"Зима"

Только ёлочки упрямы —
зеленеют — то во мгле,
то на солнце. Пахнут рамы
свежим клеем, на стекле
перламутровый и хрупкий
вьется инея цветок,
на лазури, в белой шубке
дремлет сказочный лесок.

Утро. К снежному сараю
в гору повезли дрова.
Крыша искрится, по краю —
ледяные кружева.
Где-то каркает ворона,
чьи-то валенки хрустят,
на ресницы с небосклона
блёстки пёстрые летят…

1919 г.

"А думал я..."

Матери моей
Екатерине Ивановне
А думал я,
Что как увижу мать,
Так упаду к ногам ее.
Но вот,
Где жгла роса,
В ботве стою опять.
Вязанку хвороста межой она несет,
Такая старая, невзрачная на вид.
Меня еще не замечая,
Вслух
Сама с собой о чем-то говорит.
Окликнуть?
Нет.
Так испугаю вдруг.
...Но вот сама заметила.
Уже,
Забыв и ношу бросить на меже,
Не видя ничего перед собой,
Летит ко мне:
— Ах, боже, гость какой!
А я,
Как сердце чуяло,
В лесу
Еще с утра спешила все домой...
— Давай, мамуся, хворост
понесу. —
И мать заплакала, шепча:
- Сыночек мой. —
С охапкой невесомою в руках,
Близ почерневших пятнами бобов,
Расспрашиваю я
О пустяках:
- Есть ли орехи?
Много ли грибов? —
А думал —
Там,
В пристрелянных снегах,—
Что, если жив останусь и приду,
Слез не стыдясь,
При людях,
На виду,
На улице пред нею упаду.

"Ночью под снегом..."

Ночью под снегом

Спят, прижавшись друг к другу,

Горы Синано.

"Охота на лося"

В альбом Владимиру Рекшану

И все-таки, мой друг, нужна душа нам!

А чтоб она не зачерствела вся,

Мы на охоту собрались с Рекшаном.

Решили взять матерого лося!

Кто – на футбол, кто – в карты, кто – по бабам,

А кто-то просто превратился в пьянь…

А наш уазик прыгал по ухабам,

Родную будоража глухомань.

Здесь не шустрит рука охотнадзора,

Здесь до конца не истребили дичь.

Леса стояли. Не хватало взора,

чтоб их окинуть взором и постичь.

Что? Не убий? Заткнись, святой угодник!

Пускай охота сводит нас с ума!

Живет в любом писателе охотник:

Тургенев, Чехов, Фет, Толстой, Дюма,

Некрасов, Байрон… Это ль не примеры

Для подражанья? Так что не блажи!

Да разве мы с Рекшаном браконьеры?

Писатели! Охотники! Мужи!

Мы добрались. Село. За крайней хатой

Дремучий лес. И где-то там, в снегу,

Устроив лежку, кайфовал сохатый.

И – тишина. Ни звука. Ни гу-гу.

Что говорить о подвигах, о славе?

Отговорили, мать твою ети!

Настало время приступить к облаве,

Чтоб с двух сторон зверюгу обойти.

Мы ощущали смутную тревогу,

Но шли вперед, проламывая наст.

Дул ветер в морды. Ну, и слава Богу —

Так лось ноздрями не почует нас.

Мы шли вперед. Стволы – наизготовке.

Здесь оплошаешь – наломаешь дров.

«Готовься!» – я махнул рукою Вовке,

И он махнул мне – мол, всегда готов.

Я ждал, что – мне, но повезло – Рекшану.

Вдруг перед ним, кустарники круша,

Матерый лось ворвался на поляну.

И моментально выстрелил Рекшан!

Был ранен лось. Сочилась кровью рана

В его боку. Но, опустив рога,

Лось грозно надвигался на Рекшана,

Почуяв в нем смертельного врага.

Я заорал: «Стреляй, стреляй же, Вовка!»

Лось надвигался, излучая злость.

Володя вскинул ствол, но бескурковка

Дала осечку. Надвигался лось!

Я бросился к Рекшану на подмогу

И вдруг увидел, как – о Боже мой! —

Рогами зацепив Володьке ногу,

Лось вновь тряхнул огромной головой!

В лесу рев зверя раздавался гулко.

И я подумал: Все. Володька влип…

Не подведи меня, родная «тулка»,

Двустволочка, двенадцатый калибр…

Иначе что ж скажу Ирине? Людям —

Писателям? Черт бы их всех побрал!

Я просто Бога попросил о чуде

И выстрелил. Лось рухнул. Наповал!

Рекшан, ты помнишь про минуты эти

И не болит ли у тебя нога?

Я иногда часами в кабинете

Смотрю на двухметровые рога…

"Стихи о рыжей дворняге"

Хозяин погладил рукою
Лохматую рыжую спину:
— Прощай, брат! Хоть жаль мне, не скрою,
Но все же тебя я покину.

Швырнул под скамейку ошейник
И скрылся под гулким навесом,
Где пестрый людской муравейник
Вливался в вагоны экспресса.

Собака не взвыла ни разу.
И лишь за знакомой спиною
Следили два карие глаза
С почти человечьей тоскою.

Старик у вокзального входа
Сказал: — Что? Оставлен, бедняга?
Эх, будь ты хорошей породы…
А то ведь простая дворняга!

Огонь над трубой заметался,
Взревел паровоз что есть мочи,
На месте, как бык, потоптался
И ринулся в непогодь ночи.

В вагонах, забыв передряги,
Курили, смеялись, дремали…
Тут, видно, о рыжей дворняге
Не думали, не вспоминали.

Не ведал хозяин, что где-то
По шпалам, из сил выбиваясь,
За красным мелькающим светом
Собака бежит задыхаясь!

Споткнувшись, кидается снова,
В кровь лапы о камни разбиты,
Что выпрыгнуть сердце готово
Наружу из пасти раскрытой!

Не ведал хозяин, что силы
Вдруг разом оставили тело,
И, стукнувшись лбом о перила,
Собака под мост полетела…

Труп волны снесли под коряги…
Старик! Ты не знаешь природы:
Ведь может быть тело дворняги,
А сердце — чистейшей породы!

"Начинается снег"

Начинается снег, и навстречу движению снега
поднимается вверх — допотопное слово — душа.
Всё, — о жизни поэзии, о судьбе человека
больше думать не надо, присядь, закури не спеша.

Закурю, да на корточках, эдаким уркой отпетым,
я покуда живой, не нужна мне твоя болтовня.
А когда после смерти я стану прекрасным поэтом,
для эпиграфа вот тебе строчки к статье про меня:

Снег идет и пройдет. И наполнится небо огнями.
Пусть на горы Урала опустятся эти огни.
Я прошел по касательной, но не вразрез с небесами.
Принимай без снобизма — и песни и слезы мои.

"В тот тихий час, когда неслышными шагами..."

В тот тихий час, когда неслышными шагами
Немая ночь взойдет на трон свой голубой
И ризу звездную расстелет над горами,-
Незримо я беседую с тобой.

Душой растроганной речам твоим внимая,
Я у тебя учусь и верить и любить,
И чудный гимн любви - один из гимнов рая
В слова стараюсь перелить.

Но жалок робкий звук земного вдохновенья:
Бессилен голос мой, и песнь моя тиха,
И горько плачу я - и диссонанс мученья
Врывается в гармонию стиха.

1879 г.

"Стрекоза и муравей"

Попрыгунья Стрекоза
Лето красное пропела;
Оглянуться не успела,
Как зима катит в глаза.
Помертвело чисто поле;
Нет уж дней тех светлых боле,
Как под каждым ей листком
Был готов и стол, и дом.
Всё прошло: с зимой холодной
Нужда, голод настает;
Стрекоза уж не поет:
И кому же в ум пойдет
На желудок петь голодный!
Злой тоской удручена,
К Муравью ползёт она:
«Не оставь меня, кум милой!
Дай ты мне собраться с силой
И до вешних только дней
Прокорми и обогрей!» –
«Кумушка, мне странно это:
Да работала ль ты в лето?»
Говорит ей Муравей.
«До того ль, голубчик, было?
В мягких муравах у нас
Песни, резвость всякий час,
Так, что голову вскружило».–
«А, так ты…» – «Я без души
Лето целое всё пела».–
«Ты всё пела? это дело:
Так поди же, попляши!»

"Одинокий дуб"

Дурная почва: слишком узловат
И этот дуб, и нет великолепья
В его ветвях. Какие-то отрепья
Торчат на нём и глухо шелестят.

Но скрученные намертво суставы
Он так развил, что, кажется, ударь —
И запоёт он колоколом славы,
И из ствола закапает янтарь.

Вглядись в него: он важен и спокоен
Среди своих безжизненных равнин.
Кто говорит, что в поле он не воин?
Он воин в поле, даже и один.

1957 г.

"Стансы"

Простишь ли ты мои упреки,
Мои обидные слова?
Любовью дышат эти строки,
И снова ты во всем права!

Мой лучший друг, моя святая!
Не осуждай больных затей;
Ведь я рыдаю, не рыдая.
Я, человек не из людей!..

Не от тоски, не для забавы
Моя любовь полна огня:
Ты для меня дороже славы!
Ты — все на свете для меня!

Я соберу тебе фиалок
И буду плакать об одном:
Не покидай меня! — я жалок
В своем величии больном…

1911 г.