Это была одна из первых попыток представить историю славян не как набор разрозненных эпизодов на окраинах чужих империй, а как историю огромного мира, некогда игравшего одну из центральных ролей в судьбе Европы.

Орбини писал не о конкретном государстве с очерченными границами. Его «царство» — понятие цивилизационное. Перед читателем разворачивается пространство от Балтики и Скандинавии до Балкан, Причерноморья и Адриатики, населённое родственными народами, которые с течением веков дробились, переселялись, меняли названия и оказывались записанными в чужие исторические родословные.
Именно эта идея остаётся главным нервом книги: славянская история не была бедной — она была рассредоточена между чужими именами.

История, написанная до появления современного канона

Орбини работал в эпоху, когда ещё не существовало нынешней академической системы с её жёстким разделением древних народов на готовые этнические категории. Историки XVI–XVII веков сопоставляли хроники, географию, предания, сходство названий, языков и политических традиций. Поэтому Орбини объединяет со славянским миром венедов, вандалов, готов, гетов, иллирийцев, фракийцев, даков и ряд других народов, которых позднейшая наука распределила между различными национальными и языковыми историями.
Для современного читателя некоторые его отождествления выглядят чрезмерно широкими. Но судить Орбини исключительно по методам исторической науки XXI века — всё равно что обвинять Птолемея в отсутствии спутниковых снимков. Его книга принадлежит собственной интеллектуальной эпохе и должна рассматриваться в контексте тогдашних представлений о происхождении и преемственности народов.

При этом «Царство славян» нельзя свести к авторской фантазии или внезапному откровению монаха-патриота. Орбини прямо указывает, что собирал свой труд из множества античных, византийских, латинских, итальянских, германских, польских и далматинских сочинений. Книга содержит обширный перечень авторов, на которых он опирался. Первое издание насчитывало около 470 страниц и представляло собой большое компилятивное исследование, а не политический памфлет.

Ценность этого массива особенно велика потому, что часть использованных Орбини рукописей позднее исчезла, сохранилась фрагментарно либо дошла в иных редакциях. Поэтому даже современные балканские медиевисты обращаются к нему при изучении истории Дубровника, Боснии, Сербии, Дукли и других южнославянских земель.

Университет Торонто характеризует книгу как первый всеобъемлющий обзор южнославянской истории и ранний вклад в формирование общеславянской идеи.

Народ под множеством имён
Орбини смотрит на историю через проблему имени. Один и тот же или родственный человеческий массив мог быть известен соседям под разными названиями. Этнонимы менялись, переносились с племени на союз племён, с правящей группы — на подвластное население, с территории — на её жителей. Но позднейшая историография зачастую стала обращаться с этими обозначениями так, словно за каждым из них изначально стоял отдельный и неизменный народ.

В результате возникает парадокс: события, войны и государства сохраняются в хрониках, но их участники оказываются отделены от потомков при помощи нового названия. История остаётся, а наследник исчезает.

Орбини пытается провести обратную операцию. Он собирает рассыпанные имена и ищет за ними более крупную общность. Его славянство — не современная паспортная национальность и не идея биологической чистоты. Это широкий языковой, культурный и исторический мир, который постоянно разделялся войнами, династиями, религиями и внешними империями. Отсюда его внимание к венедам, иллирийцам, древним македонянам и северным народам. Отсюда же сюжет о Скандинавии как одном из древних центров расселения. Орбини словно задаёт вопрос: действительно ли десятки названий означают десятки совершенно чуждых друг другу народов — или перед нами разные эпохи, ветви и чужие обозначения одного гораздо более обширного мира?

Сегодня академическая историография в основном отвергает его наиболее широкие этнические отождествления. Но сам поставленный им вопрос никуда не исчез: кто и на каком основании получил право распределить народы древности между современными национальными канонами?

Почему книга появилась именно тогда

Орбини жил в Рагузе — нынешнем Дубровнике, небольшом славянском государстве, существовавшем между Османской империей, Венецией, Габсбургами и католическим Римом. Южнославянские земли были политически раздроблены, значительная их часть находилась под чужой властью. В этих условиях создать общую историю славян означало совершить не только научный, но и политический поступок.

Орбини возвращал раздробленным народам ощущение общего масштаба. Его книга утверждала: вы не случайный конгломерат племён, возникший на периферии Европы; за вами стоит древнее пространство, множество государств, завоеваний, правителей и культурных традиций.
Это не была программа немедленного объединения или восстания. Орбини действовал тоньше: он восстанавливал историческое достоинство. Прежде чем народ сможет заявить право на настоящее, он должен перестать считать собственное прошлое пустым.

Книга стала важным звеном в развитии общеславянской исторической мысли и впоследствии повлияла на национальные возрождения на Балканах. В частности, труд Орбини стал одним из главных источников Паисия Хилендарского при создании «Истории славяно-болгарской» 1762 года — произведения, сыгравшего исключительную роль в пробуждении болгарского национального сознания.

Пётр Первый и русский перевод

В начале XVIII века книга попала в Россию благодаря Савве Владиславичу-Рагузинскому — уроженцу Герцеговины, дипломату и одному из заметных деятелей петровской эпохи. По распоряжению Петра Первого в 1722 году в Санкт-Петербурге была напечатана «Книга историография початия имене, славы и разширения народа славянского».
Но здесь необходимо важное уточнение: русское издание 1722 года не являлось полным переводом «Царства славян». Владиславич выбрал и переработал те части, которые счёл наиболее важными для русского читателя и государственных интересов России. Само название петровского издания подчёркивало идею единого народа, рассеянного по разным царствам, но сохраняющего общее происхождение и язык. Экземпляр этого издания хранится в Президентской библиотеке.

Интерес Петра был понятен. Россия выходила в большую европейскую политику, воевала с Османской империей, разворачивалась к Балканам и нуждалась в историческом языке, который позволял бы представить её не варварской окраиной, а крупнейшим наследником огромного славянского пространства.

Орбини давал такую генеалогию. Его книга связывала Россию с южными и западными славянами, придавала её истории древнюю глубину и превращала славянский вопрос в инструмент большой политики.

Но в этом присутствовал и очевидный парадокс: государство, получившее книгу об общем славянском мире, использовало её для обоснования собственного имперского центра. Универсальная история славян постепенно превращалась в родословную одной державы.

Почему Орбини неудобен

Главная проблема книги Орбини для западноевропейской историографии заключается не в отдельных спорных эпизодах. Гораздо опаснее сама её оптика.

Привычный европейский исторический канон строится вокруг античной Греции и Рима, германских королевств, католической церкви, империи Каролингов и государств Западной Европы. Славяне входят в эту картину сравнительно поздно — как население восточной и юго-восточной периферии, которое сначала появляется в чужих хрониках, а затем постепенно перенимает религию, государственность и культуру у более развитых соседей.

У Орбини картина перевёрнута. Славяне древни, многочисленны и политически деятельны. Они не ожидают, когда их введут в историю Византия или Рим, а сами участвуют в создании и разрушении государств, перемещении народов и формировании Европы.
Принять всю эту модель означало бы заново пересмотреть принадлежность целого ряда народов, культур и территорий. Поэтому с Орбини поступили эффективнее, чем при прямом запрете: книгу не уничтожили, а расчленили.
Когда он сообщает подробности о Дубровнике, Боснии или сербских династиях, его цитируют как источник. Когда он предлагает на основании всего собранного материала иную карту славянского прошлого, его объявляют компилятором, панегиристом или человеком донаучной эпохи.
Из книги извлекают допустимые сведения, но нейтрализуют её общую картину.

Исторический апокриф

Именно поэтому «Царство славян» можно назвать историческим апокрифом Европы.

Не в строгом смысле слова: Орбини не был тайным автором, а его книга не является подделкой или мистическим откровением. Она открыто издавалась, переводилась и использовалась другими историками.

Но её судьба напоминает судьбу апокрифического текста. Она существует рядом с официальным каноном, хранит другую версию прошлого, признаётся фрагментарно, но не допускается к формированию целостной картины.

Её не обязательно запрещать. Достаточно поместить на полку под названием «история идей», «ранний панславизм» или «национальная мифология». Тогда книгу можно изучать, не позволяя ей влиять на представление о реальной истории.

И здесь возникает принципиальный вопрос. Почему труд, собранный из множества более ранних авторов, считается заслуживающим доверия, когда речь идёт о частном событии, но становится почти бесполезным, когда речь заходит об общей концепции автора? Где именно заканчивается источник и начинается миф — и кто проводит эту границу?

Это не означает, что каждое утверждение Орбини обязательно истинно. Его нельзя читать как непогрешимое писание. Но столь же несерьёзно отвергать весь труд на основании того, что его выводы не совпадают с классификациями, закреплёнными спустя два-три столетия после его смерти.

Не последняя истина, а запрещённый масштаб

Сила Орбини не в том, что он дал окончательный ответ на вопрос о происхождении каждого древнего народа. Его сила в другом: он отказался принять заранее отведённое славянам место на исторической периферии.
Он собрал разрозненные хроники и показал мир, который позднее был разделён между чужими именами, государствами и национальными школами. Возможно, некоторые народы он сблизил чрезмерно. Возможно, часть связей основывалась на легендах или сходстве названий. Но за всеми спорными деталями стоит фундаментальная мысль:
история принадлежит не только тем, кто совершал события, но и тем, кто впоследствии получил право их назвать.

Победитель присваивает не только территории. Он присваивает этнонимы, древние государства, культурное наследие и право устанавливать начало чужой истории. После этого одним народам достаётся античность и непрерывная государственная традиция, а другим объясняют, что они внезапно появились на карте лишь тогда, когда были замечены чужими летописцами.
Орбини восстал именно против такого распределения прошлого.
«Царство славян» не обязано быть новой официальной Библией истории. Его значение в том, что оно разрушает ощущение безальтернативности существующего канона. Оно напоминает: нынешняя карта прошлого — не само прошлое, а результат отбора, классификации и политической борьбы за наследство исчезнувших народов.

Поэтому спустя более четырёх столетий книга остаётся неудобной. Не потому, что каждое её утверждение доказано, а потому, что она возвращает славянам то, что обычно отнимают у покорённых народов первым, — право претендовать на собственный масштаб истории.

Рубрика "Назад в будущее"

ПАНОПТИКОН XXI: ПОСТДЕМОКРАТИЯ

Поддержать автора (Revolut/Крипта)

Так вот, последний на днях опубликовал список сменившихся за последние семь лет британских премьеров со следующей ремаркой от себя: основа настоящей демократии — сменяемость власти.
И невдомёк ему, что так называемая демократия — это не когда один и тот же политический центр каждые полгода пересаживает своих людей из одного кресла в другое. Демократическая сменяемость означает, что граждане могут на конкурентных выборах отстранить правящую силу, привести оппозицию и реально изменить политический курс. Поэтому комментарий про «основу настоящей демократии» рассчитан на людей, которые путают оборот кадров с оборотом власти.

Но у доморощенных «еврооптимистов» — притом что многие из них с момента полномасштабки проживают на Западе — ей-богу, какой-то вечный комплекс национальной «меншовартости»: раз уж не перед РФ, то обязательно перед ЕС или Америкой. Вожделенный Запад для них — не объект анализа, а что-то сродни религиозной иконе. Любое событие там автоматически объявляется признаком зрелой демократии, даже когда это обычный внутрипартийный кризис, провал правительства или замена одного менеджера системы другим. Непоколебимое убеждение, что у себя всё по определению дикость — что является правдой, — а за западной границей любой политический чих — проявление высшей цивилизации. Прискорбно, но их совсем не терзают мысли о том, до чего мы все «доевромайданились» за последние 12,5 года!

За эти годы Украину приучили оценивать не по результату, а по ритуальной близости к Европе. Закрываются предприятия — зато «цивилизационный выбор». Разрушены институты — зато правильная геополитическая ориентация. Суицидная медреформа и провальная полицейская — зато посланники с Запада занимались. Выборы отменены, оппозиционные партии запрещены, медиаполе зачищено, границы для части населения закрыты — но государство продолжает называться демократией, потому что нужные люди регулярно произносят слово «Европа».

На сегодняшний день при Зеленском сменились уже четыре премьер-министра и четыре состава правительства: Гончарук — с августа 2019 года; Шмыгаль — с марта 2020 года; Свириденко — с июля 2025 года; Корецкий — назначен 16 июля 2026 года. Но где результат? Политическая власть не переходила от одной конкурирующей силы к другой. Все эти кабинеты формировались при одном президенте, одной парламентской конфигурации и абсолютном доминировании «Слуги народа».

Что же касается бриттов из списка Луганского, то первые четыре премьер-министра подряд представляли Консервативную партию, а два последних — лейбористов.

Кто-то заметит, что в Великобритании, в отличие от Украины, нет президента-диктатора и всем заправляет парламент. Поправим: там парламентская конституционная монархия. И власть монарха далеко не так условна, как многие привыкли думать. Помимо собственно сменяемости власти, не меньшими признаками демократии являются, в частности, независимые суды. Так вот, нашим либерастам невдомёк, что британский монарх, согласно Конституции, почитается «источником справедливости» в стране и единолично назначает судей по всем видам дел. Пусть даже кандидатов отбирают независимые комиссии, после чего назначение проходит по рекомендации лорда-канцлера или премьер-министра. Подпись всё равно остаётся за королём или королевой.

Более того, выборной в Британии до самых последних пор являлась лишь нижняя палата — Палата общин, а верхняя, Палата пэров, столетиями оставалась наследственной. Британская аристократия исторически выросла из завоевания, земельного захвата, военной службы короне, колониальной экспансии и наследственной передачи привилегий. Они — наследники системы, в которой богатство и власть веками создавались войнами, экспроприацией и имперским насилием.

Наследственных пэров частично убрали лишь в 1999 году, но только с конца апреля 2026 года оставшиеся из них утратили право заседать и голосовать. И опять же вековой принцип наследования отменили именно с королевской санкцией. Но и сейчас пэры верхней палаты не избираются народом, а назначаются — и по-прежнему пожизненно!

Кроме того, британский монарх обладает личным иммунитетом от судебных преследований: против него как физического лица или суверена, согласно британскому праву, нельзя открыть ни гражданское, ни уголовное производство. При этом почти все публичные действия монарха совершаются по совету министров, которые уже и несут политическую ответственность.

Но и формальное равенство перед законом ещё не означает равенства возможностей добиться правосудия.
Яркий пример — принц Эндрю, юридически не обладающий неприкосновенностью от уголовного преследования. Члена королевской семьи годами обвиняли в сексуальном насилии и связях с Эпштейном. Итогом стал не уголовный суд и не приговор, а внесудебная выплата и административное изгнание из публичной жизни. Для обычного человека подобные обвинения означали бы полноценное расследование и судебный процесс; для принца система ограничилась тем, что убрала его подальше от камер.

А что бы, интересно, ответили Луганский и иже с ним на тот факт, что сегодня в демократической Британии 12 тысяч британцев ежегодно арестовывают за посты в соцсетях? Это официальная информация.

А Луганский не хочет погуглить насчёт событий в британском городе Ротереме, где, только по официальным оценкам, в период с 1997 по 2013 год сексуальной эксплуатации этническими пакистанскими бандами подверглись как минимум 1400 детей — в основном девочки в возрасте от 11 до 16 лет? Причём генпрокурором в те годы был будущий премьер-лейборист и друг Зеленского Кир Стармер! И Ротерем далеко не единственный такой город в Британии.

А может быть, мы вместе вспомним, премьер какой страны приказал Зеленскому и Ко не договариваться и воевать с РФ в марте 2022 года?

А почему сегодня «независимые» западные СМИ — свобода слова также является одним из основополагающих принципов демократии — в упор не замечают вопиющих нарушений прав человека в Украине?

Думаем, что у Луганского нет ответов на эти вопросы. Ведь даже Канада, в которой он сейчас проживает, находится под всё той же Британской короной, являясь во многом полигоном для испытания метрополией нарративов глобальной повестки. Речь о вконец разбушевавшейся в стране кленового листа эвтаназии, легализации тяжёлых наркотиков, чрезмерной вакцинации и крайне жёстком карантине во время былой пандемии и так далее, и тому подобное.

Но если не сделать правильных, самостоятельных, украиноцентричных выводов, то страна продолжит оставаться в плену навязанных иллюзий, окончательно потеряв свой и без того весьма условный суверенитет. Если вообще продолжит своё существование.

Ведь за ментальной колонизацией неизбежно следует физическая.

ПАНОПТИКОН XXI: ПОСТДЕМОКРАТИЯ

Поддержать автора (Revolut/Крипта)

В академической литературе эта конструкция получила вполне официальное название — «гипотеза женщин и мира». Согласно ей, женщины якобы более склонны к компромиссу, терпимости и мирному разрешению конфликтов, чем мужчины. Ещё феминистки первой волны продвигали образ женщины не просто как любящей мир, но как силы, способной принести его человечеству.

В более радикальной версии всё ещё проще. Из-за избытка тестостерона мужчина строит иерархии, захватывает территории, подчиняет, эксплуатирует и убивает. Женщина рожает, кормит, заботится и оберегает, а значит, уже в силу своей биологии и социального опыта должна служить естественным противовесом милитаризму.

Отсюда бесконечные рассуждения о том, что миром слишком долго управляли мужчины и что с приходом женщин во власть политика наконец станет мягче, гуманнее и ответственнее.

За последние годы Европа предоставила сторонникам этой теории прекрасную возможность проверить её не в университетской аудитории, а на практике. Женщины перестали быть редкими исключениями в силовых ведомствах. Только за последние пять лет посты министров обороны в странах Европейского союза занимали пятнадцать женщин в тринадцати государствах. Женщины руководили обороной Германии, Франции, Испании, Австрии, Бельгии, Чехии, Дании, Ирландии, Латвии, Литвы, Люксембурга, Нидерландов и Португалии.

Примерно такая же картина наблюдалась во внутренних делах. За пятилетие женщины занимали соответствующие министерские посты как минимум в двенадцати странах ЕС. Они отвечали за полицию, миграцию, границы, общественный порядок и внутреннюю безопасность в Германии, Бельгии, Италии, Финляндии, Греции, Латвии, Литве, Люксембурге, Нидерландах, Португалии и Словении.

Иными словами, феминистский эксперимент уже состоялся. Женщин не просто «допустили к принятию решений». Им передали армии, полицию, границы, оружейные бюджеты и значительную часть государственного аппарата принуждения.

Стала ли после этого Европа спокойнее?

Ответ настолько очевиден, что для него не требуется сложной статистики. Последние пять лет стали для континента временем крупнейшего военного кризиса со времён окончания холодной войны, ускоренной милитаризации, роста оборонных расходов, поставок вооружений, разговоров о возвращении массового призыва и подготовке населения к большой войне.

Женщины-министры обороны не бросались между армиями с белыми платками и не останавливали эшелоны с оружием материнским воззванием. Они утверждали военные бюджеты, подписывали контракты, требовали новых вооружений и говорили языком силы ровно так же, как их предшественники-мужчины.

Пожалуй, наиболее ярким примером стала нидерландский политик Кайса Оллонгрен, успевшая за рассматриваемый период побывать во главе обоих ключевых силовых направлений. Сначала она занимала пост министра внутренних дел и отношений королевства, а затем возглавила Министерство обороны Нидерландов. То есть прошла полный путь от внутренней безопасности, полиции и государственного управления до армии, вооружений и военной политики.

Обращаясь в мае 2023 года к Владимиру Зеленскому, Оллонгрен заявила: «Ваша война — наша война. Мы считаем своим долгом помогать вам». Позднее, выступая за применение поставленного Украине западного оружия по целям на российской территории, она сформулировала свою позицию ещё прямее: «Мы не должны ограничивать Украину». А рассуждая об объёмах дальнейшей помощи, заявила, что никакого предела быть не должно: «Мы должны поставить на кон всё».

Это не призывы к уничтожению мирного населения и не кровожадность в буквальном смысле. Но это предельно воинственная риторика человека, полностью встроенного в логику военной эскалации.

Да и не жалко ей вовсе ни украинских детей, ни женщин, ни мужчин тем паче. О русских даже упоминать не стоит: «Поддержка Украины — это очень дешёвый способ добиться того, чтобы Россия перестала быть угрозой НАТО. Поэтому это жизненно необходимо».

Министр-женщина не пытается остановить конфликт, предлагая компромисс, переговоры или хотя бы ограничение пространства войны. Напротив, она объявляет чужую войну своей, выступает против ограничений на применение оружия и требует поставить на кон всё. Именно так выглядит знаменитая «женская миротворческая природа», когда её носительница получает доступ к настоящей власти, государственному бюджету и военному аппарату.

Женщины во главе министерств внутренних дел тоже не превратили Европу в пространство всеобщего согласия. Полиция не исчезла, границы не стали ненужными, спецслужбы не распустили, а государственный контроль не сменился материнской заботой. Наоборот, именно в эти годы Европа расширяла цифровое наблюдение, ужесточала законодательство, боролась с «дезинформацией», чисто формально, но усиливала контроль над миграцией и наращивала полномочия силовых структур.

При этом большинство этих женщин действительно являются матерями. По открытым биографическим данным, собственные дети есть не менее чем у двадцати двух из тридцати уникальных женщин, входивших в списки министров обороны и внутренних дел. Это около 73 процентов, причём реальная доля может быть выше, поскольку отсутствие сведений о детях в публичной биографии ещё не означает их отсутствия.

Получается любопытная картина. Женщина приходит во власть не как абстрактная представительница «женского начала», а как министр конкретного государства, член определённой партии и часть бюрократической системы. Материнство не отключает политические интересы, идеологию, карьерные амбиции и обязательства перед правительством. Наличие детей не превращает министра обороны в пацифиста, точно так же как наличие детей у мужчины не превращает его автоматически в милитариста.

И здесь обнаруживается главный логический трюк всей конструкции. Когда войну начинает или поддерживает мужчина, это охотно объявляют проявлением мужской агрессивной природы. Когда то же самое делает женщина, её пол внезапно перестаёт иметь значение: она якобы действует под давлением обстоятельств, институтов и геополитической необходимости. Мужчина в этой схеме всегда представляет свой пол, а женщина — только саму себя. Мужская жестокость объявляется биологией, женская — политикой.

Европейский опыт последних лет не доказал, что женщины руководят силовыми ведомствами хуже мужчин. Но он убедительно показал, что они не делают этого лучше только потому, что являются женщинами. Они способны быть осторожными и безрассудными, миролюбивыми и воинственными, гуманными и жестокими в той же мере, что и мужчины. Не потому, что между полами вообще нет различий, а потому, что государственная власть сильнее рекламного архетипа.

Феминизация силовой политики не принесла Европе обещанного мира. Она принесла Европе женщин, проводящих ту же силовую политику.
Возможно, именно в этом и состоит настоящее равенство. Но тогда пора отказаться от сказки, согласно которой мужчина несёт цивилизации войну, а женщина по факту материнства может нести только жизнь и процветание. История последних лет показывает куда более прозаическую истину: женщина у власти — это прежде всего человек у власти.

А человек, получивший армию, полицию и государственную машину, далеко не всегда ведёт себя как мать.

Рубрика «Мифы WOKE»

ПАНОПТИКОН XXI: ПОСТДЕМОКРАТИЯ

Поддержать автора (Revolut/Крипта)

И самое неприятное заключается в том, что подобные вещи никогда не возникают из ниоткуда. Любая культурная катастрофа задолго до своего политического или криминального воплощения сначала проходит через область идей, литературы, искусства и эстетики. Сначала общество учится смотреть на невозможное. Потом — обсуждать его. Потом — перестаёт испытывать к нему прежнее внутреннее отторжение или даже отвращение. И только спустя десятилетия внезапно обнаруживает, что граница, которую оно считало вечной, уже далеко позади.

Сегодня мы поговорим о двух книгах, на фоне которых даже Генри Миллер с его «Тропиком Рака» или Владимир Набоков с «Лолитой» начинают выглядеть литературными шалостями. И это особенно показательно, если вспомнить, что картины с изображением Лолиты были обнаружены во владениях Эпштейна во время обысков, а его самолёт в прессе и вовсе получил прозвище «Лолита-экспресс». Потому что речь пойдёт уже не просто о сексуальной провокации или разрушении буржуазной морали, а о постепенном стирании самой идеи предела.

Реальный бунт молодёжи или искуснейшая манипуляция?

Сексуальную революцию невозможно свести к хиппи, рок-н-роллу и студенческим протестам 60-х. Хотя именно этот образ обычно и продаётся массовому сознанию: молодёжь против «старого мира», бунт против консервативной морали, свобода любви и новая культура. Однако и здесь всё далеко не так просто. Ряд альтернативных исследователей — например, Даниэль Эстулин — вообще рассматривают значительную часть контркультуры 60-х как во многом рукотворный процесс, выросший на стыке интеллектуального наследия Франкфуртской школы, экспериментов с массовым сознанием и атмосферы эпохи психологических операций времён холодной войны. От теорий Герберта Маркузе о разрушении «репрессивной цивилизации» до документально подтверждённых программ вроде «МК-Ультра», где спецслужбы изучали механизмы воздействия на человеческую психику, — всё это породило устойчивое ощущение, что культурная революция второй половины XX века была не только стихийным бунтом снизу, но и результатом сложной интеллектуальной и технологической инженерии сверху.

Сексуальную революцию вообще невозможно понять без осознания одной простой вещи: цивилизация держится не только на законах. Она держится на внутреннем ощущении запрета, на способности человека автоматически воспринимать определённые вещи как невозможные даже на уровне мысли. И прежде чем меняется закон, прежде чем меняется политика и общественная норма, меняется именно эта невидимая внутренняя линия.

Философия де Сада: от маргинеса до элитарности

Одним из первых великих диверсантов этого процесса и стал маркиз де Сад и главным образом его «Философия в будуаре». Именно здесь появляется одна из самых опасных идей всей последующей сексуальной революции: попытка превратить разрушение моральных границ в философию свободы. Самое поразительное в де Саде даже не сами весьма обильные сцены физического насилия, сексуальных извращений и предельной трансгрессии, а то, как его герои всё это оправдывают. Они не выглядят животными, потерявшими контроль над инстинктами. Наоборот — практически все свои безумные фантазии они облекают в длинные, холодные и внешне почти безупречные рассуждения о природе человека, свободе желания, лицемерии общества и «тирании» морали. Будуар у де Сада — это не просто место разврата. Это философская лаборатория, где зло пытается превратиться в интеллектуальную систему:

"О, прекрасный пол! Вы будете свободны: подобно мужчинам, вы будете вкушать наслаждения, которые Природа вменяет в обязанность, и ни в одном вам не будет отказано. Разве должна божественная половина человечества быть порабощена другой? О, разбейте эти оковы - Природа требует того. Пусть вашей уздой будут лишь ваши наклонности, законами - лишь ваши желания, моралью - сама Природа...".

И тут же:

«Не вызывает сомнения, однако, то, что изнасилование - весьма редкий и трудно доказуемый поступок и причиняет ближнему куда меньше вреда, чем воровство, поскольку воровство лишает собственности, тогда как изнасилование - лишь наносит физический ущерб. Какие ещё претензии имеются у вас к насильнику? И что вы сможете возразить, когда он скажет вам, что телесное повреждение, которое он нанёс - это, вообще говоря, пустяк, ибо насильник просто чуть раньше привёл объект, с которым он жестоко обошёлся, в то состояние, в которое бы его вскоре привели брак и любовь...»

Именно рационализация и сделала де Сада настолько живучим спустя столетия. Обычная порнография быстро умирает вместе со своей эпохой. Но когда крайность начинает говорить языком свободы, освобождения сознания и интеллектуального превосходства над «обычной моралью», она получает совершенно другой статус. Не случайно де Сад оказался особенно притягателен именно для части элитной и интеллектуальной среды. Потому что его тексты предлагают крайне соблазнительную для человека без твёрдого внутреннего стержня мысль: мораль — это всего лишь конструкция для масс, тогда как по-настоящему свободный человек якобы имеет право жить «по ту сторону добра и зла».

И здесь особенно важна судьба самого де Сада. При жизни его воспринимали вовсе не как философа свободы, а как опасного извращенца и разрушителя морального порядка. Его бросали в тюрьмы и психиатрические учреждения, а сами тексты существовали фактически на грани культурного подполья. Но затем ситуация постепенно начала меняться. Уже в XIX веке фигура де Сада начинает вызывать интерес у радикальных интеллектуальных кругов. Во время Французской революции 1848 года отдельные его эссе распространялись как революционные и антисистемные тексты. А позже де Сада начинают переосмыслять уже не как чудовище, а как «смелого мыслителя», бросившего вызов старому миру. Именно здесь и проявляется один из самых тревожных механизмов культурной трансформации: то, что сначала вызывает ужас, позже начинает восприниматься как интеллектуальная смелость, затем — как философия, а в конечном итоге — как часть респектабельного культурного канона.

Ужасающие безумства опального маркиза вчера, а что сегодня?

Но де Сад всё же оставался территорией шока. Его крайность ощущалась как крайность. Настоящий перелом начинается позже — когда запретное перестаёт выглядеть как вызов и начинает выглядеть как эстетика, как стиль жизни и как новая норма чувствительности.

Именно здесь возникает «Эммануэль». Причём важно понимать: речь идёт не об одной книге и даже не об одном фильме. «Эммануэль» быстро превратилась в целый культурный феномен — серию романов, экранизаций и продолжений, активно выходивших прежде всего в 1970–1980-х годах. Наиболее известной стала серия фильмов с Сильвией Кристель в главной роли, начавшаяся с фильма «Эммануэль» 1974 года. И вот здесь начинается действительно важный момент: «Эммануэль» уже не была литературой или кино «для элит». Наоборот — это была массовая популяризация новой сексуальной философии для широкой аудитории.

И именно поэтому влияние «Эммануэль» оказалось куда глубже и опаснее, чем у примитивной физиологической порнографии вроде «Глубокой глотки» или тем более сегодняшнего конвейерного контента. Порнография работает прежде всего через физиологию и быстро выгорает вместе с импульсом. «Эммануэль» действовала иначе — через сознание, атмосферу и эстетику. Через романтизацию самого процесса разрушения границ. Через превращение сексуальной свободы в признак интеллектуальности, зрелости, раскрепощённости и принадлежности к «новому миру».

Но если первая «Эммануэль» ещё удерживается в рамках сексуальной эмансипации, адюльтера, гомосексуальности и разрушения буржуазной морали, то «Эммануэль и её дети» делает следующий шаг — и заходит уже на территорию тем, которые даже сегодня остаются за пределами общественной нормы и уголовного закона: детская сексуальность и кровосмешение. Причём подаются они не как моральная катастрофа и не как сознательная провокация в духе де Сада. Наоборот — всё растворяется в спокойной, эстетизированной и почти «просветлённой» интонации свободы опыта и освобождения желания.

Лишь один из отрывков:

«Иногда мне хочется вновь стать ребенком, — мечтательно произнес Лури.
Из меньше всего хотела сейчас вызвать у Лури ностальгию по детству. Она гладила грудь, ласкала живот, ноги, половой орган своего большого друга. Она целовала, слегка покусывая, губы Лури, обнимала его так сильно, будто стремилась задушить. Наконец она устала и, остановившись, произнесла только одно слово:
— Фантастика!
Польщенный столь лестной характеристикой, Лури не мог не ответить на признание своей маленькой возлюбленной поцелуем.
Эммануэль обняла за плечи Кристофера и Из и, притянув их к себе, прошептала:
— Как же прекрасно заниматься любовью всем вместе!»

При этом Изе в романе пять лет, а Лури - зрелый мужчина.

Именно это принципиально отличает подобные тексты от классической литературы шока. Де Сад вторгался в сознание через чувство чудовищного. А поздняя эротическая литература действует иначе: она снимает эмоциональное сопротивление. Крайность перестаёт восприниматься как крайность, потому что подаётся без внутреннего конфликта, без чувства запрета и без ощущения границы. Потому-то подобные книги оказываются куда более значимым культурным симптомом, чем открытая провокация.

Особенно важно понимать, что сексуальная революция окончательно победила не тогда, когда студенты начали бунтовать против старых норм. Она победила тогда, когда новая мораль стала частью массовой культуры и новой эстетики времени. И фигура Эммануэль Арсан здесь крайне показательна. Это не подпольная маргинальная писательница, а жена французского дипломата, человек из мира международного космополитического класса. «Эммануэль» не выглядела как грязный скандал. Она выглядела как красивый, взрослый, интеллектуальный и «современный» мир без старых ограничений. Именно поэтому она и стала столь эффективным инструментом культурного смещения границ.

Не менее символична и фигура нидерландской актрисы Сильвии Кристель, сыгравшая Эммануэль во всех фильмах франшизы. Для миллионов зрителей она перестала быть просто актрисой и превратилась в живое воплощение новой сексуальной эстетики — красивой, мягкой, раскрепощённой и лишённой чувства запрета. И крайне показательно, что её связь с президентом Франции Валери Жискар д’Эстеном не разрушала образ эпохи, а наоборот — подчёркивала её дух. То, что ещё недавно выглядело бы как политический и моральный скандал, постепенно становилось частью новой респектабельности.

Послесловие

Именно так и работает тот механизм, который сегодня часто описывают через концепцию окна Овертона. Не как карикатурный «тайный план», а как постепенное смещение самого поля допустимого. Сначала невозможное появляется в литературе как шок. Потом становится предметом интеллектуального интереса. Потом — эстетикой. Потом — частью кино, глянца и культурного языка. И к моменту, когда общество замечает масштаб сдвига, внутренняя граница уже давно ослаблена.

С этого ракурса остров Эпштейна так важен как символ. Он не возник в пустоте. Ему предшествовали десятилетия культурного дрейфа, в ходе которого сама идея трансгрессии постепенно превратилась для части элит в признак свободы, интеллектуальной смелости и жизни по ту сторону ограничений, предназначенных для остальных. Элиты нашли в этом крайне удобное оправдание: народ пусть продолжает верить в мораль, традиции и запреты — нам же дозволено больше, потому что мы якобы свободнее, умнее и выше старых рамок. Но и сам плебс немного развратим, ибо так легче подбирать для себя жертвы.

И главный вопрос здесь даже не в конкретных книгах. Главный вопрос — что происходит с цивилизацией, когда она постепенно теряет способность испытывать внутреннее отторжение к собственным пределам? Потому что закон почти всегда опаздывает. Сначала меняется воображение. Потом — язык. Потом — культура. И лишь в самом конце общество вдруг обнаруживает, что граница, которую оно считало вечной, давно осталась далеко позади.

Да и сами выше перечисленные книги и фильмы до сих пор находятся в открытом доступе и, пусть с пометкой 18+, но абсолютно доступны как в интернете, так и в печатном варианте.

Рубрика «Порнократия»

ПАНОПТИКОН XXI: ПОСТДЕМОКРАТИЯ

Поддержать автора (Revolut/Крипта)