Трубит, трубит погибельный рог!
Как же быть, как же быть теперь нам
На измызганных ляжках дорог?

Вы, любители песенных блох,
Не хотите ль..............................

Длинноточие (много лет спустя я узна́ю, что правильно оно зовется «отточие», и подумаю, что даже ради одного этого знания стоило заняться версткой книг) меня не настораживало. Мало ли: не дописал автор, не придумал рифмы, не смог выразить мысль в полноте — стих от одной недострочки не становился хуже, все главное дальше. Внутри себя «Сорокоуст» я называл «Стихом про поезд и жеребенка» и отчаянно хотел прочитать его на школьном вечере в четвертом классе. Учителя по своему невежеству почти не возражали моему выбору, полагая, что неполная строка останется неполной, как и в книгах. Прозвучит многозначительное «не хотите ль................», да и все. Далее — «кротость мордищ», «толстые задницы» и важное для начавшейся перестройки слово о сельском быте.

А я очень любил на сцене и с выражением. Еще когда меня только приняли в школу, старшая сестра научила секрету декламатора — смотреть не каждому зрителю в лицо в поисках ответа на вопрос «На кой ляд я торчу у всех на виду?!», а в самый дальний верх зала, где стена сходится с перекрытиями, гордо и немного надменно возвышаясь над слушающими. И мастерство мое с той поры значительно возросло. Я представлял, как «по-маяковски» («Сорокоуст» тонко похож на стихи Владимира Владимировича и требует некоторой революционности голоса) яростно стану бросать в потолок:

Черт бы взял тебя, скверный гость, —
Наша песня с тобой не сживется.
Жаль, что в детстве тебя не пришлось
Утопить, как ведро в колодце!

...и как будет та часть меня, которая ненавидит школьные порядки, оседать вместе со словами конденсатом на потолке, и как прольется она на последних строках тяжелым ледяным водопадом на головы учителей и завучей.

Прошли обсуждения, репетиции и споры о том, можно ли упоминать задницы (оказалось можно, школа была «спец» и оттого во многом либеральной) и самогонку (порешили, что тоже можно: ведь ею захлебнулся все еще социально-близкий мужик). Для проверки меня спросили, знаю ли я, что такое прясло. Я неслучайно знал: в одной из книг имелась сноска, что это жерди для сушки сена. Кроме того, я пояснил, что раз на них сена нет, то бык голоден, и это лишний раз подчеркивает дореволюционную нищету на селе в противовес советским колхозам, где сплошные элеваторы и комбикорм. Меня похвалили и дозволили читать. Я же все время до вечера был сдержан, нарочно уменьшая громкость и напор — приберегал для кульминации.

Надо отметить, что некоторые учителя косились не зря: годом ранее я уже читал на внеклассном уроке длиннющий стих Маяковского со строкой «А жена его на дворе у господ кормит грудью барскую суку», но то было в начальной школе, а всем известно, что начальная школа — она как бы понарошку.

* * *
За два дня до вечера бог преподнес мне сюрприз. В извлеченном рукой Провидения из макулатурной кучи журнале «Вопросы литературы», в скучном материале о символизме, я увидел знакомые строки, но — о чудо! — в первозданном виде:

Трубит, трубит погибельный рог!
Как же быть, как же быть теперь нам
На измызганных ляжках дорог?

Вы, любители песенных блох,
Не хотите ль пососать у мерина?

Далее шло пояснение особенностей прочтения, оказалось «рог», «дорог» и «блох» — рифмы фонетически более равноправные, чем это виделось мне, так как в первой половине XX века московский говор, огласовки и так далее (не помню в точности, только общий смысл), и читается все вкупе превосходно: «рог» скорее как «рох», а не «рок», «дорог» как «дорох». Для солидности в тексте имелись специальные значки вместо спорных букв, но они не имели никакого значения. Строка «Не хотите ль пососать у мерина?» — вот что было ново, вот что было сильно, вот что было вызов, пощечина и некриминальная порча школьного имущества.

* * *
Я стоял один перед круглым домашним зеркалом (мы учились со второй смены, родители днем на работе, сестра — в первой смене) и на все лады репетировал первую строфу, робея от собственной смелости и одновременно гордясь ею. Тем же вечером, предвкушая скандал, я гремел «мерином» со школьной сцены, наверняка зная, что праздника не прервут (в зале представители ГорОНО), а лишь мягко затрут тему — далее в программе пляски, песни и короткая пьеса «Смерть пионера-героя».

От соблазна посмотреть не в потолок, а в зрителей, я не удержался, а зря. Выяснилось, что почти никто не слушал меня внимательно. Заинтересованность некоторая была, но не ожидаемое обожание, не восхищение, и уж точное не обескураженный гнев. От обиды я даже запнулся, попутал слова и вместо «Так плачет жалостно гармоника» прочел «Так плачет жалостно гармоний...ка» (хотел сказать: «гармония»), но и этого никто не заметил.

Предположу, что и на «пососать» не отреагировали, не разобрав смысла в двойственной фонетике. Вроде призыв к чему-то нехорошему услышали, но раз умеренно, то значит и не слишком опасно. Мне хлопали — и только. По задумке организаторов главным было, чтобы через полчаса красиво погиб пионер-герой. Исполняющий его старшеклассник готовился к золотой медали. А я не готовился ни к чему, кроме жизни, которая, впрочем, несмотря на некоторую асоциальность моих выходок, тогда более всего напоминала черновик.

Замечаний охраны эта семья не слушала, мне, после моего второго прихода демонстративно перестала открывать, жалобы в полицию были бы бессмысленны. Так пролетело полтора месяца. Я возвращался после 9–11-часового рабочего дня и не имел никакой возможности лечь спать пораньше или провести выходные в тишине. После Нового года дошло до тиков, постоянной тревоги, скачков давления и прочей ранней старости из-за всего нервического.

Осознав свою готовность выкинуть всю семейку с их двадцатого этажа, я перешел к решительным действиям, а именно — крепко-накрепко призадумался. Что я знаю об этих соседях? Что они тупы, неадекватны, недоговороспособны. Вдобавок они — многодетные родители, а значит все остальное при перечисленных исходных у них получается гораздо хуже. И что же отличает неадекватных людей? Дремучий обскурантизм! Гороскопы, нумерология, хиромантия, гомеопатия и суеверия.

И тут меня осенило...

При очередном приступе вечернего пылесоса я поднялся к буйным соседям в последний раз, позвонил, постучал, вернулся ни с чем, заснул, а рано утром, собираясь на работу, взял черный маркер и на широком лейкопластыре нарисовал перевернутую пентаграмму «на сатанинский манер». Ровно в 6:10 пентаграмма была наклеена над дверью неугомонных соседей. Не по центру, а как бы «незаметно», чуть сбоку на панели. Последующие два дня пентаграмма висела на месте — я проверял по дороге на работу. Вечерами продолжались концерты из бесконечного топота в первом отделении и пылесоса во втором.

Исчезло мое «проклятие» лишь на третий день. Тем же вечером я впервые смог уснуть в начале десятого, как и собирался. Соседи были дома, ходили, что-то готовили на кухне, один раз даже прыгнули, два раза что-то уронили, но в целом вели себя гораздо тише. Через две недели, каждый день которых был спокойнее предыдущего, перестала подрагивать бровь, мир начал обретать прежние краски.

...А еще через месяц, на мартовских праздниках, я случайно узнал, что эта семья в полном составе съехала, сдав квартиру двум тихим очкарикам. Знал бы куда — посоветовал бы их новым соседям примотать там к звонку пучок перьев черной курицы.

Лизочек рисовался в моем воображении не преувеличенно крохотной девочкой Лизой, а мальчиком. Мальчиком явно крепостным, тяжкого подневольного труда, благодарностью за который была разве что выволочка, как у чеховского Ваньки. Бедный Лизочек не работал, он — ушмал. Этот страшный глагол вмещал самый широкий диапазон смыслов: от скрупулезной сосредоточенности лизочкиных глазок и ручонок до могильной неотвратимости. (Холстина, которую заказал Лизочек пауку, явно послужила как саван.) Положения не спасало даже упоминание о вхожести Лизочка в высший свет: «...из скорлупы рачонка сшил четыре башмачонка — и на бал, и на бал». Мало ли кому он шил те башмачонки и что потом делал на балу. Может, обувь господам чистил. Шил-то сам! А что такое шить обувь, я представлял хорошо, отец нередко засаживался за чугунную сапожную ногу со сменными колодками. В такие вечера к отцу лучше было не подходить: в одной руке у него сверкало шило, в другой то и дело взлетал молоток, а третьей и четвертой руками он со скрипом протискивал сквозь обувную кожу нить, полученную из оплетки пожарного рукава (самая прочная нить на свете!); дом при этом пах клеем БФ-88, а солнце за окном садилось словно в тартарары, вопия немым сигнально-оранжевым светом.

Лизочек, в отличие от моего отца, шившего обувь только по выходным, жил в подобном аду всегда. В его мире все служило непонятным, но, видимо, очень важным вещам: крахмальной манишке, стулу для эха, фаэтону из скорлупы, башмачонкам из скорлупы рачонка (рачонка было особенно жаль, это ведь не какой-то взрослый, вдоволь поживший рак, а ребеночек рака, с которого содрали хитиновый скелет), листику сирени — зонтику для тени, одуванчику-диванчику, на котором Лизочек заснул без сил, и наконец холстине из паутины, но все эти вещи принадлежали как бы не ему. После каждого куплета мог ворваться огромный злой хозяин с бородой, огромными мужицкими руками и ногами в красных сапогах-отворотах и обязательно с кружкой, из которой он громко прихлебывал бы браги, высокомерно икая и поучая сгорбленного над грецким орехом Лизочка: «Хозяйство вести — не мудями трясти!» и отобрать, захапать тонкую работу.

Трагический минор последнего куплета казался вполне логичным избавлением Лизочка от мук и тягот. И даже когда я добрался до печатного текста и узнал, что Лизочек это девочка, а «так ушмал» — это «так уж мал», ничего не поменялось. Лизочек остался несчастным ребенком, промыкавшим короткую трудную жизнь и похороненным без скорби родных и близких, которых у него попросту не было. Злой хозяин обнаружил его хладное тельце утром, после бессонной ночи, которую Лизочек провел при свете сального огарка за изготовлением очередной миниатюры из подручного хлама. «Хэх», — только и крякнул хозяин и отнес Лизочка к церковной ограде, где пьяный дьяк за пятиалтынный тут же прикопал его, сопроводив душу Лизочка в мир иной короткой неразборчивой молитвой.

Вот и сейчас я стою в «Евроспаре» и наблюдаю, как справа и слева проносятся с тележками и свертками покупатели, которых улыбчиво обслуживают бойкие кассирши. А у той, которую выбрал я, потому что стояло всего два человека, — возникла, как только я подошел, неисправимая проблема с чтением карты одной из покупательниц. И покупательница прикладывает карту так и эдак, пробует расплатиться онлайн-переводом, а перевод тоже не проходит, и вот уже ейный мужик отправился к банкомату, благо он здесь же, в магазине, и очереди к нему нет, что бы там ни писали о проблемах с наличкой злопыхатели.

Но рассказать я хотел не об этом, а об удивительной встрече с дедом, который прикармливал ворон на бульваре Таллинской улицы. Он кидал воронам куски хлеба и, кажется, обрезки колбасы, а какая-то тетка ни с того ни с сего накинулась на него с упреками, мол, вороны — птицы опасные, колдовские (так и сказала!) и вообще «нечего их кормить, здесь же с детьми гуляют!» А дед дал ей выговориться, посмотрел на нее теми глазами, которыми провожают поезда, кинул вороне колбасный обрезок и уверенно объявил:

— Вот сейчас я их на вас натравлю. И домой к вам они тоже прилетать начнут. Вороны очень умные птицы, выследят. И покоя у вас больше не будет.

Тетка перекрестилась, крикнула «Дурак старый!» и побежала прочь. Дед же усмехнулся и пояснил мне, несколько огорошенному и одновременно развеселенному ситуацией, что после смерти хочет переродиться в ворону.

— Вот, кормлю, подружаюсь. Чтобы в стаю потом приняли.

— А могут не принять? — поинтересовался я.

— Кому ж оно ведомо. Всяко бывает. Может, там, как к врачам, очередь. А я вот, вроде записываюсь заранее.

Или вот, стираемость человеческой памяти. Тоже должна быть и измеряться. Скажем, в месяцах на какую-то нейроинформационную единицу: больше времени прошло — меньше помнишь.

Да и температуре тела пора существовать не только в градусах. Градусы — это скучно и слишком точно. А ведь одни лежат и вздыхают уже при тридцати шести и семи, а другие не замечают и сорока с половиной... но меня уже не знобит, подумаю над этой важной проблемой в следующий раз.

И произносится это соответственно: «Дженерейшн Пэ», что очевидно каждому, кто прочитал книгу, так как и буква нарисована русская, и вовсе не «пепси» подразумевается, а «пиздец», всеохватное наступление которого в конце 1990-х скрыто подчеркивается первой, несуществующей ни в одном языке кавычкой в виде нижней одиночной «шестерки».

…матерные слова стали ругательствами только при христианстве, а раньше у них был совсем другой смысл и они обозначали невероятно древних языческих богов. И среди этих богов был такой хромой пёс Пиздец с пятью лапами. В древних грамотах его обозначали большой буквой «П» с двумя запятыми.

Можно сократить название романа до просто «Поколения» — разговорно такое допускается, как и «ТББ» вместо «Трудно быть богом», «ВК» вместо «Властелина колец» или «Колыбель» как «Колыбель для кошки», однако всевозможные «Поколение Пи», «Поколение Пэ», «Дженерейшн Пи» и тому подобное — это победивший мир конституционально-глупых поклонников лекций Быкова, которые еще не напишут и не скажут «Преступление с наказанием», «Война и мор» или «Мертвые уши», но читать и думать самостоятельно уже разучились.

Специально цитирую акустическую версию — так лучше видно человека. А вот интервью с Анжелой Жирковой лучше не читать: «Пока считаю, что это вершина моего творчества, потому что в ней раскрывается проблема феминизма, объясняется, почему люди озлоблены, что это из-за каких-то вещей, которые были в их жизни, детстве, воспитании, что злодеями не рождаются».

Впрочем, двадцать один год, возможно, еще поймет, что упоминание повесток — не самый лучший способ продвижения творчества.

Что показала пандемия? Что люди к ее началу устали от двойных стандартов, от количества вранья со всех сторон, от обнаглевших капиталистов-олигархов, от того, что нормальная позиция срединного человека стала осуждаемой (причем во многих повестках). И что больше нельзя послать к чертовой матери общественные раздражители, чтобы жить своей жизнью — это «равнодушие и безучастность». И что невозможно высказывать собственное мнение — оно непременно должно соответствовать передовым взглядам, да и просто иметь такое мнение опасно. Не на что больше кивать и сравнивать — как оно «в нормальных странах» — нет больше нормальных стран. Наконец, что нельзя надеяться на государства — слившиеся с капиталом управляющие надстройки управляют благоприятствующим им денежными потоками, а не тем, чтобы обслуживающим их людям жилось спокойнее и справедливее. (Отдельный привет секте волонтеров.)

По идее, пандемия — это беда, которая должна была всех объединить, и война, которая должна была все списать, но вместо объединения и списания — сопутствующая пандемии медиаистерия и еще большее разобщение при объективно наблюдаемом посредстве макрополитики. Как тут не поверить в заговоры? Конечно, не в масонские, не в рептилоидные — а в сговоры по факту. Бизнес-смекалку никто не отменял, а при прямом доступе к глобальному управлению рынками кто помешает лишний раз заработать, если деньги пахнут не общественным туалетом, а медикаментами?

Каждый день видно прежде всего, как на пандемии делаются деньги и устанавливаются все новые и новые уровни контроля за человеческим поголовьем под прикрытием громких лозунгов о заботе и защите — заурядный пиар «Это ради вашей же пользы» (тут антивакцинаторы только на руку дельцам) — и активизм с любой стороны, хоть за прививки, хоть против, означает только бесплатную помощь тем, кто наживается и собирается дальше наживаться на пандемии.

Простой и в то же время зажигательный юмор Евгения Вагановича проник в меня так глубоко, что, постигая Петросяна, я начал думать, как Петросян, и даже сочинил шутку (ее нужно не читать, а говорить со сцены): борьба со слухами осложнена тем, что ослухи не хотят бороться.