Не-обусловленное само по себе может быть, и оно показывает себя через грядущее. Не-обусловленность подступается к обусловленности потому, что та не смогла создать самостоятельное пространство. Когда-то была только не-обусловленность вещей, у них даже не было своего “есть”, но вещам вручили его когда стали придумывать имена и ставить их куда-то, называя подставки местами. Обусловленность не уживается сама с собой, она запрашивает себе не-обусловленности, не-обусловленность же не запрашивает обусловленности, второе рождается как сопротивление первому.

Когда-то мир мог казаться одной только подставкой под вещи, приемлемой доской с которой не выйдет свалиться, но мир стал запутываться обусловленным. Она запутана в себе и может быть притом распутана, но при развязывании узлов будет завязано столько новых узлов, что потребуется еще больше рабочих, чтобы развязывать узлы снова. Если человек не сможет ориентироваться на улице, потребуется еще один человек, и на каждый сантиметр будет поставлено по несколько человек, расфасованных по контейнерам обусловленного и не-обусловленного, все это будет зашито в церковный пирог сусального долголетия и позже будет только одно не-обусловленное.

Противоположности — братья друг другу, такое понимание дано в не-обусловленном самом по себе, а потому там “жизнь — не жизнь, и смерть — не смерть, а потому каждый будет разорван в основе своей от начала”. Что значит быть разорванным в основе своей от начала? Почему основа и начало представляются чем-то различным? Неясно, видимо предполагается отравленность явления собственной сущностью, до которой способно добраться оно либо само по себе, либо при опосредовании какого-то другого познающего.

*

Пост-психическая депрессия предполагает не тоску, печаль или горе, но зудящую пустоту, которая пролезает в каждый отсек предстоящего рассмотрению. Возьмем (например) зонтик, он пригоден для использования дождя по самостоятельно придуманному для него назначению, а кружка пригодна чтобы из нее пить только что-то, пока ничего не оказывается подставлено под себя. Ничего нет, но что-то есть помимо себя, есть опыт и что-то помимо опыта: если мы предполагаем некоторое “что-то” у него будет свой оттиск из чего-то помимо, т.е. феноменальный опыт предполагает себе удвоение неясностью. Всякая вещь имеет тень, ничего же тени не имеет совсем, оно пребывает обнаженным само по себе безо всякой подмоги.

*

Если уничтожается разветвленная связанность между прошлым и будущим, если перестает быть возможным всякое планирование и учреждается всевластие мгновения, — то идет вперед вечное_настоящее.

Вечное_настоящее не учреждает никакого уклада, оно оговаривает наличное положение дел как уклад, какими бы малосвязанными и бессистемными не были повседневные занятия. Вечное_настоящее оговаривает обреченность всякого пребывающего на именно такую, и никакую иную жизнь; да, возможны какие-то изменения, но все они будут обусловлены вовлеченностями внешнего порядка. Откуда здесь еще какое-то внешнее? Имеется ввиду, что даже если обозвать все обозримое чрезвычайно плохим, то целиком перестать доверять ему совсем не получится, придется иногда доверять, и если все действительно может быть только так посредством своей не-обусловленности, то будет оно именно так только в самые неудобные моменты.

Вечное_настоящее — предлагает нравственность любого выразительного отличия, насколько бы непристойным и насильственным оно не было. Планирование делает непристойным проявление могущества любого формата, если всевластно мгновение и невозможно никакое планирование, никакое изменение положения, — то выразительность одиночного выкрика или агрессии становится действительным жестом по умолчанию, по невозможности помыслить другое.

Не-обусловленное делает мышление про себя невозможным, оно всякое внутреннее выбрасывает прочь, если не упиваться мгновением в наслаждении или попытке хоть как-то выжить то пустота внутренней стороны вещей дает внутрь себя посмотреть. Вечное_настоящее, оно же не-обусловленность сама по себе — делает вещи сугубо внешними явлениями, если какое-то полагающее внутреннюю сторону мышление полезет посмотреть на них, то либо придет от наблюдаемого в различным образом зачарованное недоумение, либо нет. Что-то есть, ничего нет — это известно, но почему что-то вообще есть? “Есть” всякого что-то, которое шаталось и топорщилось ранее, теперь оказывается не-обусловленным в своей данности, с каждой вещью нечего поделать, пусть даже создает она множество проблем всем.

*

Ранее исследовалось мерцание не-обусловленного в обусловленном, но когда само не-обусловленное вышло своей открытостью наружу, то началось не исследование, но бегство прочь от него.

Точка неминуемого расцветания, спасительный рычаг — это мерцание не-обусловленного в обусловленном и обусловленного в не-обусловленном.

Вести речь о точке неминуемого расцветания — заниматься отдельной метафизической сотериологией, которая игнорирует остальные разыскания, предлагающие конкретные варианты спасительного. Следовать не-обусловленному в обусловленном так, чтобы не оказываться посреди не-обусловленного и точно также наоборот — значит вылавливать спасительное, которое появляется разнообразно. Спасительное расходится вширь в становлении, становление имеет посреди себя противоречие не-обусловленного и обусловленного, что позволяет ему помещать в себя очень многое из того, что может быть посчитано нами спасительным.

Повседневность и созерцание определяются крайне схоже, являясь двумя пространствами откуда хочется убежать и куда хочется периодически забегать. Повседневность, если будет мыслиться через “что”, — то охватит собой “что угодно”, созерцание же неизменно мыслится через “что угодно”, вопрос же “что” есть наиболее отдаляющий от него, но как можно легко понять здесь выстраивание дистанции тоже играет немалую роль.

В наших предшествующих изысканиях мы смешали повседневность и созерцание во внутри-экстатическом знании, но внутри-экстатическое знание предполагает кратковременность.  Если бы внутри-экстатическое знание не предполагало кратковременности, то оно было бы не-обусловленным самим по себе, что чрезвычайно опасно для всего, что прикрывается от заточенной обнаженности ничто своим “есть”. Экстаз\трансгрессия\наподобие того —- ухождение без ухода, ибо некуда вывалиться наружу из задач обусловленного, не-обусловленное могло до сих пор не открыться как грациозно нарисованное падение с лестницы посредством разбивания десятков тысяч загаженных чем попало зеркал. Если уходить и никуда после всего этого не уйти, то ничего интересного не произойдет, просто будет все то же самое, просто все будет немного другими словами. Экстатический опыт способен повторяться, созерцание вообще исчислению не поддается, но если разучиться считать в один момент может снова захочется научиться считать, а ничего под рукой уже и не будет, а ладонь сможет захотеть себе новое использование где-то здесь.

Слово “мирозавторение” взято из одного популярного сегодня перевода книжки, где предполагается изобретение материалистического гностицизма. Чтение может быть полезно потому, что в тексте будет неприметно лежать заготовка для познавательного инструмента или провокация на высказывание. Чтение может быть полезно, поскольку оно отталкивает от чтения, поскольку он прерывает всякое чтение. Разумеется, речь здесь идет о чтении инструментальном, привычном и доступном в условиях современности; параллельно есть чтение-упражнение, которое не дает понимания, но дает своим текстом платформу для подспудной работы и указательность, такое чтение как правило происходит с текстами, которые полагаются священными — но не только, модернистская литература в отдельных своих вариантах также такое чтение предлагает форматом текста.

Всякое чтение может быть упражнением, но для этого оно должно перестать каким-то образом полагаться полезным в познании и\или получении некоего аффекта. Такое отрешение от теперешнего чтения предлагает полное переизобретение чтения, требующее отдельной и масштабной концептуализации. Чтение может быть большей задачей для феноменологии, чем зрение или слух.

Если предпринять критику чтения, то будет обнаружено куда большее обилие парадоксов, чем при разрешении многих онтологических трудностей.

Чтение — подчинение высказанному написанного, недопущение своего высказывания перед ним. Нет момента, когда чтение будет удачным и окончательным; есть моменты, когда довлеет утомленность чтением — оно тогда выполнило свою основную задачу, вывело тело из неусидчивого состояния.

Чтение сложно отделить от читаемого, поскольку читаемое дано только посредством чтения. Читаемое мы только пытаемся увидеть, т.к. чтение закрывает собой читаемое от читателя, хоть и пристегивает одно к другому.

Чтение меньше читателя, но читатель пытается сделать себя либо соразмерным ему и заключить контракт анализа или интерпретации, либо стать меньше него и обороняться так.

Непоследовательное чтение — попытка через многочисленные и неустойчивые подчинения вовсе оказаться за пределами чьего-то властвования; умножение источников власти, однако, не приводит к избавлению от необходимости отчитываться перед ним как-либо.

Письменное слово — первый источник сообщества. Чтение — всегда попытка причастности прочитываемому. Письмо совмещает в себе попытку причастности и постулирование непричастности через осуществление высказывания. Неясно, чем действительно высказывание не причастно в момент его осуществления; очевидно, оно предполагается не-обусловенным в этот момент, но условия не-обусловленности речи пока не даны отчетливо.

Чтение теоретического текста принципиально отличается от чтения как модернистской, так и прочей литературы. Теоретический текст сопротивляется возможности собственной литературности, хоть и обставляет себе читаемость. Чтение теоретического текста предполагает подцепление высказанного за наиболее неудобные для него места, но помимо того и выведение сотрудничающего моста. В том случае, если этого не происходит — никакого чтения и не случается. Чтение теории не предполагает получения удовольствия, как и не предполагает любого другого аффекта с необходимостью.

Чтение как литературного, так и теоретического текста — имеет прямое отношение ко всем отрицаниям, которые указаны в заглавии, т.ч. от темы мы не отходили.

*

Утверждение жизни последует за отрицанием жизни. Желание не может покинуть пределов мира самостоятельно, а потому попытки вырваться за пределы мира неуместны. Неуместность не останавливает, а только указывает верное направление. Искать надо там, где есть наименьшая вероятность найти. Если я потерял телефон и все места обыскал, не потому ли я его до сих пор не нашел, что искал только там, где лежать он вполне себе мог? Противоречие для доверяющего себя разума будет отталкивать, но для разума, ищущего нечто помимо себя, — наоборот, завлекать.

Боль не маскируется познанием, но она и не выражается им. Попытка подойти к ней не сработала иначе, как через построение техник исцеления и оскудения. Поэтому требуется ре-акцентуация вопроса о спасении.

Почему отрицание жизни, мира и знания? Представим сообщество со всей его спасительностью, представим мышление и его задачу, представим созерцание, которое появляется периодически — мы обнаруживаем недостаточность этого для мышления о спасении, и потому требуется тематизировать его отдельно.

Как может быть нечто за пределами мира? Само понятие “мир” предполагает единство, различным образом узреваемое. Ничто не может быть за пределами мира для самого мира, аналогично невозможно для думающего о себе знания то, что речи не поддается. Спасение — чистое противоречие, знающее незнание — не контр-эпистемология, но такой способ познания, который обесценивает всякое окончательное\оформленное знание.

Сделанные теорией положительные выводы уместны как изображения становищ, как рельеф событийности познавательной деятельности — самостоятельной ценности у них нет.

*

Поскольку сообщество едино и единственно, то его представители, до того не знавшие о сообществе, — могут узнать друг друга, и через это узнавание обнаружить сообщество. Представители далее уже знают, как встречать друг друга и узнавать, а потому приобретают способности к обособлению, участию изнутри обособления, выходу из этого обособления навстречу преображению.

Один представитель сообщества затрагивает все сообщество. Затронутость сообщества влияет на каждого представителя, потому всякое действие внутри сообщества возвращается; переплетение отношений и страстей создает ситуацию, где всякое действие, будь то наиболее злобное и благожелательное, не имеет очевидной этической оценки на длинной дистанции. Переплетение могущественнее, чем самое упорное намерение.

Затронутости по отдельности и общая затронутость наследуются, даже если весь состав представителей сообщества изменится. Затронутость вполне может не иметь материального эквивалента, не быть нигде изображена и понята хотя бы кем-то. Потому не стоит говорить об этике внутри сообщества, как и об этике вне сообщества, следует говорить об этике на множественной границе сообщества, будь то с общиной, обществом, аномией и прочими другими понятиями, сопутствующими данному разговору.

*

Мирозатворение — предпознавательная данность, но не истина, которая тем или иным образом достигается. Мирозатворение предполагает неотмирное, ценностно ему противопоставленное. Но если мы способны тематизировать мирозатворение, то видимо нам дан инструментарий помышления о нем, зачем-то делающий предпонятие понятием.

Дабы тематизировать мирозатворение, требуется следующие характеристики познания:

а) Неудобство всякого чувствования, периодически ненависть к чувствованию.

б) Невыясненные отношения с телом, занятость тела отделенными и, как кажется, неуместными делами. (То, что речи не поддается — ближе к телу, чем совместным или раздельным переживанию и мышлению, ведь его воздействие отчетливо осязаемо и вполне непознаваемо.)

в) Недоверие следствиям мышления, будь то ситуативное могущество или озаряющая истина доказательного познания.

г) Догадка о том, что речи не поддается, и понимание его как неотмирного, недоступного к обнаружению в ряду обусловленных вещей.

Нежелание видеть в том, что речи не поддается, некоего творца мира, доброжелательное господствующее лицо — имеет своей причиной несогласие с тем, что оказывается дано как “мир”. Преображение — становление, которому сообщено направление, и попутным и наиболее существенным его результатом является стирание черт собственного лица и собственного вообще. Преображение не равняется самоотмене, вторая является сопутствующим и необходимым следствием первого.

Мир: а) то, что есть и само “есть” в их сопряжении, б) различным образом (восприятие, мышление, воображение) представленная нам сборка наличного, в) некое то, что мы не смогли обнаружить или ухватить речью. Мир наиболее точно определяется через полагание онтологического определения ему и параллельную критику этого определения.

Всякое понятие о мире беспомощно, если мы полагаем мирозатворение. Если бы мы имели некую внятную онтологическую истину при себе, поняли строй вещей и стали в него — то нельзя было бы предположить никакого мирозатворения. Мы как-то полагаем мир в своем поведении, а потому нельзя утверждать о несостоятельности онтологии вследствие мирозатворения. Но данная в обхождении с обусловленным истина не опровергает стремления к не-обусловленному, указывая лишь на несостоятельность как безоговорочной верности онтологии, так и бесспорного с ней несогласия.

Куда может идти дальше мышление о созерцании, если в какой-то форме оно случилось? Оно может только топтаться на месте, постоянно объясняя себе же, чем оно является и куда способно пойти дальше. Оно будет уточнять свои понятия, делая их понимание для себя же все более точным и многообразным, т.е. основным его занятием будет оно само. Чтобы разрешить такую проблему, философия определяет, где конкретно она несостоятельна и почему. Мышление о созерцании несостоятельно заранее, но поможет ли ему определить точки собственной состоятельности? Они, очевидно, там, где оно осваивает посторонние темы, но когда некоторое сущее становится освоено, его исследование превращается для мышления в такую же занятость собой. Мышление о созерцании следовательно постоянно пытается избегнуть, как кажется, неминуемой занятости сугубо собой, ищет что-то родственное помимо себя. По какому признаку сущее может присовокупиться к такому мышлению?

*

С понятием может произойти несколько значительных вещей: а) распознавание его в речи и открытие его важности, б) высказывание его связей с остальными понятиями того мышления, которому оно принадлежит, в) может быть открыта его решающая роль в чем-то, что было ранее искомым. После этого возможны пересмотры и порождение дополнений, более или менее значительных относительного сказанного ранее. Заниматься этим стоит, если дополнения могут приводить не к уточнению, а пересмотру предшествующего, т.к. в контексте мышления о созерцании уточнения и умножение информации только отталкивает выполнение задачи. Нельзя знать, при каких условиях дополнения будут приводить к пересмотру, но несомненно есть те понятия, которые сказываются посредством себя самих куда меньше, чем через дальние и оспаривающие следствия.

Какие-то положения, насколько решающими бы они ни были, могут никогда не найти своего доказательства. То, что вероятнее всего это произойдет — не должно отталкивать от работы с этими положениями, ведь аксиоматика мышления никогда не имеет оснований, и безосновность новонайденного положения вполне может указывать на его аксиоматичность для всего ранее сказанного.

*

Созерцание, поскольку оно стало речью — устроено как плетение наиболее напряженных и точных парадоксов. Если начать определять окончательно и наиболее точно какое-либо понятие мышления о созерцании, а далее сделать так с некоторыми другими, то между сделанными определениями при перечитывании их скопом найдется мало отличий. Такие определения были бы прямолинейной реализацией задачи мышления о созерцании; она случится в любом случае, но требуется отдалять ее как можно более серьезно, дабы не пришлось начинать мышление со стартовой точки.

Рабочее, т.е. ограниченное прояснение понятий требуется затем, чтобы дать мышлению не отрицать себя на каждом новом шагу. Мышление, поскольку определен его словарь, может задержать внимание на себе, а после этой задержки снова перестать понимать себя на некоторый момент, допустив тем самым разрыв понятий, и обновиться вследствие того. Если бы задача выведения словаря некоторого мышления могла сполна реализоваться, то это мышление следовало бы признать закончившимся, а потому не исполнившим задачу мышления. Неясно, в какой мере мышление вообще может закончиться до такой степени, что оно будет целиком исчерпываться через словарь.

Постоянный понятийный ряд мышления о созерцании возможен только потому, что оно не справляется с задачами, которые ставит перед собой.

Каковы задачи мышления о созерцании? Первой задачей может быть названо разрешение вопроса спасения, но собственно “задача мышления”, своего рода попутная увлекательность при разрешении вопроса спасения, оказывается спасительна куда больше. Пишется этот текст и родственные ему тематически только потому, что помыслить что-то оказывается спасительным, разрешение вопроса спасения может вполне не предполагать постоянной работы с текстом. Потому мы можем определить мышление о созерцании как разрешение вопроса спасения через исполнение задачи мышления.

Что значит для чего-то быть спасительным? Быть спасительным — не значит спасать, но значит предоставлять возможность спасения. Спасение не может быть дано иначе, как посредством собственной возможности. Спасительное не пленяет спасением, но указывает, насколько спасение не обязательно, а стремление к нему ничем не выделяется из ряда всех остальных стремлений. Быть спасительным — предоставлять возможность спасения от нужды в спасении, и другие возможности помимо того.

*

Сообщество может быть спасительно двумя способами: через пребывание и через исхождение.

Сообщество может быть спасительно через пребывание потому, что оно раньше мира и будет после его окончания. Не только будет, но и есть уже, т.к. для сообщества мир в предощущении уже закончился. Сообщество спасительно через исхождение, т.к. предполагает себе преображение. Следовательно, чтобы сообщество состоялось как спасительное нужно либо кончиться миру и остаться сообществу, либо случиться преображению. Потому сообщество предполагается спасительным, но не налично в спасительности. Преображение, как было в других текстах, не предполагает устойчивого пребывания в некоем конкретном месте, оно есть ищущее незанятых миром мест становление, лишенное окончательной сущности.

Возможно, не стоит различать пребывание сообщества после мира и его занятость преображением, ведь они аналогичны той спасительностью, которую предоставляют и могут быть отчасти определены через друг друга. Почему сообщество раньше мира и останется после него? Это положение пока не нашло своего основания, но оно следует напрямую из попыток локализации сообщества, которое вневременно и безместно.

Критика предполагает куда большее согласие с подвергаемым критике явлением, чем несогласие, в обратном случае произойдет лишь плоское обличение, но никак не разбирательствующая встреча подходов, которую мы называем критикой. Критика — это рукопожатие одного мышления другому. Создаваемое здесь мышление не разбивает палатки посреди того, что речи не поддается; оно находится на границе речевого и постороннего речи, его приграничное положение создает много ограничений, но позволяет через косвенно подверженное речи раскрыть постороннее ей.

Сообщество является не следствием аномии, но обнаружением за стенкой неисполнимой всеобщей этики пространства аномии, от которого посредством сообщество предполагается отдаление. Сообщество без прилагательных полагает пространство вне себя в той или иной мере подверженным аномии. Сообществу следует полагать затруднительность затем, чтобы оно представляло из себя задачу, но не поздравительную открытку. Сообщество в мышлении о созерцании полагается всегда уже доступным к обнаружению, но концептуализация сообщества как наличествующего пока произведена не была. Как высказывалось в некоторых текстах по данной теме, наиболее оптимальным было бы мыслить сообщество как доступное к обнаружению, расположенное где-то неподалеку. Если бы мы начали описывать сообщество как наличествующее, то стали бы разбирать исторические события и скорее изобретать технологию по обхождению с их последствиями. Технология общения внутри сообщества, как и методология в познании того, что речи не поддается — вещь неспособная занять какое-то место, непригодный к употреблению познавательный инструмент. Внутри сообщества каждое обхождение отсылает одновременно и ко всему сообществу, и к отдельным его представителям. Двойственная увязка действия уже не позволяет строить прямолинейную деонтологию, а требует скорее чего-то наподобие колоды раскрашенных подробностями карт. Почему мантика, гадание и прочие маргинализированные и одновременно подспудно внедренные в повседневность увеселения могут применяться в этических рассуждениях? Для установления внятного этического полагания требуется гарант, сообщество флюидно и потому надежным гарантом не может выступить. Неминуема так или иначе аномия, и разрешать ее придется подручными средствами.

“Здравый смысл”, который человек предполагает себе в повседневности как некую умозрительную сущность, является сборником различных установок, спровоцированных чувствительностью и предшествующим опытом, понаслышке включающим в себя опыт других. Эта обрывочная и противоречивая как сам опыт связка ограничений и предписаний не способна удовлетворить запрос сверх-я на достойное обхождение с чем-либо. Следовательно аномия неминуема и является данностью ситуации, где перестало полагаться безусловно достоверным общество и продолжает быть доступно обнаружению (увы, флюидное) сообщество.

*

Почему тотальная\универсальная этика не полагается нами спасительной для обустройства повседневности? Для всякой этики нужен некоторый гарант, удостоверяющий происходящее; таким гарантом может выступить некоторая субъектность, обладающая незыблемой ценностью, таковыми были бог и общество. Неясно, что такое общество, а потому не выйдет пригласить его быть гарантом. Обожествление общества и обобществление божественного несомненно продолжают играть некоторую роль, которую пока не выходит поместить неподалеку от осмысления сообщества. Для прояснения этого вопроса следовало бы помыслить соотнесение сообщества и священного, сообщества и жертвы\жертвоприношения. Несомненно, параллелей между ними имеется уйма, но что серия сходств может нам прояснить? Нечто может быть похоже на другое, но требуется свидетельство значительности этого сходства или пересечения, дабы об этом можно нечто разузнать.

Священное не покинуло повседневность при секуляризации, действительность события которой крайне сомнительна. Священное приобрело большее количество мест, расселилось по другим инстанциям влияния, но продолжило действовать с прежним упорством. Не следует говорить, что (не)происходит некая ре-сакрализация, т.к. если священное выгонят с насиженного места, оно по пожарной лестнице войдет в соседнюю комнату.

Общество больше не может служить незыблемой ценностью, что в локальном его варианте, будь то объединение по половому, языковому\этническому признаку, что в его наиболее обобщенном варианте, который некогда назывался “человечеством”. Стандарты морального и не-морального стали столь шатки, что возможно скоро в рамках психотерапии будут предлагать самоповреждение чуждым этому способу саморегуляции лицам как хороший способ снятия стресса — будут обучать “правильному” самоповреждению и предостерегать от “неправильного”, взимая за это дополнительную плату.

*

Как возможно непротиворечиво совмещать этику и отрешенность? Этика в теперешнем ее варианте предполагает выправление направлений воли, благоприятное переустройство сверх-я, регуляцию вытеснения и приобретение вследствие того достойного обхождения с тем, что предметом этой этики является.

Отрешенность не предполагает безучастности, но отрешенность предполагается как необходимое условие безучастности. Безучастность невозможна без отрешенности, но отрешенность возможна при отсутствии безучастности.

Отрешенность не предполагает аномии. Не-обусловленность возможна без аномии, например в суверенном поступке или созерцании, предпринятом групповым образом или самостоятельно. Отрешенность может быть помыслена как следствие аномии, и действительно стремление к отрешенности может быть вызвано внешними условиями, но сама отрешенность непричастна им, и в этом ее причастность аномии.

*

Созерцание не предполагает всеохватной этики, более того, созерцание не дает никакого учения о благоприятном пребывании в повседневности. Благой жизни не выйдет помыслить, если допускать созерцание. Возможно сообщество, но спасение, которое оно способно предоставить, благой жизни никоим образом не равняется. Благая жизнь не допускает себе отрешенности, благая жизнь предполагает удовлетворенную вовлеченность.

Если нельзя построить учения о порождении благоприятной повседневности, то для мысли новоевропейской создается существенная проблема. Для созерцания затруднительность выработки этического учения не является проблемой, ведь при постановке вопроса о спасении повседневные действия утрачивают значение. Тем не менее, если некто желает пребывать в не-обусловленности больше, нежели в повседневности, то какая-то его часть должна продолжать пребывать в повседневности, дабы не-обусловленность могла каким-то образом быть считываема. Т.е. не-обусловленность имеет причины и следствия, т.е. каким-то образом обусловлена, а потому требования повседневности не выйдет предать полному забвению, т.к. это сделает мышление о созерцании совершенно другим мышлением, хоть этой перемены вполне можно будет и не заметить.

Следовательно необходимо тематизировать этическую проблему мышления о созерцании. Основным ее содержанием будет противоречие между этикой повседневного жительства и занятостью спасением. Будет ли занятый спасением поливать цветы в горшке, или предпочтет покурить кальян вместо этого?

*

Этическое может быть помыслено изнутри сообщества, относительно других участников сообщества и самого сообщества. Этика — это не только настройка сверх-я, но и попытка регуляции вытеснения так, чтобы сообщество могло выполнять собственный же запрос, заключающийся в преображении. Этические рассуждения следует тематизировать не как нечто отдельные, стоящие неподалеку от онтологии и гносеологии, но как часть теории сообщества, т.к. стандартные гаранты универсальной этики потеряли достоверность.

Даже само слово “этика” является слишком философским, слишком устоявшимся в намерении построить всеобщее учение о достойном обхождении. Но какими словами мыслить достойное обхождение относительно других участников сообщества, относительного самого сообщества и пространства, где сообщества нет. Также следует помыслить, возможно ли сообщество сообществ, которое было бы неплохой тропой для возобновления тотальности пространства, покрытого этикой. Уместен ли вообще вопрос о сообществе сообществ, не является ли сообщество без прилагательных, оно же сообщество иного рассудка, единственным и единым безо всякой консолидации, напоминающей образование племенных союзов?

Произведем банальную аналитику: сообщество сообществ предполагает наличие тех сообществ, у которых будут разные прилагательные. Сообщество, например, большое или унылое, древнее или заботливое, такие сообщества имеют прилагательные и поэтому (очевидно) не могут быть названы сообществами без прилагательных. Непроизводящее, неописуемое, грядущее — все это предикаты, выдвинутые соответственно Нанси, Бланшо и Агамбеном, указывающие прежде всего на приверженность этих сообществ самой приверженности, которая не предполагает каких-либо целей по преобразованию повседневности. В сообществе, как может казаться поначалу, дано все, что в сообществе мыслится необходимым. Сообщество иного рассудка, оно же сообщество без прилагательных, имеет внятную цель, которая все же не поддается речи. Как одно сообщество без прилагательных может отличаться от другого сообщества без прилагательных? Нельзя предположить двух сообществ без прилагательных, ведь они предстанут одним сообществом наблюдателю.

Сообщество самостоятельно занято тем преобразованием, ради которого публичная политика так активно плескается в смраде галдежа и пользования. Политика благоприятна для того, чтобы провоцировать сообщество, для этого можно было бы создать партию, но приобретение над кем-либо власти здесь не сделает благоприятного события.

Наиболее сложным вопросом, на который, как кажется, мы не найдем ответа вовсе, назовем вопрос о способе достойного обхождения одного сообщества с другим, если все же некоторая отдельность будет в опыте обнаружена. В предшествующих текстах иной рассудок и сообщество были столь плотно сведены, что сообщество иного рассудка и сообщество без прилагательных стали мыслиться если не синонимично, то тождественно. Но если в опыте два синонимичных сообщества встретятся, то являются ли они частями друг друга, или составляют нечто большее, или представляют из себя нечто отдельное? Здесь стоит сослаться на совпадение противоположностей, которое бы сняло дихотомию части и целого, отдельного и слиянного.

Эндогенным экстазом назовем такое переживание синерезиса, которое вызвано пробуждением, по выражению многих мистиков, внутреннего человека – раскрытого созерцанию несказанного, целокупно отрицающего внешнего человека, устроенного по образу неуемного сущего. Внутренний человек берет в свои ладони всю обусловленность внешнего человека, отрешается от тела, хоть не выбрасывает его на съедение неразумным, но прытким зверушкам. Они скачут, ведь хотят сытно покушать, поспать, потом случается сезон спаривания, становится еще больше зверушек. Впечатляющие облака, истерика грома и молний, спазмы земли в потоках страдания--претерпевания – сущее обречено на это. Внешний человек обречен, ведь обусловлен уже пережитым, случившимся становлением. Внутренний человек не владеет, по выражению Плотина, другим зрением – он захвачен, испепелен – его ничтожность суть единственный для него способов существования. Внутренний человек суть ничтожнейший, раздавленный, свернутый в тугую спираль. Нам не нужна эйдетическая, трансцендентальная, и всякая прочая редукция феноменологической традиции – ничтожность\уничтоженность позволяет ускакать от обусловленности жизнью. Не для отвержения того, что причиняет много боли, но потому, что еще одна возможность затягивает в себя, тянет за собой, предоставляет инструментарий для схватывания всех частей сущего в единственном созерцании.

Что-то снова я ушел далеко, однако различие эндогенного и экзогенного экстаза мы провели. Сделаю дополнение: дружба и любовь не исцеляют, а скорее амортизируют укорененную в живущем травмированность, которая, как писано Рудольфом Бернетом, основывает субъекта. У Хайдеггера заброшенный в мир человек, а точнее вот-бытие, как сущее, не имеет под собой основания. Это отсутствующее основание вот-бытия\человека, суть платформа, с которой может произойти прыжок в искрящийся беспокойством простор\домик несказанного, ведь шанс встречи с ним закладывает человека. Пребывание в этическом пространстве Левинас понимал как встречу с неясным, крайне неудобным Другим – следовательно, близость тоже основана неясностью. Как я писал ранее, близость тоже тропа, позволяющая сбить устойчивость обихода\повседневности, и принять удивление.

Я повторяю сказанное в недавних текстах, но уточнения+дополнительное раскрытие темы полезно для медитативного преобразования чувствующей души. Обогащение инструментария идеями давно умерших мыслителей, хоть и поверхностное, позволяет удерживать знание + порождать его развитие, разветвление.

Почему в традициях католической, православной, пред-христианской неоплатонической эндогенному экстазу отдавалось предпочтение? Стоит однако отметить – Плотин благожелательно относился к мистериям, Ямвлих был приобщен к ним и теоретизировал их результаты, разумеется, на присущий ему магически-страстный манер. Литургию в монастырях и вообще церковной жизни можно тоже счесть тропами экзогенного экстаза, но я разъясню их чуждость экзогенному экстазу чуть позже.

Обратим внимание на следующее: опьянение вредно для тщательного познания, ведь экстаз вызванный некоторым веществом или томительной жидкостью во-первых фиксирует желание именно на веществе, а не познавательный результатах экстаза. Во-вторых, экстаз становится самоценным, ощущения пережитые в нем, без сомнения, прекрасны и несравнимы с чем-либо – но наслаждение, наркотизиция мистическим познанием явно не входит в цели познания.

Вероятно, такая наркотизация сравнима с тем, что приобретает человек пристрастившийся к насилию – ощущение всемогущества над устройством сущего, ход дел в котором кажется доступным обуздать.

Иисусова молитва, или пребывание на литургии\в мистерии не должно опьянять, оно должно озарять познающего среди таких же как он. Переживается совместный синерезис + укрепление связей внутри сообщества происходит как следствие. Опьяненный одинок в своем удовольствии, даже пребывание в компании\близком кругу, переживание единение с другими людьми – не переламывает спрятанность в своем наслаждении, отдаленность посредством опьянения от мира. Пристрастившийся употребитель, насколько я мог заметить, отдаляется от людей, которые не связаны с его наслаждением. Он приобретает устойчивые объектные отношения с источником наслаждения, который, выражаясь словами Мелани Кляйн, становится плохим-хорошим объектом, где амбивалентность чувств и чередование счастья\злобы постепенно вытесняют те желания, которые направлены во внешний мир – неудобный и грязный, связанный с источником наслаждения недостаточно крепко.

Но традиционная культура употребление ПАВ в племенах, а также мистериях ближайшего к нам востока демонстрирует: если символизация настроена должным образом, а приобретенный специфический опыт быстро конвертируется в знание о должном обхождении с вещами – то пристрастие не случается, т.к. желание уводится от источника наслаждения, раскидывается по множеству объектов, составляющих мир. Такой экстаз приемлем, но это технология единоразовая, приводящая к падению в мир + в море неуживчивых страстей – следовательно одноразовое прохождение синерезиса не ведет к тщательному познанию, открытию внутреннего человека.

В эндогенном, молитвенном экстазе наслаждения меньше, нельзя подсесть на иисусову молитву, она может приютить в моменты претерпевания неприятностей, но бурлящим заслоном от мира страстей стать скорее не может. Так же и отрешение, высшей добродетелью называл его Иоанн Экхарт в сочинении о человеке высокого рода – оно приводит к объемному, схватывающему созерцанию, оно может быть крепостью, но любая крепость не может с обязательностью защитить при бесперебойной атаке.

Отмечу важный момент – не существует критики экстаза, аналогично не существует критики оргазма, аналогично не существует критики того, что оказывается запредельным. Думаю, причины этого понятны без объяснения. Пока остановимся на этом, но требуется рассмотреть причины популярности экзогенного экстаза сегодня – вспомним фразу Юлии Кристевой: «время масс-медиа = время наркоманов». Это можно обусловить недавно посетившим меня измышлением – вечность и современность в теперешнем осмыслении времени оказались развязаны, хотя некогда пребывания в совместности. Абстрагироваться от этих способов пребывать не получится, ведь способы восприятия времени в повседневности весьма немногочисленны, воспринимать иначе их можно на пространствах мысли. Так делал Виктор Молчанов, осмысляя происхождение времени из феномена пространства, но философская мысль такого рода не может быть с легкость впаяна в повседневность, т.к. философия въедается в нее постепенно и неоднородно.

Вечность, которая предполагает циклическое устройство происходящих в мире событий, возможность познания мира на основании устойчивых закономерностей в нем происходящих – позволяет мыслить сущее постоянным, творить физику, метафизику, этику и прочие науки о сущности\сущностях вещей мира. Современность, как писано очень многими, суть предположение, что познание мира невозможно, только действия в отношении него имеет значение. Каждый закон может быть нарушен визитом того, что Лакан называл Реальным, доступа к которому у познающего нет. Нечто произошедшее не обязано повторяться, да и скорее всего не повториться – чередуются сюжеты, склеиваются разрывы, меняются ситуации – тут никакая онтология невозможна. Следовательно стоит, по выражения Маркса, одного из авторов откола современности от вечности, менять мир, а не познавать его зыбкие закономерности.

Некогда современность была связана с вечностью в христианском мышлении\философии. Осмелюсь предположить, что именно эрозия христианского мышления, случившаяся относительно недавно – привела к потере связи между этими двумя способами восприятия времени. В зыбкой, конфликтной современности человеку, который хоть и сотрется однажды, как лицо нарисованное на песке, но все еще населяет мир. Оттого экзогенный экстаз, имеющий замкнутые временные рамки, оказывается более предпочтителен, чем укорененный в вечности эндогенный. Связывание современности и вечности становится одной из ключевых задач теперешнего мистического постижения, без этой операции синерезис оказывается подвидом опьянения, всего лишь «психической техникой». Оттого она так зыбко связана с постоянным, оставшимся прежним со времен Прокла и Дионисия Ареопагита несказанным.

В своем эссе о посткоммунистических площадях "в поисках общественных пространств постсоветского города" Оуэн Хазерли описывает, что произошло с большими пустыми пространствами в относительно недавнее время – они стали для города и его жителей непрактичным излишком авторитарной урбанистики, неуместной тратой лимитированного пространства в центре. Такие настроения свидетельствуют об упадке политической заряженности вообще – политика, оказавшись частично приоткрыта для жителя постсоветского города, однако не имела утопического горизонта, способного провоцировать человека зачем-то участвовать в невыгодном для его частной жизни проведении времени. Низкая склонность постсоветского населения к публичности продиктована все той же ситуацией "конца истории", который сам прекратился некоторое время назад. "Концом истории" мы назовем чувство угасания современности у большой части способного к политике населения, что связано с поражением советского проекта и превращением либерального индивидуализма американского образца в здравый смысл по умолчанию, как для изначальных представителей капиталистической веры, так и несогласных с этим субъектностей. Тяжело бороться против здравого смысла, особенно капиталистического, который, как многократно было сказано везде, не предполагает себе иного развития, помимо накопления ресурса, сводя этим человека к голой фактичности, из которой нельзя даже помыслить отличающегося положения дел.

С потерей мифологемой "американо-европейского мира" устойчивости на фоне группы событий недавнего времени, непререкаемая здравость либерального индивидуализма становится сомнительной для все большего числа потенциальных действующих лиц политики.

Марта Нуссбаум в своей книге "не ради прибыли" повествует о важности получения гуманитарного\художественного образования немалой прослойкой населения для построения трезвой+устойчивой демократии. Такой политический строй, для удержания которого в целостности необходимо внедрение гражданину критического мышления+независимости европейского типа – полагается Нуссбаум всеобщей политической целью по умолчанию безо всякой рефлексии этого, что вполне явно демонстрирует типичное для 90-ых -- 10-ых настроение политических мыслителей и участников. Сейчас такого рода захваченность уже требует аргументации, т.к. ее несомненность подточена в связи с частичным возобновлением активного переживания современности.

Продолжим о пространствах: если повседневность полагается пришедшей к устойчивой форме, а межнациональные конфликты считаются минутными и прекращенными в своем ядре, то ни о какой политике речи идти и не может, т.к. нейтрализованным оказывается разрыв\излом современности. Политика, как публичная игра идентичностей, растет из ощущения крайней отличности теперешнего мгновения от всякого иного – следовательно, когда теперешний миг сливается с недавним прошлым и не сильно отличающимся будущим -- политики в смысле нами используемом быть не может.

В условиях крупного города население уже не может уместиться на площади, а новых типов пространств без утилитарной цели не появляется, что указывает на невозможность построения городского сообщества, неизбежность атомизации. Внутри города, зачастую именно вследствие этого, будут вероятно зарождаться локальные идентичности, однако не на основании общности зон проживания, но на увлеченности конкретным способами существования и участия. Но этот домысел, создается впечатление, наивно-оптимистичен, ведь мы уже проживали в мире, где публичность профессиональных политиков стала частью досуга обывателя, а локальных идентичностей с другой\неожиданной публичностью не обнаруживали. Но с точностью можно утверждать, что цельное городское сообщество теперь невозможно, т.к. нет пространства способного объединить громадное + отчужденное население.

Городской житель, отделившись от находящихся неподалеку, осознает, что город теперь не для него – и более того скорее вообще ни для кого, т.к. его жители достаточно разнородны, дабы сливаться в неразличимую массу, не способную высказывать какие-то внятные интересы + иметь общее отличие. Отделенность человека основана специфичностью его нехватки, если нехваток безмерное множество и нет между ними чего-то сходного, то общность эту нельзя достоверно характеризовать, следовательно она может быть с полным правом названа ничьей. Оттого ландшафт, до этого бывший культурой, начинает восприниматься как неосвоенный лес, неприятный для каждого и требующий освоения.

Т.к. площади потеряли свою актуальность вследствие увеличение городов, постсоветская публичность в ее русскоязычной версии стала болтаться в социальных сетях и мессенджерах, где зачастую она становится формой интеллектуального + злобного досуга разной градации для лиц случайно сцепившихся по безынтересному обоим вопросу.

Есть ли замена пустому пространству площади сегодня, и есть ли возможность пробуждать ощущение современности в других местах?

Интернет-форумы являются новыми площадями коллективной политической чувственности, даже называются они интернетными площадями, если перевести понятие буквально. Они уже давно выполняют функции невозможные более для площадей классического типа, но высказавшийся там предпочитает остаться анонимным и покидать дискуссию по желанию, не принимать на себя гнев и боль сообщества, не находится в нем постоянно, а лишь периодически его учреждать необдуманными высказываниями о последних событиях. Следовательно речевое тормошение политики изредка позволяет сообществу случаться в связи с общей ненавистью к некоторому отдаленному объекту. Цифровые площади следует назвать неработающим заменителем, где вследствие анонимности высказывания, стремительности нечеткой дискуссии и т.п. -- токсичный скепсис становится базовой реакцией на любую инициативу.

Спасение публичности от растворения, видимо, можно увидеть в обозначенных ранее бесчисленных мелких идентичностях, сообщества которых будут достаточно малочисленны, чтобы площадь классической версии, пусть расположенная на чьей-то просторной кухне или в подвале – оказывалась способной к выполнению своей функции. Предположу, что акторами дальнейшей политики стоит полагать не народы\нации, а группы\множества умеренно-автономных сообществ, которые, в отличие от теперешних государств, могут иметь внятную, т.е. собственную заинтересованность.

На схеме изображена механика политической субъективации в условиях современности, которая конституируема феноменологически определяемой серией антагонизмов и положения лица в их сокрестии. На карте антагонизмы представлены отчасти с опорой на тексты последнего времени, отчасти чтобы нарисовать карту. Ее нарисовать нельзя окончательно, ведь для современности нет онтологии, есть лишь возможность нечто ухватить в системе, предполагая ее относительную действенность. Разорванность между Наибольшим и Наименьшим другими, ее перекрест с разорванность между тиранией страдания и тиранией силы – все же, как кажется мне, не столь произволен, достоверен на долговременной основе.

Линия на карте обозначает разрыв между двумя полюсами, а красные точки сокрестий обозначают места, где организуется траектория участия. На карте точка сокрестья фиксирована, но она чрезвычайно мобильна, и на основании положения сокрестья по отношению к двум линиям разрыва можно утверждать о сути конкретного политического участия. Линии разрыва, как уже было сказано ранее, определяются феноменологически – это может быть, скажем, разрыв между полом и гендером, между женским и мужским, между человеческим и не-человеческим – тогда будут и новые перекрестья, а соответственно и другое участие. Могут пересекаться и более двух линий, но во избежание дополнительных концептуальных затруднений этот случай мы разбирать не будем. Моей целью было не произвести аппарат окончательного обнаружения, а предложить относительно удобную оптику распознавания. Если мы занимаемся анализом ситуации современности, то иного предлагать и не можем, помня о невозможности онтологии. Если мы будем все же навязывать современности некоторую онтологию, то внимание она привлечет у конкретного сообщества, предполагающего нечто в своем интересе\структуризации в качестве всеобщего+вечного. Т.е. претендуя на универсальность, мы костыляем к частности, одной из очень многих.

Мной нарисованы те линии, которые конституируют мое участие, и вероятно еще некоторой группы лиц, составить с которыми сообщество я мог бы. Сообщества составляются, таким образом, по общему положению сокрестий – конфликты между ними происходят на основании отличности сокрестий. Конфликтов не происходит при условии, что линии разрывов у сообществ отличны, следовательно не может происходить сопоставления сокрестий.

Являются ли эти разрывы самостоятельными участника? Скорее нет, но имеет место психический автоматизм, где сообщество обусловленное своим сокрестием говорит от его лица, т.е. от своей расположенности.

Но можно приметить и обратное положение дел: мы знаем существовавшую некогда политическую установленность, склонную ко всяческой нейтрализации разорванности оппозициями, отрицающую субъктивацию политического участника сокрестием его проживания – "конец истории", который познается феноменологически как линия без определенного начала, но с весьма установленным концом, наступившим с нейтрализацией внутри-исторических противостояний. При конце истории, закономерно, никакой политики не обнаруживается, существуют только более\менее адекватные политические стратегии поддержания общества в должном, окончательном положении. Политические сообщества следовательно оказываются невозможны до той меры, до какой конец истории смог утвердиться в своих правах. Хоть Гегелем конец истории понимался куда более структурно, феноменологическое его распознавание происходит, как правило, и в отсутствие его эпистемологического аппарата.

…….

Не так давно меня посетил образ другой политической установленности – кошмара. Кошмар, как и "конец истории", имеет неопределенное начало и финальную точку – его непререкаемое господство. С наступлением кошмара = хаотического + нередуцируемого к противостоянию каких-либо политический сил злобного месива – участие оказывается невозможно.

Обозреваемый "кошмар" является гегелевским "концом истории" наоборот, но концом истории он является с тем же правом. Если Гегелем и его последователями предполагался "положительный финал" – Кожевниковым на позднем этапе творчества, например, приход к до-человеческой животной жизни, вследствие материально-развлекательной обеспеченности американского образца, то "кошмаром" мы назовем историю, которая никоим образом не прогрессировала ко все большей разумности, но распадалась, придя в своем финале к непонятной+ужасающей путанице, где единственным вариантом выживания становится приверженность животному началу, жаждущему, опять же, неясно чего. "Ужас" в европейской философии можно назвать наиболее близким "неразумности" понятием, если нечто нельзя понять – оно вызывает страх и замешательство, оттого ужасы безумия\неразумия можно иронически обозвать ужасами ужаса.

Невыносимо такое желание, которое не может реализоваться вследствие отсутствия его объекта, а следовательно инструментов его исполнения. Обозначая неисполнимость любого желания Лакан открывает таким образом ужас, заключенный во всяком желании, совершенную непереносимость пребывания в нем. Но, не останавливаясь на этом, он приписывает желанию абстрактный объект-причину, объект малый "а", который на должен каким-то образом объяснить, почему возжелавший не гибнет под гнетом неисполнимости.

Но вернемся к теме: две эти точки, или лучше сказать – пространства финала – суть абстракции, которые, однако, представляются пост-человеческими участниками, которые после де-субъективации человеческих участников политики творят ее непонятными способами. Этих существ нет, но феноменологически они становятся предельно достоверными действующими силами\лицами. С ними невозможна коммуникация – апокалипсис, составленных из четырех его всадников, который предполагали наступающим в атаках монголов и гуннов их современники – начертанная ясно картина кошмара, выполняющего роль конца истории.

Кошмар приводит упавшего внутрь него к нейтрализации, он субъективирован лишь без-основным необузданным ужасом. Больше нет сообществ, есть лишь сгустки ужаса, нет больше отдельного человека – происходит неясное болезненное буйство, неясное в т.ч. потому, что познание не имеет уже никакой ценности. Нет объектов, чтобы их познавать – есть лишь ужас, сущность которого негативна.

Конспирологическая логика обнаружения где-либо мировых заговоров\правительств действует тем же образом: наличествует потаенный союз непонятных лиц\существ, борьба с которым скорее невозможна, от нас скрывают любую информацию об этом, следовательно узреть этот союз мы не в состоянии – но он нас терроризирует, пытается всеми силами уничтожить. Вероятно, помимо того, силы его неизъяснимо велики, ресурсы -- бесконечны. Он пытается уничтожить не животное начало в нас, но разумную и автономную субъектность -- т.е. пытается поработить, приведя к политической и личной нейтрализации. Из примеров популярной культуры конспирологическая теория "Матрицы" наиболее ясно повествует об устройстве кошмара – раскрыв его, будь ты сколько угодно Избранным, ты ужасаешься могуществу этой субъектной силы, но субъектной совершенно неясным способом. Она использует людей, вроде бы расположенных к благой жизни, как сырьевой придаток помимо их ведома -- т.е. порабощает их, не давая им возможности это понять. В фильме, конечно, намечена и программа освобождения, есть лица противостоящие кошмару, но они не могут быть названы политическими, они только освободительны, т.к. у них нет никакой позитивной программы, лишь мечта и проект конкретного избавления. Примечательно, что данное произведение, повествующее о кошмаре – нашло спрос в момент безусловного господства "конца истории", вероятно это говорит о дополнительном сродстве этих видов финала. Положительный конец истории, из которого выброшена негативность, и господствующая негативность кошмара -- могут подмечаться из одной точки. Общество насыщения себя материальными благами + медийным ресурсом получило имена "общества потребления" и "общества спектакля", где политическое участие подавлено порабощением человека его же удовольствиями. То, что полагалось Кожевым завершением разумного пути, рассматривалось Бодрийяром и Дебором как самый омерзительный финал\распад, и дело здесь не в различных политических позициях. Окончание одно, и это окончание может интерпретироваться одним и тем же лицом в разные моменты времени этими двумя способами.

Уместно спросить: неужели я предлагаю очередной сценарий осмысления политического участия через детерминацию некоторыми константами? Так уже объяснялось не раз, лакановская теория 4+1 дискурсов из 17-ого семинара тому наиболее известный пример – там эти константы представлены способами речи, дискурсами – а я предположил, что скрещиваниями антагонизмов, в которых проживает человек современности. Есть ли хоть минимальная разница, позволяющая наметить возможность участия, обозначить его спасительность\необходимость? Об этом постараюсь написать далее. Много, честно говоря, уже концептуальных затруднений, требующих скорейшего разрешения – но предполагаю, что в теории ценно не только сформулированное знание, но различные виды неясности и затруднительность логики, создающие дальнейшую рабочую программу мышления, демонстрирующие его открытость к участию сторонних лиц.

Чем больше я размышляю над пси-активизмом и разговариваю с людьми о возможности появления нового визионерства, иной образности фантазий и символизации опыта тайны, тем более усваиваю – путь этот пролегает через психиатрию. Каким образом? Я долго думал над этим и принял к сведению, что апроприация научного и практического языка психиатрии носителями ментальной специфичности первый путь для этого. Я не знаю, возможно ли такое сейчас, но вероятно эти люди могут стать новыми представителями светской религиозности, основанной на пере-собирании осколков некогда вертикального научного языка. Такое придумалось не от эмо-отчаяния, но от желания хоть как-то представить другую светскую религиозность, в которой не будет нехватки опыта Важнейшего. Моисей не видел б-га в том или ином обличии, он видел только место, где тот когда-то стоял. Зачем все это?

Если мы вступаем на путь символизации визионерского опыта в поле конфессиональной религиозности – то оказывается на тропах уже изведанных. Разумеется, можно заниматься речевыми техниками экстаза (т.е. таинственным богословием) и вне конфессии, можно пытаться верить без сообщества — но без сообщества нельзя получить подкрепления истинности собственного опыта. Выражусь по-лакановски: сегодняшний столь нелюбимый всеми Большой Другой разделен одичалой пропастью с Малым Другим, т.е. удостоверение истинности сакрального опыта производится либо самым близким человеком\товарищем, либо Наибольшей Инстанцией. Скажу образно: есть две величественные башни — Наименьший Другой и Наибольший Другой, между ними пролегает щель грязной окраинной улицы, там проживает откуда-то беглый Несчастнейший, которому не с кем поговорить. Он посещает “табачную лавку” описанную в тексте выше, его перевязывают в реабилитационных центрах различной направленности, он выгуливает собаку и пользуется непонятной ему техникой, которой он боится+восхищается ей. Негде добыть сакрального не потому, что произошло какое-то там “Бегство Богов“, или грядет “Событие-освоение“ – верно выразился автор этих слов (Хайдеггер): последний б-г явлен прежде всего своим не-появлением. Последний б-г известен тем, что он явлен “указующим намеком“, “мимохождением“ в темнейший час – но среди нас его нет. Куда больше нет, чем не было его у Мейстера Экхарта. Он говорил: “Б-г – это чистейшее ничто“ – т.е. предел молчания отстраненного человека. Нужно сообщество, нужна дистанция между тобой и скоплением Других, т.е. нужен Средний Другой – противопоставленный Наибольшему и Наименьшему.

Это все, уж извиняюсь за кривую иронию — прошение в никуда, составленное неочищенным метафизическим языком – но я должен был это сказать, как бы неуместно оно не звучало. Уединенная речь всегда звучит неуместно, метафизика всегда неприложима к покупке цветов или праздничной елки, прошение всегда остается без ответа. Если уединенный начинает горевать – то горюет не в уединении, а в одиночестве, которое его пожирает. Между Наибольшим другим Наименьшим живет безумнейший “тощий мир“ питаемый не каким-то пифагорейским мистическим числом, а бесконечным арифметическим подсчетом оставшегося ресурса.

“Так жить нельзя“ – может стать ключевой фразой поиска “еще одной возможности“ символизировать опыт Важнейшего. Почему академическое письмо обязывает повествовать не от собственного лица, но от абстрактного “мы”? Вследствие неявно-проговоренной веры в необходимость существования за единичным говорящим научного сообщества, от лица которого производится тотализующая речь. Философская\научная речь не производится от собственного лица, а если так – она просто игра, которая не может получить установления и возыметь какой-то итог. Я говорил вовсе не об изменении порядка вещей этого мира, но прежде всего про общение с несказанным. О деталях касательно Ференци продолжим чуть далее.

Дополнение к несостоявшейся лекции

Если я утверждаю об истерической утопии, то говорю скорее от лица онтологизированной истерии, наследующей нозологическому статусу, приведшему в последние годы 19-ого века к появлению психоанализа. Поэтому мои высказывания, будь они сколько угодно истерическими на вид, являются патетико-интеллектуальной игрой, ориентированной на публичность. Действительно быть истериком сегодня – означает проиграть, а не выстраивать неочевидные пути к замеченности туда, где истерику нет дороги, т.к. истерик он буквально. Истерии сейчас нет и в другом смысле, более приземленном – истерическое расстройство личности клинически достоверно, с этим сложно поспорить – но истерия отсутствует в том виде, в котором она привела к появлению психоанализа – т.е. виде проблемы, игнорирование которой со стороны врачебного сообщества суть ханжество. Распространенные сегодня патологизирующие несогласного статусы (напр. ПРЛ, СДВГ) в достаточной мере нейтрализованы медикаментозным и психотерапевтическим вмешательством, чтобы не представлять угрозы положению дел. Истерическая позиция, т.е. занятие неразумно-обличающего положения касательно господствующего знания, все же остается возможной. Занимать место поодаль, провоцируя пришедший к относительному спокойствию порядок на движение, бессмысленное смещение – адекватно истерику с момента, когда положение дел сколько-то пришло в равновесие. Истерика нет там, где все пространство занимает периферия. Он, как подвид участника ситуации, запрашивает отвержения, он хочет быть изгнанным, но услышанным в своей боли, которую высказать у него более-менее выходит. Истерическая утопия реализуется сразу, т.к. представляет из себя весьма конкретное действие, а его уже вполне достаточно. При этом, конечно, предельно недостаточно. Тут нет выхода, ведь несогласие толкает это лицо уходить из анализа туда, где страдание будет усугубляться. Там ему интересно учреждать тиранию страдания.

Это бессмысленно с условием, что такая вокализация не поддержана чьей-то позитивной программой, выдуманной представителем другого способа речи, следовательно, и другого способа участия. Ференци, фигура весьма спорная, демонстрирует сдвоенный путь: быть истериком, при этом оставаясь психоаналитиком. Такого нельзя сказать о Райхе, растерявшем свое психоаналитическое знание в гуле собственной жажды спасения всякой частицы живого. Психоаналитическая сотериология, если мы такую решили тематизировать, устроена примерно как попытка некоторых христианских мыслителей верить в апокатастасис. Т.е – я не знаю, спасутся ли все, (контекстуально – будут избавлены от неправильной боли) но мне хочется верить в это. Вильгельм Райх создает другую веру во спасение – если сейчас не спасется каждый – как от подавления бессмысленной репрессивной моралью, так и от рака – всем останется только рыдать от того, насколько они виновны.

о проблематичности истины, которую боль предоставляет публичности.

Переживающий боль знает истину, закономерно, эта истина повествует об его боли, которая не нуждается в философии\озарении тайной\доказательной науке для непререкаемой достоверности. Боль не живет в одном месте, тот кто оказался в ее пределах —стоит в ней, с момента, как зафиксировал ее достоверность. Начавший о ней говорить – перестает о ней повествовать + начинает утверждать об устройстве сущего, о правильном\непристойном, о насущном+отошедшем. Боль разбегается по сомато-психическому.

Говорящий от своей боли становится ее медиумом. Ограничив переживающего от мира, она начинает быть самостоятельным участником публичной ситуации. Здесь мы можем говорить о своего рода психическом автоматизме, но достоверное, зачастую бессознательное само-отождествление переживающего с болью его атакующей – приводит к осознанию превосходства произносимой им истины надо всякой другой.

Scally Milano сказал в треке "по пятам" альбома "пропаганда денег": "ты из Москвы, ты не видел дерьма – ты фейк", обозначим этим бесспорность для переживающего истины, предоставляемой в его распоряжение болью.

Истина боли оказывается достоверной для произносящего в любой точке, где оказывается. Он активно ей пользуется, если в публичность вселяется, ведя речь с позиции единственного, кто может судить другого+мир+себя в обход научного исследования, философского постижения, экстатического столкновения с тайной, рождающей пристальное непонимание.

Проблематичность, обозначенная в названии поста, происходит вследствие такого положения публичности, которое можно обозначить тиранией страдания. Что такое тирания страдания? Удержание внимания на собственном-важнейшем монологе в регистре публичности, где предоставляемая говорящим по всем интересным ему поводам боль — неминуемо оказывается признана достоверной слушателями в силу беспомощности перед ней. Слушатель становится виноват за чужую боль вследствие ее наличия, конституированного теперь осуществляемой публичностью. От страдающей речи нельзя отвертеться без репутационного\морального ущерба, ускакавший с мероприятия замаран бессилием помочь этой боли, которой помочь, весьма вероятно, более невозможно. Боль отныне самозанята, негативность вертится вечным двигателем, опровергая в регистре публичности законы новоевропейской физики.

Распахивая дебри и закоулки изрубленности, переживающий насущную боль рождает\вытаскивает из этого пробела нечто, обхождение с которым всегда проигрышно, ведь ответом на любой пассаж оказывается виновность тебя+таких как ты, которые якобы все одинаковы, которые все не-такие не почему-то, но именно потому.

Я видел на сгенерированном ИИ меме фразу: "Адепты всегда правы". Правота адепта более не стоит на боли, но на правоте, которая права вследствие правоты, она суть господская позиция уязвленного, господская позиция, установленная невозможностью, а позже и нежеланием избавляться от публичной обиженности, которая стала ключевым инструментом приобретения работающей публичности, позволяющей избегнуть усилий, помимо сосредоточения на удержании оконченной уязвленной позиции, неожиданно достигшей победы на площади.

"Тирания страдания" является антитезой другому способу установить тиранию – "праву сильного". Некогда открылась формула, долгое время укорененная в повседневном обхождения с исключенными, потенциальными и произведенными. Сила устанавливает господство, сила может быть познана несколькими способами — сила, однако, будь она сколько угодно затруднительна к определению, способна уничтожить своего оппонента. Сильный прав неуклонно вследствие того, что действует в обход перечисленных ранее процедур познания, он имеет то же знание, что и переживающий истину своей боли, как истину всеобщую, необходимую к наибольшему вниманию. Как писано Николаем Кузанским, противоположности сходятся – эти, казалось бы, противоположности – суть один способ перешагивать\рассекать порядок обусловленного и обстоятельного порядка сущего. Постараюсь в ближайшие дни написать, как устроена эта механика сродства.

В свете поставленного ранее вопроса следует произвести разбирательство с практиками не-обусловленности, которые находятся достаточно неподалеку от нашего скромного жилища, чтобы быть сегодня доступными. Из тех, что приходят мне на ум незамедлительно, я мог бы предложить к разбирательству “романтическую любовь” и “самоличное расчеловечивание”.

Обусловленность, заново обозначу, это помещенность в причинный ряд существования мира, предопределенность наличным, невозможность предположить что-то помимо него. Точного и краткого объяснения здесь ждать не приходится, т.к. явление это въелось в повседневность, и лишь по кусочкам получается его отодрать. Не-обусловленностью мы назовем пребывание, не поддающееся объяснению и фиксации. Не-обусловленность сегодня часто принимает формы пограничного опыта (измененные состояния сознания, ужас, отчаяние, экстатические смещения) и смешивается с ним, но происходит это из-за тотальной объясненности мира, только в темных углах которого еще остались затруднительные для объяснения пространства. И даже такое неведение из-за немалой познавательной активности, устремленной к пороговым состояния тела и сознания, кажется временным. Постепенная нормализация пограничного опыта вполне может сделать его привычные формы предустановленно обусловленными.

Почему я веду речь о какой-то не-обусловленности, т.е. ищу того, что отсутствует по определению? Сложно найти в теперешнем мышлении сегменты, беспричинная преданность которым возможна, исповедание которых было бы глупостью. Не-обусловленность является принципом безо всякого обоснования, но только потому, что никакое обоснование здесь невозможно. Для мышления, нацеленного на производство различных техник и практик — это является тупиком. Иным образом построить объяснение нашего объекта не получается. Остановимся пока на этом, но только потому, что идти здесь далее некуда. Мышление, предположу, должно не только угощать читающего знанием, но и открыто предоставлять собственные тупики, ради которых, возможно, все здание и достраивалось.

Приступим к разрешению первого предположения: появление не столько концепции, сколько бурлящего феномена романтической любви – происходило параллельно устранению какой-либо программы духовной жизни из существования, ставшего светским.

Романтическая риторика, что легко обнаружить, воспроизводит риторику верующего, устремленного к запредельному своей болеющей радостью. Духовная жизнь, как обычно это бывает, выскакивает в другом месте при вытеснении ее “ясностью и отчетливостью” эпистемологии институциональной науки, где-то в конце 18-ого — начале 19-ого века занявшей торжественное положение. Бог новоевропейской философии равен богу новоевропейской науки — он выполняет роль заполнения белых пятен в произведенной концепции. Разрешение картезианского дуализма (вещь мыслящая и вещь протяженная рассогласованы) у Мальбранша посредством божественного вмешательства, соединение заключенных в себе монад Лейбница до единого поля, Объяснение неразрешенных задач физики до Ньютона — то, к чему некогда было устремлено обильное либидинальное инвестирование, становится костылем для универсальных объяснительных моделей.

Если интерпретировать онтологические посылки “Нового Органона”, то создается следующая картина: разум человека есть инструмент подчинения природы, т.е. ее инструментализации. Человек определяется посредством разума, следовательно, он сам является предоставленным себе в пользование инструментом, предназначенным для изготовления из природы инструмента. Мир становится комбинатом обслуживания потребностей, которые сами становятся объектом производства в процессе наращивания работы инструментов. Причиной тому необходимость устойчивого целеполагания при наращивании работоспособности инструментов.

Романтическая любовь является попыткой разрыва инструментальной цели и выхода в пространство не-обусловленности. Это и без моего высказывания весьма очевидно, но недостаточно обозначенным кажется мне наследование риторики романтической любви текстам религиозно-мистического характера и наследование любовных терзаний аскетическим упражнениям. Здесь можно вспомнить два примера, затронутых пробуждением духовной жизни обозначенным образом — “Гиперион, или отшельник в Греции”, “Страдания юного Вертера”, в которых порыв к освобождению из проблематичных условий существования перебивается случившимся переживанием, благодаря которому открывается совершенно другой мир, сулящий спасение из непристойного порядка практической жизни.

Если почитать текст Раймонда Луллия “О любящем и возлюбленном”, то любовь человека к богу обнаружит сродство в своей поведенческой и риторической форме романтической любви, описанной Руссо в “Юлии, или Новой Элоизе”. Сен-Пре в своих упражнениях отточенного любовного страдания структурно походит, если не дублирует аскетические практики западно-христианских созерцателей.

Романтическая любовь является попыткой изобрести духовную жизнь в мире механического приумножения сущего, имеющего очевидное целеполагание. Она может быть названа состоятельным проектом, если предположить, что единственной ее программой была реализация данной цели. Несомненно, духовная жизнь была предоставлена любящим: полнота отрешенности от вещей этого мира, искренняя устремленность к цели яркой и отдаленной, насыщенная концентрация, разбитие причинного ряда на некоторое время.

Проект этот, однако, на определенном своем историческом этапе, насколько могу судить, забуксовал. Романтическая любовь существует и сегодня, но классическая ее форма, предполагающая мучительные разлучения, трагико-драматические коллебания и, в наиболее насыщенном случае, неисполнения близости — маргинализирована и предполагается видом “подросткового безумия”. Но некоторые структурные элементы романтической любви все еще могут выполнять духовные задачи. При условии введения в практику, некогда бывшую порывом не-обусловленности, менеджерского элемента, т.е. “работы над отношениями” практика любви преображается в деталь обусловленного мира. Расставание при данных условиях становится освобождением от обусловленности, хоть и прорывом к не-обусловленности вряд ли может быть названа в полной мере.

Отчего движение риторическое и поведенческое перестало выполнять свою задачу? Романтическая любовь предполагает в своем стремлении исполнение желания единения, и, что достаточно забавно, желание это отличается фиксируемой исполнимостью.

(Неприкаянное любовное переживание есть основа аскетического прорыва к не-обусловленности, созерцание устроено как пребывание в трагическом удовольствии от недоступности важнейшего объекта, который не получается этим созерцанием до конца ухватить).

Романтическая любовь перестает быть прорывом к не-обусловленности, когда начинает сбываться. Сбываться с некоторого момента она действительно начинает, следовательно, пережитые чувства находят себе внятную локализацию, аскетические упражнения и умозрение сокровенного образа перестают посещать любящего. Любящим, однако, он продолжает именоваться, проживая тем не менее в отличающихся условиях

неровное дополнение о расчеловечивании:

(Что такое расчеловечивание? Эрозия\растворение идентичности и личностной структуры, и вследствие того редукция жизнедеятельности некоторого говорящего существа к отправлению начальных потребностей. Расчеловеченное существование характеризуется оскудением речи и намерений, дезорганизации бытового устройства и порядка конвенциональной заботы о себе).

Может быть неясно, почему романтическая любовь в своем освободительном намерении подобна расчеловечиванию. Сродство их, очевидно, в снятии обусловленности, понятной как социальная нормативность. Любящий непристоен, но не по своей вине, его посетило событие. Предпринимающий утрату человеческого по собственной воле не встречает никакого события, он пытается произвести событие или серию небольших, дабы осуществить свое намерение. Данное предприятие следует признать попыткой завоевания не-обусловленности, но намерение это остается порывом, склонным пробираться и подползать, но постоянно застревать в нормативности.

Нормативность является и миром, и пленом всякого живущего. Он может выскакивать из нее, он может бороться против нее, но базовая структура жизнедеятельности, предложенная нормативностью, не может быть отделена от живущего. Потому и устранение “я” в экстатическом приступе является эффектом длительностью во мгновение. Переживший устранение возвращается в мир, где ему необходимо примирить свой чуждый всякому сущему опыт с наличной нормативностью его ситуации. Предпринимающий самоличное расчеловечивание периодически снова втягивается в нормативность, даже если структура его желания жжет его при возвращении в милый дом всякого живущего. Он может ринуться снова в глотающую дыру отсутствия\фантазматическую утробу, но если жив предпринявший попытку окажется, то нормативность будет ждать его неуклонно.

Почему предпринимается самоличное расчеловечивание? Вопрос легкий, предпринимается оно вследствие невозможности найти в обусловленном мире себе надлежащего положения при некотором положении дел и вариантах его исправления.

Как происходит утрата человеческого? В тексте Дадзая, переведенном как “Исповедь неполноценного человека”, который дословном переводе означает как раз “утрату человеческого”\”расчеловечивание”, описывается способ жизни, вроде бы непричастный суицидальному маргиналитету, но рассказывающее лицо неизменно окунается туда, где быстро стирается и деформируется “я”. Насколько это лицо субъектно в произведенном расчеловечивании? Вряд ли стоит говорить о непосредственном выборе, дело скорее в структуре его желания, не позволяющего устраивать другие ситуации. Расчеловечивание неравно маргинализации, маргинализация может служить структурным его элементом, но расчеловечивание вполне может происходить среди стройных рядов меблированных помещений, где полы покрыты коврами.

Оттого самоличным расчеловечиванием следует называть процесс осуществляемый не столько прямым действием воли, сколько последовательным бессознательным созданием расчеловечивающего положения дел. Обозначенная попытка всегда окрашена настроением удивительного по свое омерзительности положения, ведь случающийся периодически прорыв не-обусловленности далее сменяется либо хилым нормативным копошением, либо попытками вырваться из него. Имеет ли расчеловечивание структуру и последовательность шагов\стоянок? Скорее нет, последствия здесь не поддаются фиксации; имеются, несомненно, весьма очевидные следствия этих попыток, но поскольку после всякой попытки человек снова оказывается в пространстве нормативности, то систематизировать неназванные следствия нет особенных причин, т.к. рассматриваемое занятие очевидно проигрывает по собственным критериям.

Сообщество следует тематизировать отдельно от общины. Общиной полагается здесь случившаяся объединенность людей, практикующая целокупный уклад. Уклад — способ организации повседневности, тип рассредоточения либидинальных импульсов по серии активностей. Уклад может предполагать различные явления, его составляющие: например некоторую иерархию между группами общины, траекторию добычи продовольствия или же отсутствие таковой вследствие ресурсной обеспеченности, отправление досуга и наподобие.

Община как правило предполагает компактное проживание на выделенной территории (напр. деревни) и не занята чем-то, помимо удовлетворения повседневных влечений. Община может быть той формой, которую приняло сообщество, но сообщество может существовать и безо всякой общины. Уклад и укрепляет сообщество, и примиряет его с повседневностью. Сообщество обладает подпрыгивающим занятием, которое неизменно отскакивает от повседневности, а община повседневности вполне органична, она существует постольку, поскольку смогла ужиться с неудобствами. Община предполагает удовлетворение части влечений и амортизирование фрустрации.

*

Сообщество предполагает обнаружение фрустрации как неисправленой и непоправимой сути всякого влечения, сообщество занято исследованием этого вопроса. Оно производит нечто наподобие аскетической психологической науки, которая, как и психоанализ, имеет весьма конкретное практическое приложение — настройка приготовления ко грядущему. В отличие от психоанализа, аскетическая психологическая наука не знает разделения на аналитика, обладающего баснословным знанием\искушенным желанием, и того, кто в страждущем состоянии непрестанно фонтанирует осязаемой речью. Так гностические ритуалы не знали разделения на клириков и мирян, так и сообщество не знает разделения на обделенных и наделенных.

Сообщество может содержать общину и обладать укладом. Община необязательно предполагает то сообщество, о котором речи мы предпочитаем вести.

Сообщество всегда отделено от чего-то, в его установлении есть акт выхода за пределы привычного, акт недоброжелательства по отношению к повседневности. Сообщество наделено лишенностью относительно чего-то, для чего естественна постоянная снабженность “вот этим”.

Сообщество не обязательно противостоит именно некоему “обществу”; но не только в силу неправомерности именования массы непохожих людей чем-то цельным, но и оттого, что сообщество отделяется от чего-то, что превышает его. Превышать его способны не только крупные количества людей. Сообщество это не какое-то “анти-общество”, сообщество удерживает свое “анти”, отбрасывая его при блеске начинающегося праздника мимохождения.

*

Сообщество имеет неясное касательно к политическому участию. Несомненно, сообщество может иметь ясную политическую направленность, но отделенность сообщества не позволяет ему стать одной из многих политических группировок, зарегистрированных в качестве партий или действующих нелегально.

Но и не рвет сообщество отношений с политической ситуацией, т.к. проживает хотя бы подспудно в условиях конкретной политической ситуации, которая может ей повредить. Вряд ли политическая ситуация может как-то одарить сообщество, она может только его уничтожить или поставить под угрозу вследствие некоего внешнего сообщения на его адрес. Благоприятный политический климат невозможен для сообщества, для сообщества благоприятно полное отсутствие привычной политики из-за наступления ожидаемого события. От политики, однако, нужно не только предохраняться, необходимо также обустраивать в ее рамках некоторый проем, где можно находиться благоприятно. Залегать промеж нескольких волн.

*

Сообщество способно на прямое политическое участие, но со стороны сообщества оно будет подобно морской волне, ради досуга вышедшей погулять в пресную реку. Волна будет постепенно утрачивать свою соленость и переставать быть волной, все более ровняясь самой реке и ее течению. Река обладает внятной временностью — она течет; сообщество образовано конкретной ситуацией, но устремлено к расслоению всякой конкретики.

Если сообщество будет полностью изолировано, то оно станет тривиальной общиной. Роль общины — занятость взаимным самоподдержанием. Сообществу требуется поддерживать тон несогласия, дабы не превратиться в общину, лишенную всякого контекста помимо повседневности.

Таким образом сообщество может окунуться внутрь политической деятельности, и раствориться там, еще оно может отдалиться от политического контекста и утратить всякое несогласие, став органической частью ландшафта. Оба сценария рано или поздно реализуются, и сообщество прекращает свою специфическую занятость производством этой конкретной жизни. Сообщество губит неустойчивое нахождение внутри контекста, крайне шаткое лиминальное положение промеж “нахождения посреди” и “запредельности”. Политика предполагает увлеченность нехваткой и занятость переделом системы либидинального обеспечения, сообщество избрало накормить голод голодом и не видеть больше среди ряда вещей обещания вечной сытости.

*

Созерцание отличается от политического участия, их различность вполне упирается в известную в греческом и латинском вариантах дихотомию созерцательной и активной жизни. Если в политических новоевропейских текстах и подобного рода повествованиях утверждается о пробуждении души изнутри своего мира к задействованности в общем мире как переходе от созерцательной жизни к жизни активной, то в посвященных созерцанию текстах напротив говорится о пробуждении как отрешении от безынтересной возни луковой шелухи ради занятия тем важнейшим, которое требуется обнаружить посредством внимания внутри средоточия внимания.

*

Вероятно по тематической композиции предыдущих текстов может представиться, что созерцание не исключает близости другим и задействованности в общем мире, наличие общего мира в виде сообщества напротив крайне благоприятствует созерцанию. Это так, но для созерцания тем не менее требуется какая-то отделенность, выработка устойчивого барьера против увлечения нехваткой, без которого не может прожить ни один общий мир. Наличие барьера не означает изоляции, ее получить целиком не получится. Барьер может предоставить страдание или серия поражений, барьер может предоставить невозможность преодолеть одиночество внутри сообщество, барьер может предоставить всякая оглушенность общим миром, который вследствие своего наиболее значительного эффекта утратил немалую часть интересности.

Созерцание это не победа, приближение к нему в немалой степени является следствием проигрыша во внешнем противостоянии. Но созерцание не есть прямое следствие поражения, это способ обхождения с той фрустрацией, которая сообщена всякой жизни. Фрустрацию эту можно ублажать\утешать\терапевтировать, можно глушить биохимически посредством различного рода инстанций различной порицаемости, но гомеостатического ритма существования с ней не предвидится ни у одного, кому фрустрация сообщена постоянно. Созерцание — не только то, что речи не поддается и не имеет к чему-либо ни малейшего отношения, оно способно восполнять недостаточность повседневности посредством (под\от)кармливания голода голодом.

*

Политическая жизнь и созерцательная жизнь это два равнозначных оксюморона, одинаково устраняющих жизнь как обстоятельную обусловленность.

Созерцание позволяет приобрести нефигуративное отстранение, отрицательную занятость, позволяющую не иметь к себе ни малейшего отношения. Созерцанию очевидно сообщены те блага, которые жизни политической предоставлены быть не могут. Приобретается иной тип насыщения, иной рассудок составляет себе достойную программу, получает возможность не позволить себя обкорнать\инвалидизировать внятному рассудку.

Созерцание — не смерть, т.к. смерть не противоположна жизни, созерцание следует назвать состоянием избавленным от жизни как обстоятельной обусловленности. Созерцание, как было многократно указано, требуется множество факторов для появления и отличается немалой хрупкостью.

Политическая жизнь — не смерть, т.к. смерть не противоположна жизни, но назвать ее следует тем, что от обстоятельной обусловленности методично освобождает. Политическое участие позволяет учредить суверенитет поступка некоторого лица или группы лиц, породить настолько же не-обусловленное пространство, как предоставленное в созерцании. Оно существует не в произведенном вследствие политического события общественном строе, но собственно в политическом событии, которое чей-то акт. Политическое участие — приближение к политическому событию, которое, как и созерцание, дано во мгновении, а не временном промежутке, оно не регистрируется так же, как и пребывания “где-то не-здесь даже больше чем здесь”.

Политическая жизнь сейчас не требует оправдания вследствие нововременного эпистемологического смещения. Мир стал объясним тотально, следовательно внешнее может оказаться подвластным благоприятным образом. Следовательно, участие в общественной жизни поможет нам обустроить удовлетворение влечения окончательно благоприятно. То, что полагалось окончанием мира вследствие воздействия внешней инстанции — стало утопией, данной в обыденном и теоретическом намечании. Когда-то требовалось обосновывать политику, дабы отобрать хотя бы крошки внимания у созерцания. Современность как способ переживания себя внутри некоторого решительного отрезка переменил расклад между этими двумя классическими траекториями спасения от обстоятельной обусловленности.

Политическое участие отнимает внимание у созерцания, созерцание отнимает внимание у политического участия. Показательным здесь будет пример Констанция Паламы, отца Григория Паламы, который погружался внутрь умной молитвы на заседании правительства уже отравленной Византии, чем смущал прочих заседателей. Аналогично и тот подвергнется недоумению, кто внутри наделенного лишенностью и занятого предощущением сообщества будет предлагать открыть филиал активного участия.

Они отнимают друг у друга спасение, переманивают заинтересованных, но не противоречат друг другу и намечают себе одно и то же не-обусловленное мгновение.