Однажды, когда человек полировал свой автомобиль, его 6-летний сын поднял камень и нацарапал несколько слов на боку автомобиля. В гневе человек схватил руку ребенка и стал бить по ней много-много раз… Ребёнок плакал от боли и непонимания причины происходящего, а его отец неистово продолжал бить ему по рукам…
В больнице ребенок потерял все свои пальцы из-за многочисленных переломов. Когда ребенок увидел своего отца… он спросил с глазами полными боли : "Папа, когда мои пальцы вырастут снова?"
Человек испытал боль и ничего не ответил. Он возвратился к своему автомобилю и стал его пинать. Опустошенный своими поступками, сидя перед тем автомобилем, он посмотрел на царапины — ребенок написал:
-Блять, да мне похуй на тебя, блять, слушай. Какая у тебя там тачка, блять, квартиры, срачки, там блять, яхты, всё – мне похуй там. Хоть бентли, хоть блять нахуй майбах, хоть роллс-ройс, хоть бугатти, блять, хоть стометровая яхта – мне на это насрать, понимаешь? Сколько ты там, кого ебешь, каких баб, каких значит вот этих самок шикарных или атласных, блять, в космос ли ты летишь – мне на это насрать, понимаешь? Я, блять, в своем познании настолько преисполнился, что я как будто бы уже сто триллионов миллиардов лет, блять, проживаю на триллионах и триллионах таких же планет, понимаешь? Как эта Земля. Мне уже этот мир абсолютно понятен, и я здесь ищу только одного, блять: покоя, умиротворения и вот этой гармонии от слияния с бесконечно вечным. От созерцания этого великого фрактального подобия и от вот этого вот замечательного всеединства существа бесконечно вечного – куда ни посмотри: хоть в глубь – бесконечно малое, хоть ввысь – бесконечно большое, понимаешь? А ты мне опять со своими там это. Иди суетись дальше, твое распределение – это твой путь и твой горизонт познания, ощущения и твоей природы. И он несоизмеримо мелок по сравнению с моим, понимаешь? Я как будто уже глубокий старец бессмертный или там уже почти бессмертный, который на этой планете от её самого зарождения, еще когда только солнце еще только-только сформировалось как звезда и вот это газопылевое облако… после взрыва Солнца, когда оно вспыхнуло, как звезда и начало формировать консерваты-планеты, понимаешь? Я на этой Земле уже как будто пять миллиардов лет, блять, живу и знаю её вдоль и поперек, этот весь мир. А ты мне там какие-то эти. Мне похуй на твои тачки, на твои, блять, нахуй, яхты, на твои квартиры там, на твое благо, понимаешь? Я был на этой планете или бесконечном множестве и круче Цезаря, и круче Гитлера, блять, и круче всех великих, понимаешь? А где-то был конченым говном, еще хуже, чем здесь. Потому что я множество этих состояний чувствую. Где-то я был больше подобен растению, где-то был больше подобен птице, там червю. Где-то просто был сгусток камня. Это все есть душа, понимаешь? Она вот имеет грани подобия совершенно многообразные, бесконечное множество. Но тебе этого не понять, поэтому ты езжай себе, блять. Мы в этом мире как бы живем разными ощущениями, разными стремлениями. Соответственно разное наше и место, разное наше распределение. Тебе я желаю, чтоб все самые крутые тачки были у тебя и все самые лучшие самки, чтобы раздвигали перед тобой ноги там, все свои щели шиворот-навыворот, блять, перед тобой, как ковер раскрывали и растлевали, растлали. И ты их чтоб ебал до посинения, до красна, как солнца закатного. Чтоб на лучших яхтах, на самолетах летал и кончал прямо с иллюминатора и все что только может в голову прийти или не прийти. Если мало идей – обращайся ко мне, я тебе на каждую твою идею еще сотни триллионов подскажу как, что делать. Ну а я, что? Я иду как глубокий старец, узревший вечное, прикоснувшийся к божественному, сам стал богоподобен и устремлен в это бесконечное. Который в умиротворении, покое, гармонии, благодати, в этом сокровенном блаженстве пребывает, вовлеченный во все и во вся, понимаешь? Вот и все. В этом наша разница, так сказать. Я иду любоваться мирозданием, а ты идешь какой-то преисполняться в гранях каких-то. Вот и вся разница, понимаешь? Ты не зришь это вечное бесконечное, оно тебе не нужно. Но зато ты, так сказать, более активен, как вот этот дятел долбящий или муравей, который вот очень активен в своей стезе, вот и все. Поэтому давай, наши пути здесь, так сказать, имеют, конечно, грани подобия, потому что все едино, но ты меня... Я-то тебя прекрасно понимаю, а вот ты – вряд ли, потому что как бы я, ты и как бы я тебя в себе содержу – всю твою природу. Она составляет одну маленькую там песчиночку от того, что есть во мне, понимаешь? Вот и все. Поэтому давай ступай, езжай, а я пошел наслаждаться, нахуй, блять, прекрасным осенним закатом, блять, на берегу теплой южной реки. Все, пиздуй-бороздуй и я попиздил нахуй.

– Тебя беспокоит внешность?
– Да, – ответил прыщавый жирный подросток четырнадцати лет, – то есть, нет. Не только внешность.
Дальше он мог не продолжать, но я где-то читал, что озвучивание проблемы делает ее решение более очевидным. Паренька дрочат в классе.
– Одноклассники меня презирают, словно, – он снова замялся. Ну что за мямля, – Словно я человек второго или третьего сорта.
Скорее, четвертого, подумал я про себя. Вслух, я, естественно, говорить этого не стал. По должности не положено.
– Все ясно, – я вздохнул, – после уроков идешь на прием к дерматологу, сегодня он принимает с двух, если не будешь телиться – успеешь. Там же, в поликлинике, оформляешь справку в бассейн. Через пару месяцев проблемы с внешностью исчезнут. Каждое утро выполняй комплекс силовых упражнений. Начинаешь с одного круга, каждый день прибавляете по одному кругу. Желательно выполнять каждый раз, когда вылезаешь из-за компа.
Паренек доверчиво записывал за мной. Я обдумывал одну идею Наконец, мысленно выстроив разговор в голове, спросил:
– На что ты готов ради решения проблемы?
– На все, – тихо пробурчал он.
– Тогда придется на время отказаться от онлайн игр. Дота, майнкрафт, копатель... все это идет на хрен.
Иногда я позволяю себе бранное словечко при учениках. Директор не сможет выгнать меня отсюда при всем желании. Никто не захочет работать за копейки.
Пацан приуныл. Видно, что расставаться с любимой жвачкой не хочет.
– А ты как думал? От чего-то всегда приходится отказываться. Воспринимай реальный мир, как РПГ. Повышай силу, интеллект, обаяние. Эта игра не отличается от других. Чем лучше ты прокачан, тем выше твой уровень, уровень твоей жизни, – увидев грустные глаза, я сжалился над ребенком, – Если сильно захочется поиграть, накачай визуальных новелл. Заодно, английский подтянешь.
Когда за парнем закрылась дверь, я уткнулся лицом в ладони. Господи, ну почему родители не могут объяснить детям таких простых вещей? Ладно, работа продолжается. Нужно прочитать агентурные данные. В каждом классе у меня есть свой стукачок. Например, Вася петров из девятого «Б». Его я поймал на извлечении закладки у себя во дворе. Теперь он на крючке. Как только от него перестанут поступать данные, фотографии попадут к родителям. Разумеется, я отправлю их с фейкового мыла. Все донесения приходят на то же фейкомыльце. Нет, ну а что? Плох тот соцпед, который не знает, чем дышит школа. Промониторив обстановку, записал происшествия, зачинщиков конфликтов, потенциальных суицидников. Последних я обычно лечу быстро и весело. Приглашаю в кабинет на тестирование. На мониторе открыта серия расчлененки, якобы случайно. На экзальтированных девочек, желающих умереть красиво, действует великолепно. С парнями другая история. Они не режут вены напоказ, не рисуются. Их, вообще, сложно предсказать. Всегда хотел устроить им экскурсию в морг. Один раз даже со знакомыми санитарами договорился. Увы, директор не одобрила моей инициативы.
В размышлениях я дошел до десятого «А». Их агент спалился при мне в стукачестве директору. После намеков, что коллектив подобного поведения не одобрит, он работает на меня. «Докладываю, что Афанасьев снова доставал Кирилла. Напряг его на пятифон за косяк...» Дальше шла рутина. Главное я прочитал. Что ж, урегулирование конфликтов – моя профессия. Нам недавно пришла указиловка о том, что необходимо создать службу медиаторов. Медиаторы это такие ребята, вроде как решалы. Они мирно разруливают конфликты между учениками. Но, согласитесь, это скучно. Скучно, когда один из одноклассников, назначенный медиатором, пытается разрулить конфикт лидера класса и травимого ученика. Я позвонил своему медиатору:
– Але, Мишань, привет. Как ты? Еще не соскочил? Жаль. Сгоришь же от дури. Ладно, что я звоню? Есть работенка, с меня, как обычно. Заветный пакетик. Что надо? Воспитать одного кадра без тяжких телесных. Где найти, время, место, скину сообщением. Внуши ему, что Киря Федотов тоже человек и его трогать не стоит. Да, это по работе. Нет, еще не уволился. И пока не собираюсь. Оп, извини, дружище, ко мне пришли.
В кабинет вошла директор. Местный бог, карающий и прощающий. Всех, кроме меня. Надо мной власти у нее нет.
– Иван Андреевич, вы подготовили отчет по работе с детьми из неблагополучных семей?
Если директор обращается ко мне по имени-отчеству, значит она рассержена. Очень крупно рассержена.
– Нет, Зоя Семеновна, в процессе, – увидев, как ее лицо наливается гневом, я продолжил, – если бы вы нашли второго соцпеда, мы могли бы разделить обязанности. А так, приходится все самому делать.
– Через час я должна ощущать его у себя на столе.
Иногда мне кажется, что Зоя Семеновна прапорщик. Ладно, напрягу одиннадцатиклассницу какую-нибудь. Как напрячь старшеклассницу строчить липовые отчеты? Очень просто. Объясняешь, что работа большинства менеджеров заключается в написании рутинных отчетов. Ну и, разумеется, конфеты. Тут я вспомнил, что у меня не готов план мероприятий на четверть. Придется брать двух девчонок. Раздав указания, я вышел на улицу. Мне предстоит еще работа на земле. У парня из восьмого «Б» маму положили в больницу. Никто из учителей не удосужился мне об этом доложить. Понимаете теперь, для чего мне нужна агентурная сеть? Чтобы узнавать и выявлять проблемы. Набрав продуктов, я отправился учить ребенка готовке и выживанию в автономных условиях. Вечером надо будет вдвоем навестить маму, чтобы она не беспокоилась, как там сыночка-корзиночка, зарядить Мишке дозу, ну а потом придется возвращаться в свою берлогу, напоминающую мне о прошлом.
Прошлое... Мог ли я предполагать еще пять лет назад, когда раскуривался с корешами на грязной кухне, что стану социальным педагогом? Буду работать в школе? Нет. Я просто принимал напасы, передавал булик, ржал, снимался. Стас, Мишка, Сева, Лука и я. Пять заядлых наркоманов. Порох сменяла синтетика, синтетику сменял порох. Иногда перепадало настоящей гычи. Я потерял работу, воровал у матери золото. Я стремительно опускался и ничего не мог сделать со своей жизнью. Смерть матери прошла в дурмане. От меня отвернулся единственный настоящий друг, никогда не употреблявший Семен. Я не помню, когда ко мне пришло осознание. Наверно, в тот день, когда за мои долги убили Свету. Да. Именно тогда. Она умерла в один день с моей бабушкой. Плач, вой, ранняя седина, очередная дорожка. Так я пережил смерть самого близкого человека. Потом был размен бабкиной квартиры, возврат долгов, платный курс реабилитации. Знаете, что самое сложное, когда снимаешься? Мания преследования. Мне казалось, что меня готов предать и подставить каждый. Мне казалось, что каждый знает про мои грехи. Главное – про них знает Света. Знает, но молчит в своей могилке. Однажды, когда мы стояли в кругу, ведущий рассказывал что-то про солнце, про свет, льющийся сквозь нас, пришло новое осознание. Я должен приносить пользу. Сразу после сеанса я подошел к волонтеру, светлой девочке с огромными глазами и угрюмо спросил:
– Как искупить грехи?
Она сказала:
– Спасайте детей.
В тот же день я купил на оставшиеся с бабкиной квартиры деньги настоящий диплом с проведением по ведомости. Через неделю я работал в родной школе. Да, зарплата так себе. Да, я купил самый лоховской диплом. Да, я не знаю основ. Но, сейчас я иду помогать ребенку. И буду делать это всю жизнь.

— Стёпа, ты уже две недели обещаешь заплатить за квартиру!
— Извините, Лидия Ивановна, зарплату задерживают. На этой неделе точно будет.
— С чего мне тебе верить? Ты вообще работаешь? Молодёжь ничего не делает, а только трахается да бухает!

Бабка стояла в дверном проёме и брызгала на меня слюной. Из её рта смердило мертвечиной, точно она предпочитала трапезничать животными (или детьми), не чистя после этого зубы. Я едва держался на ногах.

— Ишь ты, лапшу мне на уши решил вешать. Если до воскресенья не погасишь задолженность, выселю к чёртовой матери! — прокричала она, тыча в меня худощавым пальцем.

Бабка хлопнула дверью. Я закрылся на замок и вернулся в комнату, дабы собраться на работу. Проблема в том, что воскресенье наступит завтра, а у меня в кармане только дырка от бублика.

Я сел на край дивана и подумал: чёрт! Не понимаю, за что так зла на меня судьба — я ведь не пьяница и не легкомысленный мальчишка, который тратит последние гроши на развлечения. Я сотрудник службы помощи. Уже два месяца работаю там, спасаю по телефону несчастные души (диплом психолога все-таки пригодился).

Я подошёл к холодильнику и открыл его — пусто. Хотел взять с собой еды на работу, но брать нечего. Ладно, перекушу на работе.

Итак, за квартиру я должен три тысячи, у меня есть только одна, а на зарплату полагаться не приходится — полмесяца её выплачивают обещаниями. Моим запасным планом выживания является жёлтая газовая труба, что тянется вокруг дома: позади строения она закручивается в подвал и если ловко под ней уместиться, то можно прожить некоторое время, прикрываясь картоном от ветра и дождя и питаясь лишь плодами растущего по соседству грушевого дерева.

Ну, или вместо сна пойду сдавать бутылки.

***

Выходные слишком трудовые. Телефоны трещат не переставая. Обмотанные телефонными трубками, люди сидят на своих местах, что-то объясняя безумцу на том конце линии. Кажется, что ещё чуть-чуть — и провода уже нельзя будет размотать: они окончательно опутают тела, заплетясь вокруг шеи и перекрыв кислород.

Мне тоже звонили, однако по мелочи: дважды прикалывались школьники, и один раз беспокоил дед, запрашивая артобстрел. Дедушке я сказал, что он герой, но брать огонь на себя нет смысла: наши отбили территорию у немцев и перешли в контратаку.

Рабочий день подошёл к концу, и я направился к начальнице.

— Выдайте мне, пожалуйста, зарплату, — сказал я, войдя в кабинет.

Толстая, точно проглотившая Юпитер, свиномать, сидя в кожаном кресле за широким столом из красного дерева, посмотрела на меня поверх очков (наверняка выполненных под заказ) и хрюкнула:

— В понедельник будет. Нам фонд пополнят в понедельник.
— Мне нужно сейчас. Я должен оплатить квартиру до завтра.

Это «Нагая женщина» весит позади неё, на стене? Не удивлюсь, если это оригинал Пикассо. Что-что, а кабинет она обставила со вкусом.

— Я вам не банкомат, знаете ли.
— А я не раб, чтобы вкалывать за обещания.
— У вас очень важная работа, — пробасила она. Её заплывшее жиром горло с трудом пропускало звуки. — Вам грех жаловаться.
— Тогда почему за важную работу не платят?
— Ой…

Приложив титанические усилия, она поднялась на свои два копытца и выпрямилась во весь рост.

— Сказала в понедельник — значит в понедельник! Фонд заработной платы нам формируют из госбюджета, так что ждите. Вот поступят деньги — сразу вам и выплатим! А если вас это не устраивает, что ж, увольняйтесь, мы никого насильно не держим.

Ну и что тут скажешь? Все деньги она уже пустила на свою свиноферму, не забыв зарядить и хряку, чтобы ласкал её по ночам (за бесплатно этого никто не станет делать).

Я вышел из кабинета. Часы пробили девять вечера. Темнота нависла над городом, начался дождь. Я надел куртку и направился было к выходу, но тут раздался звонок. На дежурство заступила ночная смена, однако мой телефон никто не занял.

Свободных линий не оказалось, некому ответить. Я хотел плюнуть и просто пойти домой, но мысль о том, что на другом конце провода сидит человек, который, быть может, вот-вот сорвётся или решит совершить ограбление, не давала мне покоя. С другой стороны, это опять могли быть школьники, или дед мог снова обратиться за подкреплением.

Да что б их всех! Надо ответить…

— Здравствуйте, вы обратились в службу помощи, меня зовут Степан, рад вас слышать.
— Рады? С чего это вы рады меня слышать?

Женский голос.

— Мне нравится помогать людям, — ответил я. — Позвольте спросить, что вас беспокоит?

Молчание. Она тяжело дышала в трубку. Я терпеливо ждал ответа.

— У меня тут газовая печь, и я вот думаю: было бы неплохо оставить её на час, протянуть фитиль и аккуратно его поджечь.

Я опешил: такого развития событий я не ожидал. Иногда, конечно, обращаются люди с серьёзными проблемами, однако подавляющее большинство, наоборот, стремится исправить ситуацию (потому, собственно, и звонят), и по их первому слову всё становится ясно. В данном же случае она поведала своё желание столь искусно, словно давно обдумывала и набрала лишь ради того, чтобы об этом узнали...

Чёрт, если она серьезно, то могут погибнуть люди.

— Вы живёте в частном доме или в квартире? — поинтересовался я.
— В пятиэтажке, — сказала она. — Аккуратно выйду во двор моей любимой пятиэтажки, чтобы не попасть в зону поражения, и подожгу фитилёк…
— У вас же наверняка есть соседи.
— Я располагаюсь на обочине социальной лестницы по соседству с обществом.

Она, вероятно, пьяна. Или пережила нервный срыв. Да уж, тяжелый случай, надо думать. Если я допущу ошибку, замешкаюсь или обижу её, то она взорвёт дом быстрее, чем отреагирует полиция.

— Неплохо сказано, — попытался разрядить обстановку я. — Вы занимаетесь поэзией?
— Нет.
— Мне показалось, что вы поэт.

Резкий вздох в трубку: она ухмыльнулась.

— Поэты всегда кончают печально.
— Обратная сторона дара художника.
— Ну… ладно, может, я и поэт. Вообще, мне нравятся стихи.
— Например?
— Например… стоп. Я что, позвонила стихи рассказывать?
— Да, пожалуй, вы правы. Стихи не рассказывают кому попало. Необходимо иметь определенную близость с человеком, дабы разделять с ним напару дары литературы.
— Я тоже так думаю, — согласилась она. — Вот только что такое близость? Сегодня есть человек, а завтра его нет. Испарился, точно газовое облако.

Заладила об этом газе. Не получается её отвлечь. Боюсь, одними словами у меня не получается исправить ситуацию. Я могу лишь выигрывать время, пока… пока что? Придумал! Нужно попытаться выведать, где она живёт, и явиться к ней. А там, глядишь, скручу её и позову на помощь.

Не радует меня перспектива быть подорванным, но другого выхода я не вижу. Сейчас все заняты, никто не обратит на меня внимание, а свиномать тем более не станет помогать. Если я налажаю, то правоохранительные органы всё равно узнают, что взрыву предшествовал наш разговор, так что деваться некуда.

— Есть люди плохие, есть хорошие. Подводить всех под один знаменатель нет смысла.

Я перевёл звонок на единственный в нашем офисе беспроводной телефон, который, к счастью, оказался свободен, взял трубку и, накинув капюшон, вышел на улицу.

— … бросать, — закончила фразу она.

Я не услышал всей реплики из-за смены телефона. Ну, почему она так быстро говорит?..

— Иногда — как сейчас — природа подыгрывает, сгущая тучи на небе. И всё происходит словно на зло.

Я говорил обобщенно, несколько размыто, надеясь, что она выскажется в ответ и я нащупаю тему.

— Вы меня не понимаете! — недовольно протараторила она. — Я же вам говорю, мы не можем отличить добра от зла, потому что понятий «хорошо» и «плохо» не существует!
— А как же мораль? Она основывается на этих понятиях.
— Фикция — вот что такое ваша мораль. В природе нет морали. Волк загрызает беззащитного кролика. Обычный человек скажет: убивать беззащитных — плохо. Но таков закон выживания, и это происходит постоянно. И только люди вздумали, что так делать нельзя, хотя тут же себе противоречат, истребляя животных.

Нет, она не пьяна, иначе у неё бы уже язык заплёлся такое говорить.

Да уж, рискуя, я чуть не погубил диалог. Однако оно того стоило: теперь у меня есть возможность найти её дом. Надо сказать что-нибудь умное, дабы дать толчок к развитию разговора.

— Безусловно, естественный отбор существует. Однако в наши гены, как и в гены многих животных, заложен альтруизм: люди склонны помогать друг другу бескорыстно. В природе нет добра, но есть альтруизм.
— Ну…

Она задумалась. Я боюсь, что спровоцировал не диалог, а спор. Надо воспользоваться паузой.

— Разрешите поинтересоваться, как вас зовут.

Пятисекундная пауза. Моя рука задрожала. Только бы не бросила…

— Женя, — сказала она.
— Очень приятно!.. — я сделал глубокий вдох. Отпустило. — Женя, что вас беспокоит? Я хочу помочь.
— Конечно, хотите, Степан, вы же сотрудник службы помощи!
— Вообще-то моя смена кончилась около часа назад. Я уже на улице, стою под деревом, пережидая дождь.
— А почему вы тогда со мной беседуете?

Беседую? И вправду: наш диалог стал похож на светскую беседу, хотя ещё недавно она обещала разнести дом.

— Потому что мы говорим о поэзии, морали и природе человека. С кем я ещё могу обсуждать подобные вещи, сидя в офисе весь день и возвращаясь домой глубоким вечером?
— Так вот оно что... — она замолчала, но потом продолжила: — У самой подобная проблема. Я повар, весь день провожу в кафе. Платят мало, хотя выручка огромная. Вдобавок к этому дурацкие внутриполитические игры: когда ты повар, тебе приходится терпеть обиды, подставы и унижения от других поваров и официантов, потому что каждый хочет быть любимчиком в глазах шефа. Вся подлость, гадость и низость человека проявляется именно на кухне. Люди все такие. Я от них устала.
— Вы повар по образованию?
— Нет, я жила в другом городе и училась в академии искусств.
— Радикальная смена обстановки и профессии… Что вас сподвигло?

В трубке послышалось прерывистое дыхание и сопение. Нежели Женя плакала?

— Дело… судебное… — она сделала глубокий вдох. — Я жила с бабушкой, родителей у меня с детства не было. Однажды чёртов аферист втерся в доверие к бабуле и ловко обманул её, заставив подписать бумаги, лишающие права на квартиру. Мы обратились в суд, но проиграли, ибо юридически сделка была чиста. Тот урод нанял опытного адвоката: он уже не в первый раз проворачивал схему. Бабушка вскоре не выдержала стресса и умерла. Часть денег ушла на похороны, оставшиеся средства я потратила на поездку и аренду квартиры в столице. Я поступила так, потому что бабушка работала поваром и научила меня готовить.
— Соболезную, — сказал я. — У вас очень непростая история.
— Я думала, здесь есть перспективы, возможности для роста, но ошибалась. Ничего этого нет. Только работа с утра до вечера, жалкие гроши, отсутствие времени и сил, — сетовала Женя. — Будущее — плачевно, настоящее — печально, прошлое — ужасно.
— Вы пробовали найти работу с более приемлемыми условиями, что даст время, деньги и силы, а также человека, которому можно доверять?
— Степа, вы себя слышите? Вы спрашиваете, отыскала ли я единорога? Единорогов не существует.
— То, что я перечислил, — вполне реальные вещи.

Дождь прекратился, и я пошёл в сторону дома. Двигался медленно, ибо не был уверен, что Женя живёт в том же направлении. Нужно срочно узнать, где её квартира.

Я брёл по улице, беседуя с Женей. В процессе разговора заметил странную вещь: её проблемы в точности как мои, однако то, что говорил ей я, раньше мне казалось бредом. В сущности, я такой же человек, как и она: шесть дней в неделю с восьми до восьми сижу на работе, без денег, друзей, перспектив и скоро без жилья, но ещё утром вместо того, чтобы искать решения проблем, смирился с тем, что буду жить под трубой.

Она рассказывала про свою ненависть к дождю и отметила, что, помимо ужасной погоды, вид из окна портит уродливая жёлтая труба. Я остановился и замер. Жёлтая. Труба. Я вспомнил, что в самом начале она упоминала пятиэтажный дом и газ.

— А на каком этаже вы живете? — спросил я.
— На втором. Труба тянется прямо под моим окном, хоть спрыгивай. А ещё грушевое дерево, по которому постоянно лазают школьники, срывая груши и вереща.

Грушевое дерево. Всё ясно. Она мой сосед...

Широким шагом я двинулся в сторону дома, однако тут же остановился у фонарного столба: по мокрому асфальту, мимо лужи, прихрамывая шёл котёнок. Выглядел он потрёпанным: белая шерсть испачкалась грязью, морда почернела так, что не было видно глаз, носа и рта.

— Твою ж налево, — чертыхнулся я.
— Что такое? — спросила Женя.
— Котёнок. Он хромает, грязный и вот-вот сдохнет. Я хочу его взять, но у меня нет денег на содержание.

Я стоял, не зная, что делать. С одной стороны, понимаю, каково ему, с другой, сам имею кучу проблем и вот-вот окажусь на улице так же, как и он.

— Попробуй отнести его в подъезд, там безопаснее. К тому же, если повезёт, его покормят.

Я последовал совету Жени и взял кота на руки. Про себя называл его Говнюком, потому что он был весь в дерьме.

— Он мне чистую куртку испортил, — пожаловался я.

Женя хихикнула.

— Ничего страшного, это всего лишь вещь, — заметила она. — Кстати, а что с тобой? — спросила она, перейдя на «ты». — По твоему голосу не скажешь, что у тебя проблемы.
— Ну… — я вздохнул. — У меня и было всё хорошо, пока не развелись родители. Череда скандалов, обвинений — и нет семьи. Мне было в тот момент четырнадцать лет. Отец уехал в Канаду, и больше я о нём не слышал. Четыре года я жил с матерью, которая, будучи учителем литературы в школе, едва содержала нас. Дабы облегчить её ношу, я сдал экзамены и уехал учиться в Москву. Четыре года провёл в общежитии, получал стипендию, затем, сдав экзамены, начал искать работу. Но у нас в стране психологов не любят, считается, что они дерут огромные деньги ни за что, поэтому единственным выходом была служба помощи. Однако здесь почти не платят, и у меня ничего нет.
— Ты можешь вернуться к матери…
— Не могу, — сказал я. — В том маленьком городишке на задворках нашей страны нет возможности трудоустроиться. Вообще, я рассчитывал, что, наоборот, зарабатывая здесь, буду помогать ей деньгами.

Время близилось к полночи. Я вошёл в дом и поднялся на второй этаж. Только на втором этаже я заметил, что не оставил котёнка в подъезде, но уже не стал спускаться. Женя по-прежнему была на связи. Она размышляла на тему того, что пора сбросить оковы, а я соглашался.

— Я не видел перспектив, — говорил я. — Мне казалось, что моим будущим жильём будет укромное место под жёлтой трубой. По факту, я не верил в себя и в свои силы. Но теперь, — продолжил я, глядя на Говнюка, — знаю, чего хочу — бороться, сбросить с себя оковы и зажить как нормальный человек.

Я стоял напротив двери. Судя по виду из окна, здесь, скорее всего, живёт Женя. Мне захотелось вспомнить, как она выглядит, но, кажется, кроме скрюченного в ночи (нет света на этажах) лица старой бабки, которая завтра меня выгонит, здесь ничего не видел.

Я постучал в дверь.

— Мне кто-то стучит в двенадцать часов ночи, — сказала мне Женя.
— А я говорил тебе, что я — экстрасенс?
— Что? Нет. Не верю в них.
— За дверью стоит мужчина, с телефоном в руке и в грязной куртке.

Она замолчала. Я услышал шаги — и в следующее мгновение дверь отворилась. На пороге, в мятой белой ночнушке, держа в левой руке мобильный, а в правой — коробок от спичек, стояла молодая девушка, с потрепанными черными волосами и усталыми голубыми глазами. Увидев меня, она рассмеялась.

Позже Женя призналась, что единственная причина, по которой она не стала взрывать дом, заключалась в моём желании выслушать её в столь поздний час

По своему обыкновению, места в поезде я брал сидячие. Дёшево и сердито, а уж какая романтика! Храпящие, сопящие, валяющиеся вповалку на сиденьях пассажиры, перестук колес, запах каких-то солений... В общем, красота.
Так случилось и в этот раз – из славного города Казани, где я гостил у своего хорошего друга в столице мира – Дербышках, я ехал сидя.
Покачиваясь под монотонный храп какого-то челнока, я через раз бросал полный любви взгляд на свои подарки – ведро облепихи, баночки с клубничным, ежевичным вареньем, а также дары Волги - сушенные лапки Ктулху, заботливо завернутые в сборник судоку и изречений Омара Хайяма.
Почти весь этот балдеж я добывал собственными руками – банки с вареньем мне подогнала абика (для неграмотных, не знающих мирового языка - татарского, абика, аби – бабушка) моего друга. Ценой исцарапанных, исколотых, провонявших рыбой рук мне досталось все остальное. И потому я гордый, предвкушая, как закушу лапкой Ктулху бодрящее "Жигулевское", ехал домой.
Вагон уже спал, я потихоньку тоже засыпал под симфонию храпа, как вдруг вагон слегка тряхнуло. Совсем немного, потому что это заметили только я и пара неспяших, гоповатого вида ребят, хрустевших семечками. Настороженный, я приподнялся, постоянно оборачиваясь на свои ништяки, как любящая мать, следящая за выводком. Все оставалось в порядке. На пару мгновений. А потом все вокруг заорало, засвистело и заскрежетало, после чего поверглось во тьму...
Я очнулся от резкой боли в затылке. Поднялся, просрался, вышел в то, что когда-то было центральным проходом, почесал яйца, затылок, и впал в ступор, когда поднес руку к лицу. Пахло клубникой.
– Вот сука, банку разбил, разэдак вашу буржуйскую мать! – раздался над искореженным вагоном мой крик. Мне ответили стоном.
Я быстро метнулся к своему сиденью, вернее к тому, что от него осталось, влез ногой на подлокотник…
Меня душила злость – банки разлетелись по всему вагону от могучего удара, как кегли. А ведра с облепихой и след простыл! Я посмотрел на свои исцарапанные руки, и меня пробрала ещё большая злость.
"Ну, хоть закусь на месте",– лихорадочно напихав полный рот, я достал из кармана смартфон, включив фонарик.
– Вот оно!
На полу, рядом с чьим-то телом, я увидел знакомое белое ведро.
"Рассыпалось", – с досадой подумал я, принявшись собирать ягоды. Часть облепихи закатилась под тело - я чуть подвинул его.
– П-помогите, умоляю...– застонало тело, которое внезапно оказалось симпатичной тян. Правда, сейчас ее вид оставлял желать наилучшего.
– Помоги мне собрать облепиху, и я помогу тебе, – пробурчал я.
Качнув головой, тян, утерев кровь с лица, начала понемногу кидать ягоды в ведро здоровой рукой.
– Ну вот, уже хорошо...
Когда облепиха была собрана, я направился к выходу. Кто-то стонал, кто-то блевал, кто-то просил о помощи, плакал. Мимо меня проскочила залитая кровью проводница, за ней ещё кто-то.
Выбравшись через разбитое окно, я шумно втянул в себя свежий лесной воздух. Аккуратно поставил ведёрко на насыпь, после чего отправился обратно в вагон, выполнять свое обещание. Усадив тян рядом с припасами, я, наконец, смог немного передохнуть, но сигнальной ракетой загорелось в моем очумевшем от подобных финтов сознании: банки ещё не найдены! Бунтующая кровь колхозников бывшего подмосковного села, а ныне - спального района на окраине Златоглавой, где я жил, вскипела в моих жилах, и я аллюром устремился в смятый вагон.
"Нет, так дела не делаются!" – подумал я, окинув вагон быстрым взглядом – все было слишком задымлено и смято, закидано телами раненых и убитых, и найти свои банки не представлялось возможным.
И тогда я взялся за дело: взвалив на себя ближайшего раненного – стонущего от боли мужика, я поволок его к выходу. Обливаясь потом, я уложил его на насыпь, рядом с тян, уже немного оклемавшейся.
Затем опять я кинулся в вагон и, обливаясь потом и кровью, поволок следующего. Я не знал усталости, пока таскал живых и мертвых, я знал только то, что где-то здесь, лежат мои банки.
Когда последний пострадавший был вытащен из вагона, поезд уже полыхал, как проклятая табакерка, доверху набитая пахучим донским табачком. Или Бонд с кнопкой, как кому угодно.
Пространство освободилось, и я ринулся прочесывать все закутки. И тут мне начала улыбаться удача - банка за банкой я собрал почти все варенье, хоть многое было побито.
Шатаясь, прижимая к себе свое сокровище, я брел к выходу. Едкий чад так и норовил вырвать из меня лёгкие, но я шел вперед и, наконец, волевым усилием, подобрался к разбитому окну.
– Сюда, бырее! – Несколько здоровых мужиков и проводница кричали мне, протягивая руки. – Сейчас рванет!
– Вначале варенье! – хрипло орал в ответ я, отмахиваясь.
Матерясь, они приняли у меня мои банки, после чего потянули меня за руки вниз. И в ту же секунду, ударной волной меня вышвырнуло из окна. И я опять погрузился во тьму...
Очнулся я уже в больнице, перевязанный и обгоревший. Врач сказал, что я родился в рубашке. Однако, жёстко перебив его, я спросил:
– Где мои банки, Лебовски?
На что получил странный ответ:
– А ты посмотри вокруг, колхозник ты проженный...
Вся палата была заставлена шкафами, этажерками, тумбочками, полки и отделения которых просто ломились от даров дачи всех сортов и расцветок, начиная всевозможным вареньем и заканчивая грибами и фруктами.
– Это тебе все в благодарность шлют те, кого ты из поезда повытаскивал. Уже ставить некуда, а все присылают...
Но его я уже не слышал – по моему прокопченному лицу текли скупые слезы, а где-то в глубине моей души одобрительно покачивал головой маленький колхозник, который смог.

Егор всегда был из тех людей, которые не хотят выделяться. Он сидел в средних рядах в школе, молчал при перечислении всех его "хороших" качеств учителями, не вступал в серьезные разборки и, следуя канонам жанра, не имел популярности у девушек.
Он часто проводил время в интернете, либо играл в игры. По своей натуре Егор не был примечательным человеком. После школы он пошел в технический университет, окончил его на "хорошо", получил работу в государственном техническом учреждении, получал зарплату, которую хватало на пропитание и небольшие гулянки с мужиками после работы.
В один из прекрасных дней он встретился со своей будущей невестой, вполне симпатичной Кристиной, которая в дальнейшем родит ему мальчика и девочку. Их жизнь будет идти спокойным чередом, работа на заводе сменится на собственную мелкую фирму по производству алюминиевых изделий и их дети будут также продолжать традицию своего отца, ничем не отличаясь от большинства своих сверстников. Но к 60 годам Егор встретил своего знакомого из школы, на которого он всегда хотел быть похожим. Его звали Федор.

Федор был полной противоположностью Егора. Он имел свои ценности, умел их отстаивать, в школе он был центром внимания и пользовался популярностью у местных школьных красавиц. Но что мы имеем в итоге?
Федор после школы решил отучиться на первую попавшуюся гуманитарную профессию, он выучился на юриста, еле закончив последний курс. Почему еле закончив? Потому что на последнем курсе своей учебы он понял, что эта профессия не для него.
Закончив университет и превратившись из спортсмена в заядлого любителя выпить, с татуировками и все еще нормальным, спортивным телом, он был вынужден работать обычным продавцом.
Что насчет девушек? У него их не было. Да. Он был ими окружён, но чувства у него были притуплены, он любил проституток, зная, что суть у всех девушек одинакова. Он не верил в брак и семейный узы. Он не знал чувств.
Попытавшись иммигрировать, Федор потерял большинство своих денег оставшись без капитала для своей жизни. Долгие годы он скитался по разным городам и странам Азии и востока, где-то подрабатывая, где-то умирая с голоду. И вот ему уже 40, он вернулся в Россию, за спиной ничего нет, друзей у него не осталось, а выхода из этой ямы ну совсем не видно.

И при каких обстоятельствах встретились наши герои, спросите вы?
Егор был на похоронах брата своей жены, когда случайно увидел знакомое лицо на мраморной плите воткнутой в землю.
"Федор В.Т.". Никакой решетки, цветов там уже и подавно не было, а сама могила давно затоптана, да и надгробие уже давно непригодно выглядит.
Позднее, Егор узнал что Федор закончил жизнь самоубийством после очень длительной депрессии.
Узнав вполне солидную историю Федора, который на удивление прожил вполне насыщенную жизнь, то он пустил слезу и понял. Он понял, что он все еще хочет быть как Федор. И в жизни своей, он допустил фатальную ошибку.

— Здравствуйте, а деда Паша выйдет? — интересовался звонкий детский голос в домофонной трубке.
— Дети, оставьте вы его в покое, он уже старенький, у него ноги больные и… — Даша не успела договорить, так как трубку из её рук вырвал отец, от которого пахло пеной для бритья, крепкими сигаретами и чипсами.
— Васян, я сейчас мяч с балкона брошу, вы пока разделитесь, а я через пять минут буду.

Деда Паша повесил трубку и пошел на балкон, чтобы сбросить футбольный мяч.
— Пап, ну сколько можно? Тебе 70, а не 14, — причитала дочь, глядя на то, как старик натягивает гетры и меняет футболку с надписью «Iron Maiden» на футбольную форму Барселоны.
— Вот именно! Я старше этих сосунков, а значит, опытнее. Моя команда всегда побеждает!
— Ну почему ты просто не можешь сесть перед телевизором и смотреть передачи про здоровье и политику?
— Про здоровье это ты мужу своему посоветуй посмотреть, он с дивана уже третий день встать не может. Несмотря на то, что питается одними энергетиками и куриными крыльями. По всем законам физики он уже должен был взлететь!
— Я всё слышу! — раздался крик из зала.
— Хорошо хоть слышит, я как-то решил посмотреть с ним эту чушь, где все орут и выясняют, у кого санкции длиннее, так мне из Перми друг позвонил, попросил телевизор потише сделать.
— Ну ты хотя бы одень свой собачий пояс!
— Пацаны не поймут! Псом кличить будут!
— Так, я не поняла, это у тебя сигареты в гетрах?
— Не-е-е, это поролоновый амортизатор, чтобы ноги мячом не отбить.
— А ну покажи!

Дед закатал гетры и наружу показался ряд сигаретных фильтров.
— Я же говорю, амортизатор.
— Ты что, от рака лёгких умереть хочешь?
— Да это не мои! Вадян с первого подъезда просил у себя подержать, а то его мамка гулять не выпустит!
— Ты таблетки пил?
— Нет, у меня от них волосы выпадают.
— Так ты же лысый!
— А я о чем тебе говорю!
— Чтоб я тебя в нападении не видела! Стой на воротах!
— Что-то я не помню, чтобы Месси на воротах стоял! — показал дед на фамилию, написанную у него сзади на футболке.
— Да плевать мне, где твой Месси стоит, на его зарплату можно биопротезы поставить и все органы поменять, а на твою пенсию поменяешь только батарейки в тонометре и фильтр в чайнике.

Деда Паша фыркнул, а затем залез на стул и стал рыться в антресоли в поисках вратарских перчаток.
— И чтоб никаких кошек и собак домой не тащил! — строго сказала Даша и скрестила руки на груди.
— Между прочим, дворовые псы — самые преданные! — обиженно заявил деда Паша и принялся натягивать бутсы.
— У нас же есть Костик, почему ты с ним не гуляешь? — показала она на чихуахуа, дрожавшего на стуле и не знавшего, как оттуда спуститься.
— Чтоб его опять голуби утащили?!
Даша закатила глаза.

— И чтобы дома не позднее 10! — строго сказала дочь, расчехляя тот самый прибор для измерения давления.
— Так сейчас же лето! Каникулы!
— У тебя круглый год каникулы, ты что, забыл?
— Так это у меня, а у пацанов-то школа! С кем я буду потом в футбол гонять и на рыбалку ходить? А костры жечь? В 10 часов самое интересное начинается, мы шалаш за дорогой построили и в казаков-разбойников в сумерках — самое оно играть!
— Позвони своим ровесникам. Встреться с ними. На рыбалку сходите.
Дед махнул рукой, а вторую подал для измерения давления.
— С этими пердунами каши не сваришь! Они в своих «Одноклассниках» целыми днями ноют, как прекрасно было 200 лет назад и водку валидолом запивают. С таким на речку пойдешь — лопату брать придется.
— Червяков копать?
— Скорее — кормить!
Тут деда Паша словил подзатыльник за свой черный юмор и был выслан за дверь.

— Пап, давай там аккуратнее, я ведь волнуюсь!
— А ты, дочь, не волнуйся, состаришься рано. Я тебе, между прочим, год назад велосипед подарил, а ты его на балкон убрала.
— Ой, пап, не до велосипедов мне. Работа и…
— Да-да, не волк, знаю. Ладно, побежал я, а то там уже разводят, наверно…

Дочь смотрела на убегающего по лестнице старика и не могла поверить, что пять лет назад врачи дали ему срок два месяца. В её ушах до сих пор стоят его слова: «Пока с Кипеловым не спою, хрен вы меня похороните»

Роман сидел у взорванного дома и плакал. То, что ему досталось от родителей, и все, что он накопил за 44 года, разметало снарядом града. Ему повезло: его не задело ни взрывом, ни осколками. Хотя повезло ли? Он остался один: без дома и без семьи.
Какой-то конвой военных грузовиков ехал по разбитой улице и подбирал выживших. Оказывали помощь раненым.
Романа подняли в кузов бортового Камаза. Задавали вопросы, пытались узнать, остался ли кто-то живой под завалами. Он еле-еле помотал головой.
Прошло какое-то время, и он оказался в громадном палаточном городке среди таких же жертв войны, как и он сам. Его окружали одинаковые тени — потерявшие близких, оставшиеся без документов, денег и будущего.
В один из дней на край его койки присел сосед. Спросил прямо:
— Дети?
— Жена и двое детей.
— Помянем? – гость достал из кармана бутылку водки.
Они опустошили ее, не закусывая. Роман провалился в беспамятство.
Когда он пришел в себя, изрядно помятый сосед вновь сидел на его койке и предложил:
— Помянем?
Романа долго уговаривать не пришлось.
Через пару дней к ним присоединились еще несколько человек, также скорбящих о потерянных близких.
Трапезы переставали быть мрачными и молчаливыми. Собутыльники мерились горем. Когда кто-то говорил, что потерял двоих детей и жену, находился тот, кто потерял троих и жену, и тещу. На что кто-то резонно возражал, что теща не считается, а он вообще любимую собаку потерял. Правда, еще до войны.
Логическим продолжением таких заседаний были вялотекущие драки.
Ситуацию усугубляла склонность штатного психолога не бороться, а присоединяться к массовому алкоголизму.
Шли недели, и куратору Романа повезло быстро восстановить документы. Обнаружить специализацию и включить его в программу интеграции беженцев в мирное общество.
После недолгого интервью ему предложили покинуть лагерный городок, разросшийся до размеров среднего поселка, и устроиться на работу школьного учителя в одном из близлежащих моногородов.
Апатичный, но все еще здравомыслящий Роман вяло согласился. Собрал свои скромные пожитки, которыми обзавелся за время жизни в лагере, и отправился в недалекий путь.
За окном автобуса мелькали практически неотличимые от родных краев пейзажи. Серые деревья и шизофренического цвета дома, трещины на тротуарах, задумчивые люди. Немного другие названия у магазинов, иные номера у автомобилей, а так – все едино.
Школа, в которую его распределили, так же была прекрасно знакома. Типовое трехэтажное здание советской постройки: разве что новые пластиковые окна слишком ярко белели на сером фоне.
Стандартная женщина, директор, в нарядном костюме недолго поговорила об опыте Романа. Не без сочувствия отозвалась о его личной трагедии. Распорядилась, чтоб ему без промедления выдали «подъемные».
— Жилье вам уже назначили? Нет? Если хотите, первое время поживете в подсобке кабинета труда. Так сказать, не отрываясь от производства.
Романа приняли на должность учителя труда и еще в нескольких классах вести географию и астрономию.
Беглый осмотр помещения не выявил ни первоклассных удобств, ни невыносимых условий для жизни. Небольшая продолговатая каморка без окон была укомплектована старой советской кроватью, несколькими шкафами и стеллажами с инструментами, заготовками, крепежом и горюче-смазочными материалами в одной половине и столами с просроченными химическими реактивами и посудой в другой половине. Каморка имела два выхода: один — в класс труда, оборудованный станками, другой – в класс химии.
У обычного человека подобный интерьер вызвал бы глубокую депрессию и ассоциации с карцером или складом. Однако Роману была абсолютно безразлична среда обитания, в которой неизменно бессмысленной оставалась сама цель существования.
Шли месяцы. «Первое время», на которое его определили пожить в каморке, длилось и длилось. Он монотонно вел уроки, после которых возвращался в свою берлогу. Питался самой нехитрой едой, изредка используя спиртовую горелку вместо печки. Никак не контактировал с внешним миром, очень редко слушая приемник и почитывая методические рекомендации по трудам, астрономии, химии и другим предметам.
Поначалу воодушевленные появлением нового мужчины в коллективе стареющие учительницы со временем, натыкаясь на непробиваемую апатию Романа Евгеньевича, полностью разочаровывались в нем и даже избегали общения. Ученики, сперва подтрунивающие над нелюдимым новым наставником, насочиняли про него всяких небылиц, но в целом относились к нему ровно: зверскими методами воспитания он не характеризовался, спокойно вел свои уроки, поддерживал умеренную дисциплину, никогда не ставил двоек, никогда не вызывал родителей, хотя и предмет преподавал захватывающе, даже для самых инертных учеников.
Не предвидя скорых изменений, на Романа также повесили ставку ночного сторожа. Благо грабить в ветхих застенках было нечего, зато в штатном расписании должность числилась.
Проживающий как будто в параллельном мире, учитель труда спокойно отнесся к новому назначению. Даже добросовестно относился к ночным обходам и внимательно следил за небогатым вверенным имуществом.
В очередной раз, обходя ночное здание в одну из холодных ноябрьских ночей, он был выдернут из своих смутных раздумий внезапным громким стуком в запертую главную дверь. Порой хулиганистые школьники напивались на спортивной площадке и пытались залезть в школу, поэтому сам по себе стук не был в новинку грустному сторожу.
Однако к стуку прибавился не в меру перепуганный женский крик, просящий о помощи.
— Откройте! За мной гонятся, очень прошу, откройте: они уже близко.
Тотчас мобилизовавшийся сторож решительно двинулся в сторону главных дверей и распахнул их, чтобы впустить на удивление прехорошенькую очень молодую девушку блондинистого цвета волос, к тому же одетую, несмотря на промозглый осенний дождь, в одно только, кажется, банное полотенце.
— Закрывай, закрывай, закрывай,— не дав ему опомниться, закричала она и сама ринулась запирать щеколды на распашной входной двери школы.
Спустя пару секунд, со стороны улицы уже доносились грозные удары и стук, как рук, так и ног ее преследователей.
— Открывай, сука, все равно достанем, открывай по-хорошему.
Роман с беглянкой отошли в глубь коридора, закрыли вторую дверь тамбура.
— Инга, — с профессиональной кокетливостью протянула ему руку девушка, – спасибо, что открыли. Я боялась, что меня догонят, увидела: тут у вас свет горит, больше я бы и не пробежала, все ноги вон разбила, — она посмотрела на кровавые следы на полу.
— Роман Евгеньевич, – тоже с профессиональной строгостью ответил учитель и пожал ее руку. Смятение прошло, и теперь он смекал, что ему предстоит пережить. Первый этаж школы был полностью зарешечен, но вот второй и третий, на которые легко можно было пробраться по пожарной лестнице или через крышу пристройки, вызывали у него опасения. Да и парадная дверь вряд ли могла долго выдержать атаки нескольких вооруженных (интересно чем) взрослых человек.
– Пойдем-ка, девочка, в медпункт: тебе надо обработать твои раны, а заодно вызвать сюда наряд.
Девушка покорно повиновалась, постепенно приходя в себя. Адреналин отпускал, и она все больше начинала чувствовать холод, боль в ногах и пошатываться от алкоголя.
Оперативно проследовав в медпункт, открыв двери и не включая свет, начал обрабатывать ноги Инги, параллельно прислушиваясь к глухим ударам по дверям.
В голове у романа вырисовывалась картина: девушка, явно работница стоящей неподалеку сауны, чем-то разгневала своих гостей, за что они за ней погнались. Это было понятно и подтверждалось ее внешним растрепанным видом и банным полотенцем. Что с этим следовало делать? Отдавать куртизанку на расправу, чем бы она перед ними ни провинилась, казалось совершенно бессовестным, но и защищать ее от, вероятнее всего, бандитов или приблатненных коммерсантов не представлялось возможным. Сто бед – один ответ. Он подошел к стоящему в медпункте телефону.
— Дежурная часть, – безразлично произнес голос на другом конце провода.
— Адрес: школа №11 ул. Белякова; бандиты пытаются проникнуть внутрь, пришлите наряд.
— Что у вас случилось?
— Повторяю, в школу пытаются ворваться какие-то бандиты.
— Это я понял, что у вас произошло, жертвы есть?
— Пока нет, но к нам ломятся и пытаются проникнуть через парадную дверь.
— Тяга к знаниям – похвальная черта человека, – не без сарказма отозвались из отдела.
— Вы можете выслать наряд? – срываясь на крик, обратился за помощью Роман.
— Дружок, твою школу только в этом месяце минировали четырежды и один раз отравляли, какой-то захват — это не серьезно, придется тебе писать завтрашнюю контрольную.
— Но… — учитель не успел закончить: на том конце провода звучали короткие гудки.
Все последующие звонки натыкались на занятую линию.
Между тем стук в двери утих.
Ушли? — подумалось учителю. — Вряд ли. Ищут другой вход.
Он схватил свою подопечную за руку и побежал к своей каморке.
На втором этаже раздался звон битого стекла, и в коридор третьего этажа проникли три рослые легко одетые и очень злые тени.
На шум из учительской вышла засидевшаяся за проверкой самостоятельных работ учительница математики.
Увидев злоумышленников, она сонно, но строго (профдеформация взяла свое) произнесла:
— А, вы родители Ходжи Насреддинова, вообще-то уже поздно, но раз уж вы пришли, давайте поговорим об успеваемости вашего сына, я вас тут давно жду. И незачем было залезать через окно: можно было просто постучать в дверь.
Сбитые с толку таким поворотом событий ворвавшиеся граждане сначала опешили и собирались пойти за учительницей обсуждать успеваемость неизвестного им Ходжи, однако изначальная цель требовала иных действий.
Несколько грубых реплик, требующих открытия местоположения беглянки с их стороны, и полное непонимание контекста со стороны учительницы вынудили мужчин взять ее в заложники и, громогласно выкрикивая свое требование выдать или выйти беглянке, в случае чего, никто, кроме нее, паршивой суки, не пострадает.
Заперевшиеся в каморке Роман с Ингой услышали угрозы и крики, но сделали ставку на то, что в большом помещении школы с десятками закрытых дверей, их просто не найдут.
Тем не менее, уже спустя пару минут, обследовавшие второй и спустившиеся на первый этаж бандиты обнаружили кровавые следы, ведущие в медпункт, а из него — в находящуюся неподалеку каморку.
Настойчивый стук в дверь явно дал понять Роману, что отсидеться не получится. Со стороны класса трудов делегация с заложником начала требовать выдать им беглянку. Обитая металлом дверь все-таки с трудом сдерживала порывы молодых людей ворваться внутрь.
К тому же адреналина добавляли угрозы расправы над Ниной Аркадьевной.
Нужно было действовать.
Роман нажал дублирующую кнопку включения старого советского звонка – иногда это приходилось делать ему – и по всей школе раздался неприятный громкий звон.
Под завесой этого шума и вооружившись киянкой, Роман вышел через вторую дверь в класс химии, а из него — в коридор и осторожно заглянул в свою мастерскую, в которой методично ломали дверь незваные гости.
Один из которых, впрочем, не слишком старался и держался за спиной у взломщиков.
Аккуратно подойдя к нему со спины, Роман Евгеньевич твердой рукой четко огрел бандита киянкой по темечку, подхватил под мышки и уволок за собой в каморку – связывать проволокой.
Отключив звонок, он призвал недругов к конструктивному диалогу.
— Мы сейчас твою училку порешим, – не унимались с той стороны.
— В эту игру можно играть вдвоем, – урезонил их Рома, пнув ногой связанного бандита, – у нас теперь ничья.
Заметившие пропажу одного из своих, оставшиеся двое сильно изменились в лице и стали несколько сговорчивее.
Сократили содержание бранной речи и угроз и предложили Роману сдать Ингу миром, и все разойдутся без причинения тяжких телесных.
Роман же со своей стороны предложил им уходить, после чего он утром выпустит и их друга, а девчонку никто не тронет.
Переговоры затягивались, компромисс не находился, пленный бандит приходил в себя, бандиты нервничали, Нина Аркадьевна дремала.
Складывался классический шахматный пат.
— За что они тебя? — ради интереса поинтересовался Роман у Инги, сидящей на кровати и в страхе обхватившей ноги и даже, кажется, плачущей.
— Ты даже рот не смей разевать, — подал голос связанный бандит, - а то я вас обоих зубами загрызу.
— Ты мне тут условия не ставь, – пригрозил ему киянкой Рома.
Тем временем шорохи и возня за дверью утихла.
Бандиты догадались, что у каморки есть второй вход, а Рома догадался, что об этом догадались бандиты.
Дальше действия разворачивались стремительно.
Метнувшись в класс химии, он заблокировал дверь на ключ и партами. Буквально через секунду в нее начали ломиться. Причем ломиться с использованием школьного висящего в свободном доступе топора.
Такого напора долго дверь выдержать не могла. Как и деревянная же дверь в каморку.
Роман с оперативностью спецназовца доставал химические реагенты, ссыпал их в одну колбу, перемешивал, разбавлял какой-то жидкостью. Доставал ящичек с гвоздями, пересыпал их в более крупную колбу, зажигал: так, свечки нет, бенгальские огни – подойдет. Все поставил на стол, вновь схватил за руку Ингу, побежал с ней в класс химии и заперся в шкафу-купе, предназначенном для верхней одежды. Через несколько секунд дверь не выдержала ударов топора и впустила внутрь двоих разъяренных бандюков, которые, увидев раскрытую в подсобное помещение дверь, ломанулись туда — послышался крик пленника: “Вытаскивайте меня отсюда скорее”, а затем — взрыв.
Вышедший из укрытия Роман с киянкой наперевес направился к своей каморке. В дымной завесе на полу истыканные гвоздями ползали три окровавленных тела.
Без всякой жалости Роман связал их остатками проволоки и уложил рядом, не дожидаясь, когда они придут в себя. Открыл дверь, позвал Нину Аркадьевну.
— Я не спала, я не спала, - начала оправдываться старушка, вставая и поправляя пиджак. Взрыв ее не разбудил, но дым и запах явно смущали:
– Опять хулиганы надымили?
Роман вернулся к Инге.
— Тебе нужно бы поскорее выбираться отсюда. О них я позабочусь.
Инга грациозно подошла к нему, обвила руками шею и страстно взасос поцеловала своего спасителя. На прощание умело провела ногтями по шее и затылку, вызывая мурашки и стояк.
— Спасибо, Рома, ты настоящий герой.
— Так а за что они все-таки гнались за тобой, эти уроды?
— Ну, если тебе и правда интересно, то это не местные. Бандиты из соседнего города. Они провернули какое-то дело и поехали в сауну это отметить. Подошли к Стасу – это наш сутенер, попросили самую дорогую девочку – а это я. Ну я вышла к ним, начала работать, сначала ртом, – Рома тут же пожалел о поцелуе взасос, – а потом я разделась, и тут они взбесились.
— А чего взбесились-то? — заинтересовался Роман.
— Ну, ты понимаешь, почему я самая дорогая? Сейчас, видишь ли, девушки, которые больше всех пользуются спросом, — это девушки с секретом.
— С каким секретом?
Инга распахнула полотенце, за которым скрывался немаленьких размеров мужской половой член.
— Беги: убью, суку, – проревел Роман, размахивая киянкой.

Никто не знал, сколько деду Мите лет. Похоже, ковылял он по деревне, сколько та на земле стояла. Ребятня пробовала выспросить аккуратно, да без толку: за давностью лет забыл дед, когда родился. Взрослые же в ответ на расспросы только плечами пожимали: когда сами маленькими были, Митю уже дедом кликали.

Впрочем, всерьез до этого дела никому не было. От деда Мити деревне в равной степени что выгоды, что проблем: работать он лет сто уже как не может, но и есть особо не просит. Так, подкинет кто из соседей картошки или капусты – вот и славно, вот и день прожит. Погреб от такого подношения не обеднеет, да и Господь стариков обижать не велел – так что селяне не жадничали. Кроме того, была небольшая от деда польза: игрушки делал.

Да как делал! Где соломы отщипнет от стога, где веточки подберет, где листву – и вот, красуется дородная баба-с-ладонь, соломенной юбкой стол подметает, черными бровями поигрывает. Дети от восторга пищали, да и взрослые, бывало, ахали, уж больно ладно у деда выходило. Как-то из полена такую лошадку выточил, что счастливая Ксюта, пастушья дочка, с ней два лета таскалась по всей деревне, покуда не выросла так, что перешагнуть через любимицу свою могла беспрепятственно. Младшей сестре отдала.

Подход детворы к игрушкам известен: нет-нет, да поломают. Свою, чужую, без разницы – все равно жди рёв и драку. Дед Митя и тут на выручку приходил: строго-настрого запрещал детям из-за поломки слезы лить. Поломали, говорил, так ко мне несите – починю.

И чинил. Бабу вышеупомянутую как-то неосторожно к свечному огоньку поднесли, половину юбки спалили и бровь левую впридачу. Дед Митя только языком цокнул, подумал, поколдовал, и глянь: красуется та в новом наряде, из лоскутков старого одеяла сшитом, а брови настоящей сурьмой подведены. Радости было…

Единственно, чего от деда Мити сельчане никак добиться не могли, так это чтоб он в городе свои игрушки продавать начал.

– Ты ж богатым враз станешь! – втолковывал ему староста, очень хорошо знающий, как такие дела делаются. – Детей в городе тьма, все балованные, таких игрушек, как у тебя, и не видели никогда. Так клянчить начнут, родители любые деньги отвалят, лишь бы угомонились.

– Не хочу, – упрямо качал головой дед Митя. – Не для того я их делаю, чтобы продавать.

Душа у деда Мити была широкая: ни один ребенок в деревне без игрушки не оставался. Даже младенцы в люльках, и те глаза завороженно пялили на разноцветные фигурки, которые родители на колыбели вешали. И не плакали почти – так что, может, пользы от деда было больше, чем казалось.

И уж, конечно, любой ребенок обожал бывать у чудо-мастера в гостях. Случалось такое частенько – вопреки сказкам, живущий в одиночестве старик не ел детей и даже не гонял их со двора. Напротив, радовался, когда те заглядывали. Немедленно шуршал по полкам, выставляя новые свои творения – или старые, из полюбившихся. Все позволял трогать, со многими разрешал играть. Не с каждым, правда, готов был расстаться – однако, заметив интерес к какой-нибудь своей кукле, немедленно обещал сделать точно такую же и даже лучше. “Точно такую же” не получалось никогда, но с “лучше” обмана не было.

Все те полки, на которых в других домах теснилась посуда, были заставлены у деда Мити куклами. Блестели пузатыми боками расписные матрешки, распахивали клювы в беззвучном крике самодельные птицы, внимательно смотрели на вошедших вылепленные из глины странники с настоящими деревянными посохами. Иногда кто-нибудь из ребят, увлекшись игрой прямо в гостях, невольно вырывал перо или отламывал кончик глиняной шляпы, после чего испуганно протягивал игрушку деду Мите, уверенный, что тот немедленно вытолкает его взашей.

– Не бери в голову, – улыбался дед Митя, осторожно забирая пострадавшего. – Всё чинится.

И в его руках чинилось всё.

Так бы оно и было до скончания веков, если бы вдруг не случилось то, чего никто не ожидал: дед Митя умер. Сидел зимней ночью за очередной своей задумкой – мастерил кафтан для Кота в сапогах, застонал глухо и медленно голову на стол положил, прямо на игрушку. Сердце остановилось. Тихо в доме стало. Минут на пять.

– Что за дела? – проскрипел недоуменно с полки кто-то. Блеснул птичий клюв. Ворон прокашлялся и повторил:

– Ой, кажется, ему плохо, очень плохо, – захлопотала матрешка с соседней полки. – Девочки, девочки, глядите, нашему мастеру плохо!

Две ее товарки поменьше затрещали точь-в-точь так же.

– Не ш-шумите, – прошипел Кот-в-сапогах. – Тяжело-о…

Он заскреб матерчатыми лапами, с трудом выбираясь из-под головы. Склонил над ним свою мягкую морду.

– Кажется, не дышит, – постановил наконец Кот. В углу кто-то ахнул, с полок зашептались пуще прежнего.

– Что же будет теперь? – с волнением спросил глиняный странник. Он был совсем молодым и никогда не видел смерти. – А мы? Нас раздадут? Выкинут? Оставят?

– Только о себе и печетесь, – напустилась на него Главная Матрешка. – Вам-то чего бояться, вас винтить-развинчивать не станут…

– Тих-ха! – каркнул ворон. На полках немедленно стихли. Эта важная птица была не очень похожа на настоящих воронов (прежде всего потому, что настоящие были побольше размером и не носили шляп), но считалась одной из старейших игрушек – а потому пользовалась уважением.

Убедившись, что порядок восстановлен, ворон с важностью каркнул:

– Умереть наш хозяин никак не мог. Поэтому и волноваться не о чем.

– Как это… – начала было Главная Матрешка, но ворон грозно блеснул на нее своим выдающимся клювом, и та понятливо замолчала.

– А вот так, – продолжил он. – В нас он столько души вложил, что в нем-то самом ее почти не осталось. Вот и сердце не выдержало. Наш черед вкладывать. Что ж мы, не поделимся?

– А как делиться-то? – несмело подал голос странник.

– От каждого понемножку, – ворон расправил крылья и слетел на стол. Коснулся щеки замершего хозяина. – С нас не убудет…

Никто не знает точно, что именно произошло в ту ночь в домике. Но на следующий день дед Митя, кряхтя, брел по деревне, то и дело наклоняясь за каким-нибудь перышком, камушком, веточкой.

Никто не знал точно, сколько деду Мите лет.

Привет Издач, пишу первый раз, сильно за пунктуацию не ругайте)

Буквально ещё месяц назад мне дико нравилась одна женская особа, так дико что я мог кидать угрозы своим друзьям за-то как они посмотрели и что сказали в её сторону, бывало что я стены бил из-за ревности, хотя мы даже не встречались ,ну полный ПЗР. Она если и показывала мне какие-то знаки внимания, то она были не значительны и их можно было расценивать как дружеские.

Но как-то мы были на даче у одной из её подруг, там я слегка накидался и был на ""пафосе"". Сел рядом с ней, мы сидели и мило беседовали, вдруг она взяла телефон (я подумал "ну всё, ей со мной скучно"),и начала листать фотки, я попросил чтоб она дала посмотреть их мне, и она протянула мне телефон, телефон для неё был сакральным местом, я был в полном ахуе. После пролистав несколько сотен фоток, мы продолжили общаться в полулежащем положении и упёрлись головами друг на друга, это было незабываемое чувство. Ей пришлось уходить с дачи в 8часов вечера, я был маленько расстроен, но как истинный джентльмен я проводил её до остоновки. После мы не виделись пару дней.

На второй день как мы не виделись, я решил сделать первый шаг, но гулять она не согласилась и мы переписывались до поздней ночи. В ходе нашего общения она жаловалась что ей трудно вставать ранним утром, я в шутку сказал что разбужу её, она была не против, что меня естественно обрадовало. Я решил что подарю ей цветы.

На следующей день в 10 утра (мне надо было к психологу поэтому раньше не смог) я позвонил ей в дверь с букетом цветов, она была растеряна и сказав мне спасибо чмокнула меня в щёчку. Выйдя из падика я гордо закурил сигаретку которую стрельнул у деда и направился домой. Я был на 7-ом небе от счастья и думал что ничего меня не сможет разочаровать. Также мы ещё договорились погулять вечером. Всё было просто гипер как ахуенно, но этот праздник моей души мог испортить только сам виновник торжества, об это чуть позже. Погуляли мы нормально, придя домой мы переписывались до 12 ночи. Также в это время я переписывался со своим другом и рассказывал ему какая она ахуенная и богоподобна. Мой друг рассказал ей что я надеюсь на отношения и влюблён в неё, а ещё он рассказал что, я гублю себя из-за того что не получаю ответа (прямых предложений и не было, но понять то можно было). Губил кстати себя выкуривая по пачки или более сиг в день ,и частенько любил бить рукой стены, деревья и т.п, также мог позволить себе выпить (хотя раньше это делал очень редко). Ну так вот, когда друг ей это рассказал, он попросил её чтоб она дала мне хоть какой-то ответ. Когда она мне решила сказать, я спал.

В 4 часа утра проснувшись в холодном поту, не ведома из-за чего, я взял телефон и увидел сообщение от неё где было написано "Перестань пожалуйста это делать, ты мне нравишься как друг и я ничего не могу с этим поделать, прости ".

У этой истории есть вторая часть, и как мне кажется с интересным поворотом)

АНОН.
ПИСАЛ ЭТО ОТПУСКАЯ ДУШУ❤️

Встречался с хиккой 7 лет. У нее полно комплексов, отец пил, говорила однажды, когда пыталась выпилиться, что он ее насиловал. Я тактично умолчал о подробностях, но потом заметил, что она очень нервно реагирует на швабру в моей руке (я с детства приучен постоянно держать дом в чистоте и швабра - моя лучшая подружка). Я заметил эту ее боязнь швабры, после чего спросил - почему? У нее истерика, вопли, крики, клок волос себе вырвала, я в ахуе, швабру из рук не выпустил, иду к ней, а она еще громче орет. Полезла в контакт, въебала мне по челюсти, от неожиданности встал в защитную стойку со шваброй. Тут она вообще упала на пол и сжалась в комочек. Я пытаюсь утешить, а в ответ только слезы и нечленораздельный вой. Потому уже рассказала, что батя ее постоянно унижал, говорил что она мразь-домосед и ей мужика надо. Иногда напивался и пиздил ее ногами. А однажды ему под руку попалась швабра и он ее по хребтине огулял так, что, видимо, на всю жизнь запомнила. Про изнасилование точно не знаю, но думаю, швабра там поучаствовала.
После этого признания наши отношения резко улучшились, появилось доверие, о котором раньше и мечтать не пришлось. Я подумал, что нашел свою ту самую, резко угорел по работе и вообще стал нормальным человеком. Она тоже под моей опекой и заботой расцвела, начала избавляться от своих заебов и даже нашла себе друзей по интересам.
Ну и как обычно, если долго хорошо - быть беде. Начались истерики, докапывания, у нее резко пропал интерес ко мне, зато появилось стойкое желание нагнать все упущенное за годы хиккований. Дальше описывать не буду, все только ухудшалось.
Прихожу однажды с работы домой чуть раньше, а она сидит перед компом и вареник чешет. Сначала подумал, что по старой хиккарской памяти шликает на какого-нибудь тощего анимедебила. Потом понял что она в скайпе и даже под сильным углом экрана, который мне был виден со стороны, я явственно видел колышащийся в видеотрансляции скайпа хуй. Как потом выяснилось, это был какой-то уебок с ее работы. Я сильно разозлился, не было слов или желания разбираться, просто отступил из комнаты и перевел дух. Услышал как она просит того типа из скайпа показать ей жопу. А у меня с детства травма, я у бабушки на даче жопой сел на печку, кожа слезла и жопа уродлива, вся в ожоговых шрамах. Тут злость накатила опять, и как назло (я не хотел, честно) под руки попалась швабра.
Я забегаю к ней, ору - Да ты охуела, она с перепугу падает со стула со спущенными штанами и крабиком убегает в угол комнаты. Я прохожу за ней, швабра в руках, справа на столе остается включенный комп, в котором торчит мужская жопа. Шваброй уебываю по монитору, монитор падает. Пизда начинает жалобно скулить и закрываться руками. И тут у меня в голове щелкнуло, что я ей хочу больно сделать, очень. Я кричу: Это же я, твой батя, блядь! И начинаю угрожающе тыкать щеткой швабры в ее сторону, у нее истерика. Визжит как хохол в котле, штаны окончательно сползли и видна ее растрепа. В тот момент ни о чем думать не мог, кроме как пожалел ее батю. Начал тыкать шваброй ей то в волосы, то в вареник. Потом понял, что неадекват и начал по комнате ходить с руганью и шваброй потрясать. Увидел ее фигурки Харухи, начал их сбивать так, чтобы они в нее прилетали. Переклинило, что-то на японском ору, какие-то бессмысленные фразы. Потом увидел ее мольберт, свалил. На стене висит картина, ее любимая, сорвал, растоптал. Лампа ее у кровати в виде кролика, уебал кролику шваброй с проносом, только брызги керамики в разные стороны.
Пар выпустил, подумал что швабра это перебор, а она сидит, орет, кровать ее как обычно незаправлена, а меня в армии приучили, что отбитый кантик - половина залога победы. Схватил ее в охапку, кинул на кровать и завернул в одеяло, после чего начал тыкать пальцами и орать - ну что хикка ебаная, додвачевалась? Постепенно срываюсь на визг, кричу чтобы укатывалась отсюда нахуй в своем спальном мешке в свою ебаную Японию.
Успокоился, прорыдался, думаю надо налаживать семейную жизнь, ласково спрашиваю (но одеяло не разворачиваю) - ну и что будем делать? А из свертка - бубубу. мумуму. Опять рассвирепел, говорю - скажи нормально, блядь, а она все бубубу и плачет. Ну я понял, что дело пахнет керосином, уебал по свертку ногой, как в армии учили, оторвал клавиатуру и вышел из комнаты, заперев.
Весь день орала и ныла, а я пил. Потом подумал, что ей, наверно, пожрать надо дать, заварил доширак, залил майонезом, яйцо туда разбил, все налил в банку, подошел к ее комнате, приоткрыл дверь и швырнул внутрь. Файр ин зэ холе, кричу. И сразу дверь закрываю. Подпер стулом.
Оттуда всхлипы, но мне уже похуй. Потом думал как ей еще жизнь отравить, в замочную скважину жвачки набил, курю, а дым в ее комнату выдуваю. Потом начал барабанить в дверь, чтобы она напугалась.
Забыл про телефон, что у нее оставил, она позвонила родителям и они приехали. Увидели весь пиздец, сказал чтобы забирали ее отседова нахуй. Выползла в своем спальном мешке, да так и уползла. Последнее что заметил, что у нее к носку доширак прилип. Когда выходили, батя очень понимающе на швабру покосился, я ему предложил забрать, мол, в пригодится в его деятельности педагога. На том и расстались, с тех пор угораю по хикке трапам