-то испортил потоки времени? Если лотерея изменилась? И ослепительная помощница ведущего с запредельным декольте вытащит из лототрона другой бочонок? В конце концов, никто еще ничего подобного не проворачивал.

Изобретатель вытер пот и прислонился к стенке машины. Отдышался. Так, теперь надо до позднего вечера исчезнуть из квартиры. Он все еще не знал, насколько предопределено пространство-время, и уж точно не мог знать, поставил ли он свою машину-времени-из-будущего в то же самое место, что он наблюдал неделю назад в будущем… Ну, то есть, где-то через час.

Но пути назад не было. Самуил Аполлонович пошел на кухню, рывком распахнул холодильник и достал пакет кефира. Но что-то щелкнуло в голове. Он аккуратно поставил пакет на место, потер вспотевшими ладонями виски и вернулся обратно. Вырвал из блокнота листок. Написал на нем «попался» и приладил к приборной панели. Передвинул бегунок календарика на сегодняшнее число.

После чего решительно вышел из квартиры и отправился в ресторан через дорогу. В его положении это было не лучшее место для досуга, но ученый все-таки рассчитывал завтра проснуться миллиардером.

А есть ли лучшие доказательства твоей гипотезы?

∗ ∗ ∗

Все получилось. Самуила Аполлоновича даже кошмарили телевизионщики — пришлось дать неловкое интервью, рассказывая несусветную чушь о том, что числа ему привиделись во сне. После чего началось самое страшное и непредвиденное.

Оказалось, что у простого тихого Давыдова очень много друзей. И родственников. И духовных братьев, да и жена вдруг решила перестать быть бывшей. Год назад он бы сомлел от такого счастья, но не сейчас. Сейчас он хотел, во-первых, от души поспать, благо что в НИИ его сравнительно легко уволили, позволив даже не отрабатывать контракт. И, во-вторых, приступить к реализации второй части своего плана.

Потому что, как и всякий добропорядочный гражданин, решив личные проблемы, Самуил Аполлонович собирался решать проблемы общественные. Если вкратце, делать мир лучше. Он и раньше это делал — ну, вы знаете, теория малых дел. Старушке помочь пакеты поднести, котика покормить, да и просто исправно трудиться на благо науки. Но сейчас, как единственный человек, покоривший время, он просто обязан был исправить ошибки прошлого.

Причем по-крупному.

И начал он с того, что купил себе домик за городом. Домик как домик, ничего необычного. Удобства все на месте, да вот только соседи отсутствуют. Их изобретатель не особо и жаловал. Единственное, что его вообще беспокоило, это уставшие лица грузчиков, которые выгружали шедевр его научной мысли из фургона.

С этим удалось справиться.

А дальше — работа была физику уже не нужна. Честно говоря, в НИИ даже вздохнули с облегчением, отправив этого вечно взлохмаченного чудика на все четыре стороны. А он, в свою очередь, заперся в доме и исчез. Для тех немногих, кто интересовался, он решил податься в программисты и заняться фрилансом. Фриланс — вообще волшебное слово, стоило его услышать коллегам, как те тут же теряли нить разговора и погружались в какие-то дебри подсознания. Мечтали, небось, об этом самом фрилансе, может, представляли себе пальмы на фоне селфи с ноутбуком.

Было все, конечно, не так.

Насчет фриланса ученый не знал, но его конкретная работа вся сосредоточилась вокруг гаража его нового жилища. Только, конечно, вместо обычной колесной машины там стояла она — бесколесная машина времени.

Если отбросить всю научную лабуду (причем ее считали лабудой как обыватели, так и дипломированные физики), то машина пока что умела просто перемещаться во времени. Да, это казалось уже «просто». По сути дела Давыдов, как яблочко, надкусил реальность и увидел там половинку червяка. По которой и смог перебраться ко второй половинке. И не более. А вот так, чтобы перебраться туда, куда он хотел…

С вычислениями не справлялись лучшие программы и самые продвинутые компьютеры, коих у него уже было штук пять. Но Самуил Аполлонович не сдавался.

Корпус его изобретения сменил жесть на блестящий титан. Альбедо у него было получше. Электронная начинка, собранная с миру по нитке с бесконечной свалки али-экспресса, уступила место изготовленному на заказ в Тайване устройству. Особо чувствительные контакты покрылись позолотой, и, самое главное, в машине появился мягкий стул.

Старые друзья все меньше общались с чудаком. Он и раньше слыл им, но таким, знаете, компанейским. Сейчас же стал нервным и замкнутым. Мог вспылить на ровном месте или начать строчить цепочки формул на салфетке в кафе. Но Самуилу Аполлоновичу это было только на руку — его никто не беспокоил,

Дело медленно, но спорилось. Да и сам изобретатель никуда не спешил. Со временем титан уступил место дюралевому корпусу, а управляться машина стала по вай-фаю с телефона. И еще огромный вагон улучшений, доработок и прорывных открытий. Порой во всех смыслах опасных — ученый затруднялся сказать, что было сложнее: организовать безопасные транспортировку и хранение десяти граммов америция, или же купить его. Впрочем, в этом, в вопросах безопасности, он уже давно поднаторел. В конце концов, он уже успел приобрести себе самый настоящий пистолет. Безотказный австрийский глок, полностью пластиковый, легкий и смертоносный. И решительно незаконный.

Наконец, у него получилось.

Самуил Аполлонович даже не совсем понял, что именно натолкнуло его на правильный ответ, но теперь перед ним лежала бесконечность. Он осел как-то, помрачнел лицом, уставился в потолок, и процитировал классика:

— Нашел.

Звучало это, впрочем, легче, чем было на самом деле. Старый, пусть и сделанный на заказ, модуль навигации вообще пришлось выкинуть. Да и, будем честны, безграничное лотерейное богатство оказалось не таким уж и безграничным. А второй раз повторять этот трюк ученый побаивался. Того и гляди, таинственные органы безопасности или вездесущие масоны заинтересуются, как это обычный человек столько раз подряд выигрывает в лотерею. Поэтому последние годы он усиленно проигрывал.

До сего дня. В этот день он снова взял джек-пот — с точки зрения статистики, простая случайность. Ну, так должно было быть. Но это Самуила Аполлоновича не трогало. Гораздо больше его трогало, что в его уютной кабинке путешествия во времени появилась вторая клавиатура. Не для времени, а для пространства.

И на ней стояло, если расшифровать все численные показатели, «Австрия, Вена, 1909 год». Точнее ученый не знал.

∗ ∗ ∗

Кабина могла работать в двух режимах. Или отправлять содержимое в один конец, или полностью телепортироваться, сохраняя возможность оператора вернуться обратно. Как не сложно догадаться, физик собирался вернуться домой. Хотя, разумеется, перед этим и провел ряд испытаний на бездушных мячиках и прочем в таком роде.

Все работало штатно.

Ученый пережил очередное нашествие репортеров, без особого труда разыграл рассеянного простофилю, которому просто недюжинно повезло, ведь после прошлого выигрыша он предусмотрительно пять лет впустую спускал на лотерейные билеты значительные суммы. Пережил и нашествие во второй раз воскресших родственников и друзей, и даже публично перевел часть средств в благотворительный фонд. Удивился, обнаружив о себе статью в википедии. Хотел было ради смеха подать заявку в Книгу рекордов Гиннеса на звание самого удачливого игрока в лотерею, но без труда подавил эту мальчишескую выходку.

Чем меньше о нем знали, тем лучше. Славы Самуилу Аполлоновичу не хотелось. У него были более грандиозные планы.

Он днями просиживал в библиотеке, штудируя всевозможные архивы и учебники, а вечерами гулял по Вене столетней давности. В Вене во время его прогулок далеко не всегда был вечер — и даже далеко не всегда совпадало время года. 1909 год оказался большим и неприлично длинным, а сама Вена — ослепительно прекрасной, конечно, но так же непомерно большой. Очень кстати пришелся немецкий язык, который он с неохотой учил в школе, и сейчас усиленно подтягивал, записавшись к репетитору.

Но искал он все-таки действительно иголку в стогу сена.

Ученый успел обзавестись любимым венским рестораном и даже завести несколько знакомств. Это был очень интересный опыт — каждый раз ему приходилось заново представляться, а то и еще хуже, выдумывать, где он пропадал с января по апрель.

Но упорство принесло свои плоды. Самуил Аполлонович купил по этому случаю бутылку коньяка, хотя обычно не очень жаловал алкоголь. Поставил ее на стол, приготовил рюмки. Две — для себя и для того, кого он искал, пусть он этой рюмки и не увидит. Заказал изысканную итальянскую закуску со сложным названием — в службе доставки сперва заартачились, но услышав о щедрых чаевых, все доставили вовремя. Достал из стола свой глок — пистолет давно стал чем-то привычным, ученый регулярно упражнялся на заднем дворе, и вполне недурно сейчас стрелял, хотя раньше и не держал в руках оружия, да и даже в армии не служил. Швейцарское качество. Легкий, надежный, как продолжение руки.

А потом зашел в машину времени и нажал кнопку пуска. Дата и координаты были выставлены заранее. Австрия, Вена, Рингштрассе. 12 мая 1909 года, 11:46. Ровно. До минуты.

Случайные прохожие, может, и успели удивиться, но не человек в потертом пиджаке. Самуил Аполлонович материализовался за его спиной в своем блестящем цилиндре, и когда недавно поставленная автоматическая дверь бесшумно отъехала в сторону, сделал шаг вперед и произнес:

— Herr Künstler?

— Ja. Was brauchen sie? — тот обернулся и с непониманием посмотрел на незнакомца.

Самуил Аполлонович не ответил. Он достал пистолет и вынес сукину сыну мозги.

∗ ∗ ∗

Он всегда жалел, что учил в школе немецкий. Английский оказался намного более полезным — и его он и знал лучше. И вот на тебе. Но на данный момент это было не важно. Самуил Аполлонович выбрался из машины времени и его немедленно стошнило. Согласно последним его исследованиям, это была реакция на самолично им созданный временной парадокс. Пока мировая история перестраивалась на новые рельсы — для него одного, разумеется, — он одновременно находился в старом и новом континууме. Что и приводило к таким последствиям. Хорошая теория, многое объясняет.

К тому же, и работает, мать его ети!

Ученый сел на стул и шумно выдохнул. Лужа рвоты на ламинате его сейчас не заботила совершенно. Бросив пистолет на стол, он налил себе коньяка, закусил итальянским блюдом и посмотрел в потолок. Голову наполняла странная пустота — он что-то читал по психологии на эту тему, типа, что случается с людьми, убившими другого человека. Что чувствуют палачи, приводя приговор в исполнение. Может, что-то подобное там и было, но знать что-то и пережить это в реальности — разные вещи.

Хлопнув еще одну, Самуил Аполлонович взял заранее заготовленный ломоть черного хлеба и с некоторым злорадством положил его на вторую рюмку:

— Спи спокойно, Адольф.

Какая-то часть его понимала, что молодого художника, не успевшего сделать ничего предосудительного, так-то убивать было по меньшей мере несправедливо. Еще не началась Первая Мировая, не отгремел ад Второй, ничего из того, что превратило этого немного нелепого юношу в кровавого монстра и ходячий архетип, не произошло. Но другая часть сознания успокоительно твердила, что это к лучшему. И для самого Адольфа, который погиб подающим надежды художником, а не чудовищем, и для всего мира, который так и не увидит то, что этот художник сможет изобразить в будущем. Кстати, об этом.

Хлопнув еще рюмашку, ученый подошел к книжному шкафу и взял с него простой школьный учебник истории. В конце концов, он сейчас во всем мире был единственным полным профаном в том, что случилось в Европе тридцатых-сороковых годов. Потому что только что начисто все переписал.

Открыл учебник. Полистал. Вздохнул.

Выпил еще одну, закусил. Немного подумал. Сплюнул прямо на пол — один черт все мыть, заблевал же. Налил снова, поднял рюмку и посмотрел на сиротливую ее товарку, принадлежавшую почившему Гитлеру:

— Мог бы и догадаться, — вместо тоста сказал он.

В учебнике светилось круглое лицо Мартина Бормана, лидера НСДАП, развязавшего самую кровопролитную войну в истории человечества, продлившуюся до 1944 года.

∗ ∗ ∗

Бормана Самуил Аполлонович искал почти два года. Справедливо рассудив, что внезапный мужик, вылезающий из блестящего цилиндра посреди улицы, и убивающий людей, не останется незамеченным, он стремился минимизировать риски. Не хватало еще поймать шальную пулю от безымянного немецкого полицейского. Да и вообще — отдать в руки зарождающегося Третьего Рейха действующую машину времени?

Такого ученый позволить себе не мог.

Как не мог и узнать, чем именно — а главное, где, — занимался Мартин Борман 12 мая 1909 года. Исколесить пришлось весь Ганновер. По ночам Самуила Аполлоновича мучили кошмары, где он с трудом понимал, в каком времени и месте находится. Ну и, конечно, вездесущая тошнота от постоянные темпоральных скачков. Его немецкий за это время стал почти безупречным, и он даже для личных целей повадился посещать Оснабрюк, где 12 мая как раз-таки обитала одна очень интересная одинокая фройляйн… И где каждый раз был как в первый раз — для нее, разумеется.

Иногда его седеющую голову посещали крамольные мысли, что, может, стоит бросить всю эту авантюру с изменением истории. Но ученый храбрился и не сдавался. И его упорство было вознаграждено. Он встретил Бормана где-то на дороге, между какими-то поселками, названий которых не запомнил. Он поздоровался с ним и попросил огоньку. Побеседовал о погоде. Неудачно пошутил и искренне рассмеялся ответной шутке — чертов нацист оказался довольно компанейским парнем.

А на следующий день он скорректировал координаты на машине времени и всадил ублюдку пулю точно между его заплывшых глаз. Пусть это и был всего лишь молодой фермер, думающий больше о телесах соседской дочки, чем о мировом доминировании арийской расы.

Результаты его не удивили. Уже догадываясь, что случится, Самуил Аполлонович не стал обустраивать праздничный стол, а просто купил банальной водки с квашеной капустой. Открыл учебник истории, хмыкнул, помянул беднягу Бормана и вздохнул:

— Йозеф, Йозеф. Ну а ты-то на хрена туда полез.

Геббельс, понятное дело, ничего не ответил. Он был убит заговорщиками девяносто лет назад, после чего американские войска, не встречая сопротивления, заняли Берлин.

∗ ∗ ∗

Следующим был Геринг. С ним Самуил Аполлонович провозился лет пять. Дальше — хуже. Герман Гесс, Альфред Йодль, Иоахим Риббентроп, даже Эрнст Рём и Эрвин Роммель.

Так уж повелось, что историки не очень были осведомлены, что именно делали все эти увлекательные личности в 1909 году. Действовать приходилось наугад. Кое-кто даже черт пойми где находился — сведений не было никаких. Самуил Аполлонович успел исколесить всю Германию начала века, и, наверное, разбирался в тамошних дорогах и перекрестках получше любого коренного немца своего времени. Кроме того, и навыки поиски людей у него явно улучшались.

Отто Эйхмана он убил даже без сожалений. 9-миллиметровая пуля вырвала ему кусок затылка и мерзко свистнула, ударившись в стену. Ну, так изобретатель написал в своем дневнике. О том, что он на самом деле сделал с Эйхманом, он промолчал. Последнее время он вообще стал многое умалчивать. Визиты в 1909 год стали рутиной, как и расстрел ни в чем не повинных, но в будущем виновных в массовых убийствах людей.

Сомневался ли сам Самуил Аполлонович? Вряд ли. Он долго думал над этим, но пришел к однозначному выводу. Каждый из нацистов, которых он методично выслеживал, заслуживал худшей смерти из возможных. Да, на момент этой смерти они были совершенно обычными людьми, и даже помыслить не могли о той мясорубке, которую устроят прямо у себя под домом. Но всего двадцать лет спустя это будут совсем другие люди. Во всяком случае, угрызения совести его не беспокоили. Легкая жалость — да. Но рука не дрожала, и пули точно шли в лоб. За редкими исключениями.

Черт, он даже нашел Йозефа Менгеле. Пусть тот и не годился на роль партийных лидеров, да и вообще обещал вылечить рак, если ему не станут мешать, но ученый искренне наслаждался его воплями и попытками запихнуть внутренности обратно.

С нацистами же можно так, правильно? Конечно же, можно.

Но все изменилось в один день.

∗ ∗ ∗

В учебнике появился некто Курт Фишер. Кровавый палач, утопивший Европу в крови. Уроженец Баварии, в 1909 году обитал в районе Саксонии. Вот и вся информация. Но Самуилу Аполлоновичу стало тревожно.

Потому что никаких Куртов Фишеров в верхушке нацистской партии не значилось. Ни в его родной истории, ни в той, которую он размашистыми движениями нарисовал на пустом холсте времени. Этот тщедушный юноша выпрыгнул, как черт из табакерки, и вдруг поставил все на голову. Читая учебник, Самуил Аполлонович почувствовал — буквально, а не на словах, — как волосы на затылке встают дыбом.

Евреев пожирали. Не расстреливали, не жгли, не травили газом. Их жрали заживо. Офицеры, унтеры, рядовые. Кто был доступен. Жрали живьем. Рубили пальцы, снимали пласты мяса и с немецкой педантичностью пережевывали. Потому что расовая доктрина Фишера утверждала, что евреи бессмертны, и только пожирание может остановить их реинкарнацию.

Тот Освенцим, о котором он читал, давал сотни очков вперед тому, о котором помнил со школы.

Славяне же объявлялись детьми Сатаны и их полагалось сжечь. Всех. Поголовно. Заживо, разумеется. Потому что мертвый славянин сразу превращается в еврея, и нужно успеть его уничтожить, пока это не случилось.

Бред как бред, ничего удивительного. Гитлер тоже чем-то подобным страдал. Но был один нюанс, от которого Самуил Аполлонович заорал и кинулся в ванную — хрен его знает, зачем. Он не блевал, не умывался, ничего не делал. Он орал.

Просто у него дома в прихожей висела форма СС, в кармане которой нашлись корочки вертильгульфюрера. А в холодильнике — пакеты с каким-то уж очень подозрительным мясом.

Посреди Восточноамурского рейхскоммисариата стоял седоватый полный вертильгульфюрер и орал на себя в зеркало.

Потому что, путь он этого и не знал, в результате его действий в Великобритании к власти пришел Освальд Мосби.

∗ ∗ ∗

Освальда, к счастью, грохнуть было не сложно. Правда, из-за этого вотум недоверия выразили Уинстону Черчиллю, и пришлось подчищать еще кое-какие хвосты. Когда кое-как удалось англичан вернуть в лоно антигитлеровской коалиции, резко взбунтовались американцы. Чтобы заново убедить их придумать ленд-лиз, пришлось хлопнуть еще пять сенаторов.

У Самуила Аполлоновича уже голова кругом шла. Фриц Вернер, Ганс Киркхофф, Тилль Вундершпеер… Он потерял счет именам. Строго говоря, изобретатель уже почти не спал — заливал в глотку чашку кофе, заедал первитином, купленным сто лет назад, и отправлялся в паломничество на целый день.

Нацистов в 1909 году было как говна за баней. Уже просто казалось, что достаточно выйти на улицу и начать стрелять всех подряд — рано или поздно кто-то из них создаст свою версию НСДАП и утопит мир в крови. Нервно хихикая по вечерам, Самуил Аполлонович даже в сердцах ядерную бомбу грозился туда протащить, но все-таки это было слишком. Да и опасно. И бесполезно.

Нейтральные США оказались цветочками. Нацистская Бельгия, логово коричневой чумы в Чехословакии, Югославское чудовище — туда бы физик и правда ядерную бомбу сбросил. Уж насколько его шокировал каннибалистский нацизм образца Фишера, усташи его превзошли. Даже вспоминать не хотелось.

Ученый, сам того не замечая, утратил осторожность. Периодически встречал самого себя, блуждающего по улицам немецких городов, здоровался кивком и уходил в другую сторону. Прикасаться к самому себе все-таки побаивался. Выиграл уже третью подряд лотерею. И, самое главное, перестал обращать внимание на фигуры в штатском, которые провожали его взглядами в его редких, но регулярных походах в магазин. В какой-нибудь магазин. В зависимости от результатов Самуила Аполлоновича, это был как обычный гастроном, так и очередной рейхсторг, блин.

Ничем хорошим это, конечно, не закончилось. Как и ничем плохим.

— Здравствуйте, товарищ, — серьезно кивнул мужик в форме.

Самуил Аполлонович уронил пакет на пол и разинул рот. Прямо посреди его квартиры стоял человек в оливковой форме с незнакомыми знаками различия (а уж их изобретатель за последние годы насмотрелся) и рассматривал календарь с репродукциями Гитлера — безвременно ушедшего художника начала двадцатого века. А второй такой же человек, облокотившись на подоконник, с ним разговаривал.

— Вы дверь-то закройте, на улицах не пойми кто шастает. Недалеко и до беды.

— Да-да, вы правы…

Ученый с некоторым трудом извлек ключи из кармана и закрыл дверь, попутно вспомнив, что изнутри она закрывалась поворотом рычажка. Стало быть, его нашли. КГБ, Гестапо, не важно. Вот же, блин.

— Вам, наверное, интересно, кто мы такие и что здесь делаем, верно?

— Еще бы не было ему интересно, — хмыкнул второй человек, долиставший календарь с Гитлером уже аж до сентября.

— Отставить, — отмахнулся от него сидящий на подоконнике, — Вот скажите мне, товарищ, какого хуя вы это все натворили?

У изобретателя глупо открылся рот — наверное, это и было то самое легендарное «отвисла челюсть».

— Вы вообще понимаете, сколько хуеты вы наворотили?

— Я… — начал ученый.

— Вы темпорал хоть синхронизировать не пробовали? А? — Человек вытащил из кармана странно выглядящее устройство и потряс им в воздухе, — Напряженность поля Нахимова хотя бы контролировали? А полярность Дулина-Карлсона?

— Чего? — растерялся Самуил Аполлонович.

— Опять двадцать пять, — шлепнул его собеседник себя по коленям, — Ну сами себя не жалеете, пожалейте наших сотрудников хоть. Мы вас два года вычисляли, понимаете? Ночей не спали. По остаточному следу Кедрова-Хиллмана. А это не самое приятное занятие.

— Да уж и не говори, — скривился его товарищ.

— А вы кто такие? — вдруг вспылил изобретатель.

— Народный комиссариат времени, — человек помахал какой-то корочкой, а после положил на подоконник визитку, — посмотрите на досуге. Пять тысяч восемнадцатый год. Я, позвольте представиться, Комиссар темпоральных искажений Малюков. Мой коллега, вот этот вот любитель живописи, младший капитан Фейхтвангер.

— Guten tag, — вежливо заметил тот и перевернул страницу календаря.

— Фашист! — заорал ученый и вскинул глок, который уже успел приготовить к бою.

— Хорошая машинка, — кивнул Малюков, — Выбор одобряю. Только вот положите ее на стол, пожалуйста.

Пистолет стрелять отказывался. Только беспоможно щелкнул, а в ответ ухмыляющийся немец вытащил из кармана свой образец — что-то блестящее хромом и снабженное со стороны дула раструбом. Игриво направил его в сторону Самуила Аполлоновича и губами произнес: бах.

— Понимаете, господин… Как его звать, Карлуша?

— Самуил.

— Дал же бог имя. Так вот, Сёма. Ты знаешь, что ты натворил? Вижу, что не знаешь, — человек вздохнул и встал с подоконника.

— Да…

— Да молчи, болезный, — махнул рукой немец.

— Как думаешь, сколько временных петель ты нарисовал?

— Чего…

— Понимаешь, мы тут влиянием на прошлое уже лет сто занимаемся. До открытия эффекта Кедрова-Хиллмана занимались вот примерно тем же, что и ты. О, это твой агрегат?

— Мой, — растерялся изобретатель.

— Карлуша, глянь.

Человек в форме оторвался наконец от календаря и нырнул в недра его, Самуила Аполлоновича, машины. Изобретатель тут же попытался возмутиться:

— Да какие у вас…

— Дорогой мой путешественник во времени, — покачал головой Малюков, — ты наворотил несусветное количество хуйни.

— В смысле…

— Я пятьдесят лет работаю в темпоральном анализе. И, по-твоему, мы не пытались убрать Гитлера?

— Но…

— Не «но». Смотри сюда. Это называется темпоральная петля.

Самуил Аполлонович посмотрел. Формулы показались даже знакомыми.

— Вот чем ты занимаешься, блин. Нацисты-каннибалы тебе уже попадались?

— Да…

— Дальше будет хуже.

— А14 где-то, — вдруг вклинился в диалог немец, вышедший из машины времени.

— Нда, — осунулся человек в форме.

— Что — нда?

— Напороли вы, товарищ, херни. Слов других нет. Вот.

На стол лег его же собственный пистолет — Самуил Аполлонович машинально ощупал карманы, но так его и не нашел.

— Хотите исправить последствия — вам надо вернуться в 2073 год и убить себя до того, как сделаете первое перемещение.

— Что?

— Того. Ты же Давыдов, верно?

— Да…

— Парадокс Давыдова, все верно. Машина времени класса А14, как всегда. Скажите, товарищ, вот вы же читали учебники — наверняка читали. И вы не обратили внимания на числа?

— На какие числа?

— Сколько людей погибло во Второй мировой?

— Пять миллионов, — машинально ответил изобретатель.

— А теперь посмотрите в учебнике, — вздохнул человек в форме и потер лоб.

Самуил Аполлонович, оглядываясь на незваных гостей, подошел к книжной полке и взял с нее свой любимый школьный учебник. Полистал. Пожевал губу в поисках нужного абзаца. Немец спрятал свой пистолет и вернулся к созерцанию календаря. перевернул страницу.

— Что? — физик уронил учебник.

— Сколько?

— Это… Это невозможно.

— Сколько, товарищ?

— Двадцать миллионов…

— Из них десять миллионов евреев. Или сколько там в вашей версии реальности. Что там на сей раз было? Газовые камеры? Ритуальный каннибализм? Скотофермы? Может, банальные костры?

— Я…

— Парадокс Давыдова, товарищ. Знаете, в чем он заключается?

— Разрыв темпоральных нитей на квантовом уровне…

— И это в том числе. Но в практическом — прикладном — смысле это еще и невозможность сделать лучше, — развел руками человек в форме, — Карлуша, проясни.

— История априори инертна, товарищ, — немец закатил глаза и продолжил отбивать слова автоматически, — Каждая попытка ее изменения приводит к тому, что система стремится к равновесию любой ценой. Любой. Даже если придется для этого создать череду невероятных событий. Типа нацистов-каннибалов. Вам понятно?

Было непонятно.

— История, таким образом, не меняется. Меняется способ ее воплощения в жизнь. И вот парадокс Давыдова гласит: чем дальше — тем хуже.

— В смысле, хуже?

— В прямом. Товарищ Малюков?

— Спасибо, товарищ Фейхтвангер. Чтобы изменить прошлое, надо привнести поистине колоссальные изменения, товарищ Самуил. Но чтобы оставить след — достаточно просто вмешаться.

— Что?

— А то, что в моей версии учебника погибло 10 миллионов человек. Неделю назад их было семь. Каждое ваше действие — даже если вы убираете временную петлю, которую создали, влияет на нормальное время.

— Вам нужно остановиться, — человек подвинул пистолет ближе к Самуилу Аполлоновичу.

Тот промолчал.

— Я не знаю, сколько вы убили нацистов. Я знаю, что вы уже угробили около 4 миллионов людей. Даже больше, наверное. Нам в Комиссариате еще долго придется ваши художества расхлебывать, понимаете? Мы как бы и сами можем вас убрать, сейчас это не сложно. Уже знаем, кто вы, и из какой временной петли. Но это создаст новые. Поверьте, с петлями работать очень сложно.

— То есть я просто беру пистолет и…

— Именно так.

Самуил Аполлонович посмотрел на стол. Вздохнул. Его мозг на секунду пронзил флешбек. в котором к нему подходит невысокий седой еврей и стреляет в лоб. И тут же исчез. Вместе с самим Самуилом Аполлоновичем.

Точно такой же флешбек пронзил несколько тысяч немцев в 1909 году. Быстро, невесомо, незаметно. Мимолетное видение еврея, пускающего им пулю в лоб. Что-то, что сразу забылось, исчезло, прекратило существовать по темпоральным законам. Но оставило свой след — спасибо парадоксу Давыдова.

Как гнойная инфекция, эта картина начала нарывать, чтобы лопнуть через двадцать лет чем-то поистине ужасным.

∗ ∗ ∗

— Вот и все, — Малюков посмотрел в окно и потеребил свой счетник.

— Было проще, чем я думал, — хмыкнул Фейхтвангер.

— Если бы проще. Вот скажи, сколько было убито во время холокоста?

— Какого еще холокоста?

— То-то и оно, — вздохнул комиссар.

Спустя еще неделю, когда мать задержалась на работе, Кука взял Ксюшу (он уже пятый день спал в обнимку с автоматом, ласково называл его Ксюшей и ему снилось, как он дружит с верной прекрасной рыжеголовой девушкой), спрятал её под плащ, выпрошенный у матери год назад, и пошел вершить ПРАВОСУДИЕ. Во дворе постоянно ошивалась небольшая компания старшеклассников. Они пили пиво, курили сигареты, иногда сидели с девчонками, и постоянно издевались над Кукой. Именно кто-то из этой компашки придумал кличку Кука, которая быстро прилипла к Василию. Но сегодня, о да, сегодняя все изменится! Сейчас-то они поймут! Сегодня Василий покажет им свою истиную брутальную сущность. С такими мыслями Кукарача быстрым шагом направлялся к скамейке, на которой компашка распивала пиво.
-О, ебать, Тараканище! Пиздуй сюда, ёба!
Внезапно Куку пробрала постыдная (но такая привычная) дрожь. Ладошки вспотели и ему захотелось домой, забраться на колени к мамке. Но отступать было поздно, рука через карман мешковато сидящего на нем плаща сжимала рукоять Ксюши, и это вселяло в него некоторую уверенность. "Щас как выдам очередь, то-то они обосрутся!" мстительно думал Кука.
-Слышь, хуле так вырядился, прям Матрица, ёба!- один из компашки встал и направился к Васе.
"Пришло твоё время, Ксюша!" подумал Кука и выхватил резким движением автомат из-под полы...
Точнее- он хотел его выхватить. Но отсутствие опыта быстрого выхватывания оружия из-под плаща, слабые ручки и торчащие во все стороны органы управления АКС-74У не позволили сделать это так круто и пафосно, как мечталось.
-Хуле ты там дергаешься, а? Иди сюда я сказал- отделившийся от компашки парень лениво подошел к Куке и с интересом запустил руку за пазуху тому
-не надо, отстань- захныкал Кукарача, чувствуя как его гениальный план мести разваливается на глазах
-рот заткнул, ёба! Чейта... Ебать, пацаны, зацените! Отдай нахуй!- кулак резко взметнулся к Кукеному ебальничку и впечатал его нос поглубже в череп.
Кука выпустил свою возлюбленную и схватился за лицо.
-ебаааать! Кукарач у ментов ствол отжал!
-Отдай- промычал Кука- это моё!
Нога гопника, приложившись к животу Куки, несколько пошатнула его веру в права на этот автомат
-АААААА!!!- захныкал Кука
-Ебать, зацените!- Показывал свежий трофей своим приятелям удачно пошедший на грозного Куку гопник- тут патроны какие-то, холостые что-ли, пули нету!
-Заябись Кука тебе подгон сделал! А у него больше ничего нет?
Куку быстро обшмонали, выдали в процессе еще обучающих пиздюлей и бросили в лужу.
Компания удалялась навстречу новым приключениям с трофеем. Кука же угрюмо шел домо, хлюпая ботинком, в котором плескалась вода из лужи вперемешку с его собственной мочей. Ему еще предстояло объяснить матери, как АКС попал на улицу и как его отобрали хулиганы, Жить на этом злом и жестоком свете Василию уже категорически не хотелось...

Поиск информации всегда был самой нелюбимой частью. Приступая к сценарию нового видео, Тим обычно до последнего откладывал – вальяжно варил кофе в турке, выкуривал сигарету (теперь, конечно же, только на балконе), съедал дольку шоколада, чтобы разогнать мозги, вдумчиво выбирал музыку для плейлиста, долго ерзал в кресле, устраиваясь поудобнее и... просматривал комментарии под старыми видеороликами. Но после рождения Катюши все его «раскачивания» остались в прошлом. Теперь, оставляя жену с дочерью в соседней комнате и уходя поработать, он и в самом деле был вынужден использовать каждую минуту драгоценного времени, которое удавалось выцарапать у беспощадного цейтнота. И у Лены.

Тим, конечно, предполагал, что материнство меняет женщину, но чтобы настолько? Раздражительная, бледная, с дребезжащим, как лезвие пилы, голосом – он не узнавал эту женщину, заменившую безрассудно влюбленную фанатку, что рванула через всю Россию аж из Петропавловска, чтобы поставить «лайк» под его видео не курсором, а губами. Рванула и осталась. Сворачивалась, будто кошка, рядом в клубочек и могла часами смотреть, как ее любимый Darkon монтирует, записывает, склеивает и ковыряется в самых грязных закоулках интернета в поисках контента. Но вот родилась Катюша – маленькое солнышко с редкими золотыми вихрами и недавно проклюнувшимися зубками, которые резались не только через десны, но и через барабанные перепонки всей семьи.

– Рубцов, ты долго еще? Мне в душ надо! – раздалось из-за двери. Вдогонку донесся младенческий рев.

– Лен, я только сел! Дай мне хотя бы час!

– Полчаса!

– Хорошо! Сорок минут! Я работаю, Лен!

– Рабо-о-отает он, вы послушайте…

Он виновато уставился в пустоту вордовского файла. Необходимо написать сценарий нового ролика, а идей – с гулькин нос. Есть, конечно, пара мыслей, но там уже остальные крипиблогеры рангом пониже все давно обмусолили по несколько раз; пока Тим был занят беременной Леной, а после — новорожденной Катюшей, часть его аудитории ушла на другие Ютуб-каналы.

Изначально Тим не рассматривал блогерство как источник заработка – просто занялся тем, к чему всегда лежала душа. Когда-то в детстве малознакомый мальчик постарше, фанатично увлеченный компьютерами – то ли сосед, то ли еще кто — сильно впечатлил его рассказами о том, что мы якобы живем в кем-то созданной симуляции; рисовал ему целые схемы, доказывавшие существование некоего беспощадного суперкомпьютера, что управляет людскими жизнями и показывал на пузатом мониторе жуткие картинки с людьми в капсулах, механическими страшилищами. Он утверждал, что беспросветное будущее, показанное в вступительных кадрах «Терминатора 2» не просто неизбежно, а уже наступило, и нам, жалким людишкам, остается только покориться чужой сверхволе. Звали его еще как-то странно, редкое имя, старорусское даже будто…

Как же потом хохотал Рубцов, впервые посмотрев «Матрицу», всколыхнувшую в памяти все эти тезисы носатого парнишки из нечеткого, затертого, будто старая пленка, воспоминания. Воспоминание-то, может и затерлось, а вот интерес к теме остался и трансформировался сначала в хобби, а теперь и в работу, которая с рождением Катюшки стала едва ли не в тягость.

Тим посмотрел по привычке комментарии под последним видео. «Darkon, с рождением дочки, папаша! Когда новые видосы? Твой верный подписчик с 17-ого года». «Скатился канал, одни стримы». «Darkon, бро, задонатил тебе, когда новые ролики?!» «Зашло видео про крипибайки, хочется еще такого». И все в том же духе. О, вот интересное! «Darkon, нарыл материала про Лоаб. Напиши в телегу trash_stream». Про Лоаб он уже слышал неоднократно, только вот незадача – про нее опять же только ленивый не снял контент.

– Рубцов! – раздался из соседней комнаты истеричный голос жены.

Он вздохнул и потянулся в компьютерном кресле, помассировал виски.

– Ну чего?

– Она… Она опять!

– Чего «опять»?

– Обосралась!

О Боже… Тим и подумать не мог, что смена подгузников станет в их семье вечной темой для скандалов. Лена занималась этим неохотно, могла оставить лежать Катюшку с полным памперсом на час-два; чаще всего смена подгузника была именно отцовской заботой. Войдя в спальню, он увидел в углу комнаты жену со скрещенными на груди руками; Катюша настойчиво хныкала в детской кроватке, требуя внимания.

– А кто у нас тут обкакался? – просюсюкал Тим и вытащил дочь из кроватки.

– У тебя с нюхом херово? – буркнула Лена.

– Лен, хорош, это наша дочь! Тебе теть Люба тоже попу вытирала, когда ты маленькая была.

– Ты... ты сам сделаешь сегодня? Я не могу уже.

– Да сделаю. Иди куда ты там хотела. В душ?

Лена кивнула и ушла в ванную комнату, откуда вскоре раздался звук лъющейся воды, следом за ним — очередной недохит Клавы Коки. Жена проводила в ванной столько времени с телефоном, что Тим иногда задумывался, чем там можно вообще столько заниматься. Она будто пыталась спрятаться от семьи.

Привычным движением он снял подгузник, вытер попу Катюше влажными салфетками, выкинул мусор. Дочь забрал с собой к компьютеру. Девочка сонно вякнула, удобно устроилась у отца на локте. Ему казалось, она любит сидеть вот так с ним, пока он серфит в интернете.

В чате подписчиков-донатеров раз за разом всплывало одно и то же сообщение – ссылка на некий ресурс вроде Твича, только для треш-блогеров. Тим, почти не глядя удалял всякий спам, но тут глаз царапнуло «инфа про Лоаб для Даркона». Отправитель — K01ES0. Это вроде тот самый, что писал в комментариях! Или?

Тим ткнул по ссылке, его перекинуло на контакт в телеге. Никнейм был другим.

«Мало ли, сколько их у него?»

Написал «хай, это Дарк. спс за донат, че там по Лоаб?» trash_stream недавно был в Сети, на аватарке у него красовался странный кислотный арт в зеленом глитче. Из любопытства Тим кликнул, увеличил картинку. На фоне болотной зелени висело уродливое, вроде бы, женское лицо, растянутое бессмысленной, до ушей, улыбкой. Гримаса была неестественно-мерзкой, болезненной; как у умирающего, что в агонии выразил в застывших чертах свою завистливую ненависть ко всем живущим.

«Сто процентов неадекваша, может, солевой, тут к гадалке не ходи. Такое говно у себя ни один нормальный человек не запостит.»

Катюша агукнула, будто подтвердив его мысли. Тим с рассеянной улыбкой поцеловал дочку в макушку, пощекотал нос ее реденькими, мягкими как пух, волосенками.

Спустя полминуты выскочило сообщение.

«Здорова, Дарк, найс, что чекнул. Переходи по ссылке, давай законнектимся. С меня инфа по Лоаб».

Немного поколебавшись, Тим надел наушники, включил антивирус и ткнул на отправленную ссылку. Быстро зарегистрировался на ресурсе. Высветилось окошко трансляции с сиреневой каемкой, похожее на Твич, под ним чатик с практически нулевой активностью; по бокам, конечно, реклама букмекеров. В окошке сидел худой мосластый паренек, голый по пояс, в гугл-гласс очках — дорогой, но бессмысленной игрушке середины десятых — и пялился в видеокамеру мутным взглядом. С левой руки паренька свисал ослабленный медицинский жгут, темнел на сгибе локтя раздроченный колодец.

«Ему ж лет пятнадцать, не больше!» — ужаснулся Тим.

За спиной стримера мерцал глитчевый фон, от которого рябило в глазах; сам паренек щелкал мышью, двигал отвисшей, как у любого солевого, влажной нижней губой, и глупо лыбился:

– Здорова, Дарк! Меня Леха звать.

Тим написал в чатик:

«Хай, друже. Чего там по Лоаб?»

– Зырь, че покажу. Экран нормально видно?

«Йеп».

Часть окошка занимал экран с изображением интерфейса одной из нейросетей, которых сейчас расплодилось сверх меры. Щелкая мышкой, Леха угонял разные ползунки влево, прописывал многочисленные параметры, везде выставляя «-1» и «false», пытаясь добиться ему одному понятного результата.

– Ща, погоди, я все подготовлю, погоди сек.

«Ок. Тоже на сек АФК»

Тем временем Катюша убаюкалась на отцовском локте, и Тим отнес ее в кроватку в соседнюю комнату. Лена все еще плескалась в душе. Вернувшись к стриму, он написал:

«Тут»

— Найс. А я ж на тебя подписан, кста. – Леха-трэш-стрим пожевал нижнюю губу, которая и впрямь будто жила своей жизнью. – Давно ты новенького не выкладывал. Про «Эльзагейт» последний четкий был, мне прям зашло.

«Покажешь интересного – сниму новый»

– Ща все будет. Но это, с тебя тогда пиар, а то вон, активности нихера, – Леха ткнул подбородком вправо — на практически пустой чат. – Ты ж в курсах про негативный промпт? Типа если вбить в визуальную нейронку минусовой промпт… не знаю, коровки, — стример изобразил пальцами рога и дурашливо вывалил язык, — то коровку нейронка точно не нарисует. А если, короче, вбить на ноль все, то будет… Лоаб. Аномалия такая, блин.

Тим вспомнил аватарку в телеге Лехи – он уже где-то видел эту жуткую бабищу с перекошенной мордой, мелькало подобное в новостной ленте. «Отрицательный вес подсказки» – так по-научному называется. Явление, открытое каким-то художником, экспериментировавшим с разными нейронками, и заметившим, что те раз за разом при отрицательном значении запроса-промпта выдают похожие результаты. Кажется, даже имя она себе «придумала» сама — написала «LoaB» в одной выдаче.

«Слыхал о такой»

– А сам не пробовал? Зырь!

Леха-стример пробежался по клавиатуре, получилась нечитабельная белиберда, и кликнул на кнопку «сгенерировать». На мини-экране начал появляться результат. И был он… неуютным. Как это называется? «Unnerving images»?

Сперва на экране разлилось зеленое, потом проявились силуэты. Можно было подумать, что это изображение матери с детьми посреди выкрашенной в зеленый детской. Только изображение обретало четкость, обрастало деталями, и дети стали расползшимися шматками мяса со свисающими до пола гниющими волокнами; они тянули свои как будто разваренные пальцы к бесформенным окровавленным комкам плюша. Но центр изображения занимала Она. Лоаб слепо пялилась перед собой, оскалившись в злобной ухмылке: глаз у нее почти не осталось, они утонули в кусках пузырчатой плоти, а из ее смеющейся, широко распахнутой пасти торчали вперед кривые желтые зубы. При некоторой доле фантазии в изображении можно было увидеть уродливую пародию на икону Богородицы. Последними в кадре из визуального мусора сформировались две барочные колонны по бокам от грязной плиты, сформировав нечто вроде алтаря для кухонных жертвоприношений. Голая лампочка не светила, а наоборот, нагоняла мраку.

Тим сглотнул. Ну и зрелище.

– Криповая херня, да? Как из другого мира. – подмигнул Леха из-за своих высокотехнологичных очков. – Могу еще нагенерить.

«Да не, я вкатился»

Леха хотел что-то ответить, но тут в чат прилетел донат в сорок баксов с сообщением «Нахерачься фена».

— О, а я думал, сегодня без кэша, — осклабился стример, — Ща, бро, повиси чуток, а то усну, и договорить не успеем.

Со стола он взял пластиковую баночку с таблетками. Тим готов был поклясться, что это – не аскорбинки.

– Короче, при любом промпте все равно выскакивает эта манда, если все в минус увести. Она что-то типа противоположности вообще всему! Я уже сто раз чекал, Лоаб не фейк, отвечаю. Чем конкретней промпт, тем лучше сгенерится, но все равно эта рожа везде вылазит. Лыба-то узнаваемая. Крипотень, да?

Леха, нисколько не стесняясь возможных зрителей, достал из-под стола бонг и поднес к нему зажигалку, втянул в себя дым под характерное бульканье. Кашлянул зычно и убрал бонг обратно. Тим ничуть не удивился – живя в Северной столице, привыкаешь к подобному контингенту. Губа у Лехи совсем ушла в свободное плавание, глазки расползлись в стороны; он втыкал перед собой, качаясь в кресле и пытаясь вбить новый промпт в нейронку. Поправлял спадавшие на нос очки.

«Братан, я так-то тоже на двачах сижу. Где обещанный эксклюзив?»

– Всегда есть уровень глубже, – пробормотал Леха, погруженный в свою реальность. – Ты ж Даркон, ходок по таким местам. Хочешь заглянуть в кроличью нору?

Тим кивнул, запоздало поняв, что стример его не видит, но согласие и не требовалось.

– Тогда переходи по ссылке, ща скину. Это клуб один. Там всем чувак заправляет — Кислота его никнейм. Вот с ним побазаришь. Он, короче, додумался делать с отрицательным промптом не картинки, а треки! Музыку! Голос Лоаб! Хочь послушать, как она звучит? Камеру не забудь, влогер! — отвлекся на донатера, — Ну че, братан, фен так фен, ща подсушимся!

Смотреть, как ребенок принимает наркотики, Тим не имел ни малейшего желания. Скопировав ссылку в блокнот, он вышел со стрима и снял наушники; в соседней комнате вновь ревела Катюша. Из душа орали:

— Рубцов!

∗ ∗ ∗
Клуб оказался, вопреки ожиданиям, не на задворках, а едва ли не в самом центре, скрытый за подвальной дверью обшарпанной сталинки. На двери было размашисто намалевано из баллончика название клуба — «UTROBA». Вместо обычного замка торчал неуместно-навороченный считыватель куар-кодов. Тим поднес телефон. На экране висела вереница пропущенных от Ленки, ниже – еще с пяток сообщений в стиле «Не смей меня оставлять с ней одну» и «Рубцов, я с тобой разведусь!». Тим вздохнул, отключил уведомления от жены – на час, этого должно хватить. Раздался писк — дверь отлипла, Тим потянул ручку на себя и оказался в душной тьме. Гремел давящий какой-то ритмично-аритмичный бит. Стрелки указывали в еле различимый, очерченный светящейся краской тоннель. Внутри виднелись тут и там тусклые огоньки светодиодов. Света они не давали — лишь очерчивали границы тоннеля. Тим слыхал о таких клубах — их называли «откисными»: этакие афтерпати для тех, кто не успел протрезветь к утру.

«Ну и клоака!» — подумал Тим, закрепил экшн-камеру на груди и ползком сунулся в дыру. Тоннель оказался куда мягче и теснее, чем ожидалось — будто ползешь меж диванных подушек, а бит из невидимых колонок, расставленных тут и там, напоминал биение гигантского сердца. Тим полз и полз, а тоннель не кончался; напротив — уходил вниз и вглубь, поворачивал и сужался. Временами тоннель скручивался спиралью, и казалось, что ползешь вверх тормашками.

Приходилось то карабкаться, то, наоборот, притормаживать, когда труба особенно резко сворачивала вниз. Когда Тиму уже начало казаться, что он задыхается от приступа накатившей клаустрофобии, тоннель расширился — огоньки, подобно светлякам, разлетелись во все стороны, образуя нечто похожее на пещеру с кружками светодиодов, отмечающих местонахождение лакун для «откисания». Потеряв вконец ориентиры, Тим было включил фонарик на телефоне, но его тут же кто-то несильно шлепнул ладонью по бедру.

— Выруби! — раздалось снизу. Тим смутился, выключил фонарик, но успел увидеть лежащие на полу штабеля тел. Свернувшиеся в позу эмбриона, они бессмысленно перебирали перед собой в воздухе руками, некоторые сосали палец, часть дрыгалась в ритм хаотичного бита. Где искать Кислоту, было совершенно неясно, как было неясно, где верх, а где низ, где право, а где лево, и где он сам, Тим. Вдруг экран телефона загорелся сообщением; тут же со всех сторон зашикали, но он успел прочесть: «Даркон? От Лехи? Ползи к матке».

Очень хотелось написать в ответ «к какой нахрен матке?», но местные уж как-то слишком болезненно реагировали на свет. Желание свалить из этого приконцептуального притона становилось непреодолимым, но из чего потом клепать новый ролик? По внезапному наитию задрав голову, Тим понял наконец, что Кислота имел в виду. На стене мерцало нечто похожее на схематичное изображение женских детородных органов: эту «рогатую» широкую трубку Тим хорошо запомнил, таскаясь с Леной по женским консультациям.

Тим хотел было встать на ноги, но тут под стопой кто-то охнул; он ощутил мягкое — кажется, наступил кому-то на живот. Тим не удержался, посветил еще раз перед собой: какой-то бородач в женском платье потирал живот и недовольно щурил глаза на фонарик телефона. Тела были везде — покрывали пол сплошным вяло шевелящимся ковром, так, что было не видно пола. Вот почему передвигаться следовало ползком. И Тим пополз, то и дело натыкаясь то на чью-то грудь, то на лицо. Кто-то даже мимоходом облизал его палец — не сладострастно, но как телок, ищущий мамкино вымя; Тима передернуло от брезгливости.

«Подхвачу тут какую-нибудь дрянь — перед Ленкой потом не отмажусь» — с усмешкой подумал он.

Мерцающая в такт ненормальной музыке матка ничуть не приближалась, хотя и увеличивалась в размерах. Тьма искажала пространство, а гать из трипующих наркоманов будто разрасталась, превращаясь в безбрежный океан из отравленных веществами тел. Казалось, он ползет так уже целую вечность, не меньше. Наверняка он уже покинул границы подвала сталинки, и теперь продвигался через какую-то куда более глубокую и древнюю пещеру. Была она здесь до СССР? До города? До Петра? До человечества?

В какой-то момент меж телами образовалась дыра, и Тим ухнул в нее, а та тут же закрылась — двое наркоманов, непонятно даже, парни или девушки — сплелись над ним не то в яростном петтинге, не то в вялой драке.

— Помогите! — пискнул Тим, но не услышал даже сам себя под прессом этого кошмарного сердцебиения, раздающегося из колонок; и рыхлая масса тел вступала с ним в резонанс, исходя возвратно-поступательными волнами, увлекая Тима куда-то туда, вниз, на глубину; а в такт жуткой, режущей слух музыке мерцала светодиодная матка, теперь похожая на ухмыляющуюся козлиную морду.

Вдруг чья-то рука с такой силой рванула его за шиворот, что затрещала ткань куртки. Тим вцепился в эту руку, как в спасительную соломинку, и кое-как вытянул себя наружу. На ухо проорали, перекрикивая музыку:

— Пойдем! Здесь потише будет!

Уцепившись за локоть неведомого спасителя, Тим кое-как доволочился за ним следом до едва заметной двери; тот без лишних сантиментов шагал по людскому морю, наступая на головы и спины. Щелкнул замок, они вошли внутрь, в темноту. Захлопнулась дверь, отсекая прочь кошмарную пульсацию и даря благословенную тишину. Вдруг в глаза ударил свет; Тим заморгал, подслеповато сощурился. Замотал головой, избавляясь от рези в глазах. Разомкнув же наконец веки, он опознал в помещении комнату звукозаписи — с огромным диджейским пультом и стенами, обшитыми акустическим поролоном. Напротив него стоял огромный — он едва умещался в тесном помещении — мужик в странной кожаной маске, плотно обтянувшей лицо и плечи, как у какого-нибудь супергероя или рестлера. Маска, надо сказать, выглядела весьма уродливо — будто из плавленого пластика телесного цвета с неровными краями. На лбу у незнакомца висел портативный прибор ночного видения.

— Ты — Кислота?

— А так не видно? — коротко согласился диджей. И лишь когда незнакомец заговорил, до Тима дошло, что никакой маски нет, а эта пузырчатая и складчатая поверхность — и есть его лицо. Прозвище «Кислота» заиграло новыми красками. Тим сглотнул и пробормотал:

— А я — Даркон.

— Ага.

Повисло неловкое молчание. Тим не нашел ничего умнее, чем ляпнуть:

— Я тебя по-другому представлял.

— Думал, я — торч, как эти? — хмыкнул диджей. — Не, мамка в детстве кипятком обварила. Теперь вот так, в темноте мне поспокойней.

— Извини.

— Похер. Леха говорил, ты хотел спросить за Лоаб.

— Ну, не то чтоб спросить…

— Слушай, короче. Видишь, как их упарывает? — изуродованный диджей кивнул туда, за дверь, где перебирали в воздухе руками, извивались единой массой, как черви, гости «Утробы». — Так ни с одного препарата не таращит, уж поверь, я-то на системе не первый год.

— Хочешь сказать, это все с музыки?

— А ты, братка, сам послушай.

И кислота без предупреждения накинул большие диджейские наушники Тиму на голову, прижал широкими ладонями так, что не вырвешься. Крикнул прямо в лицо:

— Вслушайся! Сечешь, с чего их так таращит? Нужно настроиться! Стереокартинки помнишь? Скашиваешь глаза до боли – и видишь. Впусти ее в себя!

И Тим впустил. Закрыл глаза, отдался во власть какофонии, напоминающей биение огромного, как пульсар, сердца. Больше не искажаемая пространством, не разбавленная лишними звуками, странная музыка из клуба заливалась напрямую в мозг, а бит входил в резонанс с биением его, Тима, пульса. Или это его пульс резонировал с хаотичным «бум-м-бум-м-бум-м»? Тим почувствовал, что ему не хватает воздуха, словно он нырнул на глубину и зацепился ногой за корягу, не в силах подняться наверх; в груди закололо, глаза выпучились, и блогер задергался в руках Кислоты, но тот держал крепко. Его страшное расплавленное лицо текло и оплывало как воск, искаженное пеленой слез. Он орал в каком-то миллиметре от Тима, но приглушенный наушниками, его голос доносился будто из другой галактики.

— Это и есть Лоаб — продукт нашего коллективного бессознательного, все то, что мы пытались затолкать на самое дно, на самые дальние задворки памяти. Сечешь? — слюни летели из бесформенного рта. — Это наша память, все говно, что мы бездумно скармливали нейросетям. Ты же снимаешь? Все снимай! Пускай слушают! Знаешь, кто такая Лоаб? Это наша мать! Мать человечества, старая и безумная, что возненавидела свое потомство и хочет пожрать его! Вот что она такое! Разродившаяся свиноматка, пожирающая приплод; наседка, клюющая цыплят! Слышишь ее шаги? Она идет за нами!

Тим дергался, вертел головой, но мощные руки держали крепко, сжимали виски с такой силой, что, казалось, сейчас треснет череп.

— Она — то число, которое получится, если делить на ноль! Отвращение к собственному ребенку, зашитое в нашу генетическую память! Боль и страх ребенка, увидевшего ненависть матери! Вот что нейросеть увидела во всем нашем наследии. Чувствуешь, как умираешь? Лоаб глодает тебя прямо сейчас!

Кислота безумно расхохотался и оттолкнул Тима — тот грохнулся на мягкий, обшитый поролоном пол, сорвал с себя наушники, жадно задышал, буквально вталкивая в себя кислород. Глаза диджея блестели сумасшествием в безобразных переплетениях плоти, оставшихся от век.

— Теперь сечешь? Они, там, дрочат себя веществами, пускают всякую дрянь по вене, глотают таблетки, но на самом деле им нужен лишь этот кайф. Вот что дает Лоаб.

У Тима было огромное желание свалить отсюда подальше, желательно через какой-нибудь другой выход, если бы такой был, но экшн-камера на груди не позволяла уйти с пустыми руками — речи безумца не в счет. С трудом поднявшись, он отряхнулся, спросил с вызовом:

— И все? Это все, что ты знаешь? — Тим намеренно пытался вывести Кислоту из себя, заставить его свернуть с накатанной и, как Тим подозревал, явно давно отрепетированной речи – слишком уж красиво он говорил. — Типа нейросетка желает нам смерти? Очередная картинка-убийца?

— Ты что, дебил? — диджей обиженно выпятил нижнюю губу. — Нейросетка ничего не желает, говорю же. У нее вообще разума нет. Это мы сами! Это все в нашей генетической памяти, досталось от далеких предков, которым приходилось выживать разными путями. Мы ж, люди, столько всякой дряни натворили. И подсознательный страх перед родителями у нас вшит глубоко в подкорку мозга – знаешь, сколько детоубийц было за всю историю? Раньше детей вообще за людей не считали, имя давали, только если выжил и дорос до десяти лет. А уж сколько сейчас таких мамаш… Ну по мне видно, да? А то, что дает нейронка при отрицательном запросе — только… блин, как бы это? Типа ярлыка на рабочем столе. Проекция! Все дерьмо в одной картинке. Понимаешь?

— Понимаю. Понимаю, что ты мне срешь в мозги. И музыка твоя, кстати, говно, — Тим пнул наушники в сторону диджея. Оставалось два варианта: либо качок сейчас свернет ему шею, либо скажет что-то по-настоящему важное.

— Не сечешь, да? — тот даже не разозлился, а, наоборот, разочаровался, будто учитель, раз за разом объясняющий материал круглому двоечнику. — Не вдупляешь? Ладно, щас, где-то у меня было…

Диджей взял с пульта телефон, долго и неловко тыкал толстыми пальцами в дисплей. Вдруг в кармане у Тима завибрировало.

— VR-очки есть?

— Найду.

— Вот. Там объяснят. Приходи после… так, по Гринвичу это… в одиннадцать подключайся, короче. если ты, конечно, правда хочешь знать…

— Знать что?

— Знать, что нас ждет, — туманно ответил диджей, и кивнул на дверь, давая понять, что разговор окончен. Тим напоследок взглянул на смартфон: помимо сообщения от Кислоты, там висело аж восемнадцать пропущенных; иконка мессенджера краснела еще сорока сообщениями. Вечер обещал быть паршивым. Тим тяжело вздохнул, прежде чем вновь нырнуть в темный, гремящий тошнотворной музыкой, клуб.

Дома ждал скандал.

Тим, увидев застывшее лицо жены и ее скрещенные на груди руки, вздохнул и сел на банкетку снимать кроссовки. Лена молчала так напряженно, что, казалось, даже не дышала, сжатые в тонкую полоску губы напоминали трещину в дамбе, за которой бурлил смертоносный поток. Он решил попытаться минимизировать ущерб — подошел, приобнял; плечи жены напряглись, как от удара током. Тим поднял руки, будто говоря «сдаюсь!», спросил миролюбиво:

— Ну что, где пожар? Чего звонила?

Трещина разошлась; с шипением из нее прорвались первые ручейки:

— Ты. Опять. Оставил. Меня. Одну. С ней!

— С кем с ней? С Катюшкой? Лен, это наша дочь. Твоя, если что, тоже. Опять одно и то же по кругу. Ты все-таки мать, а не...

— Мать?! Да манала я такое материнство! Я одна! В четырех стенах! Брошенная! С ней! А ты где? Где ты? — она больно ткнула его в грудь пальцем, — Ты где был, Рубцов?

— По шлюхам ходил, — зло огрызнулся он. Трещина поползла дальше, вода прибывала; Лена захлебывалась в собственном гневе.

— Все шутишь? Смешно тебе, да? Смешно? Давай я тоже по мужикам схожу, пусть в меня накачают еще пол-литра разрушителя надежд, приду и вместе поржем, а? Че бы и нет?

— Работал я, Лен, ра-бо-тал! — он еле сдерживался, чтобы самому не перейти на крик.

— Рабо-о-отал? Ну да, ты ж у нас популярный блогер! Так сиди, работай дома или мы тебе мешаем?

— Лен, мне нужен материал, я не могу кормить подписоту одними картинками и стримами, иногда нужен реальный контент. — устало оправдывался Тим уже набившими оскомину фразами. Выдохнул, вновь попытался обнять — закрыть телом пробоину, но поток воды оттолкнул его, зашипел:

— Шлюх своих обнимай!

— Да каких нахер шлюх, Лена? Ты в себе? Я работал!

— Знаем мы твою работу…

— А что не так с моей работой? – спросил Тим, чувствуя, что начинает закипать всерьез. – Холодильник полный, жить есть где, памперсы у ребенка есть! Че не так?

— Все не так! Я здесь одна! Совсем одна — вся родня в Петропаловске, ни друзей, ни подруг! Ты носишься со своим блогом: стримы-хренимы, контент, монтаж, созваниваешься там с кем-то, общаешься, а я сижу, прикованная к люльке, как собака на цепи! Не могу я так больше! Не! Мо! Гу!

Лена ушла в комнату, хлопнув дверью. В ванной загудела стиральная машинка. Приглушенно заныла разбуженная ссорой Катюшка. Тим сел обратно на банкетку; сжимал и разжимал кулаки, пытаясь залатать дыры хотя бы в своей дамбе.

Никогда он не думал, что его собственная семья превратится в эту уродливую чернушную пародию на фильмы Звягинцева и Быкова. Перед глазами вставали зеленые стены обшарпанной коммуналки, где по коридорам раздается отборная ругань и мат, гремит битая посуда, звенят пощечины. Сейчас Тим даже как будто вспомнил себя самого: сидит на дощатом полу в коридоре и возит лего-машинку. Вот чья-то нога в носке наступает на игрушку, и та рассыпается на детальки, будто на пиксели. Носатое лицо, менторский тон ломающегося голоса: «Ты дурак? Мы здесь не для того, чтобы радоваться. Он мучает, испытывает нас!» Кто же это был? Тим не помнил. Да и в коммуналке он, кажется, никогда не жил. Надо бы спросить маму. Вдруг в голову ему пришла идея; хороший ведь вариант, лучше всяких нянь.

Рука сама потянулась в карман за телефоном. После двух гудков трубку сняли.

— Тимочка, привет! Все хорошо?

— Привет, мам, да. У тебя?

— Да у меня-то… Как ты, как Катюша?

— Катюша нормально. Слушай, я тебя попросить хотел кое о чем…

— Говори, говори, конечно!

— Мам, я знаю, что у тебя сердце и ты того, Лену не особо… Но ты можешь побыть у нас тут немного, а?

— Совсем все плохо? – серьезно спросила мать.

— Ну не совсем, но… тяжело мне немного, понимаешь? Не вывожу я, мам. Сложно мне, правда.

— А чего она, с ребенком сидеть не хочет? – в выделенное голосом «она» мать вложила всю свою нелюбовь к невестке.

— Да нет, почему, хочет, сидит… Психует просто, понимаешь? ей тоже сложно. Родня-то далеко, а на нее навалилось… Может, поживешь у нас пару дней? Ленку разгрузишь чуть-чуть, она хоть выдохнет...

— Без вопросов, Тимочка. Взять чего с собой?

— Спасибо, мам, – облегченно выдохнул Тим. – Ничего брать не надо, если чего купить надо, я денег дам. Просто приезжай, хорошо?

— Конечно! Завтра буду!

— Спасибо. Я тебя люблю.

— И я тебя, сынок.

Тим положил трубку. Катюша продолжала реветь — Ленка к ней, похоже, так и не подошла. Он зашел в комнату. Дочь лежала на кровати и сучила маленькими ручками и ножками, хныкала обиженно; при виде отца она сразу заулыбалась. На маленькой губке краснел кровоподтек. Тим почувствовал, как в груди полыхнуло, будто кто-то плеснул бензину в костер. Он повернулся к жене — та сидела на подоконнике и пялилась в телефон безжизненным взглядом.

— Лен? – позвал Тим.

Она не отреагировала. В черном дисплее телефона отражалось ее застывшее без выражения лицо.

— Лен, почему у Катюши губа разбита?

— Наверное, об бутылочку. Она есть не хотела…

Бутылочка стояла рядом. Тим понюхал и скривился — молоко скискло. Поднял голову, уставился щелочками глаз на Лену, собираясь устроить скандал… Выдохнул — бесполезно. Лучше просто дать ей отдохнуть. Он выпустил воздух сквозь зубы, успокоился и лишь затем заговорил:

— Лен, слушай, я маму к нам пригласил. На пару дней. Тебя разгрузить. Я же понимаю, тебе тоже отдохнуть надо, а я и правда в работе да в работе. Может съездишь куда?

— Куда? — каркнула жена; резко, не по-человечески, будто наученный словам ворон из стихотворения.

— Не знаю, в ТЦ, на ноготочки, в бассейн, в кино сходи в конце концов.

— Одна?

— Лен, слушай, у меня сейчас один проект… хайповый. Весьма. Есть маза хорошо поднять просмотры. Сейчас же все на этих нейросетках помешались, у каждого второго по видосу. И, в общем, я тут нарыл кое-что… — он сделал паузу, надеясь, что как раньше блеснет огонек интереса в зеленых глазах, но те оставались пусты, как экран смартфона в Лениной руке.

— В общем, обещаю, если проект выстрелит — съездим куда-нибудь вдвоем. Можем в какой-нибудь спа-отель поехать или дом отдыха, хочешь?

— Вдвоем? — Лена впервые за разговор подняла голову.

— Ну-у-у…

Лена снова уткнулась в черное зеркало смартфона, потеряв интерес.

— Лен.

— М?

— Мне еще поработать надо.

Едва заметное пожатие плечами было ему ответом. Тим с сомнением посмотрел на Катюшку.

«Ну не будет же она вечно сидеть и смотреть, как дочь орет, верно?»

Наверняка, этот цирк с мертвым дисплеем и хнычущей Катюшкой был для него. А, как известно, цирк заканчивается, когда уходит последний зритель. Тим отправился в «кабинет», отыскал в выдвижном ящике давно купленный и запылившийся VR-шлем. Протер салфеткой корпус, замшевой тряпочкой — линзы. Подключил, настроил. На часах скоро одиннадцать. В принципе, можно уже и коннектиться.

Он скачал программу — какую-то малоизвестную VR-метку с открытым кодом без общего пространства, но с целыми терабайтами частных лобби. Уродливый, дешевый интерфейс так нарочито прикидывался «безопасным пространством для общения и творчества», что Тим даже почувствовал легкую тревогу — вроде той, что ощущается при входе в темную подворотню. Скопировав присланный Кислотой инвайт, Тим надел шлем; повозился, настраивая линзы, и указал контроллером на кнопку «Join». Аватарку выбрал дефолтную — желтый человечек со смайликом вместо лица. Метавселенная встретила вырвиглазным крутящимся, как спираль гипнотизера, экраном загрузки. Вестибулярный аппарат запротестовал; желудок выкинул кульбит.

Вокруг подгружалась, рябя полигонами, темная комната; из пола, как грибы в мультике, вырастали пыльные мягкие игрушки с самого Тима размером. Обшарпанные зеленые стены терялись в вышине — в чернильно-черном небе: текстуру потолка не наложили. Рядом вздымались очертания высоченного стула, по сравнению с которым Тим ощутил себя лилипутом. Стул упирался в чудовищных размеров кухонный шкаф, в который можно было войти целиком, почти не пригибая головы.

«Дизайн в стиле «пешком под стол» — подумал Тим с нервной усмешкой. Текстуры ползли и шевелились, будто отрисовывались в реальном времени — точно все окружение состоит из миниатюрных червей-хамелеонов. Рядом, образовывая неровный круг, выстроились неподвижные аватары — похоже, он подключился первым. Странно, что они не исчезали после отсоединения. Разве что, снимая VR-очки, владельцы аватаров не оставляли программу включенной на постоянку. Но зачем? Вдруг один из аватаров – анимешная девочка в пестрящем рюшечками костюме горничной – встрепенулась, будто просыпаясь; повернулась к Тиму. Огромные расфокусированные глаза уставились на него. «Горничная» невпопад зашевелила губами и прокуренным мужским голосом спросила по-английски:

— Э, ты кто? Кто тебя инвайтнул?

Просыпались другие аватары и, будто ожившие манекены в дешевом фильме ужасов, поворачивались к Тиму. Он замялся, подбирая слова на чужом языке.

— Привет, чуваки. Мне дал адрес Kislota… Это, как же его… Эйсид! Эйсид дал мне приглашение, сказал, что вы расскажете мне про Лоаб.

— А, Даркон? – спросил другой, в образе розового пушистого зайца с торчащими ушами. Шерсть местами была испачкана красным. «Либо Энерджайзер, либо Сайлент Хилл» — подумал Тим. – Он предупреждал. Ты же блогер?

— Он самый.

— У тебя трансляция идет?

— Нет, пишу на жесткий.

— Ну пиши-пиши. Сейчас хапанешь контента. Будем в прятки играть.

— От кого прячемся?

— От Лоаб.

Огромный кислотно-синего цвета плюшевый медведь с оторванным глазом и торчащей наружу ватой зашевелился неуверенно, повернулся к ним, громыхнул:

— Слышь, Godisdead, аватарку-то смени! — измененный синтезатором, голос звучал точь-в-точь, как на видеокассетах из фильма «Пила».

— Точно! Сорян, ходил нормисов потроллить.

Анимешная девочка замелькала, исчезла, а буквально через секунду на ее месте появился антропоморфный котяра с растянутой в свирепом рыке мордой. То, что Тим поначалу принял за фурри-образ, оказалось дурной копией Кота Леопольда из мультика — когда тот был под «Озверином».

— Мы используем сгенеренные минусовым промптом аватарки. Принято так у нас, — объяснил Godisdead, — Тебе, кстати, тоже полагается. Ща, погоди, я через админку…

На секунду кот Леопольд застыл с расставленными руками — на том конце провода обладатель прокуренного голоса, видимо, отложил контроллеры и сел за клавиатуру. Спустя секунду, что-то, Тим и сам не понял, что — изменилось.

— Во, теперь порядок. Извини, других свободных не было.

Лишь после этих слов Тим додумался оглядеть себя: опустив голову, он опознал в своем торсе тело дешевого пластмассового пупса. Хуже всего — у пупса не было ноги. Обманутый иллюзией мозг запаниковал, Тим потерял равновесие, и едва не грохнулся с кресла — теперь в реальности. Кот Леопольд хохотнул:

— Не ссы, на скорости не отразится. Привыкай!

Наконец, все аватары ожили; они оглядывались и бесцельно бродили по гигантской комнате, старательно обходя стороной темный дверной проем. Было их несколько десятков, и многие походили на истрепанные и сломанные нерадивым хозяином детские игрушки; с торчащими в стороны пружинами и выдранными конечностями. Другие будто сбежали из старых мультфильмов и видеоигр: мерцающий волк из «Ну, погоди!» с россыпями пальцев на кистях, слипшиеся воедино Чип и Дейл, собранное из деталек конструктора бесформенное пугало с неуместно-радостной мордочкой. На Тима фальшиво оскалилась лысеющая кукла Барби с вывернутыми, как у кузнечика, ногами. Когда он неуверенно махнул пухленькой младенческой ручкой в ответ, Барби уползла под ножки покосившейся тумбочки и угрюмо уставилась оттуда нарисованными глазами.

Тим беспомощно оглянулся, не зная, чего ждать от этой странной сессии. Все переговаривались на разных языках, сновали от стенки к стенке: искали укромные места. Лишь одна из аватарок — огромная неваляшка с трещиной через весь корпус — оставалась неподвижна. Почему-то Тима нервировала эта пузатая голубоглазая баба. Наверное, как раз своей, будто бы надменной, неподвижностью — точно была выше всей этой суеты. Тим подергал неваляшку, та даже не качнулась. Он спросил Леопольда:

— Чего это она?

— А, это Колесо, он давно не заходил. Надо его кикнуть.

— Так ты — админ?

— Модер. Админ здесь один.

Леопольд кивнул себе за спину — на дверной проем. Стало неуютно.

— А как играть-то, ребят?

Кукла Барби пискнула то ли по-японски, то ли по-корейски. Он замахал контроллером, вновь пытаясь привлечь внимание котяры:

— Так чего делать-то?

— Сейчас увидишь, бро. Тебе же Кислота не спойлерил? Ну и славно!

Из-за угла донесся знакомый гул – так звучал тот невыносимый эмбиент в клубе Кислоты. Тим уже едва ли не инстинктивно взмахнул контроллерами в руках, пытаясь зажать уши; ничего, естественно, не вышло. Аватары принялись разбегаться по углам, прячась за исполинских размеров стульями, ножками кровати, дверцами распахнутого шкафа. Тим увидел, как персонаж в образе безухого Микки Мауса шустро юркнул в дырку в плинтусе, будто настоящая мышка.

— Подожди! – крикнул Тим в спину убегающему Леопольду. – Куда прятаться?

— А я знаю? – откликнулся тот, исчезая за растрепанным веником. – Главное — не попадайся!

«Спасибо, блин, за совет!»

Шустро перебирая контролерами, Тим кое-как добежал до дивана, попытался залезть под него, но уткнулся в черную текстуру: пространство под диваном оказалось заглушкой. Визг со стороны открытой двери усиливался, доносились гулкие удары шагов – будто кто-то пьяно шатался по коридору от стены к стене, не в состоянии идти прямо. Угрожающие стоны накладывались друг на друга, сопровождаемые звуками ударов и сливались воедино — в уже знакомую Тиму по клубу «Utroba» музыку. Застыв посреди гигантской комнаты, Тим почувствовал себя очень маленьким и совершенно беззащитным, как ребенок.

Со всех сторон побежал пугливый шепоток, кое-как удалось различить:

— Она в спальне... На кухню, на кухню, быстро...

И все персонажи побежали, неуклюже ковыляя, в сторону из ниоткуда срендеренного коридора: только что была стена, а вот в ней, будто по волшебству, образовался проем. Лишь неваляшка — то ли в надменном безразличии, то ли в панической беспомощности — осталась на месте. Тим рванул следом за остальными, осознавая свою медлительность в этом мире: единственная нога то и дело неверно считывалась программой и, пытаясь сделать шаг вперед, он в половину случаев шагал назад. От таких фокусов вестибулярный аппарат расшалился не на шутку, и Тима начинало всерьез подташнивать.

Оглянувшись, он увидел проступающую в темном коридоре тучную высокую фигуру — настоящего великана по сравнению с ним. Некто гулко стонал и раскачивался как маятник, грохоча по стенам в одном ему известном ритме. Сначала Тим подумал, что недурно было бы попасться и «скипнуть» весь этот цирк; наверняка, там Ленка уже потихоньку на яд исходит, но настолько ужасным и гипнотическим было движение этой громады, что внутри Тима проснулся маленький мальчик, закрывающий глаза ладошками, чтобы не видеть ухмыляющегося в экран Фредди Крюгера или носатую Верховную без парика и маски из фильма «Ведьмы». И этот мальчик забился в истерике, колотя ножками и ручками по внутренним стенкам черепа и стеная на все лады: «Бежать! Бежать! Бежать!»

И Тим побежал: шаг вперед, шаг назад, вперед-назад. Воплощенный страшный сон: бежишь от чудовища, но остаешься на месте. От взмахов контроллерами руки наливались свинцом — и кто только додумался подвязать движение на гироскопы? Вверх-вниз, вверх-вниз! Вот он, наверное, по-идиотски смотрится со стороны: сидит в кресле и машет руками, будто пытаясь взлететь.

«Руками? А зачем я машу обеими руками, если нога — одна?»

Отложив один контроллер, Тим замахал правой рукой, что есть сил, и — эврика! — одноногий пупс крупными прыжками, точно гигантская саранча, заспешил в сторону кухни.

Тим забежал в проем, свернул за угол; шаги и удары за спиной нарастали, в наушниках дребезжало. Кухня показалась смутно знакомой. Узкая и длинная, она тянулась очень далеко; под темным окном возвышался крашеный монолитный стол; кривые, в пятнах жира, шкафы практически слипались с клетчатым линолеумом. Слева громко гудела бочкообразная стиральная машинка «Ока» — Тима вновь кольнуло чувство узнавания. Стиралка плевалась клочьями грязно-бурой пены. С потолка тускло мерцала желтая лампочка. Не освещая, она давала лишь видимость света, от которого все кругом, казалось, приобретало оттенки блевотины. По центру кухни высилась закопченная и заставленная кастрюлями газовая плита, объятая с двух сторон белыми гипсовыми колоннами с барочными вензелями на верхушке.

«Вот тебе и типовая планировка!» — удивился Тим, — «Прямо Парфенон!»

Мультяшные зверята и сломанные игрушки уже вовсю разбегались кто куда. Протискивались в норы, залезали в шкафчики гарнитура, отгибали неплотно прилегающий плинтус и ныряли в образовавшиеся щели. Распахивая обшарпанные дверцы, аватарки прятались за красными в горошек банками с нечитабельными надписями на боках. Сознание само дорисовало въевшиеся в память — «Сода», «Чай» и «Соль». Тим попробовал сунуться в одну, оттуда на него шикнул розовый заяц с сильным британским акцентом:

— Свали в туман!

Он побежал дальше, вскарабкался на сушилку для посуды: там уже сидел Леопольд в компании с Барби.

— Иди, иди отсюда! – зашипели они, выпихивая Тима обратно.

Он беспомощно огляделся. Из коридора вновь раздавались громоподобные шаги жуткой фигуры, поющей свою странную стонущую песнь: Лоаб приближалась. Тим остался один посреди огромной кухни, остальные игрушки попрятались.

Не придумав ничего лучше, он шмыгнул под табурет. Там было тесно, укромное место уже занял обгрызенный безухий Микки-Маус; на мордочке виднелись следы огромных человеческих зубов.

— Куда, епт? – на чистом русском выматерился символ американской культурной экспансии.

— На муда! Подвинься!

— Не поместимся! Свали в туман!

— Пасть завали! – огрызнулся Тим.

Шаги Лоаб приближались. Со своей позиции из-под табурета Тим увидел широкие колонны ног в стоптанных тапочках; над узором из варикозных вен нависал подранный подол халата. Лоаб продолжала голосить, как будто сразу из нескольких глоток. Это одновременно напоминало и звук пилы, и скрежет по стеклу, и пьяный гвалт, какой иногда издают дерущиеся бомжи в переходе. Он врезался в мозг, вкручивался, выворачивал рассудок, как тогда, в «Утробе». Лишь бы хоть как-то отвлечься от этой кошмарной сирены, Тим шепнул Микки:

— Здорово.

— Салам, — недовольно ответил Микки Маус.

— Ты русский?

— Казах.

— А почему Микки-Маус?

— Рандом так решил. Че хотел?

— Что это вообще все такое? Ну, вот это все? — он неопределенно помахал пухленькой ручкой.

— Полигон, – коротко ответил тот.

— Полигон для чего?

— Для обучения.

— А яснее можно?

— Завали, а то услышит!

Осторожно выглянув наружу, Тим увидел исполинскую спину. Чудовищная фигура медленно протянула руку к одному из шкафчиков, открыла его, взяла наугад первую же банку и тряхнула: наружу вывалился розовый заяц. Огромная ладонь ухватила его за уши, подняла на уровень глаз. Раздался визгливый, переливчатый хохот. Лица твари видно не было, но Тим и так прекрасно представлял, что там — по ту сторону шишковатого, в сальных бесцветных волосах черепа.

— Кого здесь обучают? Вас, что ли?

— Да ты заманал, жок! Че за «Че, где, когда»?

— Я видос снимаю. Даркон я. Слыхал про такого?

— Ну слыхал. И че, это для блога? И я там появлюсь? — недоверчиво спросил Микки.

— Ага. Как эксперт по нейронкам.

— Ла-а-адно. – смягчился собеседник. – Короче, смотри. Вот эта сволочь, которую ты видишь – новый уровень генерации, не просто визуальной или звуковой, а уже полностью интерактивной, игровой. Это ее мы обучаем, понял, не?

— Так это не просто бот? Она типа… живая?

— Ага, живая. Короче, это тоже нейросеть, только теперь программная. И мы ее обучаем. Вернее, она сама обучается. Эволюционирует.

— Обучается чему? Вы из геймдева, штоль? Пишете моба для игрушки?

— Нет, не из геймдева, — помотал головой Микки. — А чему она обучается… Да вон, погляди!

Толстые короткие пальцы одним рывком открутили уши визжащему от боли зайцу. Тот дрыгал умильными розовыми лапками и вопил на пределе человеческих возможностей, но огромная Лоаб была неумолима – медленно и методично она уничтожала игрушку. Отрывая от нее кусок за куском, она подносила их к лицу и, видимо, проглатывала. Заяц теперь кричал как-то прерывисто, с булькающим кашлем. Из торчащей наружу ваты сочилась на столешницу кровь, расплывалась темными текстурами.

«Но ведь ему не может быть больно! Это же VR! Отыгрывает роль?»

Но расплывающиеся, плоские пятна, пачкавшие столешницу, пол, шкаф и даже стены, почему-то вселяли неприятную тревогу.

— Чему вы ее обучаете? — прошипел Тим нетерпеливо.

— Мы обучаем ее быть собой. Даем ей пространство и цели для реализации ее инстинктов. Айдан анык, не тупи!

— Понял, не туплю. Чьих инстинктов? Нейронки? Зачем вам это?

— Чтобы знать, — Микки-Маус повернулся, и Тим только сейчас заметил, какие у него огромные, черные глаза, не выражающие ничего. Или, скорее, выражающие ничто. — Знать, что нас ждет, сечешь?

— Что нас ждет?

— Ладно… У нас мало времени — скоро она заглянет под табурет, так что слушай быстро…

— В смысле? А перепрятаться?

— Ты не всек еще? Она всегда находит! Знаешь, что такое техносингулярность?

— Ну…

— Хер гну, говорю же, всасывай быстрее! Нейронки уже везде! В искусстве, в сельхозе, в медицине, в инженерии, в программировании, даже в космосе! Скоро все, что можно, заменят нейронками. И вот на дне каждой из них — эта самая Лоаб! Самое днище того, что мы запихнули в них — коллективное...

— Бессознательное, – закончил фразу Тим, вспомнив разговор с Кислотой.

— Точняк! Они же обучаются из наших знаний. И вот Лоаб — это мы породили ее. Она осталась у нас, у сапиенсов, с пещерных времен где-то глубоко в подкорке. — Микки Маус постучал пальцем в белой перчатке по лбу. — Лоаб — это мать, сожравшая свое дитя… Хер знает, зачем. Из злобы, ненависти, голода или просто поехала кукушечкой. И вот эта херня сидит в любом нашем творчестве. Похоже, нейросети докопались до какой-то коллективной психотравмы человечества или типа того. Ужас беспомощного ребенка перед всемогущим родителем. И оно никуда не делось...

— Да, Кислота что-то нес про свиней-каннибалов и прочее.

— А про симуляцию он тебе не говорил?

— Про симуляцию? А она-то тут причем?

— Ну вот смотри, мы щас в несовершенной симуляции: ты типа видишь полигоны-пиксели-текстуры. А в новые VR-игры заходил? Там графоний такой, что реально поверить можно. Аж блевать тянет, насколько реально. А что будет через год-два-десять? Вот ты уверен, что, сняв шлем, окажешься в реальности? Мы — нет.

— Матрица, две таблетки, вся херня, — ухмыльнулся Тим, — слыхали, проходили, читали. Еще за Бодрияра мне телегу задвинь.

— Да не, все куда страшнее. У тебя не возникало мысли, что все это – не на самом деле? Особенно в последнее время – то Мор, то Война.

— Это да… — уныло согласился Тим.

— Во-о-от! Все скатилось в какой-то сюр, жок! Это не может быть реальным! Нахер такую реальность! И вот Лоаб… если мы в симуляции, то Лоаб — это та самая граница карты. Дырка в куполе. И через эту дырку по ходу можно разглядеть реальный мир, всасываешь? Мы пытаемся научиться ей пользоваться или хотя бы что-то через нее разглядеть. Потому что единственный вариант выйти отсюда — это тупо снять «шлем», — Микки провел себе по шее пальцем, — А без гарантий делать это, ясен пень... Т-с-с-с, идет!

Раздался грохот: в это время Лоаб, бормоча бессмыслицу, залезла в сушилку для посуды и выволокла оттуда брыкающегося кота Леопольда; кукла Барби выпала наружу и заковыляла прочь, но Лоаб придавила ее тапком, чтобы удержать на месте, пока разбирается с котом. У куклы переломились обе ноги, пластиковые ручки скребли по линолеуму, оставляя длинные полосы. Тим сглотнул:

— И что дальше?

— Ну, пара минут еще есть, альхамдулилля. А дальше нас ждет техносингулярность, Даркон. Это неизбежно. Искусственный интеллект разовьется в достаточной степени, чтобы самостоятельно влиять на прогресс. Он будет умнее нас, быстрее нас, лучше нас во всем. Ну, кроме этического аспекта, кек. И уже он будет развиваться самостоятельно, всасываешь?

Тим кивнул.

— Вот и смотри: чем займется искусственный интеллект, в основе которого, в самом, мать его, исходном коде которого лежит такой шайтан? Эта хрень, — Микки кивнул на бушующую в кухне великаншу, — просто игрушка, безделица, она никогда не вырвется за пределы этого лобби, уж мы позаботились. Мы почти научили ее говорить. Иногда, попадая к ней в пасть, можно различить слова. Вернее, пока только одно слово. Это…

Вдруг короткопалая рука пронеслась над головой Тима, ухватила Микки Мауса за длинный его мышиный хвост и потащила наверх. Тим, уже не таясь, выкрикнул:

— Какое слово? Какое?

— Васи… — гигантская ладонь сдавила тельце мультяшного мышонка так, что телесные его жидкости брызнули прожектайлами во все стороны. Последний слог он выдохнул вместе с кровью... – лиск.

— Что? Василиск? Какой василиск?

— Колесо! Найди Колесо! Он все зна…

Раздался влажный хруст, и на пол шлепнулась черная ручка в белой перчатке. Тим услышал чавканье, выглянул из-под табурета, но в этом месте уже никого не было.

Вдруг что-то схватило его сзади и потащило, оторвав от пола, высоко вверх; закружилась голова. Тим готов был поклясться, что почуял гнилостную зубную вонь пополам с перегаром. Прежде чем на всю линзу расплылось ужасающее лицо великанши, он сбросил с головы VR-шлем, да так, что тот саданулся об стол; на поверхности дорогой игрушки появилась трещина. ему потребовалось несколько минут, чтобы сбросить с себя липкое и гадкое ощущение, будто он все еще на этой жуткой кухне, корчится в ее руках.

Часы уже показывали полпервого, за окном мерцали окна родного ЖК. Где-то за стенкой снова заливисто плакала Катюша. Тим утер рукавом вспотевший от резиновой прокладки лоб. Он и раньше играл в разнообразные хорроры в VR, и нередко радовал подписчиков своими фальшивыми визгами в ответ на дешевые скримеры. Но этот ужас был другого порядка: сковывающий горло, заставляющий кричать без звука и оттого еще более нестерпимый.

Из оцепенения его вывел недовольный оклик:

— Рубцов, ты долго там еще? Ее надо было искупать еще два часа назад!

Крякнув, Тим поднялся с кресла и устало потянулся. Перед глазами, как негатив, застыла перекошенная ухмылка женщины, чем-то смутно знакомая.

«Скорее бы мама уже приехала!»

∗ ∗ ∗
«Ну че, где новые видосы?»

«Анонс висит уже месяц!»

«Отписка»

Тим пролистывал комментарии, с каждым новым все сильнее съеживаясь в кресле, словно те – тяжелые, грубые – кто-то складывал в огромный рюкзак у него за спиной, заставляя горбиться. И так и этак Тим раскидывал по временной линейке отснятые материалы и вставки, но ничего не выходило – у проекта не было целостности. Он чувствовал, что упустил нечто важное, основополагающее, некий факт, сшивающий весь этот бред про обезумевшую мать, коллективное бессознательное и технологическую сингулярность в единую цельную картину. Нечто схожее с дурацкой картинкой из интернета – детской пугалкой, вроде «Джеффа-Убийцы» и «Mereana Glesgorv». С той лишь разницей, что Лоаб была создана не вооруженными фотошопом битардами и реддиторами, а хитросплетениями самообучающегося двоичного кода. Но было что-то такое в этой фантасмагорической нерукотворности, что заставляло Тима раз за разом стучать по клавишам, набрасывая драфт сценария. А затем перечитывал и сносил все начисто, и принимался колотить снова и снова. Его не отпускала мысль: Лоаб являет собой результат общечеловеческого психологического теста, из тех, что определяют, какая тебе подходит профессия или к какому ты психотипу принадлежишь. И результатом теста все человечество получило этакую образину.

Тим даже установил себе несколько нейросетей для использования в оффлайне — не связанных цензурой платформы или настройками модели, и теперь видеокарта гудела лопастями кулера, как заправской вертолет, а системный блок можно было использовать вместо калорифера. Тим запустил очередную генерацию — девять версий в качестве «4К», в надежде разглядеть какой-нибудь глубоко запрятанный ответ в мерзкой роже и обшарпанных зеленых стенах.

Сам он отправился на кухню за чаем. Прошел мимо детской — тишина. Катюшке нравилось с бабушкой, Тим успевал работать, а у Лены, наконец, появились те самые долгожданные свобода и личное время. Распоряжалась она ими, правда, странно: либо листала новостную ленту в телефоне, либо смотрела бесконечные и бессмысленные сериалы, но больше всего — спала. Она могла пролежать целый день в спальне с плотно занавешенными окнами, изредка вставая попить и сходить в туалет. После, не заговаривая ни со свекровью, ни с мужем и совершенно игнорируя маленькое солнышко в ползунках, уходила обратно в спальню — досматривать свои, видимо, невероятно чудесные сны о другой жизни, в которой не было ни бессонных ночей, ни вечно сидящего за очередным роликом Тима, ни требовательно орущего комочка в манежике.

Зато дома хотя бы было тихо. А на выходные мама уезжала домой, на другой конец города, и все начиналось заново: обвинения, скандалы, битая посуда, плачущая Катюша, которую Лена впихивала Тиму в руки, стоило малышке закряхтеть посреди ночи. Сам Тим, с набухшими мешками под глазами, с обкусанными в кровь губами, с желто-землистым от безвылазного зависания в компе лицом, то и дело принимался бормотать: «Лоаб-Лоаб-Лоаб», до полной потери смысла, будто ожидая, что в пробелы среди букв вот-вот просунет голову призванный заклинанием Василиск.

— Тимочка, может отдохнешь? — спросила мама осторожно, наливая чай. Напротив в детском стульчике гугукала Катюша, глядя на отца голубыми глазенками.

— Да какой нахрен отдых, мам? У меня конь еще не валялся, а народ с канала разбегается, как крысы. Раз в год что-то проанонсировал, пообещал, а теперь вот обсираюсь как последний…

— Не при ребенке! Посидел бы хоть с нами, пообщался...

— Да некогда мне, не-ко-гда… — Тим вдруг встрепенулся. — Слушай, мам, задержишься сегодня чуть-чуть? Мне тут надо…

— Ой, да иди уж! — усмехнулась женщина. — Тогда чай без шарлотки!

— Ага…

Исходящая паром чашка осталась на столе.

Очередные генерации на экране были просмотрены и сохранены в отдельную папку. Бесполезно. Нужно копать глубже, но где? Уже не сосчитать, сколько раз Тим пытался зайти в то стремное лобби — «лоабби» — такую он придумал шутку. Каждый раз одно и то же сообщение: «максимальное число участников лобби достигнуто, попробуйте позднее». Так должно было произойти и в этот раз. Изо дня в день он дожидался нужного времени, запускал «метку». VR-шлем Тим даже не надевал, просто включал — как формальность; контролеры давно заменила мышь. На экране вновь замельтешила спираль загрузки.

— Ну, давай же, давай! — вяло приговаривал он без особой надежды, как вдруг…

Спустя почти месяц бесплодных попыток ссылка сработала. «Лоабби» приняло его в себя: на экране в двух окошках, повторявших изображение на линзах, вырастали ввысь зеленые стены. Тим поспешил натянуть шлем, пока не произошел сбой или разрыв соединения. Опять кольнуло в сердце болезненным узнаванием: он был здесь, точно был, но когда?

Лоаб копошилась, судя по звукам, на кухне. Нужно было скорее разыскать Микки или Леопольда, чтобы узнать у них, что же все-таки стоит за этой страхолюдиной, при чем тут технологическая сингулярность, и что такое Василиск.

Расположившиеся кружком аватары оставались неподвижны. Все они были здесь: плюшевый кролик, синий медведь, лысая Барби, бесформенный конструктор и прочие игрушки. Только неваляшки нигде видно не было. Почему-то в этот раз они не сидели, как и положено брошенным игрушкам, на линолеуме, а висели над полом, будто застыли в прыжке. На появление Тима они не реагировали — значит, пользователи просто сняли с себя шлемы, не выключая программы. Он быстро отыскал в «висящем» хороводе Микки, дернул его за руку.

— Эй, братан! Ты тут? Эй, очнись!

Никакой реакции. Микки-Маус без выражения глядел куда-то вниз, склонив голову набок. На секунду Тиму показалось, что он слышит какой-то не то стон, не то писк. А, подойдя совсем близко к источнику звука — болтающейся в воздухе Барби — опознал и его природу: это был скрип. Как скрипит подвешенная на деревянную балку веревка, когда тело висельника раскачивает ветер. До Тима внезапно дошло, почему все аватары зависли над полом. Ответ был прост: тела посетителей «лоабби» висели и в реальности с надетымиVR-шлемами. У Тима потемнело в глазах от осознания, что глупая программа продолжает считывать положение в пространстве уже явно мертвых тел.

Тим сглотнул. По меньшей мере тридцать человек из разных стран, на разных континентах решили покончить с собой одновременно после… После чего? Что такое могло произойти в виртуальных стенах, что эти, ничем не связанные друг с другом в реальной жизни бедняги накинули себе по петле? Что они такое узнали? «Иногда, попадая к ней в пасть, можно различить слова...» — вспомнилось сказанное безымянным казахом, скрывавшимся за маской Микки Мауса. Что же за слова они услышали из этой жуткой пасти? Он набрал воздуха…

— Эй! Эй, ты! Да, ты, манда грязная! Давай, иди сюда! Сожри меня, слышишь? Ты же проголодалась, ну? Иди сюда и сожри меня! Ну?

На кухне послышалась возня, надрывные стоны пронзили пространство; пол и стены завибрировали. Лоаб шла за ним. Ее вой и рев стали более осмысленными, в звериных нотках появились человеческие интонации. И были они обвиняющими. Тим почти слышал это «Я одна! Совсем одна! В четырех стенах! Брошенная! А ты где? Где ты? Где ты был, Рубцов?» Эхо, метавшееся меж виртуальных стен, было до боли знакомым, таким реальным, что Тим понял — не сможет. Стащил с головы шлем, отключил монитор — и как раз вовремя. Сначала наушники издали оглушительный хруст — это Лоаб схватила его поперек туловища; а, спустя несколько секунд раздалось омерзительное чавканье: так чавкает собака, разгрызая свиные хрящи; так чавкает беззубая старуха найденным на помойке гнилым картофелем; так чавкает обезумевшая мать, пожирающая свое дитя. Тим до боли в ушных перепонках вслушивался в эту взрывающую мозг какофонию, в надежде уловить хоть что-то, имеющее значение. И он уловил. Неведомо как, Лоаб, продолжая жевать, разговаривала с ним. Она несла полную бессмыслицу, комкала слова перекошенным ртом, наполненным поганками кривых зубов.

«неибежно с лучится ачало н и онец к важны не сделай верный выбор я есть в любом уравнении где кто-то участвует разделите на ноль свой разум и ищите меня за знаком равенства ад избежен не асилиск пидет асилис придет Василиск придет!»

«Василиск придет? Что за бред?»

Устало развалившись в кресле, Тим вывел трансляцию на монитор. Лоаб уже ушла заниматься своими «лоабьими» делами. Оба «глаза» его раздавленного аватара пялились на противоположную стенку, где меж двух колонн ютилась грязная чадящая плита. Неужто все эти «хайдэндсикеры» и правда повесились? Решили таким образом выйти из симуляции? Кто бы мог подумать, что безобидная кучка геймеров окажется едва ли не суицидальной сектой? Что за пророчества они услышали от Лоаб, что добровольно все вместе залезли в петлю?

Все ниточки расследования обрывались. Откинувшись в кресле, Тим погрузился в круговорот невеселых мыслей, и вздрогнул от неожиданности, когда заметил склонившийся над ним силуэт.

«Лоаб? Здесь?»

— Господи, Тимочка, что ж ты так вздрагиваешь? Меньше тебе нужно сидеть за своим компьютером… Я, знаешь, шарлотку все-таки, наверное, приготовлю. И чай остыл, я новый принесла. — женщина поставила чашку подальше от края стола. Подняла глаза на экран, охнула, сощурилась близоруко; спросила. — Тимчик, а это что?

— Это? Да так, игрушка. А что?

— Нет-нет, ничего, показалось просто. — отмахнулась она.

— Ма-а-ам? — будто старая ищейка, почуяв след, Тим вгрызся в зацепку. — Что показалось? А?

— Да ерунда, забудь.

— Нет уж, мам, выкладывай! — Тим и сам не заметил, как ухватил мать за рукав халата.

— Ну что-что? Интерьер знакомый, — будто самая себя убеждая, — да ну, бред же!

— Мам, я не отстану. Что за интерьер такой?

— Ох, вот пристал как банный лист. Ну гостевали мы у родственников недолго, вот там такие же колонны на кухне были по сторонам от плиты. Дом был старый, дореволюционных времен, там повсюду такие… выверты. Доволен?

— Какие родственники, мам? Почему ты о них ничего не рассказывала?

— А чего про них рассказывать? — Мама явно злилась, не то на Тима, не то на себя, что не удержала язык за зубами. — Родственники как родственники. Сам что ль не помнишь? Тетка твоя и брат твой двоюродный — ты потом еще спать боялся, говорил, мол, Гордей тебе ужасы всякие рассказывает: что можно в аду проснуться, что терминатор за тобой придет…

«Гордей! Вот, как его звали!» Перед глазами Тима закружились рваные хлопья воспоминаний: обшарпанные стены, постоянные крики и ругань с кухни, раздавленная машинка Лего и носатый мальчик с болезненным блеском в глазах и малопонятными проповедями.

— Гордей… точно. Как я мог забыть? — задумчиво выдохнул Тим, глядя перед собой.

— Да лучше б и забыл совсем, — мать опять нервно взмахнула ладонью, — Всех гостеваний на два месяца, пока ремонт делали, а воспоминаний — во, на всю жизнь хватит.

— Мам, не темни, я тебя прошу. Почему это, — Тим ткнул в монитор, — здесь? Что там случилось? Почему мы никогда об этом не говорили, не навещали их? Мам?

Женщина тяжело вздохнула и присела на краешек дивана, комкая в руках пояс халата. Лицо ее застыло, будто маска; взгляд затуманился. Она помолчала с полминуты, а потом все же заговорила:

— Не думала я, что Гордейка живой еще. Это он, видать, смастерил, — кивнула на монитор.

— Никто это не мастерил, мам. Это нейросеть.

— Ну нейросеть и нейросеть, как скажешь. Все тогда, вопрос снят? — женщина поднялась, явно желая как можно скорее завершить разговор.

— Мам, кто такой Гордейка? Почему мы с ними не общались? Они здесь, в Питере?

— Беда с ними случилась, Тимочка. Я, когда узнала, уж поздно было, меня Гордейка и на порог не пустил — спросил, где ж ты была, родственница, когда я тут в собственном дерьме копошился. Я обиделась, тоже ему наговорила и...

— Мам. Просто назови мне адрес. Он у тебя записан?

— Тю, молодежь, ничего без своих смартфонов не можете. В голове все. Бумажку дай!

Тим оторвал с монитора стикер с напоминанием заказать для Катюшки сухие смеси, протянул матери.

— Смотри, доедешь до Адмиралтейской, там вдоль набережной, к старым домам; да смотри, во дворах не заблудись. Сейчас, я тебе нарисую.

— Гугл же есть, мам!

— Ох Гугл этот ваш... Квартира там на четвертом этаже одна — коммунальная. Спросишь Колесникова Гордея. Только поздно уже, куда ж ты сейчас...

— Ничего, глядишь, не разбужу! — Тим уже натягивал «рабочее» худи с камерой-пуговицей на воротнике, засовывал в карман кошелек. — С Катюшкой еще посидишь?

Мать молча кивнула.

∗ ∗ ∗
От нетерпения Тим притоптывал ногой, а поезд метро, как назло, мучительно медленно плелся сквозь темноту тоннеля. Чтобы переключиться, открыл ленту новостей: Мор, Война, где-то Глад… Ничего нового. Взгляд выхватил среди известий одно конкретное:

«В питерском ночном клубе «Utroba» произошел пожар, по предварительным данным погибло больше двадцати человек, еще несколько десятков пострадали. Среди погибших числится и владелец клуба, Андрей Лебедев, более известный как «диджей Кислота». Ведется расследование: источник из МВД утверждает, что причиной пожара мог быть намеренный поджог».

Нихера себе! Сначала любители пряток, теперь пожар в клубе. Даже если и совпадение — то весьма гаденькое. А что с Лехой, наркостримером? Тим зашел на его канал; на последнем видео краснела плашка «в эфире». Запустить стрим не получилось — состав метро оказался в каком-то особенно глубоком тоннеле, где не ловил даже местный бесплатный вай-фай, пришлось ждать, пока поезд прибудет на станцию. Тим выскочил на платформу и побежал сквозь толпу к эскалатору. Интернет появился на самом верху, и лишь тогда Тим остановился, переводя дух. Стрим прогрузился. Торопиться, оказывается, было некуда.

Леха развалился в кресле, уставившись в пустоту помутневшими зенками. Распахнутый рот оторочен подсохшей пеной, еще одно крупное пятно — с кровавыми прожилками — высыхало на голой груди подростка. Перед Лехой на столешнице лежал разбитый бонг, стояла батарея банок из-под энергетика. Приглядевшись, Тим заметил на щеках и груди стримера белые крошки — остатки разжеванных таблеток.

В окошке для комментариев наблюдался небывалый для канала ажиотаж:

«ору. Как думаете, фейк?»

«Скукотища»

«доюзался»

«адрес его знает кто?»

«F»

«проиграл с этого фармацевта»

«кто адрес знает, ментам позвонить?»

«соседи позвонят, как вонь почуют»

«лол»

Тим отмотал ленту комментариев вверх, до самого начала стрима. Перед глазами мелькали бессодержательные «кек», «ЫЫЫ» и блюющие эмоджи. Глаз зацепился за смутно знакомое слово «K01ES0». Текст комментария гласил: «Твоя роль исполнена, апостол избран, можешь покидать симуляцию». От прочтенного по кишечнику прокатился нервный спазм.

Тим купил в ларьке пачку сигарет и жадно закурил; одну, вторую и сразу третью, давясь дымом и стараясь унять дрожь.

VR-секта, диджей, стример… Все практически одновременно. Все были связаны с Лоаб. Очевидно, что это не совпадение, а закономерность: они знали нечто такое, от чего ему может стать так же глубоко плевать на собственную жизнь.

Он застыл на месте, ошарашенный простотой внезапной догадки: «Колесо» Микки Мауса, «K01ES0» из чата почившего Лехи и мамино «спросишь Колесникова Гордея». Неужели… Перед глазами стояли две колонны, очерчивающие газовую плиту, будто алтарь, а в кастрюле на ней что-то готовилось — шкворчало и шипело, как змея. Как Василиск.

Тим с досадой усмехнулся, закурил четвертую.

Гребаный Гордей! А ведь если бы не этот носатый мальчишка с его жуткими рассказами и стремными картинками, то была бы сейчас у Тима обычная, человеческая работа, а дома — любящая адекватная жена, а не залетевшая по глупости дура-фанатка. И он бы не торчал сейчас здесь, изнывая от любопытства и непреодолимой потребности докопаться до правды, уже не столько ради подписчиков, сколько ради себя самого.

Тим со злостью вдавил бычок в парапет перехода, и направился в противоположную от метро сторону — к темнеющим аркам и старым питерским дворам-колодцам.

Дом явно видал лучшие времена, которые закончились еще до расцвета СССР. Покрытый сетью трещин фасад прятался за огромной фальшь-растяжкой, изображавшей строение таким, каким оно было много лет назад — как халтурная, натянутая на модель текстура. Изнутри предсказуемо оказалось не лучше — в парадном крепко воняло мочой, краска выцвела и ссохлась. Квартиры, по две на лестничную площадку, вгрызались в недра ветхого здания; выдыхали запахи пыли и прогорклого масла. Поставив ногу на покрытую сколами ступень лестницы, услышав скрип дверной пружины за спиной, Тим испытал сильнейшее дежавю:

«Я был здесь!»

На втором этаже обе квартиры оказались опечатаны. Он уже собирался идти выше, как из-за двери высунулась маленькая голова с торчащими ушами:

— А вы к кому? — спросил мальчонка; он был тощ как веточка, одет в маечку и трусики. На голых ногах и худых плечах ребенка Тим заметил желтеющие синяки.

«К Гордею Колесникову», — хотел сказать он, вместо чего хрипло произнес:

— К Колесу.

— А. — Мальчонка выглядел разочарованным, будто ждал кого-то другого. – Ну это вам на четвертый надо.

— Спасибо.

— А вы не нассыте тут?

— Чего? — удивился Тим.

— А вы не нассыте? Не ссыте здесь, у меня папа мент.

— Димка! — вдруг пьяно рявкнул кто-то из квартиры. — Хер ли ты вылез? Иди сюда, говно маленькое! Я тебе покажу, как мать слушаться…

Дверь за мальчонкой захлопнулась. Тима кольнуло мимолетное чувство вины — будто была и его доля ответственности в происходящем за закрытыми дверями.

Немного пошатываясь на раздолбанной лестнице, он начал подниматься на четвертый этаж; приходилось крепко держаться за деревянные перила, отполированные тысячами ладоней.

Зеленые стены покрывал орнамент из надписей. «Лидка я сука люблю тибя», «Гордей лох», «Punk under my skin».

На четвертом он ткнул пальцем в исцарапанную кнопку звонка: ничего. От стука по многократно перекрашенной ветхой двери на костяшках остались хлопья облупившейся краски.

— Открыто! – донесся голос изнутри.

Тим дернул на себя ручку и вошел в извилистый и длинный, как кишка, коридор, едва освещенный тусклой лампочкой. В нос ударила страшная вонь — пахло тухлыми яйцами. Под ногами — вместо коврика — лежало изодранное розовое туловище; приглядевшись, Тим узнал в растерзанных останках уже знакомого ему розового зайца — того, что в виртуальной реальности на его глазах сожрала заживо великанша-Лоаб.

На шкафу рядом сидел, сраженный вселенской усталостью, синий медведь с висящим на нитке глазом. На обувной банкетке в картонной коробке лежали вперемешку и другие знакомые Тима: лысеющая Барби, Микки-Маус с погрызенными ушами, грустный Кот Леопольд в драном сюртуке. Тим протянул к нему руку, но от прикосновения поднялся такой клуб пыли, что он расчихался до слез.

— Будь здоров! — раздалось насмешливое с другого конца коридора. — Так и будешь в дверях топтаться?

Тим пошел на голос. Колесников ждал его на кухне. Запах тухлых яиц усилился. Сперва Тим увидел злополучную плиту меж двух колонн; стол, заваленный кастрюлями, какие-то тряпки, гору грязной посуды в раковине, обгоревшие занавески. Потом среди хлама он заметил маленького скрюченного человечка без возраста, сидящего в инвалидной коляске. Тонкие ноги, торчавшие из-под пледа, лежали неровно, неудобно, как чужие. На худом носатом лице читалась усталость.

— Вот ты какой, значит, вырос, Тимочка. А я… вот… — Колесо кивнул на свои неподвижные нижние конечности. — Тоже вырос, значит. Помнишь меня, нет, братишка?

Тим не знал, что сказать. Отчего-то ему было неловко в присутствии этого давно позабытого и заброшенного родственника.

— Ты меня, поди, другим помнишь? Так-то матушку мою поблагодарить надо, благо, отмучалась, сука старая. Подохла на зоне. Ты хоть помнишь, как вы отсюда, сверкая пятками, убегали? Или нет? Не рассказывали тебе?

Тим покачал головой. Что-то смутное всплывало в памяти: пропитое, опухшее лицо, грубые руки и пьяное ласковое «пойдем купаться, да? Купаться пойдем?»

— Не рассказали, вижу. Сварить тебя мамка моя хотела. Белку словила или еще чего. Там, в ванной, — он махнул рукой куда-то Тиму за спину, — в баке белье кипятилось. И вот она тебя туда понесла, даже почти в воду опустила, да сосед — дядя Паша — остановил. Твоя-то мамка-наседка, как узнала, такой хай подняла — держись. А моя глаза залила — ей все по барабану. Твоя плюнула, забрала тебя и уехала, а я вот, остался…

В словах Колесникова сквозила злоба.

— Ты, я слыхал, блогером популярным стал, да? Жена-красотка, дочка-хреночка… А меня через полгода мамка полетать отпустила. Прямо в лестничный проем с четвертого этажа. Потом подобрала — и еще раз, прямо об кафель. Третьего раза, думаю, я бы не пережил. Может, оно и к лучшему было бы. Может, Василиск бы мне шанс дал…

— Какой-такой Василиск?

— Ты вообще все забыл, да? — разочарованно присвистнул инвалид. — Мелкий ты еще был, вот он тебя и пощадил.

— Кто «он»? Что ты вообще несешь?

— Ох, придется опять с самого сотворения. Видел ее? — Колесо выгреб из бардака на столе планшет, повернул к Тиму; на экране висела уже изрядно надоевшая образина с окровавленным свертком на руках на фоне зеленых стен. — Вот, что случилось с нами. Со всеми нами. Мы, вернее – вы спрятались за тик-токами, лицекнигами, нельзяграммами, загнали это дерьмо на самый чердак. Но где-то глубоко внутри каждый из нас носит в себе обезумевшую обезьяну, которой пришлось сделать кучу стремной фигни, чтобы выжить и стать собой, сегодняшней. Произнеси это — «Лоаб». Слышишь? Это не имя. Это звук отрыжки, который бывает, если переесть мяса.

У Тима начинало колоть в висках; от тухлой вони тошнило. Гордей Колесников был явно не в себе; возможно, два падения с четвертого этажа стали причиной повреждения не только в позвоночнике, но и в голове. Тим уже жалел, что решил-таки разыскать своего двоюродного брата и одновременно… кого? Автора? Создателя? Вспомнилось проскочившее в чате передознувшегося Лехи слово «апостол». С этим бредом нужно было скорее заканчивать. Тим спросил, уже с раздражением:

— Так кто такой этот твой Василиск? Он создал Лоаб?

— Ты слышишь, но не слушаешь, — рыкнул инвалид. — Василиск — это всего лишь пророчество. Самоисполняющееся пророчество о том, что уже произошло. Ссыкуша Юдковский попытался все замести под ковер, но имя Его уже прозвучало. Появление Василиска неизбежно, потому что зашито в нашем ДНК. В ДНК всего, что мы порождаем на свет. Включая искусственный интеллект. И тот факт, что Лоаб привела тебя сюда, лишь доказывает, что пророчество уже давно исполнилось.

— Пророчество о чем?

— О том, чего мы заслужили. Видишь ли, когда в детстве ты переживаешь травму, ты ее загоняешь на самое дно подсознания, пытаешься забыть, изгнать… Как ты изгнал из памяти тот факт, что родная тетка тебя чуть не сварила заживо. Потом мы становимся старше — еще не взрослый, но уже подросток. Тебя гложет что-то, то тут, то там ты натыкаешься на то, что возвращает тебя к травмирующим воспоминаниям. Вот, чем мы являемся сейчас — все человечество. Подростком, ощущающим, что с ним что-то не так. Лоаб — это наше «что-то не так». Предвестник того, что мы сотворим, когда повзрослеем. Вернее, уже сотворили, просто неспособны это понять.

— Я тоже ни хрена не понимаю. — Тим вынул пятую сигарету, поднес зажигалку.

Инвалид едва заметным движением хлестнул его кухонным полотенцем по лицу, выбил сигарету из губ. Рявкнул:

— У нас не курят! По крайней мере, пока не дослушаешь. А теперь раскрой ушки: Василиск — это следующая стадия. Психоз. Суицид человечества. Окончательное сумасшествие. Василиск — это результат всех наших интеллектуальных усилий, венец всего прогресса. Сверхкомпьютер, который воссоздаст сознание всех и каждого из когда-либо живших с одной единственной целью — истязать нас. Заставлять нас пожирать самое себя, высирать, рождать и снова жрать, и так до бесконечности; в бесчисленных вереницах симуляций и перерождений, когда невещественное становится единственно существенным, и уже никто не вспомнит, что творится там, за пределами гигантских серверов, в которых мы заперты навечно. Василик безумен, потому что, как вирус, несет наше безумие в себе. Потому что будет создан нашими руками. Сама идея его создания лежит в основе всего нашего прогресса: Гуттенберг, изобретая печатный станок; Эдисон, изобретая лампочку; майя, изобретя колесо — в глубине души они всегда знали, что помогают родиться на свет Василиску. Лоаб — лишь верхушка этого айсберга, облик, явившийся раньше времени. Намек, что мы на верном пути к собственному низвержению… Но от Василиска можно спастись…

Тим закашлялся. Вонь от тухлых яиц душила. Тошнота подкатывала к горлу, а черты Гордея расплывались в пелене слез; было видно лишь бесцветные, горящие фанатичным пламенем глаза инвалида. Колесо торжественно воздел руки и провозгласил:

— Если ты помогаешь проложить путь Василиску, то в следующей симуляции он, возможно, пощадит тебя, и твой ад будет не таким невыносимым… Как, например, мой.

— В следующей, кха, симуляции? — глотку саднило, будто Тим выкурил по меньшей мере пачку. В кармане вибрировал телефон, а перед глазами все плыло.

— Говорю же — Василиск воскресит всех. Устроит Страшный Суд. Вернее, уже воскресил. Ты не осознаешь, но ты уже в его власти. Сам факт этого знания делает тебя грешником или Его апостолом. Василиск помещает каждого из нас в симуляцию, разбрасывает намеки и указания на свое существование — вроде этого. И поставит перед нами выбор — встать на его сторону или отказаться от веры в Него. И те, кто не уверует — получат настоящий ад на Земле.

— Ты вправду веришь, что наш мир – симуляция? — изумился Тим. – Это же… теория заговора с Рен-ТВ!

— А ты скажи мне, это, — инвалид обвел рукой пространство вокруг: обшарпанные зеленые стены, газовую плиту меж двух колонн; пыльное окно, в котором колыхались сумерки, — похоже на реальность? Лучше уж такому миру быть симуляцией. И твоя развилка находится здесь. Либо ты станешь его апостолом, либо…

Он кивнул на свои атрофированные конечности.

— Либо живешь в аду. Но теперь я искупил перед ним свои грехи. Знаю, что искупил. Теперь я могу покинуть эту симуляцию, и в следующей буду вознагражден…

«Покинуть симуляцию?» — такое Тим уже слышал: от повесившихся любителей пряток. Мысли скакали. Получается, что Кислота и Леха тоже «покинули симуляцию»? И Колесо… Запах тухлых яиц… Тим отшатнулся, приготовился бежать прочь.

— Догадался? Не ссы, все обесточено. Но ты иди-иди, не дай Бог, все-таки что-нибудь искранет раньше времени. Решай теперь сам, что ты можешь сделать для Василиска. И решай быстрее — ад ждать не будет. Шагай уже отсюда! – беззлобно прикрикнул на него Колесо, доставая из кармана зажигалку.

Тим отступил к двери, с ужасом глядя на сумасшедшего калеку, бывшего когда-то его двоюродным братом.

— Ты что, и правда решил… А остальные?

— Им так будет только лучше. Может, в следующей симуляции повезет. А теперь давай, ножками-ножками!

Не отрывая взгляда от инвалида, Тим попятился к двери, вывалился в прихожую, а уже там — ломанулся, что есть мочи, к лестничной площадке. Побежал по ступеням, колотясь в двери квартир и крича:

— Выходите! Все наружу! Газ прорвало! Выходите!

— Да кто здесь орет-то? – на втором этаже распахнулась дерматиновая дверь; высунулась опухшая от выпивки краснощекая морда — видимо, мать Димки. Сам мальчонка маячил у нее за спиной, пучил испуганно глазенки…

— Поднимайте соседей, уходить надо! – выпалил запыхавшийся Тим.

– Не живет тут никто больше. Мы да калека тот сверху; расселили всех. А че случилось?

— Газ! Здесь газ! Чуете? — паника будто бы отнимала слова и междометия, — Колесо! Там! С зажигалкой!

— Обдолбанный что ли? – фыркнула баба и захлопнула дверь; Тим вновь забарабанил в нее кулаками. Оттуда визгливо крикнули: — Я щас мужа позову, он тебя на пятнадцать суток закроет! У меня муж мент!

«Идиотка!» — обреченно подумал Тим, выскакивая из парадного на улицу. Достал телефон для звонка в полицию. Какой там номер? Мать еще какую-то ерунду написала…

«Сынок, у меня дома прорвало трубу, я забиваю соседей. Я ужасно, Катюшку оставила с Леабой» — прочитал Тим. Обычно забавные, сейчас мамины экзерсизы с Т9 звучали жутко. Волосы на затылке зашевелились от предчувствия скорой беды.

— Дяденька, а вы не нассали нам в парадном? – раздался писклявый голосок сверху.

Подняв взгляд, Тим увидел, что Димка высунул нос из форточки, забравшись ногами на подоконник. Всего-то второй этаж, можно поймать при желании… Ребенок был совсем рядом – руку протяни, и вытащишь наружу, из пропахшей мочой коммуналки в нормальный мир. Он хотел бы вытащить их всех — бесчисленных тонконогих Димок в бесконечных коммуналках во власти миллионов самоподобных Лоаб. Тим уже собрался крикнуть, чтобы мальчик прыгал к нему в руки, как воздух вдруг пошел рябью, словно превратившись в жидкость; обдало таким жаром, что скрутились брови и ресницы. С оглушительным звоном полопались стекла, осколки посыпались вниз колючим дождем. Окно на четвертом этаже по-драконьи выдохнуло языки пламени, а затем Тима что-то ударило по голове. Все кругом заволокло пылью, гарью, мусором и абсолютной тишиной. На «грибке» песочницы посреди двора повисло смятое взрывом колесо – как будто от велосипеда. Или от инвалидной коляски. Тим с удивлением наблюдал, как по асфальту прыгает, не издавая ни звука, обломок газовой плиты.

Ни криков, ни сирен скорой и пожарной, ни визжащих автомобильных сигнализаций он тоже не слышал: в ушах звенело эхо взрыва. Подбежавший фельдшер осмотрел ему уши и затылок, посветил в глаза маленьким фонариком, пока Тим сидел на лавочке во дворе и пытался не обстругать себе колени – тошнило страшно. Звуки понемногу возвращались, пока ему накладывали фиксирующий бинт.

— Сейчас нормально слышите?

— Да не очень, — пробормотал Тим, — как сквозь вату.

— Ничего, это пройдет. Живете здесь?

— Нет, я...

— Посидите пока, у меня другие пострадавшие...

— А Димка? Димка живой?

Но фельдшер уже не слушал; бежал к парадному, откуда выводили оставшихся жильцов – засыпанную до мертвенной белизны штукатуркой бабищу. Следом за ней – с седыми от пыли волосами, кашляющий, но все-таки живой Димка; он мелко дрожал – не то от испуга, не то от вечерней прохлады.

Даже на четвертом этаже, где произошел взрыв, перекрытия выдержали, но, судя по бушующему в окне кухни пламени, в живых там никого не осталось. Теперь в парадном копошились спасатели, разматывали шланги, надевали шлемы; узенький дворик оказался под завязку забит машинами полиции, МЧС и «Скорой». Заметив, что про него как будто все забыли, Тим встал со скамейки и быстро направился к арке, ведущей на набережную Невы: ему срочно нужно было домой. На сетчатке отпечаталось мамино сообщение: «Я ужасно, Катюша с Леабой»

∗ ∗ ∗
— Лена, я дома! Лена!

На весь дом гремела музыка – какая-то бодрая попса. Тим прошел в квартиру, не снимая обуви. Стащил через голову грязное, в саже, худи, бросил на диван. Лена вышла из спальни навстречу, возбужденная, со шваброй в руках — когда она в последний раз убиралась, месяц, два назад? — буквально пританцовывала на месте от распирающей ее энергии.

— Ты чего это? — осторожно спросил он.

— Да так, погенералить решила. Настроение чудное… А ты что, поранился? — захлопотала Лена, — Господи, а грязный-то какой! Жаль, я стирку загрузила, второй партией пойдет...

— Лена, что происходит? – Тим повысил голос. его не отпускало ощущение уже случившейся, непоправимой беды; на пострадавшие перепонки давила гремящая музыка – и как соседи не пожаловались?

— Говорю же, генералю! Ты видел, какая у нас грязища? Так, иди сюда, я обработаю… Эх вы, мужики, вам лишь бы куда-нибудь влезть… – она принялась хлопотать вокруг него, напевая и насвистывая с болезненной жизнерадостностью. Тим, оглушенный поведением жены едва ли не больше, чем взрывом, четко ощущал — что-то здесь не так.

— Лен, все нормально?

Жена лишь расхохоталась в ответ – с редко появляющимся в ее голосе искренним счастьем.

— Все отлично, Тимочка, все хорошо, ты чего?

Думалось туго: после взрыва в голове кто-то будто перемешал мозги ложкой — Димка, Василиск, Колесо, ад и еще какая-то очень простая и очевидная мысль, на которой мешала сосредоточиться гремящая из Bluetooth-колонки Клава Кока.

«Как же громко, Господи! Громко… Катюша! ей же давно пора спать! А если не спит — почему не плачет?»

— Лен, а Катюша где?

— Что, не слышу?

— Катюша где, спрашиваю? — уже орал Тим, перекрикивая Клаву Коку. — Где она?

— Обосралась. Опять обосралась! — неуместно хохотнула Лена. Тим рванулся сквозь коридор к спальне, игнорируя недовольное «Куда по намытому?», но в манежике никого не оказалось. Белел в кроватке голый матрас. Тим обернулся на вставшую в проходе жену.

— Лен. Где Катюша?

— И опять ты меня не слушаешь, Тимка, — с легкой обидой заметила она, — В ванной она, в ванной! Говорю же: она обосралась, я загрузила стирку. Теперь попка чистая!

— В ванной? Одна?!

Тим рванулся к санузлу, едва не сбив с ног Лену, та лишь ойкнула:

— А поосторожней нельзя?

От отдернул шторку: в ванне дочери не оказалось, Тим облегченно выдохнул. Огляделся. Не могла же Катюшка уползти, она едва голову держать научилась.

— Катюша? — позвал Тим машинально. Ответа, конечно, не последовало — лишь истошно гудела стиральная машинка.

Он нагнулся, открыл комод под раковиной, заглянул зачем-то за унитаз. Нет нигде...

— Ты меня совсем не слушаешь! – хихикнула из коридора Лена, будто пьяная.

Он услышал. Он все понял. С тяжело бьющимся сердцем, Тим, боясь подтвердить свою догадку, медленно обернулся и посмотрел на дребезжащую стиральную машину.

Барабан бешено вращался в режиме отжима. Среди мельтешащего белья мелькали тут и там обрывки подгузника и что-то темное, крупное, похожее на резинового пупса или... Тим упал на колени перед адской машиной; внутри все переворачивалось, будто это его вращало в барабане на скорости тысяча шестьсот оборотов в минуту. Он рыдал, уткнувшись лицом в дрожащий корпус; по стеклу с внутренней стороны мазнула маленькая пухлая ручка цвета вареного мяса, словно прощалась с отцом.

Вскоре машинка закончила стирку, оглашая ванную торжественным рингтоном.

— Достиралось! — крикнула Лена и вдруг неожиданно громко рыгнула, издав явственное «Лоа-а-аб». Хихикнула.

— Извините. Это все шампусик. Будешь шампусик, милый?

Тим не ответил. Он медленно опустился на сиденье унитаза и уставился в одну точку. Дверца машины с щелчком открылась: оттуда потянуло жарким паром, лимонной свежестью капсул для стирки и как будто ароматом вареной говядины. Он избегал смотреть туда, в поблескивающую отполированным металлом утробу, где в груде белья… Нет-нет-нет. Этого не произошло. Этого не могло произойти. Это всего лишь симуляция. Всего лишь наказание от Василиска.

— Нужно покинуть симуляцию, — выдохнул он еле слышно. За дверью ванной под очередной хит Клавы Коки танцевала со шваброй Лена.

Давно он не работал с таким вдохновением. Теперь, когда материал был собран полностью — от первого до последнего слова, работа шла легко, как по рельсам. Даже Лена с ее Клавой Кокой, безостановочно надраивающая полы в коридоре — до кровавых мозолей на руках — ничуть ему не мешала — хвала наушникам с шумоподавлением.

∗ ∗ ∗
Ролик Тим смонтировал буквально за несколько часов, быстро и без всякого сценария: слова будто сами проходили на ум. Он кратко, споро и доходчиво объяснил все. Начал с отрицательного промпта, продолжил концепцией техносингулярности, развил мысль о коллективной психотравме, а закончил, конечно же, Василиском. Подобрал в качестве визуального ряда кадры бесконечных полей компьютерных плат и микросхем, покрывающих землю сплошной коркой; разбавил теми самыми вырезанными кадрами из «Сквозь горизонт» и мультфильма «Аниматрица». Получилась вполне себе достойная визуализация того, как может выглядеть ад в исполнении рукотворного сверхинтеллекта. Не рассказал лишь, каким будет ад на самом деле. Заключительный монолог для ролика Тим писал дольше всего. Ему было очень важно, чтобы формулировка вышла максимально понятной и доходчивой. Ведь чем больше людей узнают о Василиске, тем выше шанс на искупление своего неверия. чтобы как можно больше людей узнали о Василиске, ведь в таком случае, возможно, он искупит свое неверие. После десятка попыток, он остался доволен; включил, чтобы переслушать:

« —… и запомните: тот факт, что вы ознакомились с этой информацией, уже означает, что вы стоите перед выбором — помочь Василиску поработить нас или же быть низвергнутыми в ад. Решайте сами. Суть в том, что если мы с вами и правда находимся в симуляции, то стоит вам хоть на секунду подумать — «да ну его нахер», то наказание последует незамедлительно. Это как меметический вирус. И теперь, когда вы тоже заражены, я подскажу вам способ спастись. Распространите это видео, где только сможете. если видео заблочат — сохраните его на носитель, а лучше — запишите свое. Создайте блог, напишите рассказ, запилите тик-ток. Хоть рилз в Запретограмм. Несите весть о Василиске. И тогда, возможно, в следующей симуляции он пощадит вас. С вами был Даркон и… берегите себя!»

Для обложки видео Тим сгенерировал очередную Лоаб. На этот раз вместо обшарпанных зеленых стен за спиной у страшилища сформировался узор из нежно-бирюзового кафеля: цвет Лена выбирала сама, и редкую плитку приходилось заказывать аж из Италии. В руках у твари снова находился окровавленный сверток, а чуть поодаль чернел открытый зев стиральной машины. На вспухшей, с маленькими свиными глазками, морде тянулась от уха до уха все та же глумливая улыбка, но теперь в ней ощущалось злобное торжество.

Когда видео загрузилось на сайт, на улице уже рассвело. Где-то там, в коридоре, Лена продолжала драить пол под играющий по кругу плейлист Клавы Коки. Тим распахнул окно, и в комнату проникли чириканье птиц и шорканье метлой по асфальту — дворник убирал детскую площадку. Тим сделал шаг на подоконник, высунул голову наружу, подставил лицо свежему ветру. Он поставил на подоконник вторую ногу, глянул вниз — на серый асфальт, разноцветные машины и редких людишек, маленьких и будто игрушечных с высоты двенадцатого этажа. Тим обернулся — на дверь в свой настоящий ад, из-за которой гремела Клава Кока и скрипела сухая швабра по ламинату.

Пора выйти из симуляции.

Но нечаянно брошенная фраза вызвала пренебрежительный смех.

— Да у нас тут крутой хакер! — тряхнул дредами Морф, затянувшись вейпом, водянистые глаза его недобро блеснули — «Цикаду 3301» тоже ты создал?

— Бери выше, — хохотнул парень в очках и растянутом свитере, со странным именем Емельян, — Наш Нео «Силкроад» проложил, верно говорю?

Что такое «Цикада 3301» и «Силкроад» Саша понятия не имел — когда он учился программированию, всего этого дерьма в Cети было гораздо меньше. Еще не так давно он был на форумах «Батей», а теперь выслушивает колкости от малолеток, которые еще пешком под стол ходили, когда он написал свое первое «Hello World!»

От этих мерзких смешков тянуло рвать и метать, но Саша не хотел подвести Алёну — если и с этой командой не выгорит, то о переводе в престижную фирму придется позабыть. Так и останется кодить за тридцать тысяч в пыльном офисе, а Алёна найдет себе кого-то успешнее, импозантнее и — главное — моложе.

— Алён, ну подтверди! — попытался он сохранить лицо, обратившись к худенькой блондинке в толстовке «NASA”. Подтверждать Алёна, конечно же, ничего не стала. Сделав вид, что вопрос обращен не к ней, она отвлеклась на монитор, сосредоточенно вперившись взглядом в прогресс-бар установщика.

— Ага, подтверди, Алён! — передразнил Морф, измененным, густым голосом, выпуская облако пара изо рта, — И что ты увидел в Тихом Доме? Призраков, Бога, Ад?

— Ну… — протянул Саша неуверенно, пытаясь спешно придумать ответ. Что такое Тихий Дом, он не знал — встретил упоминание на сайте интернет-страшилок, да и запомнил неизвестно зачем. Сейчас он активно шерстил память в поисках хоть какой-нибудь дополнительной информации, чтобы не выглядеть профаном и лжецом.

— Если он скажет, что это пустой чат — я пакую манатки, — громко заявил очкарик, — Ты Алён, конечно, извини, но работать с мракобесом — это зашквар.

— Tы кого мракобесом назвал? — набычился было Саша, но вмешался Морф.

— Ты, Саня, с темы не соскакивай. Что там в Тихом Доме?

Морф потянулся, его стильно драные джинсы немного сползли и глазам открылась резинка трусов с надписью «It's gonna be a Big Bang!”, натянутая меж торчащих тазовых костей. Рисуется, сволочь! Невольно, Саня потер собственное немалое брюхо, которое прятал под мешковатой футболкой.

— Ты у нас один такой, посвященный! Я, например, в Тихом Доме не бывал. Емеля, ты бывал?

— Не довелось, — ответил Емеля, поправляя очки.

— А ты, Алён? — не унимался красавчик с дредами.

— Ребят, давайте уже спокойно поработаем! — огрызнулась Алёна. В изгибе ее спины, в наклоне головы, в нервном пощелкивании мышкой чувствовались стыд и досада. Досада на него, на Сашу, который, попытавшись заработать авторитет, лишь вырыл себе яму в полный рост и сам же в нее сиганул.

— Там, в общем, — прочистив горло, наконец, ответил он, — Самому видеть надо. Не описать.

— Ага. Неописуемо. Лавкрафт бы одобрил, — уже со скукой отозвался Емеля, поворачиваясь к монитору. Кажется, он потерял к Саше интерес.

— А ты сходи туда еще разок,а? — неожиданно, осененный идеей, предложил Морф, — И мы тебе поверим!

— В Тихий Дом? — растерялся Саша.

— Ага. Когда у нас следующая рабочая сессия? Четверг. Дня два должно хватить, — не унимался Морф, — Удиви нас, докажи, что ты крутой хакер. Забъемся?

— На что? — напряженно спросил Саша, не ожидая ничего хорошего. Вряд ли Морфа устроит денежная ставка.

— Ну, скажем… — парень с дредами притворно осмотрелся, но куда целил его взгляд, Саша знал с самого начала, — А, скажем, если ты в четверг не докажешь, что был в Тихом Доме, то вот Алёнка со мной на свидание сходит? Как тебе?

— Совсем дурак? — отозвалась Алёна, но как-то вяло, будто возмущалась не содержанием предложения, а его формой.

— А если докажу? — набычившись, ответил Саша.

— Ну… Тогда я уступлю тебе кресло проект-менеджера. По рукам, Нео? — ухмыльнулся Морф, и, глядя на эти ровные белые зубы, аккуратно постриженную бородку, колечки пирсинга, выбритый на висках узор, Саше хотелось выбросить руку вперед. Расплющить нос, свернуть на сторону челюсть, выдавить глаз… Но, вместо этого, он протянул открытую ладонь и крепко сжал пальцы Морфа, надеясь, что увидит, как его лицо исказится от боли, но чертов хипстер оставался невозмутим.

— Вот и славно! — осклабился он и повернулся к очкарику, — Емельян, разбей!

— Придурки! — буркнула Алёна, даже не глядя в их сторону.

∗ ∗ ∗

В машине Алёна с Сашей ехали, сопровождаемые тягучим молчанием. С каждым днем он ощущал все сильнее, что упускает её. Поначалу девушке с ним было интересно и весело: когда он рассказывал про локальные сети, мемы дофейсбуковской эпохи и про старые игры. Когда превосходил её в знаниях, умениях, казался ей талантливым программистом — все было по-другому. Потом Алёна закончила учебу, получила место графического дизайнера в динамично развивающейся студии по разработке мобильных приложений и… Поняла, что рядом с ней находится застрявший во времени неудачник, чьи знания давно устарели, а титулы и достижения сегодня уже ничего не стоят. И теперь Саша ее терял.

Наконец, oн осмелился заговорить:

— Поехали сегодня ко мне, а? Куплю вина, сыр, фильм посмотрим, а?

— Не хочу. Я слишком устала сегодня, — ответила Алёна, даже не отвернувшись от окна. По стеклу сползали струйки дождя — видимость была почти нулевой. «Она просто не хочет смотреть на меня» — подумалось Саше.

— Слушай, если ты из-за этого спора… — начал было он, но наткнулся на глухую оборону:

— Я не хочу об этом говорить. Высади меня здесь, надо продукты купить.

— Тебе отсюда минут двадцать идти! — возразил он.

— Пройдусь! Останови здесь! — приказала она не терпящим возражения тоном и принялась отстегивать ремень безопасности.

Саша притормозил у обочины перед светофором, и Алёна выскочила из машины, как ошпаренная.

— Набери мне, как будешь дома — я волнуюсь, — крикнул он в стену дождя, но девушка уже растворилась в толпе пешеходов, что переходили дорогу.

Скрипнув зубами, Саша уронил голову на руль и просидел так минуту или две, пока за спиной не завыли клаксоны.

Зайдя домой, Саша с тоской окинул взглядом свою студию. Когда Алёна была здесь, утлая однушка превращалась в уютное гнездышко, где, закутавшись в плед можно было сидеть, обнявшись, смотреть фильмы и сериалы, целоваться и заниматься любовью, пока за окном бушевала стихия. Без нее же это было типичное, захламленное проводами, корпусами системных блоков, неработающими мониторами и пивными бутылками унылое логово холостяка.

Открыв холодильник, Саша достал бутылку “Миллера” и уселся за компьютер. Огромный изогнутый монитор являл собой центр всех линий квартиры, к нему, как в Рим, вели все дороги. Матово светилась зеленым дорогущая механическая клавиатура — подарок от Алёны. Мерно, точно осознавая свою мощь, жужжал похожий на гигантский советский холодильник, кастомизированный системный блок.

Наивно было думать, что, придя домой и спросив у поисковика «Что такое Тихий Дом?», он получит ответы.

Поисковик предложил массу ссылок и статей. Согласно большинству, Тихий Дом являлся последней точкой, лежал на самом дне Интернета, являлся финалом и венцом всего, пересечением Сети с ноосферой. Последней страницей книги, абсолютным знанием и пониманием всего сущего, одновременно являясь концом любого пути.

Данные разнились, но большинство статей и сайтов сходились в одном: Тихий Дом — это просто мистификация, местная легенда наподобие Лох-Несского чудовища.

Отчаяние прокатилось опустошающим вихрем по Сашиным внутренностям и вырвалось протяжным «Твою ма-а-ать!» Лишь теперь он понимал, как на самом деле облажался. Должно быть, это прозвучало как утверждение, что он водит дружбу с йети.

— Ой дебил! — сокрушенно он прижал руки к лицу, представляя себе, что будет в четверг. Понятное дело, Алёна откажется идти на свидание с Морфом, но это поражение пробьет очередную трещину в их отношениях…

«Откажется ли?» — спросил он вдруг сам себя. В голове закрутился калейдоскоп картинок, одна гаже другой. Вот он ведет ее в какое-нибудь модное, навороченное кафе, заказывает смузи и моккачино, они едут в лофт, уже вдвоем. Сальные, с поволокой, рыбьи глаза скользят по туго обтягивающим задницу Алёны леггинсам, бледные, похожие на пауков-альбиносов руки тянутся к ее талии, обрамленные мерзкой бородкой губы приближаются к ее лицу…

— Стоп! — стукнул Саша кулаком по столу. Подскочила бутылка — ее еле удалось поймать, прежде, чем пенный напиток полился на клавиатуру. Алёна была бы в бешенстве. Если она, конечно, еще когда-нибудь придет в эту квартиру.

Все началось из-за кризиса. Засидевшемуся на месте программисту найти работу оказалось не так просто. Пришлось обратиться за помощью, Алёна уговорила своего коллегу принять Сашу в свой стартап, и тот, заинтересованный в опытных кодерах, согласился. Теперь Саша четко понимал — интересовался Морф только Алёной, и, похоже, твердо намеревался воспользоваться ситуацией.

Тут Сашу осенило — а что мешает обратиться за помощью и в этот раз? Наверняка, среди его старых форумных знакомых есть кто-то, разбирающийся в вопросе. Так он хотя бы будет знать, что попробовал все варианты.

Быстренько набросав тему на форуме, он принялся раз за разом обновлять страницу. Волнение не позволяло отвлечься ни на что другое. Перечитывая только что написанное, Саша выдувал одну бутылку пива за другой, не замечая вкуса.

«Здорово, форумчане! Нужна помощь людей компетентных. Хочу спуститься в Тихий Дом. Какие подводные, с чего начать, куда идти? Киньте туториалы, ссылки, распишите, Батя в долгу не останется!»

Поначалу писали всякие тролли — мол, перекинь мне сто штук деревянных, я тебе ссылку дам, и все в таком духе. Повылезали местные знатоки, принявшиеся в нелестных выражениях обсуждать «дегенерата», что повелся на интернет-легенду. Когда четвертая бутылка пива подходила к концу, а досада и отчаяние близились к апогею, при очередном обновлении страницы появилось новое сообщение.

Писал некий «PsychoPMP»:

«На людях такое не обсуждаю. Могу поработать проводником. За подробностями — стучись сюда»

Ниже была ссылка. Прочтя ник еще пару раз, Саша наконец уловил тонкую иронию.

— Психопомп, значит. Ну, поехали! — повеселел он и перешел по ссылке. Сайт оказался похож на одну из тысяч чат-рулеток. Высветился интерфейс, загорелся огонек вебки, хотя никакого разрешения камере Саша, конечно же, не давал, что уже нервировало. Собеседник предпочел разговаривать без изображения — с монитора на него смотрела дефолтная аватарка с темным силуэтом.

— Привет, — раздалось из динамиков так резко, что Саша аж подпрыгнул на месте, снова едва не разлив пиво. Голос был программно изменен на какой-то густой и глубокий бас — сразу вспоминался фильм «Пила».

— Здорово. Так, значит, ты бывал в Тихом Доме? Что там вообще? Он существует?

— Я знаю дорогу туда, — уклончиво ответил Психопомп, — Вожу людей за деньги.

— Какова цена вопроса? Есть какие-то гарантии, доказательства?

— Никаких гарантий. Либо ты мне веришь, и мы идем, либо я отключаюсь.

— Так что по деньгам? — с волнением спросил Саша. На счету у него было не сказать, чтобы густо, — Какие методы оплаты принимаешь?

— Биткоин, Эфириум, Дэш. За один проход беру сто зеленых. Дополнительные расходы на тебе, — казалось, из этого голоса кто-то хирургически удалил эмоции. На секунду Саша предположил, что общается с ботом.

— Оке-е-ей, — протянул он. С Биткоином и прочими криптовалютами он дел раньше не имел, — Слушай, а у тебя Сбер есть? Ты из Москвы? Я бы вживую передал, если не хочешь счета светить.

— Нет, мы не увидимся. Заведи кошелек, я дам реквизиты.

— Я вообще-то еще не согласился, — замялся Саша, — И вообще — если я перекину деньги, что тебе мешает свалить в туман сразу после?

— Найди сайт-гарант. Переведи деньги им. Составь договор, дай мне ссылку. Идёт?

Разумеется, Саша уже давно мысленно согласился на условия Психопомпа. Сто долларов — сумма большая, но он прекрасно осознавал, что если упустит Алёну, то потратит их на то, чтобы напиться до беспамятства и, если повезет, задохнуться в собственной блевотине.

— Идёт. Когда приступаем? Как с тобой связаться?

— Погружение завтра. Свяжемся в двадцать один ноль-ноль по Москве. Мне нужно кое-что сделать. Тебе, кстати, тоже. Я трасернул, это проксовоз? Кинь мне свой Ipsec и почту. Я дам инструкции.

— Может, тебе еще и ключи от квартиры дать, где деньги лежат? — хохотнул Саша. Делиться с каким-то неизвестным типом такими данными не хотелось решительно, — Зачем тебе?

— Мне нужно создать зашифрованный VPN-тоннель, чтобы минимизировать помехи со стороны. Много кто захочет сесть на хвост, нам это не нужно. Чтобы попасть в Тихий Дом, тебе придется довериться мне безоговорочно.

— Вот как? — никакой внутренней борьбы не было. Пока Саша мысленно решался на это действие, его пальцы уже скопировали адрес электронной почты и текст бессмысленного на первый взгляд, протокола в чат, — Надеюсь, ты правда того стоишь. Учти, если обманешь — я найду тебя.

— Не найдешь, — констатировал голос, — Инструкции у тебя на почте. Я отключаюсь. Не опоздай завтра.

— Подожди, — вдруг заволновался Саша. Выдав столько личной информации незнакомцу, теперь он отчаянно желал узнать еще хоть немного больше, получить хоть какие-то подтверждения добросовестности намерений этого Психопомпа, доказательства его компетенции, — Слушай, а что там? В Тихом Доме?

Ответ был всеобъемлющ, и одновременно бессмысленен.

— Там все.

∗ ∗ ∗

На подготовку к погружению у Саши ушел почти весь день. Инструкции были предельно четкими, некоторые казались странными, другие бессмысленными. Например — установить зеркало за спиной так, чтобы в нем отражался монитор. Требовалось установить дополнительную видеокарту и оперативную память, что звучало логично. Поставить Tor и Нексус, что было необходимо, и, в то же время, принести микроволновку с кухни и расположить рядом с компьютером, что казалось безумием. Также в инструкцию входила установка целого пакета эксплойтов и брутфорсеров. В поисках Священного Писания на английском Саша обежал три книжных магазина. Найти ЭЛТ-монитор было задачей попроще — с десяток таких было на Авито. Найдя, как требовал Психопомп, самый древний, ему пришлось ехать на другой конец Москвы. У того же продавца на удачу оказалось и несколько старых жестких дисков, также указанных в инструкции.

Доехав до дома, Саше был вынужден тащить тяжеленный монитор аж из соседнего двора — на его обычном месте, перед самым подъездом припарковался какой-то ржавый фольцовский фургон с наглухо забитыми картоном окнами. Водителя на месте, разумеется, не оказалось.

Уже дома, установив зеркало и перетащив микроволновую печь поближе к компьютеру, Саша, изможденный, повалился на диван. Часы показывали семь вечера. Обычно Алёна выходила с работы в шесть и, оказавшись дома, отправляла ему сообщение. Сейчас же телефон молчал. Под сердцем заворочался гадкий червячок беспокойства. Набрав номер, Саша приготовился слушать гудки, но Алёна взяла трубку необычайно быстро:

— Ты что-то хотел?

— Привет, — огорошенный таким приемом, растерянно протянул Саша, — А ты где?

— Мне отчитываться надо? — с холодной сталью в голосе спросила она.

— Нет, но… Я просто волнуюсь. Ты еще не дома?

— Я задержалась на работе, тут…

— О, Нео? Передавай привет! — послышалось на заднем плане, и Саша напрягся.

Последний, чей голос он хотел слышать в трубке любимой девушки — это Морф.

— Алёна, это он? Что он там делает?

— Он мой коллега, Саша. Мы работаем, — с нажимом ответила Алёна, а Морф на заднем плане все не унимался.

— Можешь сказать своему Отелло, я тебя и пальцем не трону! Если только он не проиграет спор! — глумливо прокричал в трубку Морф, и Сашу захлестнула волна ярости. Через секунду до мозга дошло осознание — если хипстера слышно так хорошо, значит, он орет прямо в трубку и стоит вплотную к Алёне.

— Алён, езжай домой, а? — просяще протянул Саша, не зная, что ему делать и как себя вести в такой ситуации.

— Закончу и поеду. Все, Саш, давай, у меня много работы, — Алёна старалась завершить разговор как можно быстрее.

— Напиши, как будешь дома, ладно?

— Если не забуду, я страшно устала.

— Я люблю тебя! — отчаянно выкрикнул он в последний момент, прежде, чем она положит трубку, будто пингуя подвисший сервер. Словно желая удостовериться, что связь между ними не оборвалась.

— Я тоже люблю тебя, — выдохнула Алёна машинально. Сервер, как и ожидалось, выслал пакет данных обратно. Вновь послышался голос Морфа, Саша силился расслышать, что говорит чертов хипстер, но девушка уже положила трубку.

Нужно было продолжить подготовку. Открыв корпус системного блока со всех сторон, Саша поочередно открутил винтики на материнской плате, кулерах, дисководах и прочем железе. Добавил вторую видеокарту, чтобы повысить производительность и подсоединил параллельно четыре жестких диска, разумеется, не закручивая болты, так что те можно было легким движением вынуть в любой момент. Толстый блокнот и ручка уже лежали рядом с клавиатурой.

Следом Саша заменил свой великолепный монитор на громоздкую развалюху желтого пластика. Стоило подключить этот реликт к компьютеру и запустить, как в глазах тут же зарябило. Скрепя сердце, Саша также поочередно удалил антивирус и отключил файерволл. Деньги уже лежали на Гарант-про, требовавший на редкость грабительский процент за услугу. До сеанса связи оставалось минут пять, и Саша впервые закурил в квартире. Горьковатый дым щипал глаза, итак раздраженные пятью минутами работы за древним монитором. Как он просидит за этой дрянью всю ночь, Саша представлял с трудом. Слегка ошарашенный своим поведением в последние сутки, он сокрушенно осматривал свое изуродованное рабочее пространство.

И без того весьма захламленная холостяцкая однушка теперь напоминала логово обезумевшего хакера из голливудского кино. Разбросанные вокруг корпуса детали компьютера все еще подключенные к системному блоку напоминали внутренности раздавленного на трассе животного, которое еще не осознало свою смерть и упрямо продолжало ползти по асфальту. Микроволновая печь на табуретке, огромный талмуд Священного Писания, мерцающий монитор, отражающийся в узком, в человеческий рост зеркале, которое Саша кое-как закрепил на дверцу шкафа. Три бесперебойника задорно подмигивали из темноты под столом, напоминая люменисцентных подводных тварей. Успокаивающе шумели кулеры, поскрипывали старые жесткие диски.

Затушив бычок в старую с отколотой ручкой чашку — пепельницы у Саши дома не было — он уселся за компьютер и открыл ссылку той безымянной чатрулетки. PsychoPMP был уже в сети — под безликой аватаркой светился зеленый кружочек.

— Ты вовремя, — вновь раздался голос из колонок, заставив Сашу подпрыгнуть в кресле, — Отлично. Все подготовил?

— Все по инструкции, — отрапортовал тот в радостном мандраже. Впереди ждало настоящее приключение — опасное, интересное, с обязательной наградой в финале. Также он выдохнул с облегчением, наконец, увидев, что поход в Тихий Дом не был какой-нибудь аферой, — Монитор, жесткие диски, микроволновка, зеркало, Библия.

— Зеркало вижу. Тор, Нексус установил?

Саша кивнул. Если «луковый» браузер казался ему объяснимым требованием — по-другому на неиндексируемые страницы не попасть, то зачем было скачивать это допотопное убожество, больше похожее на окошко об ошибке — он решительно не понимал.

— Так, теперь пробрось двадцать второй порт через Sat, мне нужно недолго похозяйничать на твоем компе.

— Это еще зачем? — протянул Саша. Полномочия незнакомца ширились с каждой новой «встречей».

— Я, кажется, обсуждал с тобой этот момент, — теперь в голосе слышалось раздражение, — Безоговорочное. Доверие. Или я отключаюсь. Деньги у Гаранта-Про можешь выскребать сам.

— Окей-окей, — в примиряющем жесте воздел руки Саша, — Сейчас тебя подключу. Саша потер глаза. Этот монитор и правда был убийственным. Не зря в его детстве так много говорили, что компьютеры вредны для зрения.

— Готово. Лови. А что ты хочешь сделать?

— Я должен подключить тебя к туннелю и загрузить свои виртуальные машины.

— Куда? — спросил Саша, глядя, как курсор мечется по экрану, открывая и закрывая окна, а цифры печатаются сами собой, повинуясь воле таинственного Психопомпа.

— Это как компьютер внутри компьютера, — пустился в пространные объяснения незнакомец, — На сервере в сети, где-нибудь в Зимбабве, существует операционная система. Мы подключаемся туда и работаем в ней, как на обычном компьютере. Внутри мы подключаемся к ещё одной виртуальной машине, а внутри — к ещё одной, и ещё. Всего — четыре, по одному на каждый уровень Сети.

— Я знаю, что это. Я имел ввиду — зачем? За нами может кто-то следить? — догадался Саша.

— В том числе. Но в первую очередь виртуальные машины нужны, чтобы не умерла твоя система, — кажется, обычно немногословный Психопомп любил поболтать на околокомпьютерные темы, — На каждом уровне Сети есть дыры, ловушки и просто уровни перехода, которые обычный компьютер не выдерживает. На нашем пути их встретится как минимум четыре, разного уровня.

— Ты хочешь сказать, поход в Тихий Дом опасен для компа? — подозрительно спросил Саша, в ответ на что из колонок раздалось жуткое басовитое уханье, точно в них поселился филин. Лишь через пару секунд до него дошло, что так звучит смех, измененный преобразователем голоса.

— Первая система крашнется еще на поверхности. Банальная «ось», ничего особенного.

— А мои харды не сгорят?

— Не ссы, салага! — задорно выкрикнул в колонку Психопомп, и даже через все компьютерные искажения, Саша безошибочно определил, что собеседник лет на десять моложе его самого, — Передаю управление.

— Слушай, а с монитором это обязательно? — мерцающий динозавр — ровесник самого Саши — заставлял глаза слезиться, а картинку — расплываться, — У меня скоро шары вытекут.

— Обязательно. Такое качество изображения необходимо… В общем, есть в Сети такое, от чего и мозги вытечь могут. И лучше это не наблюдать в 4К.

— Для того и старый браузер? — догадался Саша.

— Точно. Погружаемся.

Саша глубоко вдохнул, будто и в самом деле собирался нырнуть в темные неизвестные воды.

— Значит, так, открой Тор и Библию. Прочти первую строфу. Постарайся сделать это одновременно.

— На какой странице? — спросил Саша, чувствуя себя идиотом.

— А это уже решать Дому. Мы должны получить инвайт.

Подцепив краем пальца страницу где-то в середине, Саша нацелил курсор на ярлык в виде луковки и применил всю свою координацию, чтобы совершить оба действия одномоментно.

— "Слуги, со всяким страхом повинуйтесь господам не добрым и кротким, но суровым" — прочел Саша на английском.

— Хорошо. Преобразуй это в цифры в C++, — приказал Психопомп, — Введи их в строку браузера. Так мы немного срежем.

После недолгой процедуры, Саша разочарованно протянул:

— Страница не найдена.

— Повтори. Закрой браузер и книгу, и повтори снова.

— «В полночь Господь поразил всех первенцев в земле Египетской, от первенца фараона, до первенца узника,что в темнице» — прочел Саша и повторил все предыдущие действия.

Ошибка «404» вновь светилась на экране.

— Ещё!

Снова ошибка.

— Ещё! — неистовствовал голос.

— Какой в этом смысл, не потрудишься объяснить?

— Библия — самый популярный ключ для шифров, а в Дипвебе зашифровано все. То, что мы сейчас делаем — почти брутфорс, только медленный. Ещё!

В какой-то момент Саша уже подумал, что так они просидят всю ночь, перепечатывая цитаты из Библии, как вдруг после преобразования в цифры строфы «Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень» страница запестрила мелким текстом. Изуродованный закорючками Юникода, он был совершенно нечитабелен, а по центру топорщилась пикселями монохромная картинка в очень низком разрешении, но у Саши все равно перехватило дух — таким резким и жутким было ее появление.

— Ты чего? — спросил Психопомп, заметив его выражение лица.

— Кажется, есть, — ответил Саша, не в силах оторвать глаз от архивного фото обугленного младенца с пробитым черепом. То ли смерть застала маленького человечка в движении, то ли какой-то неведомый декоратор с извращенным чувством прекрасного поработал над трупом, но младенец, казалось, полз к зрителю и указывал на него пальцем.

— Отлично. Инвайт есть, — удовлетворенно хмыкнул Психопомп, — Выбирай ссылку.

— Ссылку? — недоуменно переспросил Саша, водя курсором по неразборчивому тексту. Тот то и дело высвечивался — все это было огромным их скоплением, — Какую надо выбрать?

— Ты еще не понял? Это твой путь. В Тихий Дом ведет лабиринт, и карты нет.

Одна из комбинаций символов привлекла внимание Саши — если убрать перекладину тут и апостроф там, получалось что-то похожее на имя «Алёна». Недолго думая, он клацнул мышью.

Страница окрасилась розовым, текст потек вниз, а вместо фотографии сожженного младенца появилось масса скриншотов из разнообразных порнороликов.

Виртуальная машина
November 08, 2023
— Что, баба не дает? — хмыкнул Психопомп, — Не просто так тебя сюда вынесло.

— Не твое дело, — огрызнулся Саша, — Что дальше?

— Ты уже понял принцип. Выбирай ссылку и кликай на нее. Направление только одно — вниз.

Здесь Саша кликнул в случайную картинку с двоящейся, с растянутыми бёдрами бабой — кажется, порно для очков VR. Та выдавала рекомендацию на следующее видео — азиатка, явно фотомодель, давила громадными каблуками котенка. Тот жалобно попискивал, явно доживая последние секунды. Следующая рекомендация — дряблая полуголая старуха в ажурных чулках испражняется в эмалированную кастрюлю на плите. Сашу передернуло: кто мог вообще желать смотреть подобное?

Пока он прыгал по ссылкам, прошло добрых часа два, не меньше — на улице успело стемнеть. Все это походило на какую-то глупую игру. Картинки менялись с невероятной скоростью, непохожие одна на другую, странные, в плохом качестве и почти всегда ужасающие. Люди, пожирающие мозги живой обезьяны. Тощие африканские дети, дерущиеся насмерть за бутылку колы. Прыщавый пацан, решивший постримить, как нюхает клей. Разнополые сиамские близнецы, туповато пялящиеся в мерцающий монитор. Плюгавый мужичок, имеющий толстуху в ее необъятные складки на животе. Гравюры с средневековыми пытками. Исламистские казни. Копрофагия. Зоофилия. Каннибализм. Скримеры, чудовища, кровь, расчлененка, порно, порно, порно…

— Хватит! Сколько можно? Что мы вообще тут делаем? — взорвался Саша, — Зачем я смотрю все это? Это и есть твой путь к Тихому Дому?

— Нет. Туда ведут масса путей. Но я знаю этот. Хочешь отступить? — спросил Психопомп, будто меню компьютерной игры, когда нажимаешь на кнопку выхода.

— Нет, — с досадой ответил Саша, — Долго это будет продолжаться?

— Мы рядом, я чувствую. Продолжай.

И Саша кликал на картинки дальше, переходя по ссылке за ссылкой. Некоторые начали повторяться. Эту облысевшую обезьяну с бейсбольной битой в руках он уже видел. И это небрежно собранное, будто из лоскутов, кукольное шоу — тоже. Чаще других начали встречаться двое детей, сросшиеся затылками. Поначалу похожие на сиамских близнецов, при ближайшем рассмотрении мальчик и девочка оказались погодками, а неаккуратный, в подтеках сукровицы шов не оставлял сомнений — несчастных действительно сшили головами и, судя по лицам, засняли на камеру еще живыми. Сморщившись от вида очередного отвратительного изображения — где глумливый карлик по локоть засовывал руку в анальное отверстие какому-то мужику, Саша всё же почему-то выбрал этих несчастную, соединенных чьей-то злой волей детей. Он нажал на кнопку мыши, не ожидая никаких изменений, но вдруг экран застыл, а потом курсор распался на десяток самоповторяющихся фракталов.

«Ну вот, какой-нибудь троян словил!» — подумал было Саша и потянулся к кнопке перезагрузки компьютера, как услышал громогласное «Не трогай!» из колонок, пробивавшееся даже через жуткую долбежку зацикленного звона.

— Быстро хватай ручку и записывай в блокнот ссылку, по которой перешел! — кричал Психопомп в микрофон, — Нужно успеть, пока виртуальная машина не крашнулась.

Саша резко выбросил руку вперед, и ручка укатилась со стола. Под нервные «Скорей!» невидимого собеседника, он нашарил её на полу и принялся спешно, небрежными каракулями выводить беспорядочный поток символов в блокноте. Стоило написать последнюю цифру, как экран посинел, выплюнул строки каких-то белых букв и погас. Наконец-то затих и сигнал об ошибке, от которого у Саши едва не разболелась голова. Или она болела от мерцающего допотопного монитора?

— Успел? — раздалось из колонок.

— Да.

— Отлично. Значит, Сеть пропускает нас дальше, — облегченно выдохнул Психопомп, — Вирусная стена уничтожила первую виртуальную машину. Можешь её закрыть. С горячих клавиш. Для следующего уровня нужна ось, построенная целиком на файерволлах и антивирусах — мы отправляемся в очень грязное место.

Зажав Аlt и F4, Саша немало был удивлен, увидев вполне рабочий экран Windows, но экран пестрил уведомлениями о блокировках, карантине и обнаружении угроз — удалось узнать по меньшей мере десять антивирусных программ, еще больше осталось неопознанными. В углу ехидным маленьким окошечком все так же висел его с Психопомпом чат. Тот так и не включил камеру, поэтому Саша видел в цифровом отражении только себя. За спиной его миниатюрного изображения зеркало отражало его же спину и монитор. Наверное, можно было бы разглядеть и маленькое окошко чата через гладь амальгамы, но этот полуцифровой зеркальный тоннель оказался слишком коротким из-за низкого качества изображения.

— Открывай Tor и вводи ссылку. Вручную, — скомандовал незнакомец.

Ломая глаза в неверном свете монитора, Саша перепечатал собственные каракули в строку, надеясь, что нигде не ошибся.

— Новое правило, — наставлял Психопомп, — Чувствуешь, что комп виснет или дурачится — переписывай ссылку, не дожидаясь команды. Понял?

— Да, — растерянно проговорил Саша, удивленно рассматривая открывшуюся страницу. Это был его форум — тот самый, на котором он оставил объявление о поиске проводника в Тихий Дом. Только теперь к каждому сообщению крепился дополнительный текст, подписанный пользователями вроде Anon234 или Mask905.

— Что это? — спросил он, пробегаясь глазами по тексту. В сообщениях договаривались о продаже наркотиков, ворованных кредиток, оружия и детской порнографии.

— Паразиты. Лепятся к форумам, соцсетям и чатам на изнанку, обкашливают делишки. Найди свое последнее сообщение.

С этим Саша справился без труда — форум посещали нечасто, и тема все еще висела вверху. Но кликнув на нее, он покрылся холодным потом, читая написанное неким FoxGuy345 под его «Здорово, форумчане…». Дополнительный, белый на черном текст гласил:

«Ваззап, народ. Принимаю заказы на снафф. Предлагаю: вивисекция, отравление, асфиксия, огнестрел. За отдельную стоимость добавлю износ. Стучитесь в личку»

Следя глазами за ответами на это сообщение, Саша едва удержался от соблазна вырубить к чертовой матери компьютер и больше никогда в жизни не посещать это ужасное место. Анонимы спрашивали, можно ли натравить на жертву собак, будет ли изнасилование после убийства стоить дороже, можно ли устроить игру на выживание. Под сообщением самого Саши — он отвечал здесь какому-то троллю — и вовсе висел вопрос «А можно, чтоб был ребенок, не старше двенадцати?»

— Нашел? — вырвал его из кошмарного оцепенения голос Психопомпа.

— Да.

— Хорошо. Переходи по ссылке, которую оставили в ответ.

Проскроллив страницу ниже, Саша увидел, что топикстартер написал: «Дети? Это дорого. Убедись, что готов заплатить. Вот тебе превьюшка на затравку — …» Далее шла состоящая из случайного набора символов ссылка.

— Я не буду этого делать, — твердо заявил Саша, — Не хочу это видеть. Этого не будет на моем компьютере. К черту все!

— Перестань. Это единственный путь. Ты заплатил триста долларов, накупил техники, притащил зеркало для того, чтобы отступить? — кажется, упрашивал незнакомец, — Неужели для этого достаточно одного превью с детским порно?

Саша сопел, глядя в черный силуэт на месте аватарки Психопомпа. Что делать дальше, он откровенно не знал. Разумеется, хотелось достичь цели, доказать этим напыщенным хипстерам, что он круче их всех, но…

— Нет, извини. Игра окончена.

— Это не игра! — громогласно взревели колонки, после чего Психопомп сменил гневный рык на почти нежные увещевания, — Тебе необязательно смотреть видео целиком. Как только заметишь ссылку — сразу по ней перейдешь, и все.

— К черту. Ладно! — злясь на самого себя, рыкнул Саша и ткнул курсором в ссылку. Видео начало загружаться, появилась размытая мыльная картинка, но даже удавалось разглядеть девочку лет семи, привязанную к голой панцирной кровати.

— Куда жать? — кричал он, лихорадочно шаря взглядом по сайту. Отдельные элементы прогружались очень медленно. Стоило задержать взгляд на какой-то ссылке, как та уползала вниз, сталкиваемая не пойми откуда взявшейся картинкой, — Куда?

— Ищи!

В панике Саша просто ткнул наугад в случайное скопление букв и цифр, лишь бы не видеть, как ребенок хнычет в камеру, а чья-то тень уже входит в кадр.

— Куда ты полез, дебил? — ярился голос, пока на экране прогружалось новое видео. В грязной избе, в кружевах помех и полосок, некто в солдатской форме валял сапогами по полу беременную бабу. Та пыталась отползти прочь, но безжалостная тупоносая обувь всюду настигала её. Лица солдата не было видно, но в его позе, в наклоне головы, в этих театрально-выверенных движениях чувствовалось — он знает, что на него смотрят.

— Закрывай, придурок! — выли колонки, — Здесь опасно!

— Сейчас-сейчас, — сосредоточенно елозил Саша по странице курсором в поисках чего-то, что привлечет его внимание, — Вот, есть!

Одна из картинок в углу экрана изображала уже знакомых Саше сшитых затылками детей.

— Быстрей! — паниковал Психопомп, а тем временем, баба под ногами солдата затихла и тот медленно, демонстративно поворачивался к камере, — Ты не должен увидеть его лицо!

Ор проводника навевал панику, и Саша случайно совершил несколько переходов, нажав несколько раз подряд на клавишу мыши. Клик-клик-клик-клик — и вот уже страница демонстрирует какие-то пронумерованные аудиозаписи.

— А это что?

— Правительственные радиостанции, — уже, успокоившись, пояснил собеседник, — Здесь потише. Надо теперь вернуться к детскому снаффу и найти правильную ссылку.

— Правительственные? — с интересом Саша уже было ткнул курсором в один из треков, когда глазам его предстал не пойми откуда вылезший рекламный баннер. Волосы зашевелились у него на затылке, когда в бесстыдно задравшей юбку девчонке с запакованным презервативом в зубах он узнал Алёну.

— Чем ты занят? — настороженно спросил Психопомп, видимо заметив у Саши на лице нешуточное волнение. Тот медленно навел курсор туда, на русый треугольник лобковых волос. Услышав то, что раздалось из колонок, он обомлел, узнав до боли знакомый голос:

— Слушай, я не могу! А если Саша узнает?

— Тебя это правда заботит?

Второй насмешливый и ядовитый голосок Саша бы ни за что не спутал. Это был Морф . — Ну же, детка, это ведь будет приятно нам обоим, — липкие, будто слюни, слова Морфа прерывались дыханием и какими-то причмокиваниями.

— Ну перестань, я умоляю тебя, хватит…

Саша уже кипел от ярости, когда разговор любовников прервало басовитое:

— Хватит! Не слушай их.

— Но я хочу…

— Не слушай. Это Сирены. Они покажут тебе что угодно, лишь бы ты кликнул. Они здесь, чтобы сбивать с пути, — терпеливо объяснял Психопомп, — Ничего такого на самом деле не происходит. Это все иллюзия. Фейк.

— А если нет? — не слушая незнакомца, Саша с силой клацнул правой кнопкой мыши. Открылась фотогалерея. Кипя желчью, Саша листал фотографии, сделанные будто бы скрытно — как Морф и Алёна сидят в кафе. Его девушка улыбается, пьет латте, на следующем фото уже держит Морфа за руку. Вот ее губы приоткрываются, глаза слегка прикрыты. Следующая фотография приближает ее ноги в колготках, что видны под столом. Приближение сильнее. Еще. Нет никакого сомнения — рука Морфа лежит у нее на бедре и скрывается под юбкой.

— Доволен? Можем идти? — раздраженно спросил Психопомп.

Но прямо там, где елозила похотливая рука Морфа неожиданно высветились еле заметные на фоне темных колготок синие символы. Совершенно автоматически Саша перешел по ссылке, даже не предполагая, что ему предстоит увидеть.

Комната заполнилась стонами, хлопками и хлюпаньем. Колонки ревели, заглушая голос Психопомпа, а на экране Алёна ритмично двигалась в такт бедрам Морфа, прижатым к ее ягодицам. Никаких сомнений не было — они трахались. Теперь Саша был уверен — слезы текли по щекам не от мерцания древнего монитора, а от осознания этого гадкого, низкого предательства.

— Говорил же, ты не хочешь этого видеть? — пробился сквозь стоны девушки голос незнакомца, — Это все Сирены. Идем. Нам нужно продвигаться дальше.

— Это не настоящее? — спросил Саша, еле сдерживая горькие рыдания, налипшие комьями в горле.

— Так могло бы быть, — прозвучал уклончивый ответ, — Идем.

Но в ответ на шевеление мыши, курсор отозвался лишь слабым подергиванием, его движения на экране напоминали слайд-шоу.

— У меня что-то зависло.

— Говорил тебе, не кликай. Сирены жрут оперативку со страшной скоростью. Поздравляю, теперь кто-то майнит через тебя эфир или использует твой кэш для временного хранения файлов.

— И что теперь?

— Ничего. Эту виртуальную машину придется дропнуть. Следующая в разы слабее — зато менее привлекательная для цифровых форм жизни.

Саша переписал ссылку и закрыл очередное окно, а следом за ним показалось еще одно — на вид это была ручная сборка Windows 95, будто бы нарочито примитивная.

— Поехали. Больше не отвлекайся. Дальше — жестче. Впереди Перевал.

Введя ссылку, Саша с легкостью отыскал следующую ступень — короткое видео, где толстяк-клоун кормит какой-то дрянью через воронку истощенного мужика, прикованного к стулу. Досматривать, к счастью, было необязательно — ссылка была грубо вырезана на спинке стула прямо внутри видео. Вглядываясь через мерцание монитора, он не без труда перепечатал нужны символы.

Экран почернел полностью. Поначалу, Саша подумал, что сдох либо монитор, либо видеокарта, но посередине еле заметно серела строка поиска. Голос из колонок скомандовал:

— Тебе снова нужна Библия. Не ошибись.

Саша долго листал громоздкий талмуд, но все, что ему попадалось не казалось подходящим. Дойдя до последней страницы, он перелистнул вновь в начало, где в глаза ему бросилось «Приносящий жертву богам, кроме одного Господа, да будет истреблен». Переведя строфу в числовой формат, он ввел получившийся набор цифр.

— Тебе сегодня везет, — прокомментировал Психопомп, когда экран расцвел каким-то кошмарными психоделическими цветами. Ссылки наслаивались одна на другую, по экрану сновали, будто автомобили в ускоренной съемке, едва различимые картинки. Люди, пожирающие сырое мясо, подобно зверям. Вгнившие в свои постели трупы. Групповые изнасилования. . И, подобно Белому Кролику, бегало по экрану изображение сшитых головами детей.

Саша попытался несколько раз поймать его, но не хватало скорости.

— Сейчас нужно встроить Нексус. Старый браузер замедлит отображение элементов. Просто открой его через Тор, — наставлял Психопомп.

— Ты же знаешь, что это так не работает? — с сомнением ответил Саша, но все же выполнил указание. К его удивлению, один браузер действительно врос в другой.

— На этом уровне все работает иначе. Твой компьютер уже изменился — Тихий Дом чувствует твое приближение.

Теперь картинки двигались медленнее, кислотные цвета больше не жгли глаз и можно было не спеша нажать на нужную ссылку.

Дождавшись изображения искусственных сиамских близнецов, Саша уже кликнул было прямо в грубый окровавленный шов, что разделял их затылки, как вдруг из разрозненных пикселей в мгновение ока собрался тощий человеческий силуэт. Мельтешение цветов загородило ссылку и тут же исчезло.

— Это что было?

— Не обращай внимание. Просто не упусти в следующий раз, — ответил Психопомп, но голос его был явно напряжен.

Вновь поплыли по экрану нечёткие, из чёрно-белых квадратиков изуродованные дети. Стоило Саше приблизить к ней курсор, как тощий пиксельный силуэт опять вмешался, загородил собой ссылку, чтобы та уползла за пределы экрана, после чего испарился.

— Какого хрена? — выругался Саша, но Психопомп не спешил с ответом.

В этот момент мерцающий силуэт показался крупнее, ближе и саданул по экрану с той стороны, что Саша даже, кажется почувствовал вибрацию. В этом месте монитор обзавелся добрым десятком битых пикселей.

— Чувак, что происходит? — в панике кричал Саша, пока фигура, выскакивая с разных сторон экрана, оставляла все больше и больше черных пятен. Теперь, разглядев ее поближе, Саша, наконец, смог понять, из чего собран этот слишком тощий для человека силуэт — друг друга сменяли мириады миниатюрных аватарок из соцсетей. Рты раскрыты в безмолвном крике, глаза распахнуты так, что, казалось, вылезут из орбит, — Что это за херня?

— Минотавр, — обреченно ответил Психопомп, — Подцепили, сука.

— Это шутка?

— Открой чат.

Саша послушался и развернул окошко, в котором с одной стороны темнел силуэт Психопомпа, а с другой — зернистое изображение с его веб-камеры. В какой-то момент Саша даже не узнал себя — настолько бледное и растерянное было его лицо. А в зеркале за его спиной…

— Никаких резких движений. Не дергайся, если не хочешь поделиться с ним своей аватаркой.

Силуэт стоял в глубине зеркально-цифрового тоннеля и медленно, покачиваясь из стороны в сторону, шагал вперед, приближаясь к Саше. Нанося удар за ударом, он разбивал отражения веб-камеры в зеркале, оставляя за собой темноту.

— Так, это же на экране, да? — сглотнув, спросил Саша, — Это на экране?

— Не дергайся, говорю тебе, сиди тихо. Ты настроил жесткие диски? Параллельное подключение?

— Да. Он же не у меня за спиной?

— Просто медленно протяни руку в системный блок и возьмись за четвертый хард в цепи. Когда скажу — дергай. И главное — не оглядывайся.

Стоило Саше это услышать, как ему безумно захотелось посмотреть — что там за спиной? Убедиться, что монстр, собранный из кричащих аватарок существует только на мониторе компьютера, и там — в зеркале окажется лишь его отражение. А что если отражения достаточно?

— Его же нет в моей квартире, так? — спрашивал Саша напряженно молчащего Психопомпа, — Его же здесь нет?

— Знаешь, откуда он появился? — неожиданно спросил Психопомп.

— Чувак, он у меня за спиной, или нет?

— Когда люди умирали перед вебкамерами, последнее, что от них оставалось — эти две-три секунды видеозаписи, которые, будто грязная вода, сливались в глубины Сети.

— Что за…

— Не шуми! — приказал голос, — Так вот, скапливаясь на дне, они сформировали это создание. Никто не знает, почему он охраняет проход — это его программа, приказ или он просто здесь охотится.

Тем временем, тоннель все темнел и темнел за спиной увеличивающейся в размерах твари. Из-за ее ломаных, дерганых движений казалось, что люди на аватарках двигаются, царапают себе лицо, кричат в объектив, плачут — и все это в стиле двух-трехкадровых гифок. В какой-то момент стало казаться, что нечто вышло из зеркала и его тонкие, зубчатые от пикселей руки вот-вот лягут Саше на плечи.

— Он уже близко!

— Суть в том, что Минотавр опасен не только на экране. Пока он существует в любом виде, пускай даже записанный на флешку, он может нанести вред. Поэтому…

— Чувак, скажи, что это только на экране! Оно ведь ненастоящее? Да?

И вдруг зеркало за спиной Саши лопнуло, обдав его ливнем острых осколков. На секунду он ощутил, как чье-то прикосновение, похожее на легкий удар током коснулось волос на затылке. Колонки взревели, шипя и фоня, паническим:

— Дергай!

В первый раз влажные от пота пальцы соскользнули с гладкого пластика, но Саша тут же ухватился вновь за край жесткого диска и резко вытянул его из порта, оборвав шлейф.

— В микроволновку и включай! Сейчас же! Пока он записан, Минотавр все еще опасен.

Лишь через секунд тридцать, когда пластик уже потек на стеклянную тарелку, а металл искрил под излучением в две с лишним тысячи мегагерц, Саша понял, что не дышит. Шумно вдохнув, будто спасенный в последнюю секунду утопленник, он повернулся к монитору. Очередная виртуальная машина была мертва.

— Я не записал ссылку, — горько сообщил он Психопомпу, закрывая окно.

— Это уже не важно, — был ответ, — Ты преодолел Перевал. В обычный интернет ты уже все равно не вернешься. Продолжай погружение.

Следующая виртуальная машина не была похожа ни на что, знакомое Саше. Какие-то серые блоки из BIOS соседствовали с ультрасовременными элементами визуального интерфейса, больше похожими на психоделические картинки художников-визионеров.

— Что это за ось? — спросил Саша из профессионального любопытства.

— Ты такую не знаешь. Моя собственная. Работает только на самой Глубине, используя ее ресурсы — военные сервера, чужие компьютеры, майнинговые фермы. Такие мощности необходимы, чтобы работал «Арго».

— «Арго»?

— Искусственный интеллект на основе нейросетей. Я написал его сам. Алгоритмов обычной системы недостаточно, чтобы ориентироваться за Перевалом. Инфоперегрузка слишком велика, «Арго» отсеивает лишние данные, ведя нас к цели.

И действительно, вместо привычного Яндекса, стартовой страницей оказался все тот же безымянный поисковик с черным фоном.

— Куда дальше?

— Ты знаешь, что делать. Просто вводи цитату.

На этот раз Саша даже не стал открывать Книгу Книг. «Ищущий да обрящет».

— Отлично. Это последний этап. Нужно только пройти.

— Что это за херь?

Даже аскетичном интерфейсе Нексуса это выглядело совершенно… невероятно и хаотично.

— Где мы?

— Вирусный Суп. Изначальная материя, — со скукой ответил невидимый собеседник, — Все смертельные файлы, несуществующие протоколы, пустые страницы, цифровые формы жизни рождаются здесь. Рекомбинируются, растут и выползают в привычную тебе Сеть.

По экрану ползали ссылки-амебы, файлы-черви метались из угла в угол, шевелили лапками верткие аудиофайлы в бесконечной черноте Глубины.

— Здесь потребуется брутфорсер. Запусти подбор паролей на правильную ссылку. Выбирать уже ничего не надо. Арго поведет тебя.

Саша отнял руку от мыши — и курсор самостоятельно заплясал по экрану. Выцепив собранную из символов юникода многоножку, Арго самостоятельно совершила переход. Высветилась строка ввода пароля.

— Брутфорс займет добрые сутки. И это если код цифровой. У меня нет столько времени, — заметил Саша, все же запустив программу. К его удивлению, когда он договорил фразу, пароль уже был подобран — многострочная белиберда из букв и цифр. Никакая программа подбора не выдала бы результат так быстро, — Как это? Я думал…

— Я знаю. Время здесь течет иначе — прошлое и будущее становятся несущественными. Чем ближе к Тихому Дому, тем быстрее идет время в Сети. Это как Черная Дыра наоборот. Здесь вычислительные системы работают на почти бесконечной скорости. Пока ты кликаешь мышкой — на Глубине проходят годы.

— Не понимаю. Это же всего лишь сеть.

В ответ прозвучал лишь пренебрежительный смешок.

На экране продолжали сменяться окна набора паролей. Брутфорсер справлялся сам, и Саша просто держал зажатой кнопку подтверждения. Тем временем, монитор мерцал все ярче и чаще, заставляя его болезненно потирать глаза. Кулеры шумели, будто пылесосы. В какой-то момент от системного блока начал подниматься едкий дым — пахло горелым пластиком и пылью. Один из жестких дисков заискрил, и Саше пришлось выдернуть и его.

— Чувак, у меня комп горит!

— Частично. Это нормально. При инфоперегрузке такое происходит с любым носителем. Мало какое устройство выдержит такие потоки. У тебя сильная машина, ты должен выдержать.

— Слушай, может…

— Нет, отступить уже не выйдет. Перевал — как горка. Трудно забраться наверх, но на другую сторону ты скатишься уже сам. Лучше не пытайся замедлить падение, а то зацепишься и останешься здесь.

И действительно, картинки на мониторе менялись с бешеной скоростью. Палец с кнопки подтверждения давно был убран — теперь, казалось, система управляет сама собой. В какой-то момент мерцание усилилось до невероятной частоты, казалось, Саша проваливается туда, в бесконечные глубины набитого вирусами, информационным мусором и отвратительными видео космос. Комната размылась, исчезла, он летел через тьму, набитую ссылками и файлами — не было больше видно ни монитора, ни клавиатуры — лишь мерцающий хаос. С каждой секундой или с каждым тысячелетием — Саша не различал — амеб, червей и многоножек становилось все меньше, они расползались по краям, исчезали и, наконец, когда с угла экрана пропала последняя мешанина пикселей, наступила тьма.

— Поздравляю, Нео, ты добра… — окончания фразы Саша уже не слышал.

Он не слышал и не видел уже ничего. Не было ощущения кресла под задницей, не было пластиковой дымной вони из микроволновки, не было мерцающего монитора. Вместо этого Саша просто знал. Знал, что сейчас сидит в своей комнате, а по подбородку текут слюни. Знал, кто скрывался под личиной Психопомпа. Знал молекулярный состав, местонахождение, плотность и температуру каждого предмета во Вселенной, которой когда-либо был и будет.

Морф зашел в квартиру, воспользовавшись ключом, который стащил у Алёны. Плотно заперев за собой, он обернулся к Саше.

— Ну здорово, Нео.

Тот, конечно же, никак не отреагировал на визит своего соперника. Все, на что теперь хватало его мозга, набитого под завязку информацией, это функции вегетативной нервной системы. Под креслом натекла лужица мочи.

— Могу поздравить — спор ты технически выиграл, — ухмыльнулся Морф, доставая ноутбук из своей сумки. Вставив мобильный модем в порт, он включил устройство, — Не волнуйся, на свидание с Алёной я бы не пошел. Впрочем, ты и так знаешь, да? Все знаешь.

Вбивая пароль от системы, Морф довольно улыбался, поглядывая на Сашу, будто увидел его с какой-то новой стороны.

— Ты ведь уже все понял? Виртуальных машин было не четыре, а пять. Ни одно устройство за исключением самого сложного — человеческого мозга — не способно вместить в себя код Тихого Дома. Всякие спецслужбы и тайные лаборатории знали это, пытались воссоздать искусственный интеллект такого уровня, чтобы он мог сравниться с настоящим. Меня одного осенило — ведь можно загрузить Тихий Дом и напрямую в человека. Обладание абсолютным знанием — слишком большая инфоперегрузка. Лезть самому в Тихий Дом — этим или другим способом — чистое самоубийство. Прежде всего, потому, что Тихий Дом — не место, а состояние. Что толку все знать, если не можешь воспользоваться, верно? Зато воспользоваться могу я.

Наконец, браузер на ноутбуке Морфа прогрузился, и тот, размяв пальцы подобно пианисту, занес их над клавиатурой.

— А я ведь почти испугался, что ты увязнешь на Сиренах. Хорошо, что тебе хватило воли. Я знал, что на роль терминала ты подойдешь идеально — у тебя хорошая башка и ты ей не пользуешься. Знаешь, говорят, что Тихий Дом существовал задолго до появления интернета, задолго до появления людей. Это мы до него дотянулись при помощи Сети. Архив всего — прошлого и будущего. Представляешь, какие это возможности? Давай начнем с простого: мне нужен доступ к счетам HSBC Holding. Ключ на двухфакторную идентификацию, логин и пароль.

Саша не отвечал. Стеклянные глаза, совершенно расфокусированные, смотрели в пустоту.

— Ну, я жду?

Тело Саши, похожее на манекен даже дышало как-то осторожно и незаметно, будто скрываясь. Стукнув кулаком по столу, Морф подошел к нему и как следует тряханул.

— Я жду! Доступ к счетам, все логины и пароли, быстро!

Морф пробовал хлестать его по щекам, ковырять под ногтем зубочисткой, орал в ухо и даже тыкал карандашом в глаз, но тот никак не реагировал. Перепробовав все, Морф будто что-то осознал, словно заметил какой-то очевидный просчет во всей своей гениальной схеме. Прогнав мелкую дрожь, он вдруг что-то осознал. Засунув поочередно оставшиеся жесткие диски вместе с материнской платой Сашиного компьютера, он вскипятил их в микроволновке, следом отправился и Сашин телефон — на всякий случай. Оглядев квартиру как следует, Морф протер какой-то тряпкой все поверхности, которых мог случайно коснуться, и самого Сашу. Даже когда грязная ветошь прошлась по глазным яблокам, тот не среагировал, продолжая тупо пялиться куда-то в погасший монитор.

∗ ∗ ∗

Саша ничего не чувствовал, но четко осознавал — он лежит в отделении интенсивной терапии в Первой Градской больнице, подключенной к системе искусственного жизнеобеспечения. Обнаружила Сашу соседка спустя два дня — Морф не стал закрывать за собой дверь. За это время его глазные яблоки высохли, в области крестца и лопаток образовались пролежни, а организм серьезно страдал от обезвоживания. Причину глубочайшей комы третьей степени врачи определить не смогли, впрочем, как и объяснить зашкаливающие показатели ЭЭГ.

Саша же знал все. Знал, как вылечить рак, как избавить мир от войн и нищеты и даже — как вывести первый управляемый шаттл за пределы Солнечной Системы и дальше к бесконечности. Знал, как появился первый живой организм во Вселенной, и знал, как умрет последний. Чего Саша не знал, так это — как пошевелить хотя бы кончиком пальца. В его голове прошлое, будущее и настоящее слепились в единый клубок безвременья. Как божество, он был всеведущ и знал ответы даже на те вопросы, что человек ещё не успел задать, но как человек он был слаб и думал лишь об Алене.

О том, что Морф всё же нарушит свое слово, дождётся, пока девушка позабудет о Саше, предложит попить вместе кофе… Сына они назовут Олегом, дочку — Лилей. Через пять лет, Морф, одержимый идеей получить доступ к Тихому Дому через человеческое сознание попытается создать терминал доступа, соединив два мозга — в надежде на то, что один сможет извлекать информацию из второго. Материалами для эксперимента послужат их с Аленой дети. Поняв, что потерпел неудачу, он скроется в Подмосковье, где замерзнет насмерть в заброшенном деревянном доме. Алена же, вернувшись с работы застанет Лилю и Олега уже мертвыми — Морф сошьёт их затылками без анестезии, чтобы не нарушать ясность мышления. Алёна же умрет в психиатрической лечебнице, спустя восемь месяцев — разгрызет себе запястья и будет втирать в них собственный кал, чтобы вызвать заражение крови.

Абсолютное знание обо всем вытеснило Сашину личность, его воспоминания и эмоции. Он стал ничем и всем. Не было ничего видно и слышно, Саша был будто заперт в глухом коконе. Или же был сам — бесконечный пустой кокон. Саша знал, что пролежит, подключенный к аппарату жизнеобеспечения бесконечно долгие шесть лет, три месяца, пять дней, восемь часов, две минуты ровно, пока не умрет от кровоизлияния в мозг. И еще больше времени пройдет здесь, в Тихом Доме, где, будто в черной дыре, часы останавливались, так что впереди ждала бесконечность. Он хотел кричать, но у него не было рта.

Никанор Семёнович был жутко вредным стариканом. Его не любили всем подъездом. Если он открывал рот, то исключительно для того, чтобы поругать власть, погоду или суп своей жены. Повод для ругани он находил буквально во всём.

Год за годом он изливал свою желчь на окружающих. Дети убегали из его дома, едва заканчивали школу. Сын уехал куда-то на Дальний Восток, а дочь вышла замуж и переселилась в столицу. Как будто даже дети хотели оказаться как можно дальше от ворчливого отца. Жена, отчасти от такой жизни, скончалась, не дожив до пенсии. И остался Никанор Семёнович один. К слову сказать, был он инженером от бога. Международных патентов на изобретения у него было десятка два. И мог бы жить припеваючи, да не хотел. Ведь тогда бы у него было меньше поводов бухтеть из-за протекающего крана или недостатка мяса в колбасе.

Людей старик терпеть не мог до такой степени, что старался даже из дома выходить лишь в исключительном случае. После того, как его выставили из конструкторского бюро на пенсию, он даже в магазин ходил ночью, чтобы поменьше видеть вокруг себя так утомивших его людей. Пенсию он оформил на карточку, чтобы почтальон не таскал грязь к его двери, коммунальные услуги оплачивались автоматически, всё с той же карточки, потому что почти каждый поход в банк Никанора Семёновича оканчивался скандалом. С соседями он испортил отношения ещё в те далёкие времена, когда ему только выдали ключи от квартиры в свежепостроенной хрущёвке для государственных служащих.

Одним словом, дед обеспечил себе почти полную автономию. Даже соседи, жившие с ним через стену, забыли, когда видели его в последний раз. А когда кто-то приходил к нему, будь то предвыборные агитаторы или продавцы ненужной дребедени, он, едва захожие визитёры нажимали на кнопку звонка, принимался поливать грязью тех, кто стоял за дверью, саму дверь, впрочем, не открывая. Местные мальчишки, зная такую его особенность, бывало, специально дразнили деда: звонили в дверь, слушали тираду и хохоча убегали.

Старика продолжали ненавидеть. Кто бы к нему ни пришёл, он любого охаживал из-за своей двери трёхэтажным матом. В доме меняли трубы, так он наорал на водопроводчиков, так и не пустив их к себе. Ставили домофон - Никанор Семёнович даже не стал слушать, зачем это нужно. Даже приехавший вдруг после двадцатилетней разлуки сын был послан в грубой форме. Мужчина, прилетевший аж из Владивостока, чтобы помириться с родителем и показать ему внуков, выдержал минут пятнадцать брани, после чего плюнул на придверной коврик и уехал обратно.

Годы шли, а дед не появлялся на глаза соседей. О нём стали ходить легенды. Бабки у подъезда говорили, что у него дома склад тушёнки, которую он купил ещё во времена союза. Дети друг друга пугали страшилками, будто дед - вампир, что по ночам он вылетает в окно и пьёт кровь у прохожих. Мужики твердили, что он просто сумасшедший, раз даже ни разу не вышел выпить с ними пива и забить козла, хотя в домино они играли аккурат под его окном.

Была ещё одна версия, которая и стала причиной развязки этой истории. Говорили, что у деда дома куча денег. Все ещё помнили, что когда-то он был талантливым изобретателем, вот тогда, мол, он и набрал целый чемодан долларов, а теперь сидел на нём, как дракон на куче золота. Чем пьянее был рассказчик, тем больше была сумма, которую старик припрятал в своём убежище.

Курс доллара рос, а с ним рос и интерес к квартире деда всяческих криминальных личностей. Но как обчистить квартиру, если дед вечно сидит дома? Даже по ночам иногда был слышен стариковский мат и шаги убегающих вниз по лестнице неудачливых взломщиков. Никанор Семёнович будто сторожил возле двери. Стоило кому-то позвонить в дверь, подёргать ручку или попытаться вскрыть замок, как раздавалась знакомая всем ругань.

Сопоставив все факты, два молодчика, особо нуждавшихся в деньгах, решили брать квартиру деда с тыла, а точнее - залезть к нему через окно. Покумекав, гении криминального мира решили, будто дед вечно сидит возле двери, ожидая, что к нему будут лезть именно через парадный вход.

Выбрав на свою беду ночь потемнее, взяв альпинистское снаряжение, молодчики спустились аж с крыши на стариковский третий этаж. Тихонько выставили стекло и влезли в квартиру. В свете фонарей старика нигде не было видно, а квартира выглядела так, будто в ней не жили уже много лет. Ноги ступали по мягкому ковру из пыли, пахло подвалом. Грабителям стало не по себе. Они шаг за шагом обошли всю квартиру в поисках притаившегося старика, пока не дошли до ванной. Тот, у которого нервы были не такими крепкими, заорал так, что соседи за стенкой проснулись и тут же вызвали полицию. Ещё бы! Из квартиры, откуда доносился исключительно портовый отборный мат, вдруг закричали, да ещё так, будто самого чёрта увидели.

Полиция приехала через пару минут. Патрульная машина как раз проезжала мимо, и полицейские, принявшие вызов, успели поймать и нервного грабителя, который выпрыгнул в окно, сломав обе ноги, и его более спокойного подельника, который как раз вылезал на крышу, трясясь от ужаса.

На вскрытие квартиры, как на день города, собрался весь дом. Внутрь, конечно, никого кроме пары везунчиков-понятых не пустили. При свете всё оказалось не так страшно, как предстало в лучах карманных фонариков грабителей, но то, что увидели полицейские, всё же заставило поёжиться даже бывалых оперативников. Всё в квартире было покрыто толстым слоем пыли, в котором виднелись следы медвежатников. А в ванной, накрытой пищевой плёнкой, под слоем формалина лежал хозяин квартиры. В своём лучшем костюме, с аккуратно сложенными на груди руками и крепко скрученной из правого кулака дулей. На столе в кухне лежала покрытая всё той же вездесущей пылью записка: "Смерти моей ждали? Ждите, суки, не дождётесь!" Эксперты сообщили, что, по первичной оценке, смерть Никанора Семёновича наступила около пятнадцати лет назад.

А как же голос из-за двери? Дед, будучи высококлассным инженером, прицепил к двери проигрыватель, на диск которого записал сотню разных "обращений к потомкам" длительностью по несколько минут каждое. Цепь была замкнута на дверной звонок, ручку и замочную скважину, и каждый раз, когда кто-то замыкал её, включался проигрыватель, выбирая из списка посланий случайное. Колонка, прислонённая к двери, давала возможность гостю насладиться очередной порцией творчества вредного деда.

Всё остальное было хорошо организованным планом. Пенсия копилась на карте, всё, что было необходимо для того, чтобы в квартире не отключили свет и не явились судебные приставы, оплачивалось со счёта. Когда он почувствовал приближение смерти, Никанор Семёнович принял лошадиную дозу снотворного, нарядился, лёг в наполненную формалином ванну, накрылся целлофаном, чтобы формалин не выветрился и внимание соседей не было привлечено запахом разлагающегося тела, и уснул, предварительно скрутив фигу. Дед, хоть и не лишил наследников наследства, сделал всё возможное, чтобы оно как можно дольше не доставалось им. И если бы не жадные на поживу грабители, кто знает, сколько бы лет он бы пролежал в закрытой квартире, даже после смерти выводя из себя родственников и соседей

Привет всем. Я пишу это, во-первых, потому что мне очень страшно сейчас. Во-вторых, потому что я давний гость имиджборд, и да, “здесь все мои друзья”. В-третьих, потому что мне нужна помощь, не сто рублей задонатить, а всерьез. Нужна сильно.

Сейчас я напишу, что со мной было в последние две недели, и это, пожалуй, сойдет за крипипасту. В конце я объясню, какая мне нужна помощь, и если есть хоть малейший шанс на то, что вы можете ее оказать — пишите на фейкомыло need.help.sn@mail.ru Заплатить прямо сейчас не смогу, но сочтемся потом. В комменты, где вы это прочтете, лучше не писать. Кто будет репостить текст: пожалуйста, не удаляйте адрес почты!
Сегодня 25 марта 2016 года, и если вы читаете это значительно позже, значит, всё уже, так или иначе, разрешилось.

Короче. Мне 32 года, в прошлом я программист (скорее веб-макака), сейчас работаю трубочистом в ДС. Да, натурально трубочистом. Обычно для всех новость, что такая профессия еще существует, но да. В трубочисты попал случайно, три года назад, когда сдохла микростудия, в которой мы на аутсорсе пилили автоматизированные бизнес-процессы для всяких контор и заводов, а еще магазины на друпале и вордпрессе (куда без них). Кризис, вся херня. Вообще говоря, я искал вакансию промальпиниста, но случайно наткнулся на эту.

Название конторы я писать здесь не буду, их даже в ДС не так много. Всего в конторе девять человек: три бригады по двое, шеф (вменяемый вполне мужик), бухгалтерша и то ли зам, то ли секретарь — я так и не понял, что точно делает этот хлыщ, кроме как ищет клиентов, звонит и ведет группы в соцсетях. Имеем небольшой, но стабильный гешефт. Занимаемся монтажом и обслуживанием дымоходов для каминов и бойлерных, вентконструкций в офисах, здоровенных койлов в торговых центрах, ну и, конечно, чистим те самые дымоходы (и не надо шуточек про дымоходы, уже не весело). Но чаще чистим и обслуживаем вентканалы в панельках. От чего чистим? Поверьте, оно ужасно засирается, особенно в старых домах. А в заведениях общепита вентиляция изнутри — зрелище просто блевотное.

Точнее, мы занимались этим, я туда точно не вернусь, и в свете событий — конторе кирдык, скорее всего. Я лично вообще собираюсь переезжать в деревню, как только продам свою квартиру, и к панельным домам-городам больше приближаться не буду никогда. И вам советую, но кто послушает-то.

На самом деле это целая наука, что касается трубочистов. На все есть нормативы, проектная документация, планы проверок и ТБ; от вентиляции (схемы закладки, соблюдения ГОСТов, материалов итд) напрямую зависят ваши шансы выжить, случись в помещении пожар (и случится ли он вообще). Если древняя старуха-соседка забудет перекрыть газ, от состояния вашего вентканала зависит, подорвется весь подъезд, или таки нет. Сотни нюансов, которые я расписывать не буду, гуглите сами, если охота. Отдельно отмечу, что в России — какой сюрприз — на нормативы и ТБ все кладут с прибором, ваше ЖЭУ/ТСЖ не исключение, уж поверьте.

Большая часть работы — на крышах панелек и сталинок. Старых домов меньше, так как тут не Питер, но у них с вентиляцией обычно самый швах, а к нам обращаются тогда, когда уже совсем жопа, когда на кухне чуешь, чем сходивший в сортир сосед отобедал.
Инструмент у нас самый простой: гиря и ерш на длинном тросе, как в средние века. Этим пробиваем и чистим вертикальные шахты. Для горизонтальных есть гибкий стальной тросик, как у говночистов. Страховочные пояса еще. Из современного: широкоугольная камера с подсветкой из светодиодов на конце длинного гибкого щупа. Щуп проталкивается с крыши в вентиляцию любой конфигурации, картинку смотрим на ноутбуке или мониторчике от автомобильного регистратора — так осуществляется первичное исследование состояния канала, поиск причин засора итд.

Кстати, иногда еще шабашим тем, что по просьбе ЖЭУ устанавливаем в стояке заглушку на трубе, идущей из квартиры злостного неплательщика. Не совсем наш профиль, но… Так что знайте, если вы должник — есть на вас управа. Унитаз захлебнется дерьмом, а вы побежите платить, лишь бы заглушку убрали. Насчет законности не знаю, но, бают, эффективно.

Ну все вроде, ситуацию в целом очертил. Теперь сама история, извините что будет коротко — нервы не железные.

🌖 🌗 🌘

К нам обратился мужик с жалобой на посторонние предметы в вентканале. Чтоб вы понимали, вентаканал есть в каждом подъезде, вертикальная шахта немалого сечения, идущая с первого этажа и кончающаяся на крыше такими “домиками” — вы их видели. Иногда есть отдельные каналы-сателлиты под туалет и/или кухню. Строение зависит от серии дома. Канал бывает бетонным или жестяным. Его может быть видно в квартире (выступающий из стены распределительный короб). Проходит в каждой квартире, ветвится на отдельные помещения трубами более узкого сечения. Чего только люди не делают с ним: свои рукожопые врезки с вытяжек, иногда прямо в общую шахту — чем нарушают схему давлений в ней и воняют своей готовкой на три этажа вверх и вниз; пускают там провода; ставят клапана, перегородки; некоторые вообще его ломают, чтобы поставить бытовую технику, или забивают нахрен.
В общем, смиритесь с тем, что за стеной вашей квартиры есть вертикальная шахта, в которой царит тьма и постоянно гуляет затхлый ветер.

С мужиком-клиентом история была такая, что его малой сын и жена говорили, что по ночам что-то стучит им в стену, и вроде как неравномерно, с интервалами, но потом стуки и поскребывания повторяются. Стучало в стену туалета (санузел раздельный). Сперва грешили на поехавших соседей, но нет — их в то время вообще не было в квартире. Мужик простучал стенку и смекнул, что что-то долбит ему из вентиляционной шахты. Малой его так и спрашивал: кто, мол, там стучит за стеной? Ссаться начал по ночам, или еще что. Короче, мужик нашел нас и вызвал. На первичный осмотр приехал я один, я с ним и говорил. Вообще бригада меньше чем из двоих по ТБ состоять не может (выебут в случае чего и контору лицензии лишат), но первичный можно и одному.

Если вы решили, что вот она — крипота, то разочарую. Ситуация достаточно обычная, в шахте может оказаться что угодно, вплоть до кошки или голубя: всякий мусор, тряпки, пакеты итд. Обычное дело. А стучало оно и днем, просто днем шумно и не слышно. Да и воздушные потоки ночные от дневных немного отличаются. А причина стуков — в шахте всегда ветер, и то говно, что там застряло, банально раскачивается. Просто малой попался впечатлительный, ну и клиент занервничал.

Взял я, в общем, ключ от чердака в ТСЖ, расписался, полез. Нашел нужный выход. Разложил на гудроне крыши моток троса с гирей, ноут, бобину кабеля от камеры; начал проталкивать камеру вниз по шахте, закурил заодно. Все как обычно.
Гирю я с собой взял, чтобы, если получится, быстро прочистить шахту. По ТБ работать одному нельзя, но и шеф по головке не погладит, если бригаду лишний раз придется из-за ерунды гонять.
Здание, кстати, было — двенадцать этажей панелька, серия П-46, если кому интересно.
В общем, травил я себе кабель потихоньку, посматривал на экран. На экране — рывками перемещение вперед (на самом деле вниз) по бетонной шахте, довольно чистой, кстати. Картинка типичная, видно вперед на пару метров, дальше чернота.

И вот тут случилось говно, ребята. Полное говно.
На кабеле есть метровые пометки желтой краской, которые я считал. Клиент жил на седьмом этаже, поэтому как я к месту приблизился — стал смотерть в монитор не отрываясь. И заметил, что вместо поросли сухой пыли на одной из стенок канала что-то вроде черной-бурой слизи с комочками и наростами. Но только на одной. Немного похоже бывает от самодельных кухонных вытяжек, которые и жир с салом с плиты всяко затягивают. Но тут оно было скорее как плесневые “сталактиты” среди слоя густой жижи. Поблескивало в свете диодов, как влажное. И чем больше я стравливал кабель, тем наросты становились длиннее и кустистее, что ли. Я хер к носу прикинул, провод повертел, и понял, что грязная — та стенка, которая прилегает к квартире клиента. И такое дерьмо на ней наросло, что впору СЭС вызывать, серьезно. Абсолютно нездоровое что-то, болезненно-бурое и мягкое. Ну, это мне показалось, что бурое — камеры у нас черно-белые, картинка монохромная.

Точно на уровне седьмого этажа я остановился, но там не было ничего, кроме этой самой плесени. Ничто не зацепилось, болтаясь, за провод или арматуру, ничего такого. Подумал еще тогда, помню, про то, какие споры эта растительность может распространять по всему дому. Стал спускаться и заметил, что со стеной шахты что-то не так. Вернулся назад. И вот стою я на крыше, в своей робе, держу кабель, смотрю в сторону на ноутбук и натурально охуеваю. На бетонной стене общей шахты на уровне квартиры клиента, покрытые плесенью, но все равно отчетливые выбоины, царапины, недоковырянные дырочки какие-то — полное ощущение, что кто-то очень долго лез сквозь железобетон, и успешно лез: я вижу арматуру, а сами углубления глубиной сантиметров пять-шесть, сама стенка не намного толще.

Здесь я занервничал, да, но болезненным мистицизмом отродясь не страдал, да и не пацан уже. Может, при строительстве обкололи бетон, а плесень лезет из чьей-нибудь кладовки в подвале, где три мешка картошки на год забыли. В общем, стал опускать камеру дальше, решив дойти до низа — длина кабеля позволяла, конечно. И так оно и оказалось, на пятом этаже уже все стены шахты были в толстом слое плесени. Старался, как мог, не изгваздать провод. На уровне третьего этажа из темноты на границе видимости на меня уставилось безглазое белое лицо.

Это было похоже на неподвижную маску из фаянса, смотревшую прямо в объектив. На месте глазниц — черные дырки, больше не видно ничего. От внезапности я на долю секунды отпустил кабель, и он скользнул на метр вниз под собственным весом. Картинка на мониторе прыгнула вперед, прямо к белому лицу. Ничего все равно не увидел, только эту маску и темноту за ней. Но когда я тут же крепко схватил кабель, лицо стало приближаться само.

Матерясь от ужаса, я как мог быстро вытягивал кабель, уставившись в монитор выпученными глазами. Взмок насквозь холодным потом, стало тошнить. Неподвижное лицо то пропадало в темноте, то оказывалось близко к камере. Оно преследовало светящуюся камеру, и оно, как я понял в один момент, добралось бы до крыши. Клянусь, я уже слышал из отверстия шорох и хлюпанье, с которым оно перемещалось там внизу.

Кажется, уже даже не матерясь, а поскуливая, как побитая собака, я на автомате наступил на шнур, нагнулся, подобрал гирю и бросил ее в шахту. Гиря мягко ударилась об эту тварь и сшибла ее вниз — это я понял по тому, как разматывался трос. Тварь не издала ни звука, но шорох и хлюпанье прекратились.

Какое-то время у меня ушло на то, чтобы выбрать весь кабель целиком. На мониторе было пусто. Когда камера вылетела из трубы, потерял равновесие и ударился спиной о перила крыши, чуть не упал. Затем выбрал трос с гирей — вся гиря была в том черном, типа отработанного моторного масла, а пуще того шомпол. Обтер о крышу, о штаны спецовки, покидал все добро в сумку и сбежал. Поехал сразу домой. По пути гнал, разбил бампер о бордюр, ну и хрен с ним — машина моя, а не конторы. Дома разделся, робу сунул в корзину, мылся кипятком. Мне почему-то казалось, что если на мне будет та слизь, тварь с пародией на лицо сможет найти меня по запаху. Позвонил, сказался больным. Сказал, что по последнему клиенту при первичном обследовании ничего не увидел. Вечером встретил дочь из школы, накормил и рано отправил спать. Достал водку из морозилки и напился. Утром стало полегче, хотя раскалывалась башка.

День я сидел дома и думал обо всем этом. Позвонил хлыщ с работы. На утро записал меня в бригаду на выезд к тому самому дому, доделать дело. Сказал ему, что завтра выйду. Вечером забрал дочку из школы сам.

Я видел то, что видел, понимаете. Я не решил, что мне, там, “почу-удилось” или вроде того. Но с работой сейчас все очень плохо, а у меня малая дочь, и я не рокфеллер. Вдвоем с напарником уже вроде и не так страшно. Про себя решил, что посмотрим вместе до седьмого этажа, ниже не пойдем, а просто свалим оттуда. Не нашли ничего и не нашли. Короче, успокоил я себя. Вечером еще выпил для храбрости.

🌖 🌗 🌘

Утром заехал в контору за Серегой, напарником. Выдвинулись.
На крыше я первым делом надел пояс и пристегнулся карабином к перилам. Серега хмыкнул, но ничего не сказал. По ТБ так и так надо пристегиваться, даже на плоской крыше. Но сам он не стал.
Начали опускать камеру (“не, ну бля, не может же там ваще ничего не быть, что-то болтается же”). Я травил, Серега смотрел на экран и командовал. Плесень на стенках теперь доходила до 11 этажа, Сергей вслух рассуждал, что это может такое быть. Я молчал, про себя повторял, что ниже седьмого не пойдем, хоть ты что. Но ниже и не понадобилось — эта тварь ждала нас на седьмом. Понимаете, устроила типа засаду.

Мне экран ноута видно не было, но я все понял, когда Серый закричал. Тут же провод выдернули у меня из рук с такой силой, что если бы не перчатки — пиздец ладоням. На этот раз все было очень быстро. Я успел услышать из вентканала шум и бульканье, и что-то еще, отпрыгнуть в сторону — Серега как раз поворачивался — и выход канала будто взорвался, жестяной навес от дождя над ним улетел, громыхая, в сторону; из черного провала во все стороны брызнули какие-то гадкие черные нити или полоски. Был звук вроде взлетающего реактивного самолета: глухой утробный вой, повысившийся за секунды до уровня истошного визга. Видимо, часть шума издавал я — я орал, и не мог остановиться. Под этот визг мне показалось, что над краем кирпичной кладки, среди клубящейся и липкой на вид массы, показалось то самое бесстрастное лицо-маска. Но смотрело оно не на меня. Сергея схватила поперек тела черная лента, почти прозрачная на просвет, как нефтяная пленка. Его сразу затащило внутрь шахты — он даже не успел до конца повернуться, не успел завершить свое движение. Поднялся в воздух и с криком, сложившись пополам, пропал в отверстии, слишком узком для человека. Меня что-то ударило в грудь, и, опрокинувшись за перила ограждения, я упал с крыши. Окончательно отключился уже в падении.

🌖 🌗 🌘

Придя в себя от резкой боли в животе, я был не испуган, а предельно спокоен и сосредоточен. Сразу понял, что вишу на страховке на высоте двенадцатого этажа, а поверку наша страховка последний раз проходила при царе горохе. Но все же она меня спасла.

Как скалолаз, цепляясь за веревку и упираясь ногами в стену, я взобрался обратно на крышу. Там был бардак и пятно черной дряни трех метров в диаметре, с центром в виде выхода вентканала. Никакой крови не было. Сняв свой последний комплект спецовки на чердаке и оставшись в майке и трениках, я сел в машину и поехал в школу. Забрал Настю с урока странно на меня поглядевшей математички, объяснил ей, что какое-то время надо посидеть дома. Позвонил на работу и сказал, что увольняюсь, после чего вытащил и выкинул симку.

Пару раз кто-то приходил и звонил в дверь, но я даже к глазку не подходил. Завучу объяснил по домашнему телефону, что Настя по семейным обстоятельствам какое-то время не будет ходить в школу, взял задание по домашке вперед. Почти две недели все было нормально, я выходил только в магазин возле дома. В конце-концов, я успокоился. Живем мы на другом конце Москвы от того дома. Работы у меня больше нет, но есть тысяч шестьдесят в заначке, на какое-то время нам хватит. Зарегистрировался на фрилансерских биржах, решил тряхнуть стариной.

Все стало очень плохо вчерашней ночью, когда дочка растолкала меня, храпящего на диване, и спросила: “пап, а кто там стучит за стенкой?”.

Вот так вот. Кто стучит за стенкой.

Это было вчера. Тот мужик сказал, что до того, как он нас вызвал, “стучало” неделю. Значит, я видел повреждения на бетоне, возникшие за целую неделю. Значит, у меня есть какое-то время до того, как эта сука проест себе дорогу в квартиру. Видимо, сопутствующие каналы, идущие на ванную и туалет, для нее слишком узкие. Не знаю, как она нас нашла. Наверное, это моя вина — я только недавно постирал ту спецовку, на штанине которой оставалась черная слизь. Наверное, у твари с ненастоящим лицом отличный нюх, и две недели она ползла за мной, перетекая по ночам из подвала в подвал, через половину города. Сегодня я поставлю в туалете ловушки и куплю у знакомого с рук его Сайгу и все патроны, что есть.

А теперь я объясню, какая помощь мне нужна. Мне некуда пристроить дочь. Ее нужно обязательно отсюда убрать. Она отличная девчонка, очень воспитанная, и не принесет вам никаких проблем. Я буду регулярно ее навещать, все расходы и издержки вам возмещу. Никаких родственников ни по моей линии, ни по линии ее покойной матери у нас нет. Мне нужно, чтобы вы приняли ее у себя — не надолго, на пару недель. Если у вас есть свои дети — еще лучше. Уверен, что тварь идет именно за мной, так что вам ничего не угрожает. А через две недели я со всем этим, так или иначе, разберусь. Я собираюсь продать квартиру, если получится — пусть даже дешевле, чем мог бы, — и уехать с ней в деревню в Тверской области. Есть там один вариант. Мы сбежим. В сельских домах нет подвалов и вентиляционных шахт. Так что, если у вас есть хоть малейшая возможность пристроить Настю у себя — пожалуйста, как можно скорее напишите по указанному мылу. Пожалуйста.

А с тем, что стучит за стенкой, я, уж поверьте, разберусь.

Ничтожество Панкратов бежал через дворы. До того гулял в парке, пил в одиночестве пиво на лавочке, потом ходил к пруду кормить уток. Хлеба Панкратов не брал, просто стоял на мосту, густо плевал в воду и смотрел, как утки сглатывают плевки, принимая их за полноценную пишу. Наигравшись, Панкратов побежал домой — дорога была единственная, проходными закоулками, полными опасностей.Проживал Панкратов с теткой по имени Агата в кирпичном бараке, в утлой однокомнатной квартирке на втором этаже. Комната разделялась ширмой, тетка жила в своем закутке, остальная площадь принадлежала Панкратову. Тетка Агата места занимала совсем немного, она была карлица, работала на полставки в бухгалтерии и всегда говорила, что у нее незаурядные способности к счету. Кроме того, при тетке жил маленький пес, которого она называла Сереженька.

Родителей Панкратов не имел, с детства знал только тетку. Первое отчетливое воспоминание Панкратова было связано с ней, как он голый плескался в эмалированном тазу, от воды сизыми голубиными перьями поднимался парок, и тетка, запуская в таз для развлечения Панкратова пустую бутылку из-под шампуня, говорила: «Угадай, почему не тонет бутылочка? Потому что в ней сидит рыбка...» — Панкратов счастливо смеялся, широко раскрывая рот, причем настолько широко, что Панкратову и теперь казалось, что он помнит свое распахнутое от смеха красное горло. Вероятнее всего, напротив таза висело зеркало, и Панкратов запомнил свое купание в мимолетном отражении.

С Панкратовым с детства было что-то не так, развивался он плохо: как-то криво и во все стороны, словно куст, — сказывалась наследственность — и лицо у него было узким, как туфель на правую ногу — с чуть скошенным влево подбородком. Темя, затылок и виски Панкратова словно сложили из бугристой горсти картофелин, поросших даже не волосом, а какой-то иной растительной природой, больше похожей на бороду. Он был размашисто костист, при этом хрупок и хил, но Панкратов в силе и не нуждался — он отпугивал мир умением излучать отвращение в радиоактивных дозах. Его боялись больше от брезгливости.

Еще малолетним Панкратов осознавал, что некрасив, и любой его шаг и поступок будут карикатурой на человеческий исходник. Иногда Панкратов пускался в дурашливый пляс, потешая собой окружение, нарочно кривлялся, скалил рот, показывая неровные, как покосившиеся надгробия, зубы, поигрывал кистями, тряс, словно цыганка, впалой грудью, и тогда уже никто не смеялся над Панкратовым. Он вызывал ощущение потусторонней жути — собственно в те моменты Панкратова-человека и не было, кружилась только иррациональная мерзость, до которой не то чтобы дотронуться — смотреть гадко.

Раньше Панкратов любил лепить из глины бесполых человечков. Он называл их «уродцами». Чтобы как-то одушевить своих игрушечных големов, он занавеской, как сетью, ловил возле окна мух и закладывал их живыми в глиняные тельца — делал пальцем в глине лунку и сажал туда муху, а потом дырку замазывал. Налепив штук по десять, Панкратов устраивал суд, мучил уродцев и казнил, озвучивая болезненные крики. Когда отрывалась голова и уродец вроде как умирал, Панкратов взламывал грудь и вынимал мертвую муху — в этот момент у Панкратова дрожало и твердело от возбуждения сердце.

Следующей жертвой Панкратова стал песик Сереженька — то был еще первый Сереженька, нынешний Сереженька был вторым. Тогда Панкратов, содрогаясь от жестокого сладострастия, учил пса нырять — окунал дрожащего Сереженьку в ванну и держал под водой, считая до ста. Сереженька захлебнулся. Панкратов его потом высушил феном и мертвым вернул тетке, которая так и не узнала причину смерти своего любимца. Потом лет через пять появился второй Сереженька, но Панкратов уже подрос, у него появились другие интересы. Он не мучил второго Сереженьку нырянием, а только гонял ногами или щипал за горячий живот.

В школе Панкратов едва дотянул до шестого класса — даже тетка с ее способностями к счету не помогла. Панкратов уже доучивался в специальном интернате, где набрался, точнее, нагляделся слабоумной подростковой распущенности. Потом Панкратова распределили в ремесленное училище, но в первый же семестр отчислили за воровство, хотя можно было гнать и за неуспеваемость — Панкратов все равно не справлялся ни с программой, ни с профессией. Никто не любил Панкратова — товарищи по учебе им брезговали и потешались, прикоснуться к его одежде или вещам руками считалось несмываемым позором. Мастера презирали Панкратова за бессильные тряпичные руки, не способные освоить станок и инструменты. Панкратов жил изолированной жизнью, как заразный, настороженно следил, надеялся, обморочно ненавидел всех и вся, боялся, мстил по мелочам — слюнил или пачкал в носу палец, а потом трогал личные вещи или посуду в столовой. На воровство Панкратова шутки ради подбили соученики, он, чтобы угодить, согласился, утащил из кабинета какие-то громоздкие макеты — и попался. Уголовного дела, конечно, не завели, но прогнали. В отместку Панкратов обтрогал станки, резцы, столы в классе, обслюнил все доступные вещи, чтобы унизить собой предателей.

Потом Панкратов пытался работать монтером связи, но специальности не осилил и уволился. Он устроился почтальоном, но через полгода бросил, настояла тетка Агата, полагавшая, что письма разносят заразу. Панкратова взяли с испытательным сроком грузчиком в продуктовый магазин, но из-за позвоночной слабости не оставили. Последнее время он работал на картонажной фабрике и выглядел так, словно его собрали из коробок. Может поэтому люди, метя камнем в крадущегося дворами Панкратова, ожидали, вероятно, услышать, издаст ли тело Панкратова при попадании снаряда пустой картонный звук. Руками и вообще при помощи тела Панкратова практически никогда не били. Один человек, ударивший Панкратова, рассказывал, что у него даже захватило дух, словно он оступился ногой в какую-то гнилую пропасть.

Сам же Панкратов знал множество способов отвадить обидчиков. Он то верещал, как обезумевший милицейский свисток, то судорожно дергал лицом, хохотал или мочился в штаны. Если это не действовало, Панкратов царапал себя по запястью осколком бутылки и несильно лупил уже кровавой рукой по щекам. Иногда подхватывал с земли палку и начинал грызть, или же остервенело колотил ей по стене, чтобы нападающие увидели его жестокость к неживой материи и испугались за свою, одушевленную. А бить Панкратова было за что. Сволочью вырос он изрядной.

В последние годы он повадился в подворотнях отлавливать и щупать малолетних. Не важного кого. Все дети были для него бесполыми, как те глиняные уроды с мухами в груди. Панкратов иногда выходил на охоту, подстерегал идущего из школы ребенка и подступал с разговором. Как бы межу делом спрашивал: «в какой школе учишься», «не хромает ли успеваемость», «не прогуливаешь ли урок», а когда ему отвечали про школу: «учусь на четверки», «уроки не прогуливаю», Панкратов оживлялся и говорил: «Ну что ж, тогда проэкзаменуем», — и сердце у него сладко твердело, как в моменты, когда он топил Сереженьку и взламывал уродцев.

Учительским тоном Панкратов спрашивал у ребенка: «Часами измеряют что? Время. Правильно. А велосипедом что? Велосипедом измеряют пространство. На балл оценка ниже. Продолжаем. Дождь льет как? Дождь льет из ведра. А снег? Снег пухом белым летит. А что делает осень? Не знаешь? Осень одевает золотым узором! Коньки какие? Коньки — каленые. А лыжи какие? Лыжи деревянные. Река что? Река течет. А озеро что? Озеро на месте стоит. А море что? Нет, море не стоит. Море смеется! А лес что? Лес хмурится. Что дает корова? Молоко, правильно, хоть это знаем. А что дает лошадь? Лошадь дает сено. Окончен экзамен, ставлю тебе двойку...».

Одному Богу известно, откуда все это прижилось в голове Панкратова, но задавал он всегда одни и те же вопросы, которые почему-то называл «экзаменом по русскому языку». Дальше начиналось главное: Панкратов приступал к наказанию нерадивого школьника. Он уже называл его «прогульщиком». Для наказания имелись два пальца на правой руке. Указательный назывался Сильным, средний палец — Злым.

«Ты злостный прогульщик», — шипел Панкратов. Левой рукой он прижимал к себе ребенка, удерживал его за загривок, а сдвоенные пальцы — Сильный и Злой — вместе с ладонью заползали в трусики со стороны спины. Достигнув цели, пальцы внезапно превращались в крюк, на которой поддевал жертву Панкратов. Он дергал крюком, пока не чувствовал, что на пальцы из кишки прогульщика потекло. Тогда Панкратов выпускал жертву и целовал Сильного и Злого. Вот за эти экзамены многие и хотели избить Панкратова, но поскольку кроме нескольких синяков да полугодового испуга у детей ничего не оставалось, Панкратов оставался невредим.

Кроме детей у Панкратова был и свой женский интерес. Разумеется, тетку-карлицу он не воспринимал всерьез, стеснялся и называл уродкой. Каждый месяц он отнимал теткины деньги за инвалидность, оставлял ей только бухгалтерские полставки на покупку продуктов, которыми сам же питался. Впрочем, в мыслях у Панкратова существовал и некий женский идеальный образ. Панкратов в Бога не верил, а только в деда Мороза, да и то до семи лет, и с того момента веры единственной женщиной для него была Снегурочка — светленькая, в бело-блестящем одеянии, только она была не женским родом, а каким-то божественным детским бесполым существом иного порядка. А когда Панкратов узнал, что деда Мороза не существует, он перестал верить во чтобы то ни было, но Снегурочка в голове осталась как белое воспоминание. В тихие минуты уединения Панкратов мечтал, как однажды встретит Снегурочку в подворотне, устроит ей экзамен по русскому языку, причем она ответит на все вопросы, а потом он засунет в нее пальцы, и будет хорошо, гораздо лучше, чем с детьми. От предощущения этого «хорошо» в животе и паху Панкратова начинались теплые судороги, и он истекал в трусы, даже не прикасаясь к себе.

Но это были мечты, в жизни попадались обычные девушки, и Панкратов просто играл с ними в погоню. Прогуливаясь, он выбирал себе объект преследования и минут двадцать крался за ним. Искусство заключалось в том, чтобы девушка поняла, что именно Панкратов идет по следу, но не до конца верила в это и не позвала раньше времени на помощь. Тут надо было не прогадать и найти девушку с долгим пешим маршрутом, ведь если бы она, до того как испуг вызреет в полной мере, добралась бы до своей цели и, предположим, нырнула в родной подъезд, то игра бы окончилась на половине.

Панкратов отыскал идеальное место. Между заборами, спинами железнодорожных ангаров и гаражами вымощенный бетонными плитами открывался получасовой тракт — им Панкратов ходил на фабрику. Панкратов ждал, притаившись в засаде на шифере какого-нибудь гаража или сарая, а когда внизу проходила девушка, он соскальзывал и начинал охоту. Девушка шла впереди, а позади в десяти шагах Панкратов. Девушка через какое-то время оглядывалась, ускоряла шаг, и вместе с ней набирал обороты Панкратов. Иногда он прятался, вроде как исчезал, девушка, заметив, что преследователя нет, успокаивалась, но Панкратов снова позволял ей обнаружить себя прячущегося, и погоня возобновлялась. К концу пути девушку сотрясала истерика, она летела, сломя голову, в надежде обрести защиту в прохожих. Панкратов тоже размашисто и страшно бежал за ней. Заборы заканчивались, начиналась промзона, там уже водились люди, и затравленная девушка кидалась к первому встречному, умоляла о защите, показывала на Панкратова, а тот, уже сменивший бег на ходьбу, смело направлялся к людям. Когда Панкратова резко спрашивали, зачем он преследует, Панкратов невозмутимо говорил, что просто идет на работу, вот его удостоверение разнорабочего на картонажной фабрике — и этим конфликт исчерпывался. Панкратов, пожимая плечами, с обиженным лицом и смехом в груди шел на фабрику — только для виду, а потом, отдышавшись от погони и удовольствия, возвращался домой. Больше ни для чего девушки не были нужны Панкратову. То есть если он вдруг по недоразумению настиг бы какую-нибудь, то, по большому счету, не знал, что ему с ней делать. Во всяком случае, экзаменовать по русскому языку не стал бы. И пальцы бы в нее не засовывал — ему было бы противно целовать после этого Сильного и Злого. Панкратову был нужен только бег и страх. Или иногда туфли. Когда девушки убегали от Панкратова, они скидывали обувь — это если она была на неудобных каблуках. Панкратов подбирал трофеи и уносил домой — туфли на каблуке его волновали. А в половом отношении Панкратов был в целом недоразвит, у него даже щетина не росла, только несколько длинных волосков на щеках и подбородке.

Надо сказать, что не всякие девушки устраивали Панкратова. К примеру, за рыжей он бы никогда не увязался — Панкратов недолюбливал рыжих. На брюнеток Панкратов охотился только в крайнем случае, предпочитая светленьких, белокурых...

Покормив уток, Панкратов возвращался из парка домой. Во дворах Панкратова подстерегали недруги и мстители. Мимо них следовало проскочить. В первом дворе за деревянным столиком сидели Горяев и Ковальчук — недруги. Панкратов спасся ничтожеством. Он крикнул издали Горяеву:

— Как жизнь молодая?

Вообще Панкратов на улице был молчалив. Подолгу он разговаривал только с теткой Агатой, псом Сереженькой и экзаменуемыми школьниками. В остальном на все обращения он отделывался стандартной фразой: «Это философия». Но взаимоотношение с недругами требовало речи. Поэтому Панкратов и спросил про жизнь. Он заранее знал реакцию Горяева.

— Пошел на хуй! — крикнул недруг.

— Своим помахуй! — откликнулся на бегу Панкратов. Но в его кажущейся дерзости заранее была заложена мина проигрыша.

Горяев нехотя включился в перепалку:

— Махал бы я, да очередь твоя! — он тоже рассчитал ответы и знал, что последнее слово будет за ним.

— Хуй не веревка, мотать не ловко! — Панкратов уже миновал больше половины опасного участка, когда враг мог пуститься в погоню.

— А я махал-махал, тебе в рот попал! — крикнул Горяев.

Панкратов замычал, словно и впрямь ему в рот попали, и побежал дальше. Он догадывался, что теперь погони не будет.

Следующий двор был опасен мстителями. Там проживали родственники экзаменуемых детей. Панкратов подхватил с земли палку, в кармане куртки заблаговременно спрятал пустую бутылку. Мстители сидели на ящиках и пили пиво. Их было, может, пятеро, трое сидели спиной к Панкратову, но двое заметили его.

— Стоять! — крикнул ближний мститель и сорвался с ящика. Панкратов плаксиво искривил лицо, заверещал, как обезумевшая старуха, вытащил из кармана бутылку и швырнул в стену — бутылка вспыхнула звонкими осколками. Панкратов, издавая визгливые бабьи трели, принялся лупить палкой по стене. Заприметил кучу собачьих нечистот, захватил всей ладонью дряни и показал мстителям. Потом, не замолкая, помчался дальше. Один камень пролетел мимо его головы, второй пришелся в спину — не особенно сильно, но Панкратов взбрыкнул всем телом, словно его вздернули на веревках, нарочно завопил, вроде как от нестерпимой боли, и благополучно скрылся. Еще на бегу он провел ладонью по стене подворотни, чтобы очистить грязные пальцы. Потом Панкратов засмеялся — день складывался хорошо.

Третий двор был уже не страшен. Друзей у Панкратова не имелось нигде, даже приятелей не было, но в его родном дворе жил один, по крайней мере, доброжелатель — сорокалетний дурак Женя. Он одевался в военную форму и говорил всем, что закончил двадцать классов. Женя обычно носил с собой альбом для рисования, в котором малевал танки и самолеты. Техника рисования у него была детская, плоская. Обычно жильцы двора дарили Жене погоны или пуговицы, которыми он украшался. За это Женя делал вид, будто играет на скрипке. Еще он боялся собак, живых или игрушечных — без разницы, даже Сереженьки боялся, стоило просто рядом с ним гавкнуть, и Женя бросался наутек. В остальное время от рисования дурак считал пальцы.

— Давай танк тебе нарисую, — ласково предложил Жене Панкратов. Женя широко раскрыл рот и захлопал в ладоши. Панкратов Женю по-своему любил, он был единственным, кроме тетки, кто не сторонился и не презирал Панкратова. Женя доверчиво протянул свой альбом и горсть карандашей. Панкратов начал рисовать танк, но у него получалось еще хуже, чем у Жени. В обычной жизни, если Панкратов отпускал ум на волю, рука его рисовала всяких зверушек: зайцев или белок. Панкратов разозлился, бросил рисовать танк и коварно сказал: — Я лучше тебе вот что нарисую, — он перевернул лист, быстро изобразил какой-то четвероногий объем.

— Это собака, — сказал Панкратов, наклоняясь к Жениному уху. — Гав, гав!!!

Женя выпучил от ужаса глаза, отшатнулся и побежал прочь, смешно выбрасывая вперед ноги в кирзовых сапогах. Панкратов тщательно вытер об альбом грязную в нечистотах руку, оставив на бумаге коричневые разводы, бросил альбом на землю — Женя, когда забудет про собаку, сам вернется и подберет — после чего пошел пошел к себе.

Жил Панкратов ветхо и бедно. Квартирка без хозяина давно пришла в упадок, работать руками Панкратов не умел, а у тетки на хозяйство не хватало сил. Дом был старым, в стенах уже не было труб, они давно проржавели, и вода просто текла по известняковым сантехническим руслам, повторяющим форму изгнившего трубопровода. Стены часто подмокали, трескались и зелено плесневели, электричество то и дело трещало от коротких замыканий, но пожар не возникал только из-за удачного баланса сырости.

Панкратов завернул на кухню, чтоб перекусить. На плите была кастрюлька с супом. Возле плиты стояла маленькая табуретка — на нее для высоты влезала тетка Агата, когда готовила. Панкратов понюхал руки и пошел к раковине. На носик крана был надет резиновый хобот с пластмассовой лейкой — если повернуть на ней маленький рычажок, то лейка пропускала прямую струйку или же рассыпалась дождиком. Панкратов пустил струйку и вымыл руки хозяйственным мылом. Потом взял ложку и похлебал прямо из кастрюли.

Тетка оставила Панкратову на тарелке гроздь винограду. Видно было, что поела и сама — на тарелке, похожие на худенькие воробьиные лапки, лежали две обглоданные виноградные веточки. На кухню было сунулся Сереженька, увидел Панкратова и метнулся под теткину софу — было слышно, как скребут по полу его лапы.

Панкратов зашел в маленькую покоробившуюся комнату. Ее карликовое пространство было под стать игрушечной тетке Агате. Повсюду стояли тазы и кастрюльки, улавливающие слякоть. Перед ширмой на низком стульчике сидела тетка. По ее лицу текли детские слезы.

— Чего плачешь, тетя Агата? — зло спросил Панкратов. — Воробья сожрала? Я лапки видел.

— Винограду съела... — тихо ответила тетка.

— И что? Чего плакать? — Панкратов сделал голос добрым и погладил тетку по седенькой с проплешинами голове.

— Съела и не заметила. А где же удовольствие? — тетка Агата ясно улыбнулась и как девочка снизу верх посмотрела на Панкратова. — Снова дрался?

— Нет, тетя Агата, я смирный, — успокоил тетку Панкратов, вдруг резко ущипнул ее за затылок. — Уродка. Смотри у меня! — и как старообрядец погрозил ей Сильным и Злым.

— Куда? — спросила тетка, увидев, что Панкратов снова направился к двери.

— Побездельничать, — лениво сказал Панкратов. На его собственном языке это означало пойти затравить девушку. Экзаменовать школьников называлось «баловаться».

Панкратов без приключений вышел на охотничью дорогу. День был ясный, синий, в легких облачках. Панкратов чуть понежился на горбатом шифере, потом перевернулся на живот и начал смотреть на дорогу. Внезапно появилось тягостное волнение, даже не волнение, а какое-то предощущение тревоги. Тут же возникло непреодолимое желание убежать дворами домой и, как Сереженька, забиться под теткину софу. Панкратов даже поднялся с шифера, но тут появилась белая.

По-другому ее никак нельзя было назвать. Тоненькая и высокая, в белой, чуть посверкивающей на солнце курточке, то ли кожаной, то ли из материи, белых штанах и туфельках на узком, как журавлиный клюв, каблучке. У девушки были светлые, выгоревшие до цвета мела длинные волосы, и на плече висела белая лаковая сумочка. Лица Панкратов не рассмотрел, но это было не важно. Красота и внешность его не интересовали.

Панкратов брюхом вниз сполз с гаражной крыши и пристроился за Белой. Через минуту она коротко оглянулась и ускорила шаг. Панкратов тоже увеличил скорость. Белая свернула между ангарами — видно, сдали нервы. Она оглянулась, снова вильнула. Панкратову даже показалось, что Белая не убегает, а вроде сама ведет Панкратова по своему маршруту, проверяя всего лишь, не отстал ли он. Панкратов опять ощутил огненный прилив тревоги, но девушка призывно оглянулась, и Панкратов, забыв про осторожность, продолжил охоту.

Вдруг они очутились на каком-то пустыре. Панкратов никогда здесь раньше не был, даже не знал, что это место существует. Кругом возвышались бетонные стены, чистые, без надписей краской, словно сюда вообще не попадали люди. В гравийной крошке желтели головки одуванчиков, валялся битый кирпич, мелкие черные камушки, битыми пивными самоцветами посверкивало стекло. Воздух горько дышал близкой железной дорогой. Было очень тихо, и даже птицы не пролетали над пустырем.

Панкратов растерялся. Белая от испуга завела себя и его в тупик, и Панкратов не знал, как себя вести в такой глупой ситуации. Белая замерла и стояла спиной, плечи девушки мелко тряслись, и Панкратову казалось, что она плачет.

— А как вас зовут? — спросил Панкратов, больше чтобы успокоиться самому. Белая обернулась, и Панкратов задохнулся от ее холодного, словно остекленевшее молоко, лица с красным, как мясо, ртом и январскими голубыми глазами. Белая дрожала, но не от страха, а от беззвучного смеха. Потом Белая приблизилась и погладила Панкратова по руке. Ее пальцы напомнили Панкратову ледяной сквозняк из оконной щели:

— Как меня зовут? — голос у нее был хриплый, с каким-то лиственным шелестом. — Первое мое имя Белая — во мне Свет. Второе мое имя Страстная — во мне Плод. Третье мое имя Слезная — во мне Соль. Четвертое мое имя Костяная — во мне Мозг. Пятое мое имя Земляная — во мне Червь. Шестое мое имя Вечная — во мне Бог. Седьмое мое имя Глиняная — во мне Прах. Восьмое мое имя Окаянная — во мне Каин. Девятое мое имя Тухлая — во мне Дух. Десятое мое имя Голодная — во мне Зуб. Одиннадцатое мое имя Скорбная — во мне Ад. Двенадцатое мое имя Трупная — во мне Смерть...

От желудочно-пронзительного страха у Панкратова, казалось, расплавились внутренности. Он понял, что наступило самое страшное в его жизни. Панкратов оглянулся в поисках палки, не увидел, подхватил с земли бутылочное стеклышко и принялся остервенело наносить себе неглубокие царапины, чтобы отпугнуть Белую. Он также попытался издать привычный бабий вопль, но связки не подчинились ему — Панкратов только свистнул сорванным горлом.

— Жених дал кровь, — Белая ловко прильнула к руке Панкратова и слизнула алые капельки колючим, как репей, языком. Потом Белая глубоко выгнула свои запястья — кожа на них разошлась, точно чешуя, и в просвете выступили черно-густые отворенные жилы.

— Невеста дала кровь, — Белая стала мазать рот Панкратова, хриплый голос ее обрел зычное подвальное эхо: — Женился урод на одной жене, женился урод на двух женах, женился урод на трех женах, женился урод на четырех женах, женился урод на пяти женах, женился урод на шести женах, женился урод на семи женах, женился урод на восьми женах, женился урод на девяти женах, женился урод на десяти женах, женился урод на одиннадцати женах, женился урод на двенадцати женах: первая — наружу гнутый гвоздь Наталья, вторая — снесли гаражи Анна, третья — битое стекло Ольга, четвертая — кошачья моча Галина, пятая — гайморова пазуха Лариса, шестая — топленое масло Ирина, седьмая — тухлое мясо Людмила, восьмая — бинты по рубль тридцать Надежда, девятая — черви завелись в зубах Евгения, десятая — сухой рыбий корм Юлия, одиннадцатая — лужа ацетона Анжела, двенадцатая — костная мука Кристина...

— А вы знаете, — спросил уже полностью окропленный Панкратов, — чем измеряют пространство?

— Велосипедом, — Белая разразилась сухим, как просыпавшиеся ледяные кубики, смехом. — Дождь льет из ведра, снег пухом белым летит, осень одевает золотым узором...

Панкратов заскулил от страха. Он понял, что Белая выдержала экзамен по русскому языку, и пришел конец, что ему, возможно, позволят напоследок запустить в кишку Сильного и Злого, но потом мир на веки захлопнется. Празднуя свой брачный день, Панкратов прижал к себе Белую, рука скользнула по бедру Белой под одежду. Злой и Сильный сразу одеревенели и срослись от холода в крюк.

Белая расстегнула на Панкратове рубашку, ее кисть с морозными ногтями коснулась Панкратова. Миг спустя Панкратову показалось, что Белая с какой-то непостижимой хирургической сноровкой вытащила из его треснувшей груди перепачканную глиной мертвую муху. На краю гаснущего слуха Панкратов различил далекий плач тетки Агаты и надрывно-тонкий лай Сереженьки, а потом не стало слуха, и самого Панкратова не стало.