После смерти Рембо, Верлена, Малларме и многих других выдающихся поэтов, началась агония поэзии. Можно сказать иначе: агония поэзии вызвала смерть этих поэтов, как пространство, внезапно безвоздушное, вызывает смерть птиц. Возразят: а как же Рильке, Стефан Георге, Поль Валери, Сент Джон Перс, Эзра Паунд, Томас Элиот, Дилан Томас, десятки европейских, американских и даже африканских поэтов?

Когда атмосфера насыщена кислородом, появление живых существ не вызывает удивления и никто не собирается считать их поштучно. Когда общественная атмосфера пронизана поэзией, никто не собирается учитывать поэтов экземплярно.

Преимущественно говорят: этот поэт склонен к позднему классицизму, этот к романтизму, а тот к символизму. Разумеется, поэт может сильно отклоняться от данного художественного направления, но поскольку формально он относится к нему, его место в истории литературы определено. Так мы знаем, что Новалис, Брентано, Генрих Гейне – романтики. Разнообразие тематики и стилистических особенностей каждого обогащает школу в целом, придает оной влияние и устойчивость: можно забыть то или иное имя, но школа не забывается. Поэтому девятнадцатый век более значителен для поэзии, нежели восемнадцатый или двадцатый: английская «озерная школа», немецкий романтизм, французские Парнас и символизм окрасили этот век поэтически более ярко. Граф Лотреамон (псевдоним Исидора Дюкасса) справедливо сказал: «поэзия делается всеми, а не одним, либо несколькими поэтами», несомненно имея в виду знергию, оригинальность и взаимодействие многочисленных поэтических школ.

В двадцатом веке ситуация изменилась радикально. Как заметил французский поэт и литературовед Ален Боске в 1950 году: «Сейчас сборники стихов читают, в лучшем случае, поэты, авторы других сборников стихов». Печально. Совершенно необязательно, чтобы сборники стихов расхватывали как детективы или брошюры с чудотворными рецептами, но сейчас наблюдается равнодушие к искусству вообще, к поэзии в частности. И дело не в том, что сейчас нет великих поэтов. После второй мировой войны стрелка общественного компаса решительно отвернулась от искусства в сторону… Бог знает в какую сторону. Равнодушие настолько уравняло любые данности, что даже кунштюки медицины и техники, даже повышенное внимание к оккультизму и парапсихологии, даже научно обоснованные предположения о близости конца света не вызывают ничего кроме вялого призрака любопытства.

Как писал немецкий философ Людвиг Клагес в книге «Космический Эрос»(1930г.), «Когда дух уничтожит душу, люди превратятся в мниможивых ларв». #зомбисоциум

Под «духом» Клагес имел в виду «объективное» миросозерцание, механически отрегулированную функциональность, управляемую холодно и безразлично. Незадолго до него в примечаниях к « Первому манифесту футуризма» Ф.Т. Маринетти утверждал: «Изысканная и романтическая эмоциональность нивелируется с каждым поколением. Сикстинская капелла или девятая симфония Бетховена только усилиями искусствоведов поддерживают свое высокое реноме. Значение личности, субъективного «я» теряется с каждым десятилетием. Наступает век машин, которые постепенно завоевывают самостоятельность. Благодаря дружбе с машиной, художник обретает спокойное внимание к каждой детали, необходимую степень автоматизма и утрачивает буржуазную сентиментальность.»

Отсюда следующий грустный вывод: артефакт ничем не будет отличаться от машины, художник от инженера. Трепетное, страстное, художественное вдохновение уйдет в прошлое, его заменит дегуманизация и деловитая смекалка изобретателя.

Новые направления в искусстве двадцатого века, обусловленные дегуманизацией, - кубизм, футуризм, дадаизм – прежде всего, повлияли на живопись, скульптуру, архитектуру, ибо данные художественные формы несколько более отстранены от своих творцов. Но сегодня поэзия и музыка точно в таком же положении. Музыка существует вне стихийных и социальных турбуленций и взрывов, поэзия ведет смутную, стерильную жизнь без героя, без энергического «я». Подобное «я» наводит на яростные вопросы и не менее яростные ответы. Но люди давно привыкли существовать в периодической монотонности. Отступление от законов часового времени грозит массой неприятностей: можно куда-то опоздать, что-то упустить, где-то проиграть или потерять нечто, стоящее внимания. Правда, это случайные происшествия, доставляющие мимолетные негативные переживания, то есть не основной жизненный экзистенциал. Главное – встать вовремя, провести необходимые гигиенические процедуры вовремя, поесть вовремя, успеть на работу и т.д. И так каждый день. Вряд ли у кого-нибудь хватит терпения это воспевать, хотя подобная тема не хуже всякой другой.

Мы слушаем полет размерных повторений,
Не зная перемен.

Таковы строки стихотворения «Цирцея» французского поэта парнасской школы Шарля Леконта. Александру Блоку удалось великолепно передать периодичность бытия, вызванную околдованием. Кажется, ежедневная повторяемость наших дней – результат воздействия злых сил. Цирцея – волшебница, дочь Гелиоса – мало того, что превратила спутников Одиссея в зверей, она одурманила их вечной монотонностью:

Здесь львы укрощены – над ними благовонный
Волос простерся шелк.
И тигр у ног твоих – послушный и влюбленный,
И леопард, и волк.

Изысканное стихотворение. Шарль Леконт приукрасил Гомера – у античного поэта спутники Одиссея превращены в свиней. Герой их освободил от чар Цирцеи для дальнейшего плаванья в Аид, дабы там разыскать прорицателя Тиресия. Одиссей говорит на прощанье:

Но даль морей ясна. Прости, чудесный остров,
Для снов иной страны!

Герой неутомим, его никогда не страшат трудности пути. Поэты Парнаса любили выбирать уверенных героев, славных своими подвигами. Символистов это не устраивало. «Иродиада» одинока и упивается своим одиночеством, «Фавн» нисколько не напоминает свой античный прообраз: он - эстет и сибарит, предпочитающий настигать нимф во сне, нежели преследовать их в полуденную жару. Мысль Малларме касательно того, что поэту надобно лишь навевать читателю свои темы и своих героев без подробного изображения привела к полному исчезновению героев из поэзии. Навеять можно только нечто романтическое, моментальное, оригинальное. В известном смысле Кольридж навеял своим читателям «Старого моряка», Альфред Теннисон - «Леди Годиву», персонажей романтических и легендарных.

Но никто из поэтов не вдохновился Фарадеем, Максвеллом, Эдисоном, несмотря на выдающиеся заслуги этих физиков. Они многое сделали для научного прогресса, но сей прогресс не интересовал поэтов. Ученики великих символистов не покинули своих мифологем и не оставили своих «башен слоновой кости". Трудно назвать «героинями» «Молодую парку» Поля Валери или «Сильвану» Рубена Дарио. К тому же это трудная поэзия, не имеющая шансов на популярность.

Воспевать «размерные повторения» очень скучно, к тому же нелегко найти инициаторов, героев таковых процессов. Это часовщики или различные регуляторы, контролеры. Только страдания или трагическая гибель дает мифический смысл их бытию, страдания и гибель, не связанные с ежедневной работой. Какая гибель? Водителя или машиниста могут зарезать ножом в переулке. Страшная месть или несчастный случай. Все таки вероятней, что они погибнут по вине своего механизма, которого судить не будут, поскольку он не подлежит человеческой юрисдикции. Да и если бы подлежал. Он уже мертв и будет мертв после обвинительного приговора. Починить его, он сломается и будет мертв до починки и после оной. Оставить его гнить на свалке или подвергнуть давлению гидравлического пресса? Это усложнит нашу и без того запутанную жизнь грудой железного хлама. Хищного зверя иногда удостаивают расстрела. Инстинкт так же виноват, как и разум. Однако умнейшие автомобили, самолеты и поезда невинны, потому что… мертвы.

Когда окончательно разделили материю на живую и мертвую (это произошло в семнадцатом веке), последняя получила даже больше прав чем хищники. Обвиняют кого угодно: изобретателя, инженера, конструктора. Внечеловеческий фактор слегка демонизировали: несчастный случай. Судить некого и не за что. Последний элемент судьбы в причинно-следственной связи «размерных повторений», напоминающий ошибку вязальщицы. Французский полководец принц Конде приказал судить мушкет, который взорвался в руках солдата, покалечив несколько человек. Мушкет предали анафеме и зарыли в землю – глупый принц еще свято верил в его коварство.

Исключительно интересную сцену описал Виктор Гюго в начале романа «Девяносто третий год». На корвете с лафета сорвалась каронада и двинулась в разрушительный путь по палубе: она металась и кидалась, ломая, сшибая и калеча на своей дороге пушки, людей, разный корабельный инвентарь, «как будто злой дух вселился в нее», мудро замечает автор. Наконец канонир, ответственный за эту тварь, набросил на нее затяжную петлю. Каронаду удалось остановить. Но увы, корвет вышел из строя. Командир экспедиции, маркиз де Лантенак, принял первое и последнее «соломоново решение» в извечном споре человека с машиной: он наградил канонира крестом святого Людовика и приказал расстрелять. Наградил за победу над каронадой, одержимую злым духом, и расстрелял за небрежность в обращении со столь хитроумным орудием.

Сегодня только в кинофильмах встречаются иногда злокозненные механические устройства, да и то в лентах про инопланетян. Эти устройства всегда отличаются первобытной жестокостью, напоминают нелепых спрутов о бесчисленных щупальцах или гигантских рептилий. В одном фильме инопланетяне оживляют (в обычном смысле) обитателей загробного мира, затем груду металлолома, соединяют все это в ржавую биожелезную бессмыслицу и бросают на мирный город. Любопытно постоянство генераторов страха: космос, машины, загробный мир.

Наглядно, наивно, годится для комиксов и простодушных фильмов: иногда, правда, вызывает восхищение работа инженеров и операторов. Для литературы вообще, для поэзии в частности здесь трудновато найти героев. Впечатление от этих фильмов никак не эффективней «Кинг Конга» тридцатых годов двадцатого века, уровень дегуманизации также.

Классикой дегуманизации, вызвавшей восторг сюрреалистов, следует назвать «Песни Мальдорора» графа Лотреамона. Это подлинный шедевр: вдохновенная, изящная, поэтическая проза, полная исключительных метафор, сильных лирических отступлений, неожиданных сравнений. Дегуманизация – не нарочитый прием, не демонстрация презрения к человечеству, но логика романтического развития. Уже в «первой песне» поражает панегирик «старому океану», напоминающему Океанос древних греков. По сравнению с этой бесконечной грандиозной стихией, где каждая волна полна неуемной жизнью, где неукротимая энергия борется с собой, никогда не уступая и не побеждая; где разъяренные ураганы сносят как щепки леса, города, острова, внезапно застывая в мертвом штиле, чтобы вновь и вновь взбунтоваться и ввинтиться бешеным циклоном в ошарашенное небо…по сравнению с этим человеческие баталии на море, тысячетонные военные корабли, танцующие на валах как бабочки перед тем, как погрузиться в пучину, кажутся детской игрой.

Да и сам Мальдорор напоминает «старый океан». Он ироничен и жесток, капризен и своеволен, трогателен и миролюбив, высокомерен из жалости. Он непостижим. «Не приближайтесь к моему смертному ложу, - говорит он. – Если вы заметите знак отчаянья или страха на моем лице гиены (я использую это сравнение, потому что гиена прекрасней меня), то знайте: я улыбаюсь.» На самом деле улыбнуться ему невозможно. Он вынужден перочинным ножом разрезать углы рта, дабы вышло подобие улыбки, залитое кровью. Однако ему случается при встречах с подростками произносить сентенции о крови, восхвалять кровь, как стихию более совершенную, чем океан. Прославляя убийство, наставляя одного юношу в технике убийства, он уговаривает его любить кровь: «Ты, молодой человек, не отчаивайся: вампир твой друг, несмотря на твое противоположное мнение. Вместе с пауком акарусом, который вызывает кровавую чесотку, ты будешь иметь двух друзей.»

Страсти Мальдорора непонятны, оригинальны, грандиозны. Он – человек-стихия, океан наделил его своей масштабностью, бешенством, красотой, загадочностью. Поэтому его отношение к людям отличается демонизмом и жестокостью, смешанными с надменностью, иронией, снисходительностью. Если это дегуманизация, то дегуманизация высшего существа.

Он рассказал мне о маха-мантре, и как она правильно звучит.
Харе Кришна, Харе Кришна,
Кришна Кришна, Харе Харе,
Харе Рама, Харе Рама,
Рама Рама, Харе Харе.

16 слов, лишенных смысла. Просто имена богов. Казалось бы - сколько ни тверди "халва, халва", а во рту слаще не станет. Но тот американец читал мантру не нараспев, как прочие, он вибрировал звуками, создавая некое трансовое заклинание. Я, тогда еще совсем мальчишка, был заворожен. Тогда я впервые - на практике - понял, что такое психо-ментальные настройки (ПМН). Зубодробительные теории Пелипенко были впереди, но суть дела не так сложна. ПМН - ключ к вхождению в психосферу, и навыки обращения с этим ключом нужно развивать.

Дети (неиспорченные рацио правополушарные создания) близки к этой магии и играют со звуками, погружая свое сознание в подобие ИСС, будто окунаясь в воду. То же самое делают и поэты. Иногда поэты делают это для детей. Вспомним известный рефрен Пушкина из сказки о царе Салтане:

А ткачиха спаварихай ссватьей бабай Бабарихай...

Да, тут заложен сюжетный смысл, но помимо смысла, глубже него идет мантра, самая настоящая мантра, с вибрацией и вкусными повторами-заговорами. Но почувствовать это можно только проговаривая про себя или вслух, а не просто читая строки в книге. Просто читая, вы пропускаете все волшебство, весь вкус - мимо вас.

Ничего нового я тут не открыл, звукоряд, ритм, рефрен, вибрация - поэты (и этнографы) об этом прекрасно осведомлены, я лишь хочу в очередной раз донести читателям важность поэзии как части культуры. Кроме того, белого человека надо выводить из дебрей логоцентризма, где он заблудился. Знаете, есть старинный телесериал "Зачарованные", он шел лет 10 и это первый магический сериал. Там сестры ведьмы, чтобы исполнить желаемое, обязательно писали заклинание на бумажке и потом хором его зачитывали - курам на смех. Попробуйте объяснить колдующим детям, что заклинание нужно записать на бумажке)

Нужно еще и еще раз указывать путь от трех сосен печатно-письменного текста к живому звуку вибраций и ощущений, к АСМР, к мурашкам, к слезам, к богам. И с детьми нужно заниматься соответственно, развивая не только моторику, но и сенсорику.

Дмитрий Алтуфьев

Писатель Владимир Солоухин копался в развалинах старинной сельской церкви: «…под десятисантиметровой коркой голубиного помета оказались сваленными в одну кучу небольшие, домовые, деревянные иконы». И это еще не худший вариант, поскольку часто, по наблюдениям Солоухина, из икон делали ящики для картошки. Журналист Виктор Резунков (у него я брал интервью для книги), начитавшись Солоухина, отправился искать иконы в Рязанскую область. Нашел в коровнике. Попросил у хозяйки разрешения их разобрать, но та его послала подальше. Физик Виталий Сирота жил во время отпуска в Вологде. Там он обнаружил прямо возле дома тестя старинный собор, в котором размещено было производство валенок. И оттуда кисловато пахло овчиной на всю округу.
Писатель Денис Драгунский вспоминает детские впечатления от Сухуми. Построенная в VI веке башня Большой Абхазской стены — прекрасная, живописная, стоящая прямо у моря. Но «внутреннее пространство башни было засрано во много слоев. Все пляжники просто ходили туда, как в сортир, постепенно загадив маленькие каморки, казематы, залы».
Кинорежиссер Сергей Соловьев путешествовал не по церквям, не по монастырям, не по крепостям. Он искал прилично сохранившуюся старинную усадьбу для съемки фильма «Сто дней после детства». Увы, проделав огромный путь по разным районам русской глубинки, он обнаружил, что «не было ни одной усадьбы, вдохновленно не опохабленной, не изнасилованной скопищами отечественных дегенератов. Усадьбы были разграблены, брошены, необитаемы, окна выбиты, во всех углах по-хамски нагажено, экскременты превратились в окаменелости, все стены разукрашены новейшим российским говном, мерзкой похабщиной на “великом и могучем”». В итоге для фильма пришлось строить декорации там, где сохранилась красивая природа, а не использовать старинные усадьбы».
Дмитрий Травин

НАИБОЛЕЕ ИЗВЕСТНЫЕ ГОРОДА И НАРОДЫ МОСКОВСКОГО КНЯЗЯ

Наиболее значительные по многолюдству и известности города по эту сторону Дона следующие: Москва, Смоленск, Новгород, Псков, Тверь и, кроме того, к северу Вологда (а к востоку — Казань и Астрахань, которую Джовио и другие называют Цитрахан). К городам они причисляют Ярославль, Александровскую слободу и еще несколько городов подобного рода, хотя, пожалуй, их стоило бы называть «городки», если бы не то обстоятельство, что они имеют, по местному обычаю, крепости, не заслуживающие пренебрежения. Достойно удивления то, что некоторые приписывают им население в сотни тысяч простого народа и десятки тысяч знатных людей, которые зовутся здесь боярами. Они повторяют сведения Альберто Кампензе 17 (сочинение которого ваше святейшество передало мне для прочтения перед моим отъездом в Московию) и того же Джовио (составившего свои «Записки» на основании сообщений некоего московита Дмитрия 18, присланного отцом нынешнего князя к папе Клименту VII). Однако я не знаю, какую долю правды они содержат. То же самое делали и другие, которые по выполнении посольской миссии возвратились оттуда. Я считаю, что послы иностранных государей, так как их принимают с изысканнейшими почестями, недостаточно хорошо поняли обычай московского князя собирать людей и расставлять их в середине города и на наиболее возвышенных местах. Упоминая о делах, чуждых им, они могли (как это часто бывает) превозносить их несоответственно истине. Конечно, могло быть и так, что они немного ошибались, так как московиты (как мы говорили) во времена наших дедов меньше воевали, меньше переносили болезней, не были уменьшены столькими казнями, в меньшем количестве размещались в крепостях и не оставляли опустелых домов" без потомства.

Что касается царской столицы, которой, как я говорил, является Москва, я сообщаю следующее: в настоящее время в ней не насчитывается и 30 тысяч населения, считая детей обоего пола. И какое бы впечатление ни производил город на человека, подъезжающего к нему, когда приезжий оказывается на небольшом расстоянии (я не говорю уже о въехавшем), открывается картина, более соответствующая истинному положению дел: сами дома занимают много места, улицы и площади (а их несколько) широки, все это окружено зданиями церквей, которые, по-видимому, воздвигнуты скорее для украшения города, чем для совершения богослужений, так как по большей части почти целый год заперты. Конечно, и при нынешнем государе Москва была более благочестива и многочисленна, но в 70-м году нынешнего века она была сожжена татарами 19, большая часть жителей погибла при пожаре, и всё было сведено к более тесным границам. Сохранились следы более обширной территории в окружности, так что там, где было 8 или, может быть, 9 миль, теперь насчитывается уже едва 5 миль. И так как быки, коровы и прочие подобные животные, ежедневно выгоняемые на пастбища, содержатся в городских [44] домах, большая часть которых окружена изгородью или плетнем, дома имеют вид наших деревенских усадеб.

Однако в двух московских крепостях, одна из которых примыкает к другой 20, есть нечто более великолепное. Одну из них украшают несколько замечательных храмов, построенных из камня (в то время как остальные храмы города деревянные), и княжеский дворец, другую же — новые лавки, которые расположены каждая на своей улице по характеру представленного в них товара. Но так как эти лавки малы, то в одной венецианской лавке, кажется, больше товара, чем хранится на целой московской улице. Здесь почти не живут, и, конечно, те, кто имеет свое жилище в городе, ясно показывают этим, насколько это им важно.

Я склонен думать, что в Смоленске, Новгороде и Пскове насчитывается одинаковое количество народа — то есть, когда нет войны, они в конечном итоге насчитывают по 20 тысяч жителей каждый. Сколько бы московиты ни хвастались, говоря о большем количестве, я не думаю, чтобы населения было больше по тем причинам, о которых я говорил, и из-за огромных расстояний между храмами и домами. При прибытии послов крестьяне, живущие в селах и деревнях, собравшись по приказу государя (о чем было сказано выше), создают види-мость многолюдства.

Но уже гораздо малочисленнее народ в Твери, которая издали производит впечатление большого и красивого города. На самом деле, она не окружена стенами, хотя имеет значительное количество разбросанных повсюду домов, она почти не испытала потерь на войне и нападений врагов.

По этой же причине Вологда и Казань, но в особенности область, простирающаяся на север, изобилует населением. Но как бы ни обстояло дело, сколько бы земель ни занимал московский князь от границы Литвы и Ливонии до Каспийского моря, Лапландии, Черемисии и прочих, скорее пустынь, чем населенных мест, справедливо говорят, что он выводит в строй 200 или 300 тысяч конницы и, кроме того, имеет бесконечное множество татар, которых, если захочет, может посылать в военные походы.

КРЕПОСТИ МОСКОВСКОГО КНЯЗЯ И СПОСОБ ИХ ЗАЩИТЫ ВО ВРЕМЯ ОСАДЫ

Крепости и укрепления, существующие в настоящее время у московитов, довольно значительно отличаются от тех, что были в прежние времена. Укреплены они не одним и тем же способом.

Некоторые сложены из камня и кирпича, к ним относятся две крепости в Москве, крепости в Новгороде, самом Пскове, Порхове, Старице, Александровской слободе, отчасти в Ярославле, а также на Белом озере.

Другие же состоят из земляного вала и плетней, спресованных до твердого состояния, как, например, в Смоленске. И в самой Москве есть сооружения из стен, возведенных после татарского пожара. Остальные, сложенные из бревен, скрепленных четырехугольником с [45] землей или песком посередине, выдерживают натиск и удары, но не выносят огня. Поэтому их иногда обмазывают глиной. Но вообще у лих нет вынесенных вперед укреплений, которые отвечали бы предъявляемым к ним требованиям (что так свойственно нынешнему и прошлому веку).

Две крепостные стены в Москве построены по приказу князя Василия, отца нынешнего государя, миланским архитектором и итальянскими строителями 21. Память об этом сохраняется в надписи над воротами в крепостной стене, сделанной латинскими буквами под святым ликом пречистой девы. Эти высокие стены и расположенные повсюду башни свидетельствуют о творении, достойном царя.

То же самое наблюдается и в Новгороде, но в самой крепости, кроме того храма, возле которого живет архиепископ со своим окружением, едва ли есть подобные ему строения. Новгород был построен в древние времена почти в виде круга, а в прошлом году некий римский архитектор окружил его валом и заключил близлежащий мо-настырь в новые укрепления 22. Выдающиеся вперед из этого вала укрепления, расположенные на соответствующих местах для того, чтобы ломешать врагам взобраться [на вал], могут выдержать натиск больших осадных орудий.

В Пскове есть, во-первых, стена из камня, добываемого из русла реки, во-вторых, стена с башнями, проходящая по середине города, который имеет форму как бы вытянутого треугольника. Примыкающие к этой стене три ряда укреплений представляют собой необычный способ защиты и, как мы могли это наблюдать временами, находясь в лагере польского короля, давали осажденным силу, а осаждающим приносили заботы и беспокойство 23. Осаждающие сбивали только зубцы, а стену, выступающую из пола от самого основания, не смогли повредить ни молотками, ни кирками настолько, чтобы ее разрушить. Тем, кто по своей предприимчивости взобрался на высокие стены, предстоял еще спуск, где московиты встречали их ударами. Если осаждающие пытались спрыгнуть, то оказывались отрезанными от остального войска городскими стенами, так что все должны были погибнуть. Хотя вторжение на первых порах могло показаться успешным, однако солдаты, если им и удавалось спуститься, оказывались настолько запертыми среди деревянных домов, которыми сплошь застроен город, что стоило появиться огню, как они сами должны были бы сгореть 24. Московиты же оказались бы в безопасности в окруженных стенами крепостцах. Кроме того, воевода этого города позаботился построить повсюду среди крепостных башен другие, тоже деревянные, предназначенные для того, чтобы поставить на них более крупные орудия, из которых мож-:но было бы вести постоянный обстрел.

Таким же образом московиты построили из бревен большую башню в Полоцке, которая почти не давала возможности приблизиться в каком бы то ни было месте со стороны лагеря или с любой другой стороны. Между прочим, несмотря на ожесточенный обстрел польскими ядрами, она почти не покосилась. Тем не менее в конце концов она была взята благодаря мужеству короля Стефана, усилиям и храбрости королевских войск. [46]

В Порхове, кроме башни, под которой находятся единственные ворота и крепость и откуда можно подняться куда угодно по лестницам, нет никакого другого оборонительного сооружения, поражающего врагов при их приближении 25. Московиты отражают врагов от стен или в рукопашном сражении, или отгоняют их на расстоянии пиками и ядрами.

Способ укрепления других крепостей почти такой же. В Смоленске крепостные валы, которые с одной стороны омывает река Днепр, тройное укрепление такого рода и крепость, расположенная на вершине холма вместе с храмом, могли бы доставить много хлопот осаждающим. Вал имеет на небольшом расстоянии друг от друга отверстия, где можно разместить для защиты небольшие пушки, если бы кто-нибудь попытался начать штурм.

Вот что можно сказать о способах укрепления крепостей.

Насколько слабо защитники сопротивляются полякам в открытом бою или в поле, настолько решительно они защищают крепости и города. Даже женщины часто выполняют обязанности солдат: приносят воду заливать начавшийся пожар, бросают со стены собранные в кучи камни или скатывают бревна, заранее приготовленные для этого. Этим они приносят большую пользу своим, а врагам наносят большой урон. Если кого-нибудь из защитников при натиске врагов разрывает при взрыве на части, его место занимает другой, второго — третий. В конце концов никто не щадит ни сил, ни жизни.

Они привычны к холоду, часто защищаются от дождей, снега и ветра только лишь с помощью какого-нибудь плетня из веток или плаща, натянутого на вбитые колья. Кроме того, они очень терпеливо переносят голод, довольствуясь намешанной в воде овсяной мукой, куда добавляют немного уксуса — вместо питья, и хлебом в качестве пищи. Польский король рассказал мне, что в ливонских крепостях находились такие, которые питались таким образом очень долго, так что почти все уже пали. Оставшиеся же в живых, хотя чуть дышали, держались до последнего момента, беспокоясь лишь о том, как бы не сдаться осаждающим, по-видимому, чтобы хранить верность своему государю до самой смерти. Именно поэтому они стремятся своей храбростью одолеть более многочисленных врагов или по крайней мере обессилить их своей выносливостью и терпением.

Но это в разных местах бывает по-разному.

Текст там гласил следующее:
« Я, нижеименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, перед
Святым Его Евангелием в том, что хочу и должен Его Императорскому
Величеству Самодержцу Всероссийскому и Его Императорского Величества Всероссийского Престола Наследнику верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови и все к Высокому Его Императорского Величества Самодержавству силе и власти принадлежащие права и преимущества, узаконенные и впредь узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности исполнять.
Его Императорского Величества государства и земель Его врагов телом и кровью, в поле и крепостях, водою и сухим путем, в баталиях, партиях,
осадах и штурмах и в прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление и во всем стараться споспешествовать, что к Его
Императорского Величества службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может.
Об ущербе же Его Императорского Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать потщуся и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а предпоставленным надо мною начальником во всем, что к пользе и службе государства касаться будет, надлежащим образом чинить послушание и все по совести своей исправлять и для своей корысти, свойства и дружбы и вражды против службы и присяги не поступать, от команды и знамени, где принадлежу, хотя в поле, обозе или гарнизоне, никогда не отлучаться, но за оным, пока жив, следовать буду и во всем так
себя вести и поступать как честному, верному, послушному, храброму и
расторопному офицеру (солдату), надлежит. В чем да поможет мне Господь Бог Всемогущий.
В заключение сей клятвы целую слова и крест Спасителя моего. Аминь»

Целование православного креста было обязательно для православных
поданных, но присягу принимали и лица иных вероисповеданий и в принятии присяги участвовало духовное лицо того вероисповедания, к которому принадлежал принимающий присягу.
Однако в Российской империи клялись на кресте не только в армии, но и в школе, в суде, на венчании, крещении, похоронах и в каждой такой церемонии участники читая молитву или хотя бы крестясь, тем самым клялись в верности Богу.

Так что будущий советский маршал Г.К.Жуков и подданный Российской
империи и унтер-офицер ее армии, как и большинство прочих командармов и маршалов Красной Армии не раз клялся перед Богом в верности не только царю Николаю Второму, но и православной церкви.
Жуков как и всякий выходец из крестьянского сословия клялся в верности церкви и вере, принимая участие в различного рода общественных и государственных церемониях, не обходившихся в царской России без православного священника и без хотя бы краткой службы по православному обряду.

Ведь православные подданные императора обязаны были присягать по
православному образцу, и тем самым призывая имя Бога, что соответственно означало и наказание от этого Бога за нарушение этой присяги.
Очевидно, что став коммунистами, комсомольцами и просто беспартийными красноармейцами, бывшие поданные императора нарушили клятву верности, произнесённую перед Богом и таким образом с православной точки зрения становились клятвопреступниками.
Именно так и характеризовал красноармейцев в своих книгах донской атаман П.Н. Краснов.
Понятно что нынешним россиянам Краснов не указ, но все таки
действительно интересно, а почему такая масса поборников сохранения памяти дедов-красноармейцев не вспоминает о памяти дедов этих дедов?

А между тем весьма занимательно было бы узнать мнение тех дедов о своих красноармейских внуках, а заодно и о нынешних внуках тех внуков.
Ведь даже современные атеисты допускают сохранения после смерти душ человеческих и тем самым эти души вполне возможно смотрят на земные события и имеют свои суждения о них.
Интересно, каково их мнение о нарушении обещаний, данных Богу, и
вообще что думают об эпохе развитого социализма как и об постсоветском обществе?

В предисловии к сказке «Золотой ключик, или Приключения Буратино» Алексей Толстой пишет, что, когда был маленьким, читал книжку Карло Коллоди, которая называлась «Пиноккио, или Похождения деревянной куклы». Он много раз рассказывал о похождениях деревянной куклы своим товарищам, а поскольку книжка потерялась, он всякий раз пересказывал её по-новому.
Это неправда. В детстве Толстой сказки «Пиноккио» не читал.
«Пиноккио» перевели на русский язык, когда Толстому было уже 23 года. Итальянского языка он не знал и читать «Пиноккио» в оригинале не мог. Он, конечно, мог прочитать сказку во французском переводе, но, по его собственному признанию, в доме не держали детской литературы.
Вероятно, сказку «Пиноккио» Толстой прочел уже взрослым, и эта сказка тронула его сердце.
Почему? Дело в том, что Алексей Толстой не был любимым сыном своего отца, графа Николая Толстого. Кроме того, постоянно ходили слухи, чего его биологическим отцом является не отец, а отчим. Именно фамилию отчима — Бостром — он и носил до 16 лет. Отец граф Николай Толстой с трудом согласился дать юному Алексею свою фамилию и графский титул.
Поэтому история о деревянной кукле, мечтавшей стать человеком, затронула чувства писателя. Он сам был «непонятного происхождения» — как Пиноккио. И тоже мечтал «стать человеком» — законным сыном знатного отца.

В августе 1882 года, еще до рождения Алексея Толстого, граф Николай Толстой стрелял в своего соперника Алексея Бострома, и Бостром был слегка ранен. Будущую мать писателя, Александру Леонтьевну Тургеневу (она была родственницей декабриста Николая Тургенева), тогда журналисты назвали «провинциальной Анной Карениной». Обвенчавшись с графом в возрасте 19 лет, она спустя несколько лет не смогла противостоять чарам либерала-народника Алексея Бострома. Бросив семью, она уехала в Николаевск (город Самарской губернии) к Бострому.
Мольбы и угрозы мужа, давление родителей, страх за любимого человека, которому угрожал граф, подействовали на Александру, и она вернулась к мужу в Самару. Граф даже увёз её в Петербург и издал за свои деньги написанный ею роман «Неугомонное сердце» — Александра была писательницей. Но в мае Александра решила идти до конца и снова уехала к Бострому, причем уже будучи беременной. После выстрела графа, их брак был расторгнут, а епархиальное начальство постановило: Александру Леонтьевну, графиню Толстую, оставить «во всегдашнем безбрачии».

Вернемся к сказке. Алексей Толстой на самом деле сделал глубокую переработку оригинальной сказки. Например, в сказке Коллоди Мальвины не было. Там была фея с голубыми волосами. Причем, вначале она была привидением.
В первом издании сказки Коллоди собирался умертвить Пиноккио. Сюжет был такой: Пиноккио убегает от разбойников в лес, там видит белый домик, изо всех сил стучит в дверь, ему долго не открывают, а потом...
«В окне появилась красивая девочка. У неё были волосы цвета небесной лазури, бледное словно восковое лицо, глаза закрыты, а руки скрещены на груди. Даже не шевеля губами, она сказала голосом, который шёл, казалось, с того света:
— В этом доме никого нет. Все умерли.
— Открой мне хотя бы ты! — взмолился Пиноккио, рыдая.
— Я тоже умерла.
— Умерла? Но что тогда ты делаешь тут, у окна?
— Жду, когда прибудет гроб, чтобы забрать меня отсюда, — и с этими словами девочка исчезла, а окно бесшумно закрылось».
А после этого разбойники настигали Пиноккио и убивали его. Суровая сказка, не правда ли?
Несмотря на всё это, сказка похоже понравилась детям. И издатели попросили Коллоди написать продолжение. Тогда сказочник решил превратить привидение в фею и с ее помощью оживить Пиноккио. Голубые волосы, которые были придуманы, чтобы подчеркнуть потустороннюю бледность зловещей девочки, так и остались голубыми.
Мёртвой девочке из сказки «Пиноккио», превратившейся в фею, всё равно пришлось умереть. Она умерла от огорчения, что Пиноккио её оставил.

В сказке про Буратино нет всех этих ужасов, однако, если присмотреться, в Мальвине тоже можно разглядеть нечто зловещее. Она живёт одна в домике посреди леса. Ей подчиняются насекомые, птицы и звери, в том числе лягушки и жабы. Напоминает Бабу Ягу.... Чёрный пудель, который служит девочке с голубыми волосами, тоже непрост. В «Фаусте» Гёте в образе чёрного пуделя Фаусту является Мефистофель — то есть сам сатана... Получается, что Мальвина — это Баба Яга в молодости!

Конечно, придумывая свою Мальвину, Алексей Толстой вдохновлялся не Бабой Ягой. А кем же? Разгадать эту загадку поможет... ключ к ней. А точнее — золотой ключик. В сказке Карло Коллоди золотого ключика нет. Нет и дверцы, которую он открывает. А для Алексея Толстого эта дверца была очень важна!
И вот почему: он начинал работу над сказкой, когда жил в эмиграции, но уже мечтал вернуться в Россию. В сказке дверца пропускает героев из мира обмана и насилия в справедливый мир, где кукольный театр будет принадлежать не эксплуататору Карабасу-Барабасу, а самим куклам. Проще говоря, через эту дверцу они попадают в Советскую Россию. В тот мир, который в Советской России мечтали построить. Куда и сам Толстой мечтал попасть!
У Карло Коллоди очаг в каморке старика Джеппетто нарисован прямо на стене. А в сказке Толстого — на куске холста. Потайная дверца как бы занавешена этим холстом.
Теперь отрывок из перевода «Алисы в стране чудес», сделанный Поликсеной Соловьёвой:
«На столе ничего не было, кроме маленького золотого ключика, и Алисе тотчас пришло в голову, что это ключик от одной из дверей. Но увы! Или замочные скважины были слишком велики, или ключик был слишком мал, только им нельзя было открыть ни одной из дверей. Но, обходя двери вторично, Алиса обратила внимание на маленькую занавесочку, которой не заметила раньше, и за этой занавесочкой нашла маленькую дверку, около пятнадцати дюймов высоты. Она попробовала отпереть дверцу золотым ключиком, и к её великой радости, ключик подошёл».
Пикантность истории заключается в том, что этот перевод был опубликован в детском журнале «Тропинка» в 1909 году — в журнале, для которого писал сказки и сам Алексей Толстой.

Алиса и Мальвина очень похожи. Алису утомляет путаница, творящаяся в Стране чудес, она всё время пытается навести там порядок. Мальвина тоже любит порядок, дисциплину и чистоту. Алиса прилежная ученица — Мальвина учит «глупенького Буратино». Алиса участвует в безумном чаепитии, — Мальвина устраивает чаепитие для Буратино.

Несколько альтернативных толкований сказки Толстого. Согласно одной версии, популярной в театральной актёрской среде 1930-х годов, о которой рассказала в своей книге «Письма к подруге» Фаина Раневская, прототипом главного героя является писатель Максим Горький. Мальвина — жена Блока, Любовь Менделеева, а сам Блок выведен как Пьеро. Кроме того, в сказке есть злодей Карабас-Барабас, директор кукольного театра. Это Мейерхольд.

Фото: памятник Буратино в Самаре рядом с музеем-усадьбой А. Н. Толстого.

Отвечая на вопрос, что было самым главным в постсоветской истории, я неизменно отвечаю – смерть Должного. Его отдельные субдискурсы ещё живут, мучительно угасая, но в целом Должное как фундаментальная конструктивная компонента биполярной средневековой ментальности и выстроенной под неё цивилизации рухнуло. И вместе с ним рухнули не только идеократические идеалы, великие цели, сакральные ценности и т.п. Иссяк источник духовной силы, разрушились моральные основы общественной жизни, пропал сам смысл исторического существования. Осталась инфантильная ностальгия по славному имперскому прошлому на фоне обвального одичания и вырождения. (Нельзя не заметить, что любой как теперь говорят «позитив» современной официальной идеологии связан исключительно с восторгами по поводу прошлого величия. Но дальше смутных и бессодержательных демагогем (да простит мне читатель сей неологизм) о его возрождение дело не идёт. Всерьёз в будущее заглядывать просто боятся, ибо его попросту нет). Тут надо заметить, что все авторы, пишущие о России, может быть за исключением наиболее пожилых, сформировались в эпоху, когда угар коммунистической идеи выступил внешним выражением глубокой, очевидной по крайней мере, с 70-х гг., национальной деградации. Дух разложения, гниения, энтропии глубоко пропитал рефлексирующее сознание, априорно поместив любые его референции на пессимистический фон. Но даже делая скидку на этот субъективный фактор, основания для исторического оптимизма найти трудновато. Глобальное цивилизационное противостояние с Западом по сути своей снято. Завершение холодной войны и распад СССР поставил на этом точку, как бы не хотелось нынешней российской власти заменить её многоточием. Фронт исторического развития сместился в сторону и новые цивилизационные процессы неумолимо набирают скорость. Это означает, что и Запад, в свою очередь, пришёл к исчерпанию и снятию своего цивилизационного качества. Но это его проблемы. А отпавшие от фронта развития, как гениально заметил Гегель, остаются предоставлены своей собственной диалектике. И диалектика эта обычно нерадостна.

В ближайшее время мы поймём, до какой степени России предоставлена своей собственной исторической диалектике и какова будет окончательная плата за рухнувшую идеократию империи империй. Похоже, первая цивилизация на территории современной России, достигнув в советский период своего пика, выполнила свои исторические задачи и сходит со сцены. Дело даже не в том, что насквозь прогнившее общество пребывает в полупарализованном состоянии, а государство, будучи синклитом криминально-бюрократических кланов, узурпировавших властные функции, уже по сути государством не является. По-видимому, вне феодально-имперской идеократии любые позитивные модели жизнеустройства оказываются недееспособны. Мифологические модели уже не работают, превращаясь в пустой симулякр, а немифологические не приживаются, разве что в хрупких и неустойчивых субкультурных слоях. Поэтому в России нет внутренних предпосылок для модернизации. (Характерно, что само это слово практически исчезло из обихода). Если внешние стихийные модернизационные влияния прекратятся (чего, разумеется, в действительности не будет), то вся социальная жизнь откатится назад к наиболее чистым феодальным формам. (Что, собственно, уже и происходит в наименее «прогретых» модернизационным влиянием регионах).

Если дух истории окончательно покинул Россию, тогда существующее положение вещей будет продолжаться до полного исчерпания ресурса. А дальше – быстрый коллапс. Если нет, то начнётся реальная дезинтеграция на регионы. Представляется, что общественное сознание к этому подсознательно почти готово. Во всяком случае, иллюзий стало меньше.
По сути, вполне закономерна вторая стадия распада СССР, который протекает в маятниковом режиме: после распада первого пояса в 1991г. последовал период временной стабилизации, который завершается на наших глазах и может, в зависимости от обстоятельств, продлиться ещё несколько лет. А далее неизбежен распад второго пояса с последующей интеграцией разных регионов в разные цивилизационные ареалы.
Но нет сомнений в том, что значение опыта советской цивилизации будет со временем возрастать. И возможно то, что вблизи казалось, с одной стороны чем-то естественным, и с другой чем-то невероятно запутанным, в исторической ретроспективе обретёт хрестоматийную ясность.

Переместившись из вчерашнего дня в позавчерашний, советская цивилизация стала достоянием истории. Это означает, что её следует изучать, как и всякую цивилизацию – без гнева и пристрастия. Пока над нынешней Россией (да и не только над ней) витает дух СССР, это делать трудно. И пока в руках аналитиков ещё не так много инструментов, с помощью которых можно адекватно исследовать этот причудливый цивилизационный организм под названием Советский Союз, где возведённые в ранг догматического богословия марксистские доктрины выполнялись с точностью до наоборот (напр. политика определяла экономику), официальный атеизм сочетался с иррациональным мифологизмом и пуританским отторжением телесности (если только оно не является инструментом труда и обороны). Список парадоксов, противоречий и эклектических нагромождений в пространстве советской цивилизации неисчерпаем. Удастся ли когда-нибудь разгадать, каким образом всё это склеивалось? Предположу, что ключом к разгадке может послужить анализ тех глубинных архаических пластов ментальности, которые были актуализованы в эклектическом бульоне советского мировоззрения. По ним, несущим ауру «реликтового излучения», можно реконструировать ментальные модели далёких исторических и даже доисторических времён, что само по себе делает советский цивилизационный опыт уникальным, а изучении его чрезвычайного плодотворным, потому что советская цивилизация – это гораздо больше, чем просто советская цивилизация.

Но наше внимание будет обращено к иному: к замене одного мiровосприятия на другое. Как оно происходит и почему?
Несомненный водораздел пролегает при Потопе, когда всё обнуляется, но сохраняется лишь Богопочитание ЯХВЕ, подтвержденное Им в Завете с Ноем.

Софронов очень точно определяет: «Как покровительница Урука, Инанна отправляется в Эреду, к Энки, чтобы добыть МЕ, божественные законы, которые дают власть над миром. Она обольщает Энки и тот отдает ей все 100 МЕ. Инанна погружает законы в небесную ладью и отплывает в Урук. С этого момента МЕ навсегда потеряны и для Энки, и для Эреду. В такой форме выражается историческое событие — переход гегемонии от Эреду к Уруку, что археологически подтверждается появлением слоев убейдийской культуры…» («История Древнего Востока в Ветхом Завете» М.2005, стр.219). Эреду — еще допотопный город, построенный Каином. Город возродится после Потопа, но вскоре утратит свое первоначальное положение. Вышеозначенный миф скорее всего отражает еще допотопные реалии, когда Ноэма могла нечто похитить у Еноха. Но более реальным кажется все таки сюжет послепотопный, когда Эрех (Урук) основан Мескиангашером, т.е. библейским Хуш. Что такое МЕ? - Тот самый Завет, состоявший из 100 установлений. Позже Инанна будет просить Энмеркара не просто принять ее в Уруке, но еще уничтожить алтари «рыбьего бога» Оаннеса (Эа). В любом случае понятно, что в Урук ее приглашает конкретно Энмеркар.

Освобождение от старых богов — лейтмотив всякой новой религиозной системы. Становление некого нового религиозного мiровоззрения мы обнаруживаем в мифе о древе Хулуппу. Согласно сему шумерскому мифу, богиня Инанна вырастила в своем саду некое древо. Однако в оном завелась при корнях — змея, в кроне — птица Азмуд, а в дупле — Лилит. Отчего богиня просит Гильгамеша срубить сие древо. Почему? - Оно мешает Инанне. Собственно, мiровое древо есть модель, принятая всем человечеством. Инанна отменяет его, т.е. с появлением ее культа меняется и само общее мiросозерцание.

Потому не будет и удивительным, что появляется культ Мардука. Он — билейский Нимрод, известный в шумерской традиции как Эн-Мер-Кар, о коем упомянуто выше. Но надо отметить важную деталь: возвышение Мардука очень конкретно. Оно связано с Вавилоном (тогда еще незначительным), он — бог-покровитель сего града. Т.е. Мардук обожествлен и ему приписаны почти все качества демиурга, что вполне совпадает с ролью Нимрода. Сие происходит после 2024 г. до Р.Х.

Приведем и иные примеры. Если верить Плутарху, своей собственной рукой персидский царь царей Артаксеркс в Египте заколол священного быка Аписа и на его место в качестве насмешки определил осла, которому повелел поклоняться местному населению («Об Исиде и Осирисе» кн.11), что косвенно подтверждает Клавдий Элиан («Пёстрые разсказы» VI.8): “Багой воз­не­на­видел царя (Александра) за то, что тот во вре­мя сво­его пре­бы­ва­ния в Егип­те, как преж­де Кам­биз, убил Апи­са”. По другой версии, сохранившейся у Динона, персидский царь велел изжарить Аписа и вместе со своими сотрапезниками съел его. (Был убит и такой же священный баран Мендеса.) Такое поведение никак нельзя понимать вне религиозного контекста. Привычно было бы предполагать (среди язычников) большую толерантность. Но Артаксеркс именно подчёркивает ничтожность египетских богов-животных. Се явно соотносится с религией персов и мидийцев, сохранявшей монотеистические компоненты.

Но особенное содержание имеет всё, связанное непосредственно с Израилем. Если быть предельно точным, то множество необходимых священных артефактов, еще содержавшихся в Храме Соломона, были утрачены задолго до нашествия Навуходоносора. Тем паче сие касается архаических священных предметов, восходящих к Аврааму и т.д. Но затронем только одну тему.

Иосиф Флавий в «Иудейской Войне» (кн.1, гл.7.6) указывает: «Ничто, однако, так глубоко не сокрушало народ в тогдашнем его несчастье, как то, что незримая до тех пор Святая Святых была открыта чужеземцами. Помпей, в сопровождении своей свиты, вошел в то помещение храма, куда доступ был дозволен одному лишь первосвященнику, и осмотрел все его содержимое: подсвечник с лампадами, стол, жертвенные чаши и кадильную посуду – все из чистого золота,– массу сложенного фимиама и храмовый клад, состоявший из 2000 талантов. Однако он не коснулся ни тех, ни других драгоценных вещей. Более того, на следующий же день после штурма он дозволил очистить храм и возобновить обычное жертвоприношение». В «Иудейских Древностях» (кн.14, гл.4.4) он дает более точно: «Сильное поругание постигло тогда и святилище, которое до того было закрыто и невидимо. Дело в том, что туда проникли Помпей и немалое число его товарищей и узрели то, что не было разрешено видеть никому, кроме первосвященников. Несмотря на то что он нашел здесь золотую трапезу со светильником, жертвенные чаши и множество курений, да кроме того в казне еще около двух тысяч талантов священных денег, он в силу своего благочестия ничего этого не тронул, но поступил так, как того и следовало ожидать от его добродетели».

Почему сие столь важно для нас? - По всем законам Священного он должен был умереть — сие место прежде убило бы его еще до Завесы. Но Помпей вышел живым! Для римлян сие сделалось философской диковинкой: иудеи поклоняются Богу одним лишь разумом (solo mentis) — тонко, странно, но занятно. Но для самих иудеев обернулось приговором: ЯХВЕ не вернулся после Маккавеев, выживание римского полководца — тому свидетельство. Сам же завоеватель трех частей света встретился с вакуумом — и не понял, что встретил. Последнее сакральное действо, подтверждающее парусию в развалинах подлинного Храма — ханука, т.е. самовозжигание свечей. После сего — томительное и таинственное время упадка. Тотчас возникла альтернатива: Ония IV — сын Онии III — законный наследник первосвященника. Он предполагал, что с победой народной партии, предводительствуемой Иудой Маккавеем, он займёт трон, но избрание Алкима разбило все его надежды. Ония поселился в Египте, где надеялся при дворе Птолемеев добиться помощи для борьбы с Селевкидами, противниками Египта. Вот — подлинный Храм, вокруг коего и строится история Нового Завета.

С Храма Ирода вообще происходит подмена на всех уровнях. Отчего когда катапетазма (храмовая завеса) разорвана пополам, сие вызывает большее ужасание, нежели землетрясение? Барт Эрман пишет: "Весьма сомнительно, чтобы это произошло в реальности. Иначе почему он не упоминается за пределами Нового Завета? К примеру, Иосиф Флавий пишет о храмовой завесе, причем пишет как человек, который хорошо знал Храм и его убранство в годы до антиримского восстания. (Оно вспыхнуло лет через тридцать пять после распятия.) Как он не заметил, что храмовой завесы больше нет? Или мы должны думать, что еврейские священники сшили ее после разрыва? Но если так, странно, что Иосиф Флавий не упоминает о катастрофе с ней". Как раз более чем реально то, что священники Храма срочно заменили завесу. Как правило, толкователи любят относить новозаветное « βδέλυγμα τῆς ἐρημώσεως» к действиям римлян по подавлению восстания. Но представляется всё гораздо глубже.

Что же там такое обнаружилось, способное так колебать? Только то, о чем все догадывались, но видали исключительно посвященные. И сие не атрибуты ЯХВЕ, ибо оные давно утрачены еще до вавилонского плена. Тайный культ, вставший на место богослужения. И сие происходит именно с Иродом. Не стоял ли на священном месте тот самый скандальный идол Бафомета? Ибо о сем сказано пророчески «τὸ γὰρ μυστήριον ἤδη ἐνεργεῖται τῆς ἀνομίας, μόνον ὁ κατέχων ἄρτι ἕως ἐκ μέσου γένηται·». Сие очень конкретно, а не формально или отвлеченно интеллектуально спекулятивно.

А. Сиверс, ред.
мнение

Видимо сам факт открытого богоборчества или даже «соглашательства» с ним производит в сознании человека какие то религиозно-мистическое изменения, несмотря на формально атеистический характер коммунизма.
Собственно это и логично, мир, в котором Бог основа сущего, требует гармоничного к нему отношения, то есть необходимости следовать его ритму.
Выбиваясь из этого ритма и более того идя против него человеческое сознание попадает в рабство врагам Бога.
Последние во главе со своим вождем Люцифером умели создавать всевозможные ложные образы, в том числе образы «правды и социальной справедливости».

Это и есть известное из православного богословия «прельщение».
Только в данном случае человек прельщается не образами «христа» и его «ангелов», а образом «мирового коммунистического счастья».
По сути по такой схеме создаются все секты, но «коммунизм» оказался самой могущественной.
Весь мир веками раздираем борьбой таких сект, но коммунизм в 20 веке показал свою силу в такой борьбе.
Что будет дальше пока неизвестно, но надеяться на то, что в современной РФ сторонники «красной секты» в чем-то изменят своей «генеральной линии», оснований нет.
Их сознание подчинено образами, созданными потусторонними силами, которые никого никогда добровольно не отпускали.
Это уже от них не зависит и хоть сгори Россия, своих суждений менять они не будут, по крайней мере добровольно.

Вышеописанная логика макроисторического взаимодействия объясняет и то, что высшей формой имманентного социально-исторического развития российской цивилизации (включая и советский её период), является феодальная империя. Как только внешний «прогрев» либеральных влияний Запада ослабевает или вовсе сходит на нет, Россия мгновенно откатывается к своему естественному состоянию – агрессивному имперскому изоляционизму феодального типа. И модернизации российские оказываются подчинены этой парадигме: суть их не в преобразовании всего общества в либеральном духе, а в подтягивании военно-технологических и связанных с ними сфер для более эффективного противостояния этому самому Западу. В употреблении термина "модернизация" в России царит такая же эклектика и неразбериха, как и в употреблении термина «империя». А между тем более чем очевидно, что модернизация всего общества в соответствие с либерально-буржуазными ценностями – это одно, а совершенствование военно-технологического и административного оснащения империи при сохранении или даже усилении общей социальной отсталости во имя более эффективного противостояния всё тому же Западу – это совсем другое. И эти два процесса не стоит называть одним словом. Очевидно, что имперская модернизация – это генеральная линия, тогда как модернизация либеральная – вялый пунктир, осуществляющийся как-то почти контрабандой, стыдливо, непоследовательно, и с непременным прикрытием в виде традиционной имперской риторики. Но проблема модернизации – это особая тема.

Выходя из средневекового монотеизма вместе с европейцами и мусульманами, в качестве доминирующей россияне унаследовали биполярную модель мира, где пессимистическому полюсу мироотречения противостоит оптимистический полюс эсхатологии.
В Европе Ренессанс и Реформация реабилитировали тварный мир и человека, покончив с парадигмой мироотречения. Затем, по мере становления новоевропейского антропоцентризма, угасла и эсхатология, оставив за собой скромную, почти ничего не значащую в общекультурном контексте сферу формальной религиозности. Европейское общество, таким образом, радикально трансформировалось.

В Исламе сохранилась прежняя диспозиция. Оба полюса остались на своих местах. Традиционный, неприемлющий модернизации мусульманин твёрдо знает, как устроен мир, какое место ему в нём отведено, как ему жить и во имя чего умирать.
В России же, где под вуалью монотеизма с особой отчётливостью проступают дуалистические, манихейские (в широком смысле) основания, реализовался худший из возможных вариантов. Эсхатология с падением коммунистической идеологии умерла окончательно, а мироотречение осталось. Глубоко въевшееся в ментальность, оно лишает российского человека воли к совершенствованию социального порядка и вообще мотивации существования. Мир ужасен и неисправим. Скачок в Небесный Иерусалим или в пресловутое «светлое будущее» не предвидится, а действительность безысходна. На российских просторах поэтому властвует энтропия, а жизнь бессмысленна и беспросветна.

Имперское противостояние Западу в макроисторической перспективе порождает феодальную империю, тем самым создаёт парадоксальное образование, ибо последняя есть соединение двух разнонаправленных векторов: условно говоря, имперского и феодального. Последний связан с естественным для всякой средневековой страны (прежде всего, европейской) ходом имманентного социально-государственного развития. Киевская Русь в этом отношении была самым обычным раннефеодальным государством. И, казалось бы, при всех исторических коллизиях путь национально-государственного самоопределения через развитие феодальной системы был предопределён. Но в эпоху Ивана III обозначилась историческая развилка: с одной стороны, шло бурное развитие национального феодализма, а с другой наметился в известном смысле противоположный ему имперский тренд. «Своевременное» для крепнущей московской государственности падение Константинополя, женитьба Ивана III на Софье Палеолог, заимствование византийской имперской атрибутики и провозглашение превратившейся теперь в публицистический штамп доктрины «Москва – третий Рим» - маркируют этот тренд вполне отчётливо. Зыбкое равновесие продержалось до эпохи Ивана Грозного, вернее до резкого поворота в его политике и связанным с ним «поворотом на Германы». В дальнейшем имперский вектор, то ослабевая, то усиливаясь, стал безусловно доминирующим в эпоху Петра. А развитие национального феодализма оказалось придавленным, заторможенным, загнанным вглубь. Можно сказать, что имперский проект, инструментально используя феодальные структуры и отношения, не позволял им развиться в свободном имманентном режиме. И хотя и в советское время феодализм пронизывал все без исключения уровни социальных иерархий, но «чистый» без явных примесей имперской идеократии феодализм был вытеснен в нижние эшелоны социальности на уровень школ, ЖЭКов, и т.п. Кто жил в позднем СССР понимает, о чём я говорю.

Как только с падением СССР рухнул держащийся на пустой идеологической оболочке имперский проект, полузадушенный вектор национального феодализма разжался словно пружина и с ошеломляющей скоростью принялся навёрстывать упущенное. Это, однако, относится уже к постсоветскому периоду, о котором, впрочем, тоже нельзя не сказать нескольких слов.