Слово может называть конкретные предметы, т.е. объекты материального мира, воспринимаемые нашими органами чувств: яблоко, ручей, молния, автомобиль, земля и т.п., служить обозначением конкретных действий и свойств: идти, резать, копать, белый, шершавый, горький, шум, краснота и т.п.

Такие слова составляют конкретную лексику.

Слово может называть и такие объекты, действия и свойства, которые не воспринимаются нашими органами чувств: мысль, мнение, знать, различать, требовать, уметь, упрямый, целесообразный и т.п. Это абстрактная, отвлеченная лексика.

И в случае наименования конкретного предмета, и в случае наименования абстрактного объекта слово называет не какой-либо данный, единичный предмет, а обобщенное представление об этом предмете, понятии.

Понятие - это отражение в сознании человека класса каких-либо однородных предметов в виде совокупности существенных признаков этих предметов.

Говоря, например, стол, мы имеем в виду не какой-либо реальный стол, с теми или иными его особенностями (например, с полированной поверхностью или с расшатанной ножкой), а класс предметов (внутри этого класса могут быть разновидности, которые получают уточняющие наименования: письменный стол, кухонный стол, обеденный стол и т.п.).

Произнося слово бежать, мы не прикрепляем это слово к какому-либо данному лицу, совершающему соответствующее действие в реальных обстоятельствах, - мы обобщенно представляем себе это действие, в отвлечении от конкретных условий, в которых оно может происходить.

Способность слова не только называть данный предмет или действие, но и служить обозначением понятия - важное свойство слова, без которого общение между людьми и существование самого языка были бы невозможны (ведь в противном случае для каждой единичной вещи, для каждого действия, признака и т.п. требовалось бы бесконечное число слов).

Под стать старикам были и дворы в Выселках: кирпичные, строенные еще дедами. а у богатых мужиков - у Савелия, у Игната, у Дрона - избы были в две-три связи, потому что делиться в Выселках еще не было моды. В таких семьях водили пчел, гордились жеребцом-битюгом сиво-железного цвета и держали усадьбы в порядке. На гумнах темнели густые и тучные конопляники, стояли овины и риги, крытые вприческу; в пуньках и амбарчиках были железные двери, за которыми хранились холсты, прялки, новые полушубки, наборная сбруя, меры, окованные медными обручами. На воротах и на санках были выжжены кресты. И помню, мне порою казалось на редкость заманчивым быть мужиком. Когда, бывало, едешь солнечным утром по деревне, все думаешь о том, как хорошо косить, молотить, спать на гумне в ометах, а в праздник встать вместе с солнцем, под густой и музыкальный благовест из села, умыться около бочки и надеть чистую замашную рубаху, такие же портки и несокрушимые сапоги с подковками. Если же, думалось, к этому прибавить здоровую и красивую жену в праздничном уборе, да поездку к обедне, а потом обед у бородатого тестя, обед с горячей бараниной на деревянных тарелках и с ситниками, с сотовым медом и брагой, - так больше и желать невозможно!

Впереди 24 года неотрывной работы. И начинаются они с ударной пятилетки. Но: только вперед.

Важно представление разлагающегося трупа образом войны (как у Верещагина?).

Неожиданное исследование, поскольку, как мне представляется, мало возможное в наши дни. Концептуальной основой (вслед за Бурдье) является идея о том, что пространство реализует социальное (расселение внутри города зависит от сущности социальных отношений: районы плохи не потому, что в них заводы, а заводы в них потому, что они плохи).

Трущенко исследует (так знакомый мне) квартал между Никитской и Поварской. Очевидно, в 1994 году там наблюдалось значительное социальное расслоение, усугубляющееся пространственной стратификацией различных социальных групп (как в отношении собственно их жилья - коммуналки и реорганизованные заново просторные квартиры, - так и в отношении социального пространства и пространственных практик - пересоздания торговых площадок, ограничения на доступ в образовательные учреждения). Хотя мне, например, не очень ясно, почему отсутствие практики посещения культурного пространства (музеев, концертных площадок т.п.) свидетельствует о пространственной репрезентации социальной стратификации: что мешает детям "лимитчиков" приобрести такую практику (разве что цены на билеты? Не знаю о них ничего конкретного).

Вот ее вывод-прогноз. Сбылся ли (есть ли, кстати, исследования, продолжающие данную тему)?

Так или иначе, есть основания ожидать, что в условиях значительной инерционности процессов расселения, а значит и при сохранении социальной неоднородности Центра, его престиж будет прирастать не столько за счет формирования исключительно элитного состава обитателей (предпосылки к этому создает, в частности парк самых просторных квартир, высвобождающихся в результате расселения коммуналок), сколько посредством усиления социально-пространственной сегрегации и социального отрицания физического присутствия подчиненных слоев. Кто окажется в числе последних, когда исчезнут коммунальные квартиры вместе с нынешними обитателями?

Ну так вот: как жить, умещаясь в 24 часах? Больше всяко не будет (проверено).

Цели и задачи

И где-то еще находить время для контента (осмысленного, а значит, фундированного, а значит, подготовленного). Ну ничего. (Фундированность - всегда подготовка, даже в случае импровизации.)

В общем, гулять, дышать и жить. Каждый день и новый день - до самой смерти.