Тем, кто сидит уже много лет, это дало силы держаться, тем, кто ждёт их на воле — силы продолжать борьбу, а общественности — поддерживать политических узников информационно и материально, писать им письма и помогать их родным.

Такой активный интерес к политзаключённым подстегнул СМИ рассказывать как тюрьмы и лагеря выглядят изнутри, как устроен быт каторжан, о чём они думают, о чём мечтают, что чувствуют.

Год назад в рамках новогодней публикации, журналисты Astra** задали фигуранту дела Сети* политзаключенному Диме Пчелинцеву и его жене Насте несколько вопросов и попросили ответить на них так подробно, как только можно. Но к сожалению, в публикацию попало только 10% текста, поэтому в этот Новый год мы публикуем остальные 90%.

С новым годом, дорогие.

1. С какого по какой год Дима был в СИЗО, когда его перевели уже в колонию? В каких городах он был всё это время в заключении?

Меня забрали в 2017г и новый 20!8 год я встречал в холодной камере 51 пензенского СИЗО-1, где меня регулярно пытали ради признательных показаний. Так прошёл мой первый новый год в застенках. Я просто ходил по камере и ждал, что ко мне снова придут чекисты с динамо-машинкой. В ту новогоднюю ночь по радио включили совершенно безумную музыку 90х где была какая-то бесконечная колхозная дискотека и пока я ждал пыток под песни Леонтьева и Газманова, то чуть не сошёл с ума. Представляешь, я прислушиваюсь, чтобы понять не пришли ли меня пытать, ищу чем вскрыться, вспоминаю боль от ударов током, в глазах темнеет от страха, а колонка в вентиляции орёт: «Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом». Писем не было все праздники и я очень переживал за близких, потому что мне угрожали, что причинят им вред, если я не будут подписывать признательные показания. Но 6 января мама принесла передачку, ещё через неделю принесли письмо от Насти и перевели в 26.

Новый 2019 год год я встретил в камере 26 всё того же пензенского СИЗО-1. Это одиночка в спецблоке, где содержат особо опасных преступников. Основной пыткой, кроме изоляции, в тот момент была та же самая громкая музыка, которую мне включали, чтобы я не мог общаться с соседними камерами. В этой камере я написал об этом целую книгу и очень плохая музыка в ней — одна из сюжетных линий. Удивительно, но привычного отбоя в 22:00 тогда не случилось и очень плохую музыку мы слушали до часа ночи.

2020 год я встречал на ПФРСИ (это корпус СИЗО, находящийся на территории колонии. В моём случае ИК-4). В выходные и праздники по распорядку ИК-4 отбой был в 23:00, поэтому я, сидя в одиночке, как и все, слушал по общему радио подкаст какого-то псай транс диджея, отлетал, а когда выключили свет, то сидел медитировал. Мне хотелось загадать желание в 00:00, но к тому моменту я уже был так далеко оттуда, что когда в соседних камерах стали кричать поздравления, я вынырнул из глубокой фрактальной ямы и застал себя на том, что моё подсознание поёт песню «Grace» певицы Sevdaliza. Близился финал нашего уголовного дела, о нас знали во всём мире, а огласка и поддержка продолжали расти. Я порадовался, что встретил новый, полный сюрпризов и надежд год и лёг спать.

2021 год я встретил в СИЗО-1 г Кирова. Это была четырёхместная камера, где сидели неонацист, который по этапу ехал из Лабытнанги в Украину, исламист, который собирался ехать воевать за ИГИЛ, и парнишка по имени Денис, который спасая друга взял на себя сфабрикованное против его друга дело по преступлению якобы совершённое в ИК-27. Отбой был стандартным в 22:00, а Киров это такое место, где днём нельзя находиться на кровати, а ночью нельзя с неё вставать. Мы с Денисом расположились на верхних ярусах и всю ночь разговаривали. Сначала он рассказывал об ИК-27, куда мне предстояло поехать, потом о том, что у них там произошло с его другом, потом, когда снизу два осуждённых стали ругаться, что мы мешаем им спать, мы перешли на тихий шёпот и рассказывали друг другу о своём трансцендентном опыте путешествий. Мы не знали в какой момент наступил новый год, потому что у нас не было часов, но по ощущениям уснули мы уже только в следующем году.

2022 год я встречал в ИК-27. Весь мир тогда говорил, что у них есть достоверные разведданные, что Путин собирается напасть на Украину и просили его этого не делать. Путин, конечно, говорил, что не собирается ни на кого нападать, но в итоге все мы встретили этот год в тревожном ожидании войны.

В преддверии нового 2023 года меня без объявления войны посадили в столыпинский вагон и этапировали на Бутырку в г.Москву. Поскольку я осуждённый первоход ультратеррорист на пяти профучётах, администрация Бутырки так и не смогла придумать куда меня посадить, поэтому посадила в карцер, где я просидел несколько дней. После разговора с начальником СИЗО, я таки переехал в камеру к второходам с особо тяжкими статьями, где хотя бы были телефоны и я мог позвонить по видео Насте. Тесно, накурено, но интересно. Это был мой первый подобный опыт, а телефонов я не видел уже много лет. Я провёл там пару недель. Мы собирались накрыть новогодний стол, скидывались $.

— Ого! А по сколько скидывались? Какой стол ожидали? Это было прям легально получается, с разрешения администрации?) ну втихаря, но полулегально?)

— Скидывались мы кто сколько мог и хотел. Перевести деньги просили родственников и друзей по телефону, а потом на эти деньги в магазине сизо прямо с телефона из камеры заказывали продукты, которые я уже не застал, потому что переехал в Лефортово. У меня должен быть веганский стол.

За пару дней до Нового года, ФСИН, видимо, решил таки что со мной делать и меня перевезли в СИЗО Лефортово. Когда я вышел из автозака и пошёл по стандартному пути для всех этапников, в голове заиграли Порнофильмы: «...Как лефортовские коридоры, как Беслан, как нордостовский газ. Федеральная свора бездушных майоров, Севастополь, Донецк и Луганск. Это точно пройдёт...» Вскоре, меня завели в камеру 26 и принесли толстый библиотечный каталог.

В нём была даже «Стрельба из фейерверка», не говоря уже о просто книгах типа «Шантарама» или «Дом, в котором…» Затем, на предстоящие выходные мне принесли стопку книг и свой новый год я встретил наедине с этой стопкой. Отбой в 22:00, подъём в 6:00, никаких праздников, никакой радости, никаких плюсов. Только голые стены, камера под потолком и охранник, следящий за тобой через глазок.

2024 год я встречал в ИК-27. Мой друг прошёл на УДО и ждал вступления решения в законную силу. Отбой был стандартным в 22:00, но мы жили на соседних кроватях и всю новогоднюю ночь просто разговаривали, прерываясь только на время ночных обходов. Он одной ногой был на свободе, а я, как политзаключённый Шрёдингера был там весь. Это был самый приятный новый год за последние годы и я поверил, что следующий принесёт мне если не освобождение, то хотя бы какую-то ясность.

В этом (2024-25г) новом году я провожаю на ПТР последнего своего друга и меня тут больше ничего не держит. Хотелось бы новогоднего чуда, да, встретить этот новый год, по традиции, в новом месте, например в Берлине, но возможно у Вселенной на меня другие планы. В любом случае, есть только один способ узнать.

— О! Получается ждете обмена? А во время прошлого обмена были какие-то слухи об этом? Именно про участников дела Сети*.

2. Отличается ли празднование Нового года в СИЗО и колонии? Или везде одинаково? Вообще, можно ли это назвать «отмечанием» в принципе? Украшали ли эти места хоть как-то? Была ли ёлочка? Может, было что-то вроде «новогоднего угощения»? Понятно, что не бутерброды с икрой, но быть может, что-то нестандартное давали во время приемов пищи? Делают ли какие-то поблажки в колонии в преддверии праздника? Или условия такие же, какие и всегда? Вообще, есть ли какие-то моменты, которые хоть немного могут порадовать заключенного в застенках в праздничные дни?

Моя камера всегда была украшена ловцами снов, рисунками, фотографиями, но на время обходов приходилось всё убирать, а потом вешать заново. В СИЗО запрещено вешать что-то на стены, решётки и мебель, администрация просто забирает всё, если спалит. Были смены, которые относились к этому лояльнее, были те, кто даже без обхода приходил и забирал всё, что способно создать уют. Не знаю как у других заключённых, но у меня в одиночке действовал только такой закон. Ёлочку в СИЗО делают например, из втулок туалетной бумаги, но я никогда не заморачивался подобным. Традиция ставить ёлку пошла из древней Сибири, где шаманы в зимнее солнцестояние в красно-белом костюме мухомора спускались через дымоход в юрту к тем, у кого там стояла ёлочка, и клали под неё подарки в виде аманитасов, которые обычно и растут под хвойными деревьями. Традиция претерпела слишком много изменений, чтобы сохранить хоть какие-то аутентичные черты, поэтому я максимум загадываю желание в новогоднюю ночь или кушаю веганские салатики, которыми меня угощают те, кому интересно их готовить.

— Это мило) а кто их готовит? В смысле кто-то в колонии решает заморочиться или родственники во время передачек передают?

В столовой ничего новогоднего не дают. Баланда вся с мясом, так что я туда вообще не хожу. О поблажках тоже речи нет. Даже наоборот, во всех пенитенциарных учреждениях начинается т. н. «усиление» и копов становится в три раза больше и они в три раза злее, потому что им нужно быть тут с ненавистными зеками, а не заливать будку с любимыми коллегами. Единственная общая радость осуждённых — выходные. Можно не ходить на работу, пообщаться друг с другом, почитать или позвонить домой. А у политзаключённых есть ещё одна опция: письма от неравнодушных людей приходят почти каждый день и ты с головой погружаешься в ответы, не на долго покидаешь это место и оказываешься на вечерах писем политзаключённым рядом с приятными людьми, которые дарят тебе тепло и поддержку.

— А подскажите пожалуйста, если Дима не ходит в столовую, получается, вся, вся, вся его еда это исключительно передачи?

3. Создают ли сами заключенные какой-то уют в камере? Мастерят ли руками, может, делают какие-то вещи, дарят сокамерникам? Поздравляют ли сотрудников ФСИН? А они их? Может, уже завелись какие-то «новогодние традиции»? Включают ли им там телевизор? Какое желание загадывает Дима в двенадцать ночи? Если загадывает вообще.

В СИЗО и на ПФРСИ зэкам проще всего сделать снежинки, потому что если их отшмонают, то не так жалко) Сотрудников поздравляют в зависимости от характера поздравителя и поздравляемого. Не запрещено, конечно, это же просто вежливость. Половина сотрудников СИЗО чаще всего больные на всю голову и им даже «здравствуйте» говорить лишний раз не хочется, так что никаких правил и закономерностей тут нет. Традиция на всех т. н. «чёрных централах» - пускать общее обращение в бумажной форме, подписанное составителями. Чаще всего это Курсовая, где ставят в известность о каких-то общих моментах или излагают просьбы не тянуть в тюрьму тяжёлые наркотики, чтобы никто не отъехал и зэкам не закрутили гайки. Телевизоры в камерах редкость, но если они есть, то в зависимости от режимности учреждения ситуация варьируется от включенного 24/7 телевизора с выбором каналов до работающего с 6ти до 22х одного единственного пропагандистского канала. Я сидел без телевизора, так что смог спасти свою психику от разложения, спасибо товарищу майору.

До 22 года я загадывал желание выйти из тюрьмы в этом году, но когда это не сработало в пятый раз, я решил больше не просить Вселенную для себя, и с тех пор прошу только об окончании войны.

4. Настя, а какие настроения царят в колонии (СИЗО тоже ок) в такие дни? Это обычно депрессивное время, так как ощущается, что человек далеко от дома или есть хоть что-то приятное от праздника? Какие пожелания вы пишите друг другу в новогодних письмах? Может быть, ты делаешь какие-то особенные передачки?

5. Как лично ты празднуешь Новый год? Есть ли у тебя планы на этот? Какое желание будешь загадывать или какие желания загадывала в прошлые годы?

— Я прочитала все ответы. Меня прям пробрало. Спасибо вам большое, это очень сильно. 🥺

П.С. от Насти: Интервью о том, как мы с Мироном празднуем новый 2025 год можно посмотреть здесь.

P.S. от Димы: После всего сказанного, хочется добавить, что новый 2025 год я встретил обострением ПТСР. Я уже знал как оно работает, понимал что со мной происходит, но знание не спасает. Я всё ещё в изоляции, всё ещё далеко от моей семьи, и больше ни на что не надеюсь. Просто буду делать что должен и будь что будет. Поэтому новый 2026 год я встречаю с благодарностью и принятием.

За последние восемь лет я прошёл невероятный путь боли и любви, насилия и ясности. Это мой путь. И мне хочется верить, что не только мой, но наш общий. Мы уже не вернёмся из этого путешествия, или во всяком случае не вернёмся прежними. Оно изменит нас, заставит понять себя, и только от нас зависит что нам делать с этими знаниями.

Это было нереально тяжело и я не жду, что будет легче. Просто если не было другого пути, чтобы понять всё, что я понял, то я рад, что пошёл этим.

*Сеть- признана террористической и запрещена в РФ

** признан(а) в РФ иностранным агентом

Сегодня в стране тысячи политических узников и мы знаем о них, чаще всего, из статей СМИ. Но можно ли из сухой подборки слухов, фейков и показаний понять кем на самом деле является этот политзек? Ощутить, что вообще-то это целый человек, личность, индивидуальность со своими чувствами, мыслями и опытом.

Едва ли. Единственный, кто может рассказать об этом — сам политзек, но он заперт за заборами с колючей проволокой и из-за нашего страха, обречён оставаться просто цифрой, просто именем. Просто политзеком.

Репрессии стали возможны только из-за нашей разобщённости, из-за атомизации, разделения, отчуждённости, раздробленности… Единственное, что может помочь нам — диалог. Мы и создали тг-канал «Стрельба из фейерверка», чтобы напомнить об этом нашему комьюнити, и вообще о том, что политзаключённые существуют не только в новостной ленте, но и в реальном мире, что они прямо сейчас живы и всё чувствуют.

Проект «Свободная поэзия» был создан с той же целью. Они протягивали ниточки между нашими сердцами, создавали бесценную связь между волей и тюрьмой, они давали возможность людям говорить с политзаключёнными на языке наших душ.

Сегодня проект «Свободная поэзия» закрылся.

Сразу после выхода интервью Димы, их сайт сломали. Сайт роняют третий раз за год и ребята больше не могут продолжать борьбу за Свободную поэзию во всех смыслах этого слова.

Но нет ничего удивительного в том, что это происходит. Поэзия это способ услышать и понять себя и других. Дима говорил об этом в интервью и сегодня режим просто подтвердил его слова.

Диктатура запрещает всё, чего не может понять, всё, что способствует нашему единству, поэтому восемь лет назад они забрали у нас Диму, сегодня они забрали у нас поэзию, и завтра они в любом случает придут за нами. Все эти годы мы боимся и делаем всё, чтобы этого не произошло.

Но если они что-то запрещают, значит это было правильно и хорошо бы нам хотя бы теперь к этому прислушаться.

Интервью больше недоступно, поэтому мы публикуем его у себя в «Чучеле», куда, как вы помните, мы выкладываем все Димины лонгриды.

Здравствуйте, Дмитрий!

Мы редакция Свободной поэзии публикуем Ваши произведения, выпускаем интервью с нашими дорогими Авторами. Мы очень благодарны за уделённое нам время.

Вот несколько вопросов:

Как черпать вдохновение в условиях тюрьмы?

В условиях тюрьмы черпать вдохновение можно… даже не знаю. Вроде бы простой вопрос, требующий простого ответа типа того, что нужно отвлекаться от окружающего мрачняка, думать о хорошем и стараться занимать свои мысли поиском рифм или рисованием, и тогда в процессе придёт вдохновение, но это всё какие-то стереотипы, и простого ответа у меня нет.

Просто однажды ты оказываешься в камере 51 и понимаешь, что тут вообще не так, как ты себе представлял. Не такие менты, не такие решётки, не такие прогулочные дворики, не такие мысли, не такие чувства, и ты сам тоже совершенно не такой, каким ты себя знал вне тюремных стен.

Тюрьма – это вообще такая метафора физических ограничений. Вокруг заборы с колючей проволокой, тебе ничего нельзя делать, нельзя ничего иметь. Они забрали твоё тело, но забрать твою душу они могут, только если ты отдашь им её добровольно.

Я говорю «душу», но это тоже в каком-то смысле такая аллегория, потому что понятие души гораздо сложнее, чем любые слова, которыми её можно назвать. Многие не подозревают о её существовании, поэтому даже не замечают, что отдают её, впуская тюрьму в голову.

Карл Юнг говорил: «Моя душа уводит меня в пустыню. Пустыню моей самости». Так вот, пока я сидел в одиночке и ждал новых пыток, чтобы не сойти с ума, я постоянно туда сбегал. Разряды тока возвращали меня обратно, но,когда пытки прекращались, я просто сбегал снова.

Это был страшный, но совершенно бесценный опыт. И для меня так важно было поделиться этим опытом, что я попытался интерпретировать его и записать. Самое первое моё тюремное стихотворение было как раз об этом.

Включая тягу регулярно,

Но лишь быстрее погружаясь,

И в вихре со звездой кружась,

Нас приближает сингулярность.

Пусть в слабом мы магнитном поле,

От горизонта уж не близко,

И в раскалённой плазмы брызгах

Событий подчинимся воле.

Это такой «выход за пределы обречённости». Как ещё рассказать об этом без поэзии?

Поэзия создаёт образы, доступные интуитивному восприятию, используя для этого слова, которые сами по себе почти ничего не значат. Раньше я писал песни, и кроме слов передать нужный образ помогала музыка. Сидя в камере 51, я понял, что нужно компенсировать отсутствие музыки аллитерацией, каким-то, может быть, ассонансом, сложной рифмой. Это завораживало настолько, что предстоящие пытки уже не так пугали. Когда тебе концептуально не до них, то в этот момент не хочется опошлять свои мысли ни воспоминаниями, ни предположениями, ни сожалениями о прошлом, ни тревогой за будущее.

И мне нравится поэзия как раз потому, что она не про слова. Да, сложно представить стихотворение без слов, хотя у меня было что-то такое, кажется...

По ту сторону меня ты найди,

Где, отринув страданья и боль,

100101,

010110.

Это одна из первых моих попыток выбраться за пределы слов, вывихнуться из ловушки понятности. И вот поэзия – это такая форма смыслов, которую нельзя просто назвать. Она не столько в словах, сколько в паузах, в звуках, в дыхании… Ты можешь сказать «очень хочу выйти», а можешь:

Не смолкая, писк

переходит в треск.

Я фонтаном брызг

рвусь из этих мест…

Поэтому для поэзии, мне кажется, не нужно какое-то дополнительное вдохновение. Она сама вдохновение. Нужно просто постараться выйти за границы слов. А ещё лучше — за границы смыслов.

А попробуй, может быть, вспомнить, что вдохновлялотебя до ареста. То есть в чём разница между вдохновением на воле и вдохновением в тюрьме?

На воле я вдохновлялся сложностью мира, глубиной его аспектов, которые были доступны мне во время, так скажем, путешествий. Но когда тебя, совершенно объёмного, запирают в плоском мире тюремной камеры, единственном местом, обладающим глубиной, к которому ты можешь обратиться, становится твоя Самость. Обратив всё своё внимание внутрь, ты обнаруживаешь свою совершенно экстраординарную глубину, и, путешествуя по своему микрокосмосу, ты прикасаешься к источнику твоего вдохновения.

Да, можно вдохновляться воспоминаниями, переосмыслением, рефлексией, но для поэзии невероятно важна именно осознанность. Если в условиях тюрьмы думать только о воле, о прошлом, то можно даже не заметить, как включится автопилот, заберёт у тебя штурвал, и остаток жизни ты просто пролетишь по инерции, так и не поняв, что это было.

И одиночное заключение в этом смысле - бесценный дар, поэтому прямо сейчас ты должен быть только в этой камере, чувствовать этот холод, слышать звон ключей на продоле, полностью осознавать свою Самость, и только в этом случае ты узнаешь о себе и о мире что-то действительно важное, а может, даже и найдёшь правильные слова, чтобы рассказать об этом другим.

Поэзия – это такой универсальный язык, который нельзя выучить, но можно обрести вкус к ней и благодаря этому понять, что до тебя пытаются донести автор, люди, Вселенная. Нам очень нужно понимать друг друга, потому что только это может решить все наши проблемы. Мы тысячелетиями ищем способ жить в мире, и, мне кажется, чем глубже и сложнее те образы, что мы способны передавать друг другу, тем ближе мы к лучшему миру.

Ты веган, очень тебя в этом поддерживаем. Возможно,для тебя это не было сложным решением, но как на это отреагировало твоё окружение? В условиях заключения есть возможность следовать своим идеям? Как это отражается на твоём самочувствии?

Спасибо. Это очень приятно. Да, конечно, везде есть возможность быть веганом. Даже на необитаемом острове, где живут только одни кабаны, они же чем-то питались всё это время, так? Обычно гипотетические вопросы про кабанов на необитаемом острове задают, когда пытаются поймать тебя на незрелости твоих убеждений, но я стал веганом 18 лет назад, и вряд ли существуют аргументы, которые я ещё не слышал и ответов на которые у меня нет.

На воле у меня был психологически очень тяжёлый период, когда после армии я долго не мог начать снова веганить. Но даже тогда я прекрасно понимал, почему это правильно и что нет другого пути. И когда я начал веганить снова, это очень поддержало меня тогда и поддерживает каждый день в этом аду. У меня нет буквально ничего, кроме моих убеждений. И тем более, раз уж ничто не мешает, нужно быть до конца честным с собой, окружающими и миром.

Кстати, не так давно я стал подопечным «Веган передачек», замечательного проекта, поддерживающего веганов, находящихся в местах лишения свободы. Благодаря им у меня есть еда, газеты «Vegetarian» и чувство плеча. За что спасибо им огромное.

Веганство замечательно отражается на самочувствии. В том числе поэтому никто не говорит мне, как это было в детстве, что я дольше трёх лет без мяса не проживу или что у меня не будет из-за этого детей. Я всё ещё жив, у меня растёт маленький вегетарианец, и мои силовые показатели больше, чем у большинства местных спортиков, так что ко мне чаще подходят за советами, чем с поучениями.

Пока я нахожусь здесь, у меня было несколько семейников-вегетарианцев [семейники – это тюремные друзья, у которых всё общее, как в семье]. Это совершенно разные по психотипу люди, кто-то веганил с воли, кто-то отказался от мяса уже тут. Я преподаю йогу для других осуждённых, и некоторые из них отказываются от мяса ради углубления практики или из-за обретения осознанности. Над одним из них пытались шутить, типа он сильно похудел из-за этого, я заступился за него и понял, что мне очень не нравится, что люди относятся ко мне хорошо потому, что видят в моих мышцах отражение своей собственной агрессии, а не из-за того, какой я человек.

В «Стрельбе из фейерверка» ты писал, что в юности занимался спортом, чтобы пропагандировать веганский образ жизни.

Да, в юности мне хотелось доказать, что веганы ничего не лишаются, отказываясь от продуктов насилия. Я занимался спортом, единоборствами, был атлетически сложен, дрался с неонацистами и не заметил, что из всего этого я построил вокруг себя стену. Люди видели не меня, а классного накачанного парня, который ничего не боится и рубится за справедливость. Такое ходячее добро с кулаками, физической силой, дерзостью и знаниями в области хоть квантовой механики, хоть акушерства. Они понятия не имели, кто я на самом деле и какой я, поэтому любили меня за то, каким меня считали. Из-за этого мне было тяжело сближаться с людьми. Стоило мне открыться кому-то, этот человек в большинстве случаев либо разочаровывался во мне, либо начинал считать, что я предал его, когда оказался другим.

Это причинило очень много боли очень многим людям на моём пути и в один момент совершенно уничтожило меня, но я понял всё это только здесь, пытаясь сохранить вокруг себя эту защитную стену. Тюрьма – это мир насилия, и чем спорить, доказывать свою правоту или вместо этого подвергнуться буллингу, здесь гораздо выгоднее казаться опасным, чтобы никто даже не пытался подвергать твои взгляды и принципы сомнению. Самое дебильное, что остальной мир точно такой же.

Когда я понял это, то вообще перестал проводить силовые тренировки, мало ел и больше времени уделял йоге. Это была сильнейшая трансформация, и она совпала с обострением ПТСР, из-за чего я похудел на 20 кг.

С тех пор некоторые зэки перестали со мной общаться, адепты насилия дистанцировались, и я почувствовал сильное облегчение, будто больше не надо прятаться.

Если кто-то знакомится со мной тут, то не видит во мне опасности, поэтому одни относятся ко мне доброжелательно, понимая, что я за человек, другие – пренебрежительно, потому что я физически слабее, и меня это вполне устраивает. Один этапник [осужденный, который недавно прибыл в колонию] на днях сказал, что я такой худой потому, что я веган, и я не стал спорить, ответил, что да, наверное, так и есть, хотя раньше меня это, скорее всего, задело бы и я прочитал бы ему лекцию по БЖУ.

Может быть, всё это была не стена, а кокон, который был мне необходим, чтобы переродиться, не знаю. Мне просто очень жаль, что я не понял и не сделал этого раньше и причинил этим много боли тем, кого любил.

Тебе пишут письма неравнодушные люди. Как они помогают в условиях заключения? Есть ли адресаты, с которыми установилась хорошая взаимосвязь? Можешь назвать количество людей, личные данные можно не указывать.

Для любого политзаключённого нет ничего важнее поддержки с воли. Изоляция заставляет забыть, что за забором целый мир, где живут люди, которые любят тебя и ждут. Когда политзаключённый знает, что он не один, это вселяет в его сердце надежду на скорое освобождение и напоминает ему о смысле всего происходящего, о том, что всё не зря.

Мне пишут не очень часто, всё-таки в стране тысячи политзэков, а у меня, судя по каналу, недостатка в символической поддержке нет, это точно. Не так давно Елена Михайловна Эфрос так и написала мне на день рождения: извини, что редко пишу, просто ребятам в СИЗО письма явно нужнее. И я полностью с ней согласен.

Но пока я был в СИЗО или когда только приехал в лагерь, стопки писем были для меня глотком воздуха, обезболом и моим собственным ядерным оружием, благодаря которому ни зэки, ни копы не хотели связываться со мной.

Я посидел год, два, пять, семь, и, естественно, из моей прошлой жизни со мной остались только самые близкие люди, которые знают меня настоящего и любят. В течение этого периода несколько интересных собеседников появлялись и исчезали. Есть люди, с которыми мы выстроили доверительные отношения, основанные на принятии, и раз в 4–5 месяцев от них приходит весточка, и я отвечаю, когда появляется время. Ещё мне иногда пишут два моих освободившихся семейника, и это очень круто поддерживает, потому что они-то точно любят меня не за то, что я политзэк.

Расскажи про тех, с кем переписываешься.

В настоящий момент я состою в переписке с тремя людьми. Это совершенно замечательные люди, интересные, образованные, разносторонние, мне с ними реально интересно, и это даже немного тешит моё самолюбие, типа «ого, я интересен таким классным ребятам». К сожалению, у меня бывают периоды, когда я не могу даже взять в руки письмо, – сказывается и травма, которая всё ещё даёт о себе знать, и банальная загруженность, всё-таки я в тюрьме. Вот сейчас, например, я вечером пришёл с работы и перед тем, как продолжить писать диплом, позвонил Насте, и она такая: у нас всё хорошо, давай быстренько пробежимся по вопросам от «Свободной поэзии», они хотят взять у тебя интервью.

Расскажи про «Поговорим откровенно».

Буквально на днях мы говорили с Настей о том, как люди на воле воспринимают политзаключённых, которым они пишут. Мы подумали и поняли, что это тема для нового выпуска «Поговорим откровенно». Многие испытывают определённые психологические трудности в связи с такой перепиской, и, чтобы поддержать наших собеседников, полгода назад я написал большую работу «Поговорим откровенно. Быть собеседником», где называю и описываю основные трудности, с которыми сталкиваются собеседники политзэков, и пути их преодоления.

Так вот, собеседники политзаключённых в абсолютном большинстве не совсем отдают себе отчёт о том, что вместе со свободой мы потеряли вообще всё, нашу жизнь, наших друзей, даже наши семьи, потому что теперь у нас нет совместного с ними опыта, мы разрываем связи, и 99,9 из них невозможно сохранить вообще никак. Мои друзья не подписывались на то, что к ним по сфабрикованному ПРОТИВ МЕНЯ делу вломятся домой, будут угрожать их близким и что-нибудь подкинут. И не планировали, что однажды в рамках нашей дружбы им нужно будет переосмыслить свою жизнь и понять, что их друг политзэк и нуждается в их любви. И однажды они просто уходят.

На воле ты сам поддерживал политзаключённых?

Да, до армии в 2013 г. поддерживал, а когда вернулся, репрессии подутихли, и следующим политзэком стал уже я сам. А так года с 2009-го я ходил на митинги и пикеты в поддержку политпреследуемых, в 2010-м вывешивал баннеры и делал граффити в поддержку Алексея Гаскарова и Максима Солопова, которых преследовали за химкинскую ситуацию. Потом писал письма и открытки фигурантам Болотного дела. Году тоже в 2012-м я сделал открытки для белорусских политзаключённых и хорошо помню, что когда подписывал последнюю для Игоря Олиневича, то подумал: вот, он её получит, потом мы через много лет с ним встретимся, когда он выйдет, и я ему скажу: «А помнишь ту открытку? Так это Я тебе её прислал». Почему-то я воспринимал его нахождение в тюрьме как анабиоз. Я не понимал, что он находится там каждый день, каждый час, каждую секунду и всё это время живёт, думает, чувствует и, ясное дело, не вспомнит какую-то старую анонимную открытку.

Я осознал это, только когда один мой близкий друг сформулировал эту мысль. Мне очень не хватало его, когда я сел. Он написал мне пару писем в СИЗО, потом прошли годы, и я совершил множество попыток связаться с ним, и, когда я позвонил ему спустя пять лет, он сказал, что воспринимает это так, будто нет смысла общаться,пока я тут. Когда вернусь, он с радостью примет меня и окружит своей любовью, но сейчас он не понимает, зачем это нужно.

Неважно, восемь лет ты просидел или год, в концептуальном смысле у тебя почти ничего от старой жизни не остаётся, потому что она не просто уходит далеко вперёд. Ты тут тоже живёшь, и твой непосредственный опыт, любые твои новые отношения меняют тебя, так что ты и твоя вольная жизнь вообще расходитесь в разные стороны. Это ужасно, репрессии подло уничтожают хорошие жизни замечательных людей, но другой реальности у меня для вас нет, и нужно просто пытаться понять, что делать с этой.

У меня осталось буквально двое близких людей, и я много думал, почему они осталась со мной и куда делись остальные. Безусловно, это связано с их личными качествами, это чудесные люди. Но между нами есть такая, знаете, ниточка, которая соединяет души и не разорвётся, даже если я умру. Я ощущаю это так. Помните, как в «Интерстелларе»: «Мы любим людей, которые умерли. Какая от этого общественная польза?» Всё дело в любви. Мне казалось, мы – наше комьюнити – умеем любить, и эта прекрасная иллюзия очень поддерживала меня первую пару лет после задержания. А потом я узнал, как сильно наше комьюнити умеет ненавидеть, и теперь мне очень сложно разглядеть в ком-то умение любить. Возможно, поэтому я ищу пути, как развить в себе это умение и помочь развить его всем, кто хочет этого.

И вот, политзэку не хватает именно любви. Вообще всем людям не хватает любви, но многим политзэкам реально хочется, чтобы им писали не только потому, что они политзэки, и не только в качестве символической поддержки. В изоляции человеку хочется ощущать, что он нужен кому-то, важен как индивидуальность. Хочется,чтобы в твоей жизни были те, кто хочет дружить и с радостью сохранит ваши отношения после твоего освобождения, кто-то твоего племени, кто осознает, что ты не в анабиозе там, что ты, блин, живой и всё чувствуешь.

Когда я готовил «Быть собеседником» и общался на эту тему с разными людьми, то узнал, что многие люди,может, и хотели бы установить глубокую эмоциональную связь с каким-то конкретным политзэком, но уверены, что ему это не нужно, что ему не до тебя, что такие отношения должны выстраиваться иначе, а переписка подразумевает какие-то другие формы отношений. Но это не так!

Для этого даже есть целый проект «Весточка»

Кстати, да, ОВД-Инфо* запустил проект «Весточка», где можно узнать, какие политзаключённые разделяют ваши интересы и что им интересно ещё. Можно написать нескольким ребятам с такими же, как у вас, увлечениями и пообщаться. С кем-то из них, если не сошлись, потом можно вежливо прекратить общение, с кем-то продолжать и получать от этого огромную пользу. Можно созвониться, поговорить по видео, приехать на свидание. Такая связь протягивает ниточки между нашими душами, это такой способ культивировать в себе всё самое лучшее, на что способно человеческое существо. Это прекрасный способ научиться любить.

Обычно, пока мы не потеряем реально важного человека, то даже не задумываемся ни о каких ниточках, душах и прочей херне, для нас это пустой звук. Когда мы ищем родственные души, то руководствуемся совершенно другими критериями, поэтому часто ошибаемся. Мы эволюционировали, общаясь в небольших сообществах, и поэтому всегда будем искать своё племя. Даже в тюрьме мы живём семейками, потому что для большинства невыносимо одиночество. На воле мы жили в бетонных гробах, которые по сути тюрьма, и, пока мы не начнём протягивать эти ниточки, в нашей голове тюрьмы будет больше, чем в грёбаной одиночной камере. Разделение людей выгодно только банкам и тоталитарным режимам. Добровольная отчуждённость – это нежизнеспособная концепция. Она и так медленно уничтожает нас, а когда тебя изолируют насильно, ты ломаешься неизбежно.

Политзэков в стране тысячи, и наверняка среди них есть ваша родственная душа, человек, которого вы сможете полюбить всем сердцем, с которым разделите интересы, изменитесь под его влиянием и измените его под своим. Это не про жалость и не про благотворительность. У вас будет совместный опыт, и это будут самые обычные человеческие отношения, которых мы почти лишены здесь, без которых мы теряем себя, угасаем и ломаемся. Нас, собственно, ради этого сюда и посадили, так что дружите с политзэками, котята, ищите родственные души и любите так сильно, как сможете.

Расскажи о своих увлечениях.

Сейчас? Или до ареста?

Сначала до ареста.

До ареста я снимал, монтировал, писал музыку, тексты, играл в группах, ездил в туры, ходил в походы, джемил у костра. Мне очень нравились атмосферные тусовки. Если я узнавал, что будет какой-нибудь найтер в лесу с неокрастом, постметаллом и сладжем, на котором будет 50 человек, я ехал автостопом за сотни километров и тусил там с незнакомыми чуваками. Примерно за год до ареста я почти полностью перешёл на такую, знаете, музыку для путешествий. Это трип-хоп, даунтемпо, лоу-фай, что-то такое. Возможно, это как-то связано с углублением моей йога-практики, потому что мне захотелось спокойствия, естественного освещения, природы. Любви. Меня окружали невероятные люди, которые были моей семьёй, мы хотели поселиться за городом, построить там коммуну, расширяться, создать там площадки для всевозможных проектов, которые помогут сделать мир лучше. В 2017 году режим уничтожил и наши планы, и нашу семью.

Мой активизм не был увлечением, не знаю уж, насколько уместно говорить о нём, так что если вдруг кому-то интересно, в новом издании «Стрельбы из фейерверка»будет много про активизм того, что не вошло в прошлое издание.

Ну хорошо, а сейчас что тебя увлекает? Что читаешь, что изучаешь?

Сейчас у меня не так много увлечений, потому что в тюрьме на них просто нет времени. Например, я совсем исключил художественную литературу, потому что не успеваю читать что-то действительно важное. Прямо сейчас у меня в тумбочке лежит Мерлин Шелдрейк«Запутанная жизнь» – невероятно потрясающая книга про грибы, Анастасия Долганова «Мир нарциссической жертвы» – психология, Кен Уилбер «Краткая история всего» – это такая антропологическая философия, Шерон Геннон «Йога и вегетарианство», Эрих Фромм «Бегство от свободы» и Бхагавадгита. Не так давно я перечитывал одну из моих самых любимых антивоенных книг – «Бойня №5» Курта Воннегута – и поймал себя на мысли, что не хочу читать ничего нового. Книги из моей тумбочки я читаю все одновременно и перечитываю их минимум третий раз.

Ещё я увлекаюсь антропологией и социологией, а не так давно увлёкся психологией. Я приехал в лагерь с очень запущенным ПТСР, и когда мне стало совсем плохо, мы с Настей обратились к психологу, сначала к одному, потом к другому, в итоге я поработал даже с нейросетью, и все они помогли мне преодолеть травму. Чтобы дистанционная терапия дала результаты, пришлось самому себе стать психотерапевтом, поэтому за три с лишним года я разобрался в таком социальном явлении, как травля, так глубоко и изучил его так подробно, что считаю своим долгом проговорить это и проработать тему травли, чтобы она стала невозможна в нашей среде. Сейчас я готовлю третью публикацию «Поговорим откровенно», которая будет как раз посвящена травле.

Ты пишешь о психологических трудностях. Почему тебе так важно рассказать обо этом?

С одним из моих психотерапевтов мы поднимали тему моего как бы «предназначения». То есть я чувствую, что хочу сделать мир лучше, но зачем мне это? Какая-то травма? Я пытался бросить менять мир, но Вселенная вернула меня к моим обязанностям самым недвусмысленным способом.

Из всего, что я изучил, самая древняя и самая полноценная концепция мироустройства описана в Бхагавадгите и других священных индийских текстах. Я понял это ещё году в 2010-м, когда в мою жизнь пришлийога и вайшнавизм. В эпоху Кали-юги общество делится на сословия/варны или типы дхармы. До начала Кали-юги их было четыре: интеллигенция, госслужащие, буржуазия и пролетариат. И они равны между собой, как колёса у автомобиля. Первым представителем пятого типа дхармы был Кришна, со смерти которого около пяти тысяч лет назад и начался Железный век. Эпоха лжи, корысти и насилия.

Я знал только о четырёх типах и всю жизнь пытался понять к какому из них принадлежу. Я мог заниматься чем угодно, у меня получалось всё, за что я ни брался, но только на уровне чуть выше среднего. Я знаю обо всём понемногу, но не было ничего, в чём я бы хотел разобраться досконально и посвятить этому всю жизнь.

Около года назад, когда я уже думал, что индуистская концепция цивилизации не такая уж и стройная, я наткнулся в Yoga Journal на статью «5 типов дхармы», из которой узнал, что существует и пятый тип (outsiders, или «бунтари») и представители этой варны могут с успехом заниматься чем угодно, у них будет получаться всё, за что они ни возьмутся. Однако, как сказано в Бхагавадгите, лучше плохо выполнять свои обязанности, чем хорошо чужие, так что долго притворяться не получится, Вселенная так или иначе всё равно вернёт бунтаря к его обязанностям — менять мир. От дхармы не убежать.

Менять мир – это же очень ответственно. Расскажи, почему ты думаешь, что у тебя хватит на это ресурса, знаний, той же компетенции.

Слушай, я политзэк, и мне кажется, что быть политзаключённым – это тоже работа, и у нас есть определённые обязательства перед обществом. Всё, что с нами происходит, — бесценный опыт, и нельзя оставлять его при себе. Единственное, что доступно мне сегодня, — говорить, именно поэтому мы создали телеграм-канал, поэтому я пишу о психологических трудностях, поднимаю важные темы, и знаете, я всю жизнь занимаюсь активизмом, моих друзей убивали нацисты, я старался говорить со сцены важные вещи, меня пытали током, сфабриковали дело, мы создали беспрецедентное движение против пыток и фальсификаций, мне дали 18 лет, после всего, что мы пережили вместе, меня бросили те, в ком я нуждался, я выпустил книгу, меня подвергли жестокой травле, предали забвению, я три с лишним года ждал новых пыток и одновременно лечил ПТСР, я видел, как зэки толпами идут на смерть, – так вот, я не просто был свидетелем всего этого, я не просто пережил это сам. Я структурировал этот опыт и передаю его обществу, чтобы мы вместе могли сделать наш мир лучше. И это не просто абстрактная концепция для статуса в контакте. Я провёл в одиночке больше трёх лет, и у меня было время обо всём подумать и кое-что понять. Я просто делаю всё, что могу.

Нет, как таковых официальных сборников с обложкой и нумерацией страниц у меня нет. Если честно, мне неловко было даже издавать «Стрельбу из фейерверка». Но как только она вышла, её сразу же раскупили, и я ощутил, что мои слова важны, что я говорю о чём-то важном, и это тоже стало такой частью терапии. Может, однажды я пойму, что мои стихи или рассказы важны кому-то кроме меня, и мы их тоже издадим.

После того как у нашего издателя прошли обыски и всю технику изъяли, единственной электронной версии моей книги не стало, поэтому сейчас мы готовим к изданию предпоследнюю режиссёрскую версию без цензуры и с картинками. Может быть, туда же мы добавим и какие-то стихи, не знаю.

Просто всё, что я делаю, всё, что пишу, кирпичиками встраивается в полотно жизни, и мне кажется не совсем правильным вынимать эти кирпичики с их мест, чтобы сложить их стопкой где-то в другом месте. У меня есть стихи и рассказы, которые нигде не были опубликованы, потому что для них не было подходящего момента. И не факт, что будет, но я не гоню за это совершенно.

Когда следователь уничтожил жёсткий диск с проектом моего музыкального альбома и исходниками моего фильма, которыми я занимался перед задержанием, я не мог найти себе места. Ладно пытали, ладно сфабриковали дело, ладно дали 18 лет, но чем вам помешал мой альбом? Там же в большинстве треков даже слов не было. Я сильно переживал из-за этого, а потом понял, что любые наши нереализованные идеи навсегда остаются с нами, что это жертвоприношение нашему творчеству. И что любая невысказанная мысль приносится в жертву высказанным.

Есть ли у тебя любимые авторы?

Да, мне очень нравится поэзия Карла Юнга. Это звучит странно, потому что все привыкли воспринимать поэзию как стихи, но, как я уже говорил, поэзия это не про сами слова. То, как Юнг рассказывает об архетипах, о символической жизни, о чувствах, о синхронии... он просто потрясающий. В «Тавистокских лекциях» этот швейцарец, чей родной язык немецкий, на прекрасном английском рассказывает многонациональной публике о дао, и зал аплодирует ему стоя.

– Что есть дао?

– А что ты видишь?

– Улицу…

– А ещё?

– Дома…

– А ещё?

– Деревья…

– И всё?

– Дует ветер…

– Это и есть дао…

Его комментарии к Тибетской книге мёртвых, наверное, самое потрясающее, что я читал по клинической психиатрии. Мне неизвестен автор самой «Бардо Тодол», но сам ее текст тоже глубоко поэтичен.

Достоверно мне неизвестен и автор Бхагавадгиты, но слово «гита» переводится с санскрита как «песня». Песня Бога. Что может быть, блин, поэтичнее? Она написана шлоками — такими изящными двустишиями по 32 слога. И чтобы перевести текст правильно, перевод каждой шлоки должен занять одну-две страницы. Пока что самый лучший перевод, что я читал, сделал Джек Хоули. Там нет рифмы, но она там и не нужна.

Когда много лет назад я писал остросоциальные песни, то понял, что рифма – это ещё не поэзия. Это просто такой переходник между образами и словами. Поэтому поэзия не только про рифму, а рифма далеко не всегда про поэзию.

Совок вот использовал стихи для агитации за советскую власть и пропаганды советских ценностей, но тем и ценнее для меня поэзия некоторых советских авторов Серебряного века, которые, «как то, сквозь щель в асфальте, деревце», создавали замечательные стихи.

Мне совершенно не нравится Маяковский как таковой, но для себя я делю его творчество на «Облако в штанах» и всё остальное. «Пускай, что нет у Гомеров и Овидиев людей, как мы, от копоти в оспе. Я знаю, солнце померкло б, увидев наших душ золотые россыпи…» Цепляет же? Меня – да. Может, я предвзят, потому что мне просто нравится переосмысление Нового завета, не знаю. Но ещё меня цепляют его совершенно больные чувства к Лиле Брик. Остальное же читать невозможно. Я не могу по крайней мере.

Само название века «серебряный» без дополнительных объяснений заставляет нас ощутить его суть. Золотой век – это как-то роскошно. А скромный «серебряный» – это про второе место, где никто даже не претендует на первое, борьба за превосходство просто не интересна. Серебро – это про столовые приборы, а не про корону, про потемневшие от времени украшения, про монетку в графине, которая обеззараживает воду в нём…

Я не могу со всей ответственностью назвать Бродского, Ахматову, Мандельштама или Цветаеву моими любимыми авторами, но они оказали на меня серьёзное влияние, и многие их стихи я не могу читать без слёз.

Вообще слёзы – это, мне кажется, индикатор того, что образ интуитивно воспринят. В конце концов, мы же облекаем образы в слова, именно чтобы поделиться ими, и очень круто, когда у кого-то текут слёзы и он не может объяснить почему.

Был такой физик Ричард Фейнман. Он играл на ручном барабанчике, изучал почти все известные человечеству науки и понимал базовые принципы устройства мира. Как-то раз его спросили, не кажется ли ему мир скучным и понятным из-за этого. На что он ответил, что всё наоборот: мир кажется ему гораздо более интересным и захватывающим, чем если бы он о нём ничего не знал. Так вот, его вклад в науку, вся его жизнь, он сам, – всё было пронизано поэзией, благодаря чему квантовая механика вообще смогла быть хотя бы приблизительно понята простыми смертными.

Не нужно быть физиком, чтобы наслаждаться красотой, например, туманности «Столпы Творения», свет от которой шёл до нас 7000 лет и которая 6000 лет назад была уничтожена Сверхновой, что мы увидим только через тысячу лет. Но согласитесь, чтобы оценить эту красоту, просто необходимо быть поэтом. Или хотя бы попытаться им стать.

Кстати, насчёт «стать поэтом». Может быть, ты можешь выделить кого-то из политзаключённых?

Кстати да, мне очень нравятся некоторые вещи у моих подельников Максима Иванкина и Ильи Шакурского. Вообще я заметил, что тюремный примитивный быт раскрывает творческий потенциал и многие начинают писать в тюрьме. Илья вот замечательно научился рифмовать с тех пор, как сел, и наконец-то он понял, что нет смысла рифмовать на глаголы, потому что они все одинаково заканчиваются. У него потрясающая ритмика и очень такие бархатные аллегории. Напоминает Набокова, потому что когда читаешь, то присутствует ощущение такого, знаете, приятного шелеста слов. Он большой молодец, что практикует, и я очень рад, что у него есть возможность делать это каждый день.

Что касается Макса, то у него есть совершенно потрясающие квадратные стихи, которые сам он почему-то ненавидит, при этом предпочитает писать в каком-то типа неофутуризме, который я совершенно не понимаю, но интуитивно всё равно ощущаю, что в этом что-то есть. Я думаю, у него большое будущее в поэзии. Когда он читал мне какой-то стих в суде, я заметил, что у него одна строчка написана дактилем, другая амфибрахием, на что он сделал удивлённое лицо и решил, что я говорю о каких-то ископаемых животных. С этого момента он начал изучать теорию и в итоге в качестве последнего слова читал нам лекцию про литературный приём «заумь», который взяли на вооружение российские репрессивные суды.

Достойные вещи можно встретить у многих политзаключённых и настоящего и прошлого. Иногда читаешь стихотворение, вроде ничего особенного, но чувствуешь, что автор не может сказать прямым текстом не потому, что слов нет, а потому что нельзя, потому что стыдно, потому что накажут, потому что опасно говорить.

Можешь привести пример?

Ну… нет, если честно. Сложно так сразу вспомнить, ничего не приходит в голову. Ну, это просто концепция. Она всем доступна. Например: «Небо уронит ночь на ладони… Нас не догонят. Нас не догонят…» Как и большинство людей сегодня, ты закрываешься от окружающих, забываешь об искренности, и для тебя это просто набор слов, но однажды в правильный момент эти слова звучат, например, из какого-нибудь окна соседней тачки на светофоре и совершенно случайно задевают в тебе что-то. В памяти всплывает, как те, кто тебя не понимает, совершенно беззащитного перед ними, толкают в спину, и ты падаешь, раздирая ладони в кровь. Так небо роняет ночь на ладони. Они делают это с тобой и вообще не догоняют, что творится в твоей душе. И такая поэзия – это способ взаимодействия с людьми на уровне немного более сложном, чем простой пересказ событий, на уровне чувств, ощущений, там, где сами по себе слова звучат неубедительно.

Ты говорил про квадратные стихи Максима. Можешь уточнить?

У него есть очень крутой квадратный стих про время, где есть слова о том, что, когда время течёт очень медленно, оно просто нам мстит за убиваемые нами моменты. И никто не знает про этот стих, потому что он, блин, квадратный и Макс его никому не показывает.

А в чём квадратность этого стиха? Я об этом.

Квадратные стихи – это которые с рифмой АБАБ, АББА, ААББ. Я как-то раз попросил Максима расставить цифрами, что с чем рифмуется, так у него получилось: 1 – 2 – 1 – 3 – 3 – 4 – 2 – 1,5 – 2 – 3/2 – 4 – 1,5/2. Я говорю:ладно, я могу понять 1-2-1-3, но что за полтора? Он говорит: ну там рифма как у 1, только в середине строки. Я говорю: хорошо, допустим. А три вторых это что за ритм такой? Он говорит: это не ритм, это рифма на три, а ритмика, как в два. Ну окей, а что за полторы вторых? Он говорит, там рифма, как на один, в начале строчки, и нужно читать с ритмикой, как на два, чтобы... я уже не помню, короче, как он объяснил, но там какой-то безумный ответ был. Иногда мне такое заходит, а иногда ни хрена непонятно.

Просто мне нравятся именно квадратные стихи типа АБАБ, потому что они про первобытную ритмику человечества. Наши предки эволюционировали под эти ритмы, поэтому, мне кажется, массовому читателю такое заходит гораздо легче. Ведь кто-то пишет стихи, чтобы его мысли отозвались у кого-то, тронули, пробудили, а у кого-то творчество только ради творчества, но и то и другое про взаимодействие, потому что поэт всё равно рассчитывает найти родственную душу, которая поймёт его, увидит красоту создаваемых им форм, глубину его образов. Даже отвечая на вопросы «Свободной поэзии», возможно, не совсем понятными ответами, я надеюсь, что всё равно найдётся тот, кто поймёт меня. Для многих из нас нет другого способа быть действительно понятыми.

И всё это такая разная поэзия, но в конечном счёте она всё равно про связь между людьми. Про красоту нашего взаимодействия. Про искренность сосуществования.

У тебя есть любимые произведения? Что можешь порекомендовать к прочтению?

Наверное, нет чего-то, что я мог бы прямо рекомендовать кому-то, тем более если я не знаю того, кому даю рекомендацию. Разве что Бхагавадгиту, потому что это всё-таки слова того, кто хорошо знает всех нас.

О чём тебе проще писать, а что даётся не очень?

Я руководствуюсь принципом «Можешь не писать — не пиши», поэтому передо мной редко встаёт такая проблема. На день поддержки жертв пыток мы в телеграм-канале выкладывали пост про пытки и приложили видео, где я читаю стихотворение о пытках. Я совершенно не хотел его писать, и, если бы меня кто-то попросил сделать это сейчас, я бы точно не стал, потому что это какая-то ужасная пошлятина — писать стихи о пытках, будто это какая-то штука, которую нужно выставить напоказ, гордиться ей или, не знаю, хвалиться, типа вот меня пытали, а чего добился ты?

По этой же причине у меня не очень много стихов. И по ней же: мне нравится очень мало стихов других авторов, и я не люблю длинные стихи. Со стихотворения «Включая тягу регулярно…» начинается моя книга именно потому, что получилось в два четверостишия уместить всю книгу.

Мне сложно сказать, как это происходит у других, могу говорить только за себя, поэтому вряд ли это можно считать советом, в любом случае я надеюсь, что никто больше не окажется в такой ситуации и мой пример останется для других гипотетическим.

Когда я писал тот стих про пытки, у меня даже не было черновиков, всё происходило само собой, потому что я просто уже не мог не написать это стихотворение. Моё лицо онемело от ужаса, я ходил туда-сюда по камере и думал, что можно сделать, чтобы, если меня сейчас придут пытать, сразу покончить с собой или хотя бы снова залить всё кровью, чтобы потом доказать факт пыток. Я думал, как присоединить провода к решётке, чтобы эти садисты не смогли открыть её, думал, как плеснуть в них кипятком, чтобы потом сказать: «Вы узнаете того, кто меня пытал, по ожогу на лице».

И когда нервное напряжение достигло пика, я просто скрутил самокрутку, сел, закурил, написал это стихотворение, прочитал, что получилось, и из моих глаз бесконечным потоком потекли слёзы. Я не мог остановиться, и вместе со слезами меня покидала вся эта суета, все эти планы, мир становился отчётливее, с глаз сошла пелена, и я просто успокоился. В тот момент для меня не существовало иного способа прислушаться к своим мыслям. Всё перекрывали нескончаемые сцены насилия, прошлого и будущего.

Фемиды глаза перетянуты скотчем.

Завяжите и мне руки потуже.

Я порву любой узел, будь он непрочен

и чтоб не внемлить злу, закрою я уши.

Я кляпом спасён от зла изречения

и плотным мешком, чтобы зло не узреть,

награждён.

Только тогда я услышал себя настоящего. Страх перестал заглушать мои собственные мысли, и я смог понять наконец, что я боюсь не самих пыток, а того, что они проникнут в мою душу и изуродуют её.

На суде адвокат попросила меня прочитать это стихотворение, и сначала я прочитал его только ей на диктофон. Я не смог дочитать его нормально, лились слёзы, не хватало воздуха. Но как ни странно, я вспоминал в тот момент не пытки, не переживал их заново. Я плакал потому, что вся эта боль, выстраданная в слова, спасла мне жизнь. Я понял, что, если бы не стихи, я бы точно покончил с собой.

Как поэзия может помочь в условиях неволи?

Поэзия — это язык наших душ, связь между ними, а главное, это связь между твоим собственным сознанием и душой, фундаментальная связь. Может быть, читая стихи, ты узнаешь о себе что-то новое, а может, захочешь написать что-то сам и поймёшь что-то о себе, о нас, чего не мог выразить словами раньше.

Когда арестовали моего прекрасного наставника, запрещённого в полный рост Льва Александровича Пономарёва*, у меня был суд по видео из СИЗО, и утром перед судом я написал стихотворение в его поддержку. Но это было не про «Свободу Льву Санычу», а про солидарность и любовь. Наше с вами сотрудничество, наше единство могло поддержать не только всех нас, но и его. Ведь ради этого всю жизнь и сражается Лев Александрович, ради этого живу и я сам, поэтому на суде я попросил адвоката Ирину Бирюкову* снять меня на видео и прочитал это стихотворение.

…Весь наш секрет в душевном состоянии.

Клубок всей мощью горизонта невесом.

Способные любить сердца не чуют расстояния

И денно, нощно бьются в унисон.

* признаны в РФ иноагентами.

Я много думал об этом, читал работы по психологии и социологии, спрашивал об этом собеседников и понял, что люди могут не продолжать переписку по нескольким основным причинам, которые так или иначе между собой взаимосвязаны.

Во-первых, они могут испытывать страх или неуверенность, когда общаются с широко известным в правозащитных и оппозиционных кругах политзаключенным.

Во-вторых, некоторые люди могут не осознавать, как много времени и усилий требует поддержание переписки, особенно если они ожидали, что это будет просто.

Третья причина может заключаться в том, что они могут потерять интерес, когда осознают, что реальность общения не соответствует их ожиданиям.

Кроме того, стоит учитывать, что переписка с политзеком может быть для них больше символической, чем практической, и они могут действительно не знать, как продолжать взаимодействие после первоначального энтузиазма.

Каждая из этих причин может влиять на решение людей не продолжать переписку.

Конечно, если у вас нет непреодолимого психологического барьера перед написанием хотя бы ещё одного письма, то вместо одностороннего прекращения переписки лучше всего просто вежливо объяснить свои чувства, например, сказать, что когда вы написали первое письмо, вам трудно было представить, как тяжело, находясь на свободе и имея всё, говорить с узником, у которого всё отняли и ощущать полное бессилие перед репрессивной системой, как вам тяжело мило беседовать с человеком, и остро ощущать, что ничем не можете ему помочь.

Перед этим полезно проанализировать свои чувства. Это может помочь лучше понять свои границы и потребности. Если кто-то оказывается в подобной ситуации, им стоит быть честными с собой и с другими.

Так же не стоит недооценивать разрушительную силу открытых гештальтов: в перспективе одностороннее прекращение переписки может причинить человеку больше дискомфорта, чем короткое прощальное письмо.

Прежде, чем начать разбор, хочу добавить, что порой поддержка политзаключённых может восприниматься как обязательство, и это может вызвать внутренний конфликт. Намерения человека поддержать кого-то всегда искренние, но важно помнить, что никто не обязан продолжать переписку, если для него это некомфортно.

Чтобы легче переносить такие события нужно их понять, поэтому давайте разберём их психологические аспекты. Понимание этих аспектов может помочь обеим сторонам переписки лучше осознать, что происходит в головах их собеседников и что это не связано с их ценностью, как человека.

Почему я решил об этом написать? После приговора, когда судьи уже удалились, а наши товарищи в зале суда всё ещё скандировали «Свободу политзаключённым!», кто-то крикнул нам: «Держитесь!» Я ответил: «Нет, это вы держитесь», потому что поддержка нужна всем нам, по какую сторону решётки мы бы не находились, и дать её нам можем только мы. Никого другого у нас нет, котята.

Страх или неуверенность

Многие люди могут испытывать страх перед общением с известной личностью, особенно если это политзаключенный. Они могут думать, что ему приходят десятки писем ежедневно и очередное письмо может восприниматься, как неинтересное или необоснованно жизнерадостное и тд.

Часто люди задним числом переосмысливают ранее написанное ими, глядя на своё письмо глазами политзека, который его получил. При этом, их представление о взгляде пзк почти никогда не совпадает с реальным взглядом пзк, ведь представление о нём, чаще всего, очень обрывочно и не основано на опыте общения с ним, если мы всё ещё говорим про первое или второе письмо.

У людей пропадает уверенность в том, что они смогут поддержать интересный разговор. После этого продолжать переписку для них может быть эмоционально тяжело, и они могут просто не знать, что сказать дальше. Человек может бояться, что не сможет правильно выразить свои чувства или что его слова не будут достаточными для поддержки политпреследуемого.

В этой ситуации чувство гордости за свою инициативу может смениться сомнениями и тревогой. И чем сильнее человек радовался вначале, тем сильнее он будет в итоге переживать. Это не значит, что не нужно радоваться возможности поддержать кого-то. Просто, когда человек стоит перед трудностью написания следующего письма, ему нужно понять, что важна лишь степень искренности.

Стоит начать с честного признания своих чувств и опасений, это поможет создать более глубокую связь. Можно задать себе несколько вопросов: что я хочу сказать политзаключённому? Какова моя цель в этой переписке? Это может помочь сориентироваться и найти слова. И не стоит бояться выразить уязвимость — это естественная часть общения, особенно в таких сложных обстоятельствах.

Ещё одна сложность может быть связана с социальным давлением или боязнью осуждения. Причём не только из-за вопросов информационной безопасности, когда нужно указывать адрес и имя: Эрвин Гофман пишет, что люди часто боятся быть осмеянными или непонятыми в процессе общения. Это может привести к тому, что они просто замыкаются и предпочитают не продолжать переписку.

Что касается информационной безопасности, то здесь проще. Существует прекрасный сервис, созданный нашими друзьями «РосУзник», где не надо указывать свои персональные данные. Пользуйтесь, пожалуйста.

Самое главное понять, что вы имеете право на свои чувства и не должны винить себя в том, что это происходит. Если разобравшись со своими чувствами, общение возобновить не удалось, не переживайте, попробуйте написать кому-то другому.

Недостаток времени и усилий

Все, кто хоть раз писал политзаключённому, знают, что поддержание переписки требует времени и эмоциональных затрат. Люди могут не осознавать, что это может стать трудной задачей, особенно если они заняты своей повседневной жизнью.

Даниель Каннеман, объясняет, что восприятие времени и усилий может сильно варьироваться в зависимости от контекста. Именно поэтому, когда люди собираются написать политзеку, они могут недооценивать, сколько времени им потребуется для поддержания переписки.

Из-за постоянной нехватки времени, человек не может просто сесть в свободную от дел минутку и на всё ответить. Это оказывается слишком непросто и за многочисленными попытками написания ответа он в итоге проводит так много времени, что начинает выгорать. Чтобы предотвратить травму, его психика начинает сокращать время, посвящённое письмам до тех пор, пока совсем не вытеснит их.

В то же самое время, в его голове или на бумаге слова о том, как он хорошо живёт на свободе, где и как отдыхает, чем занимается на своей интересной работе и вне её, или какую музыку слушает, выглядят как издевательство над политзаключённым, который всего этого лишён.

Да, люди порой очень по-разному воспринимают подобную информацию, но чаще всего политзек просто радуется, что у кого-то есть возможность слушать любимую музыку, посещать культурные мероприятия и путешествовать. В любом случае, если не спросить, то не узнаешь, каково ему читать такое.

Я, например, всегда с огромным удовольствием читаю о путешествиях моих друзей и знакомых, об их открытиях и приключениях. В такие моменты я ощущаю, что раз они помнят обо мне, то какая-то частичка меня всегда находится с ними, а значит отчасти это и мои приключения, мои путешествия, и это я вместе с ними слушаю крутую музыку. Уверяю вас, такие же эмоции испытывают почти все, кому об этом пишут.

Но это не означает, что нужно писать только о хорошем. Мы сидим, если разобраться, из-за того, что в отличие от товарища майора, способны на эмпатию. Поэтому политзек чаще всего готов разделить с собеседником не только радость свободы, но и её печаль. Искренность нужна всем нам, потому что помогает чувствовать себя настоящими, делить любой опыт с теми, кто нам дорог, даже если вы не очень-то и знакомы. Это создаёт ценность, наполняет переписку невербальным смыслом.

Ещё, по моему опыту, длительную переписку с пзк готовы поддерживать в основном люди, которых она вдохновляет, придаёт сил. Мне несколько раз писали, что переписка нужна им больше чем мне, потому что они увядают, когда видят куда катится страна, но ничего не могут с этим сделать. А поддержка политзаключённых это как раз та добродетель, которой может заниматься в такой ситуации любой желающий.

Но если человек только отдаёт, тратит свою психическую энергию и ни ответ политзека, ни что-то другое, происходящее в его жизни, не может заполнить образовавшуюся пустоту, то дабы избежать выгорания, его психика будет защищать его от дальнейших трат.

Я вас уверяю, большинство политзаключённых понимают это и готовы отдавать взамен. Нужно только, чтобы обе стороны это осознавали, так что в конце я напишу памятку для политзаключённых, как сделать общение по переписке психологически более комфортным. Главное помнить, что рефлексия и открытый диалог гораздо эффективнее любых других форм анализа ваших с ним взаимоотношений.

Остаётся добавить, что я по себе знаю сколько психической энергии требует написание хорошего письма. Когда спустя месяц ответа на него так и не поступило, это, безусловно, очень удручает. Но не пишите новое, просто сохраните ваше письмо заранее и отправьте его ещё раз, возможно оно просто не дошло. А даже если дошло, политзеку, который по каким-то причинам спустя месяц+ не ответил на него, полезно напомнить, что ответ для вас важен и вы его ещё ждёте. Это должно ускорить процесс.

Если же энергии на хорошее письмо нет, а написать хочется, напишите плохое. Не переживайте за лексику, настроение или интересность письма. Просто возьмите ручку и напишите, что получится. Часто, такие письма получаются даже лучше хороших.

Потеря интереса

Первоначальный энтузиазм может быстро угаснуть, если ожидания не совпадают с реальностью.

Люди часто предполагают, что общение будет легким и увлекательным, но столкнувшись с трудностями, могут утратить интерес.

Порой складывается впечатление, что политзек, мягко говоря, зануда. Да, люди в тюрьме и правда бывают очень душными и самое лучшее, что тут можно делать — читать их ответы с доброжелательной интонацией. Худшее, что можно делать - жалеть их. Поэтому, если смена интонации не помогла, скажите политеку о своих чувствах.

С его стороны было бы честным поощрять вашу добродетель, с вашей же было бы нечестным поощрять его грубость. Если политзек выбирает оставаться токсичным, то одностороннее прекращение переписки ему будет понятно. При этом отказ в общении не должен выглядеть, как ультиматум. Лучше помогите ему преодолеть это, ведь ради поддержки и помощи вы ему и пишете.

Иногда может показаться, что политзаключённый выходит за рамки светской беседы. Представление о том, что этот политзек одинок и изолирован, в то время, как автор письма молод и красив, очень часто приводит к предвзятости подтверждения, когда любые слова такого политзека кажутся ничем иным, как ожидаемым в таких условиях флиртом. Лучший инструмент в этой ситуации — диалог.

Важно обозначить границы и многие делают это уже в первом письме. Если бы суд скидывал мне хотя бы денёчек каждый раз, когда я получаю от незнакомых девушек первое же письмо со словами, что они замужем или что у них есть пара, я бы уже был дома. Они поступают совершенно правильно: обозначение границ позволяет разделить с политзаключённым ответственность за дальнейшую переписку. Это делает представление собеседников об их взаимоотношениях более понятным и схожим.

Дополнительно обсуждать ситуацию, когда человек открыто флиртует с политзеком, не вижу необходимости, если вы смотрели интервью Ильи Яшина* у Дудя*, то знаете об этом больше меня. Хочу добавить к этому, что каждый из нас несёт равную ответственность за то, что происходит в процессе общения и если кому-то проще полностью переложить ответственность за это на собеседника, то такое общение может только навредить, поскольку это всегда связано с эмоциональной вовлечённостью, а эмоции, основанные на противоречиях, деструктивны.

С другой стороны очень часто эмоциональный порыв, вызванный рассказом о политзеке на вечере писем или статьёй о нём в интернете, побудивший начать с ним переписку, со временем угасает. Пока письмо дойдёт, пока пройдёт цензуру, пока его вручат, пока политзек найдёт время и психическую энергию на ответ, пока ответ пройдёт цензуру и дойдёт до адресата, от прежнего эмоционального порыва, скорее всего, уже ничего не останется.

Это может быть связано с концепцией "гедонистической адаптации" Ричарда Лэйарда, когда люди быстро привыкают к новым переживаниям.

Кстати, часто, из-за длительного временнóго интервала между написанием письма и получением ответа, люди уже не помнят, что писали в прошлом письме и на что именно им отвечает политзек. Могу посоветовать фотографировать свои письма, если пишете от руки, или сохранять в отдельной папке, если печатаете, чтобы перечитать, перед прочтением ответа.

Если сохранить порыв таки удалось, а ответ пришёл быстро, такое бывает, когда пишешь через сервисы электронных писем, то желание поддержать находящегося в невыносимых пыточных условиях узника иногда разбивается о его жизнерадостность и оптимистический настрой. Человек хотел забрать немного его боли, а у него там, вроде, всё нормально..

Но не судите строго. Чаще всего это защитная реакция на изоляцию и пытки. Как только они начинают надламывать психику, единственным выходом для политзека становится юмор. Мы часто относимся с юмором к самым ужасным вещам, чтобы не сойти с ума от их навязчивого присутствия. И таким узникам переписка нужна не меньше, чем тем, кто не боится показать, что горит в перманентном аду, так что не сбрасывайте их со счетов, если вам показалось, что ваша поддержка не уместна.

Поддержка уместна всегда.

Символическая природа общения

Для некоторых переписка может быть больше символическим жестом, чем реальным желанием установить связь. Такие люди могут воспринимать общение как возможность выразить поддержку, но без намерения углубить отношения.

Клайв С. Льюис приводит исследования, показывающие, что большинство людей участвуют в таких формах общения, как подписка на новости или участие в социальных движениях, не всегда намереваясь вовлечься на личном уровне.

Это не плохо, никто не обязан класть свою жизнь на алтарь борьбы или круглосуточно писать политзаключённым. И если кто-то решил выразить им поддержку, поверьте, политзеки не воспринимают это как начало великой дружбы.

Для такой формы поддержки предусмотрены удобные форматы общения: подписание открыток, написание разового письма без обратного адреса на вечере писем политзаключённым, электронное письмо без бланка ответа, в конце концов.

Пожалуй, это самая распространённая форма поддержки и говорить о прекращении переписки в её рамках, не приходится.

Однако иногда человек просто не отдаёт себе отчёта, что не хочет устанавливать с политзаключённым эмоциональную связь, и не разобравшись в своих чувствах, пишет в ему в первом же письме, что в следующем расскажет ему об открытиях в области нейрофизиологии или что просто будет рад переписываться с ним.

Чтобы избежать таких инсайтов, когда ответ на подобное ваше письмо давно лежит в почтовом ящике, а у вас не хватает душевных сил открыть его и прочесть, лучше всего заранее выбрать для переписки такогополитзека, который симпатичен вам как человек, а не чьё уголовное дело показалось вам интересным. Можно подумать, что такой подход сделает распределение поддержки ещё более неравномерным и известные люди получат всё внимание, а малоизвестных забудут, но это не так.

Преимущественное большинство авторов писем не испытывает особых трудностей в общении с политзеками на почве их уголовных дел.

Кроме того, в нашей стране, и это ужасает, более полутора тысяч политзаключённых, и как бы цинично это ни звучало, в России есть политзеки на любой вкус, в большинстве своём умные, приятные и прогрессивные люди.

К тому же опыт Ильи Яшина* показывает, что наиболее известные узники чисто физически не могут ответить всем.

Таким образом, если кто-то решает поддерживать политических заключённых, однажды он обязательно найдёт того, кто сможет ему ответить и будет рад общению с ним. И эта переписка, скорее всего, всё равно пройдёт через внутренний фильтр симпатии к человеку. Так что пишите сразу тому, кто интересен вам, как личность, и тогда никто не будет обделён поддержкой.

Быть собеседником

Подводя итог всему вышесказанному, хочу отметить, что моя цель не заключалась в том, чтобы провести групповой сеанс психотерапии. Наши переживания настолько индивидуальны, что вывести универсальную формулу всё равно не получилось бы.

Это скорее была попытка продемонстрировать, что всегда есть место диалогу. Попытка помочь всем нам лучше осознать, что мы имеем право на свои чувства. Если мы этого не поймём, то не сможем разобраться с их причинами, не научимся преодолевать те внутренние барьеры, что мешают нам поступать добродетельно, в частности, поддерживать жертв режима или заниматься активизмом.

Когда люди пишут политзаключённым, но сталкиваются с трудностями, важно вспомнить, что добродетель призвана делать мир лучше, и он не станет лучше, если эти трудности заставляют нас испытывать негативные эмоции. Многие из нас могли бы принести миру больше пользы, если бы не заставляли себя делать что-то, чего делать не хочется.

Не нужно продолжать переписку, прежде чем не разберётесь со своими чувствами и их причинами. Рефлексия принесёт пользу и вам, и политзеку, которому вы пишете. Сидеть нам долго, так что с ответом можете не торопиться, мы готовы ждать, сколько потребуется.

У политзаключённых с рефлексией всё немного сложнее. Многие считают, что тюрьма это место, где можно посидеть, подумать, но в условиях стресса мозг вынужден тратить все ресурсы на анализ сложившейся ситуации, доказательств по уголовному делу, линии защиты. Я три года провёл в одиночной камере и смог начать нормально думать только когда судья сказал: «Садись, 18.»

Помогли мне в этом люди, которые писали мне письма, поддерживали и принимали меня всё это время.

Мы с вами — прогрессивная часть общества, способная любить, обладающая сверхъестественным уровнем эмпатии, а самое главное, мы готовы меняться ради лучшего мира. Но создавать его нужно разобравшись в себе и поняв друг друга. А для этого нам нужно научиться друг с другом говорить. Я осознал важность диалога, когда мне в нём отказали, когда лишили меня возможности быть услышанным. Заявления, обращения, показания, интервью, статьи, комментарии, посты — ничто не способно заменить откровенный разговор. Поэтому давайте говорить.

Этим небольшим разбором я надеюсь вдохновить на такой разговор политзаключённых и тех, кто им пишет. Да, в рамках символической поддержки достаточно тёплых слов, рассказа о домашних животных или открыток, это тоже очень важно, но если кто-то ищет большего, искренний разговор о наших с вами чувствах станет наилучшей поддержкой.

Памятка для политзека

По возможности, обсудите эти простые советы с теми, кому пишете. Это может помочь им устанавливать более глубокую связь с собеседниками и способствовать лучшему взаимопониманию.

Преодоление страха и неуверенности.

Создание безопасной атмосферы в общении поможет людям чувствовать себя более комфортно. Начните с простых и открытых вопросов, чтобы дать собеседнику возможность расслабиться и выразить свои мысли без страха осуждения.

"Что думаешь о глобальном потеплении? Мне интересно узнать твою точку зрения."

Человек не будет бояться сказать что-то не то, если вы не будете всё время его критиковать или оспаривать его мнение. Искать консенсус нужно где-то между двумя позициями, а не только внутри вашей.

Нам всем нужно принятие и никого кроме нас у нас нет.

Учет времени и усилий.

Заранее обсудите ожидания по поводу переписки, чтобы собеседники понимали, что это не требует немедленного ответа и может происходить в их собственном темпе. Только не убирайте письмо слишком далеко, чтобы не забыть о нём слишком на долго.

"Я понимаю, что у всех нас много дел, так что не стесняйся отвечать, когда у тебя будет время."

В целях экономии времени и сил вашего собеседника, можете предложить перейти на электронные письма сервисов ФСИН-письмо, ZonaTelecom, Родная связь и других, которые работают в вашем учреждении. Если это удобно, конечно.

Поддержание интереса.

Не стесняйтесь просить задавать вам вопросы. Политзеку всегда есть что рассказать. Кроме того, по моему опыту, когда вопросов нет, я могу не ощущать достаточно вдохновения, но когда я вижу вовлечённость собеседника, задающего интересные вопросы, то очень часто я так этим вдохновляюсь, что пишу вообще о другом, забывая ответить на вопросы. Такие письма получаются даже интереснее.

Ещё, чтобы избежать потери интереса, можно периодически предлагать новые темы или делиться своими мыслями и опытом. Записывайте идеи для писем, чтобы потом поделиться ими с собеседниками. А что вы хотели? Никто не говорил, что будет легко.

"Недавно я прочитал книгу о свободе слова, и мне было бы интересно услышать твоё мнение."

Часто, находясь в тюрьме, люди становятся раздражительными. Переписка с такими людьми никому не принесёт пользу, поскольку политзек будет портить настроение собеседнику, а собеседник своей поддержкой будет поощрять токсичность политзека.

Если мы хотим, чтобы от общения была польза, то хорошо бы политзеку поощрять в людях желание поддерживать жертв режима. Не удивляйтесь, если человек, не чувствуя отдачи, прекратит переписку. В таком случае можно пересмотреть манеру общения, а для этого нужно понять причины по которым вы испытываете раздражение или злобу.

Вы удивитесь, но люди, ощущающие на себе ваш негатив, его причиной не являются. Раздражение и гнев это манипулятивные инструменты, которые человек использует для дестабилизации состояния того, кто вызвал в нём эти эмоции.

По задумке подсознания, чтобы стабилизировать своё состояние, он должен будет изменить своё поведение на удобное раздражённому человеку. Но это так не работает. Единственное, что работает — искренность. Так что будьте честны с собой и другими.

Создание эмоциональной связи.

Если человек открыт для близкого общения, делитесь с ним своими переживаниями и вопросами, которые могут быть важны для обоих. По ходу дела разберётесь. И если делиться мыслями интересно, то эмоциональная связь обогащает переписку и делает её более значимой.

"Когда я получаю письма с поддержки, я чувствую, что какая-то часть меня на свободе и ощущение заточения уходит. В такие моменты я задумываюсь о том, как бы я мог поддержать тех, кто пишет мне, потому что в тёмные времена поддержка нужна нам всем. Что могло бы поддержать сейчас тебя?"

Я заметил, что мне чаще западают в душу люди, которые пишут не о том, что видели или узнали, а о том, что чувствуют и думают. Это разные уровни общения и если вы готовы перейти на другой, менее поверхностный, то это точно углубит вашу эмоциональную связь с собеседником.

Главное помните, что людям на воле поддержка нужна не меньше, чем политзаключённым в тюрьме.

Как и SotaVision, признан в РФ иностранным агентом*

Но даже в условиях диктатуры иногда появляются удивительные работы. Чаще всего они повествуют на таком уровне восприятия, докуда не достаёт вкус коллективного товарища майора. А если там ещё как-то упоминается скрепность, в современном её понимании, то хоть сколько-то более тонкие сюжетные линии уже не могут быть им восприняты, спасибо культурному кризису.

Интересно, что в рамках российского кино и раньше существовало именно русское кино. В каждом фильме этого поджанра сквозит нечто неуловимое, но ощущаемое нами всякий раз, когда какой-то русский фильм снят с душой. И если не рассуждать в терминах режима, то не побоюсь этого слова, с русской душой. Оно вызывает у меня мурашки, слёзы и непреодолимое желание снимать.

Недавно я заметил и смог для себя сформулировать представление о целом пласте, который уже давно существует в рамках русского кино - русское кино, снятое за рубежом. Да, не любая работа моих соотечественников, спасибо культурному кризису, сюда подходит, но примером такого кино для меня является, допустим, фильм «Родина» с Любовью Аксёновой, о котором я бы даже запилил отдельный пост, если бы только смог сперва его пересмотреть.

Да что уж там, даже в фильме «Брат-2» есть что-то согласующееся с концепцией этого пласта, хоть это и не тот фильм, о котором я стал бы пилить отдельный пост или хотя бы даже пересматривать.

Меня не удивляет, что русскую классическую литературу или музыку знают, любят и изучают во всём мире, как не удивляет и мода на русскую культуру дореволюционной эпохи, о которой недавно нам рассказывали пропагандисты в тюремных новостях.

Люди, эту культуру хранившие, смогли сберечь до наших дней и её, и свой вкус, благодаря тому, что сбегая от очередного витка безумия и террора, они расселялись по всему миру, создавая островки, а иногда даже очаги русской культуры.

Если у вас нет телевизора, то вы наверняка знаете, что чтобы быть русским вовсе не обязательно кого-то убивать в соседних странах или возвращаться оттуда сразу на кладбище.

Достаточно осознать общность с русской эмиграцией и хотя бы отдалённо ощущать её, тогда у вас есть все шансы узнать о себе что-то новое при просмотре, к примеру, «Хандры», «Географ глобус пропил» или какого-нибудь даже «Жить».

В прошлое воскресение я столкнулся с островком русской культуры, который самим фактом этого столкновения проявил себя, как самый настоящий очаг.

Семь получасовых серий проекта «Эль Русо» режиссёра Сергея Мокрицкого полностью завладели моим вниманием на три с половиной часа и я до сих пор не могу оторвать мысленный взор от деталей, которыми до краёв заполнен этот сериал.

Саундтреки от танго до эмбиента ненавязчиво звучат на фоне, а песни на сторорусском диалекте, как и диалоги в сериале, задевают в моей душе что-то давно забытое и отчасти уничтоженное Совком, но сохранившееся в крохотных общинах русских староверов в джунглях Амазонки.

До сих пор слышу строгое: «Оденься!», - тятя ругает Марью, и та, почти не мешкая, взявшись двумя руками, отрывает рукав его рубахи, затыкает им кровоточащую рану в животе полицейского, а пропитанную кровью косынку надевает себе на голову.

Кровь сочится, стекает по её лицу, как свидетельство той боли, которую приносит слепое следование законам, а она с непроницаемым лицом в это время перед всей общиной подвергает их законы суровой критике.

У меня текут слёзы и я снова ощущаю себя маленьким мальчиком, которому перед сном читают Махабхарату, где Кришна говорит Арджуне, чтобы тот стрелял в Карну невзирая на законы дхармы: «Дхарма не может защищать того, кто стоял и молча смотрел, как раздевают Драупади.»

Марью там играет Светлана Иванова, которая влюбила меня в свой актёрский талант еще в Триггере, о чём я писал 13 ноября. На пропагандистском тюремном ТВ недавно сказали, что она иноагент,  но мы не нашли подтверждения тому, что она вообще когда-то была в этом списке.

Уж не знаю почему её могли бы признать иноагентом, в любом случае, я уже давно убедился, что это не клеймо, а скорее наоборот, показатель качества.

И в очередной раз я убеждаюсь, что русская душа не имеет ничего общего с любовью к берёзкам, как нам рисует её пропаганда. В Аргентине, где живут герои сериала, берёзок нет. Только апельсины и непроходимая жунгля.

Когда наступит оттепель, а она наступит обязательно, когда настоящее творчество перестанут подавлять, то так же как он появился сейчас у российского кино, у русской культуры тоже появится шанс развиться достаточно, чтобы стать эталоном стройности, изящества и самодостаточности, так же как вот уже триста лет это удаётся русским диаспорам во всём мире, постоянно пополняющимся по настоящему талантливыми выходцами из Российской Империи, Совка и Прекрасной России Настоящего.