В рамках секции «Спор за город: критика извне и изнутри городских исследований и практик» на конференции «Векторы» в Шанинке состоится сессия «Парадигмы жизни в городе: мейнстрим, альтернативы, реалистичные утопии». Post-Marxist Studies делятся важными для участников предстоящей дискуссии материалами — о возможных парадигмах будущего и настоящего города, воображаемой профессиональной нейтральности и аппаратах насилия, моделях неолиберального пространственного развития и логиках трансформаций, способных им противостоять.

Создавая (не)значительные будущие в городе: повседневность, совместность, переговоры

Оксана Запорожец

Standing by the promise: Acts of anticipation in Rio and Jakarta. (2021) Kemmer, Laura, and AbdouMaliq Simone.

Лаура Кеммер и Абдумалик Симон предлагают рассматривать городское будущее как множество одновременно существующих способов действий, уделяя особое внимание (не)значимому будущему. Такое будущее не является чётким планом или программой действий, сформулированной экспертами, но представляет собой достаточно смутное предвосхищение будущего и приближение его множеством мелких повседневных действий, совершаемых обычными горожанами. Кеммер и Симон ставят важные вопросы: чьё будущее (каких горожан, групп или институций) важно для города? как распознать и поддержать слабо артикулированное будущее, создаваемое самыми обычными действиями? Этот текст позволяет задаться вопросами — в каких отношениях находятся экспертное будущее и будущие горожан и почему нередко происходит обесценивание городской повседневности и множественных будущих?

The hard work of future-making: alienated futures, invisible labour and liberation. (2024) Aalders, Theo, and Detlef Müller-Mahn.

Статья Тео Алдерса и Детлефа Мюллер-Мана — ответ на активно тиражируемую идею о кризисе сценариев будущего. Вдохновляясь марксистской идеей отчуждения труда, авторы показывают, что сегодня процесс создания будущего апроприирован привилегированными группами. Таким образом, кризис образа будущего — это не кризис будущего как такового, но кризис несправедливого общественного устройства, в котором создаются версии будущего. Несмотря на все противоречия, в современном обществе существуют способы реапроприации будущего, основанные на принципиально новом воображении и на тяжелой работе по производству будущего, предполагающей эмоциональную и практическую вовлеченность.

Образ города: между гуманизацией и неолиберальным пространственном развитием

Николай Смирнов

Die visuelle Ordnung der Stadt. Das Bild der Stadt bei Kevin Lynch. (2006) Wagner, K.

Автор анализирует влиятельный подход американского городского планировщика Кевина Линча, изложенный им в книге «Образ города» (1960). Линч предложил новый подход к городу как телесной форме, оцениваемой и проектируемой с учетом ментальных представлений о ней. Он также включил в свой метод работу с жителями и их представлениями о городе. Однако, указав значение в качестве одной из трех составляющих образа города, Линч, тем не менее, фактически исключил его культурные и социальные аспекты, в том числе идеологию и ее критику, из анализа формы города. Это привело к тому, что, как сам Линч позднее признал, жители вновь оказались пассивными участниками процесса проектирования.

Мир архитектуры. Лицо города. (1990) Глава «Конфликтные образы города" (282-7) и раздел «Будущее города" (327-51). А. Гутнов, В. Глазычев.

В 1980-е годы Вячеслав Глазычев перевел на русский язык труды Кевина Линча. Заканчивая начатую Алексеем Гутновым книгу, Глазычев выпускает в 1990 году очень оптимистичный текст, где в полном согласии с курсом перестройки на «демократизацию  общества и углубление социалистического самоуправления народа», он пишет про социалистический город будущего. Главный принцип такого города — это диалог между местными жителями и проектировщиками, а также средовой мастер-план.  Для новой проектной деятельности — не управления «сверху-вниз», а бережного регулирования само-развития города — необходим соответствующий образ города. Он может быть получен через диалог с горожанами путем согласования образа города, который есть у проектировщика, с образом города, который сложился у горожан. Книга отражает надежды демократической среды в конце 1980-х. Однако, Глазычев следует Линчу в понимании города как телесной проектируемой формы и точно так же исключает значение и идеологию из образа и проектирования. Кроме того, авторы связывают реализацию своего видения с необходимостью стоимостного подхода к развитию города.

Architecture and Nihilism: On the Philosophy of Modern Architecture. (1993) Глава «The City as Essay» (87-96). Cacciari, M.

В своей философии негативности, сформулированной в 1970-1980-е, Массимо Каччиари противопоставляет мегаполис городу. Мегаполис — это фигура негативности и множественных конфликтов, реальность современного капитализма, которую невозможно синтезировать в гармоничную целостность. Город (city) как органичное целостное со-общество, характеризуемое ясным образом и формой, оказывается в прошлом. К этому факту по мысли автора стоит относиться подобно ангелу истории Вальтера Беньямина — без мистификации. В метрополисе нет места утопически-реакционным проектам реставрации на руинах городского организма. Тем не менее, многие интеллектуалы стремятся примирить индивидуальность с конфликтной негативностью метрополиса, совершить эстетико-философский синтез. В этом процессе образ города оказывается средством транскресценции (transcrescence) — превращения капитализма в органическую Цивилизацию, а негативного метрополиса в город, размещения негативного внутри капитализма (под transcrescence Жак Каматт понимал переход капитализма от фазы формального господства к фазе реального господства). Анализ Каччиари — это одна из возможностей критического взгляда на образ города как определенный инструмент, его необходимой историко-политической контекстуализации.

Urban Civic Revolutions и логика трансформации городских публичных пространств

Антон Праведников

The revolutionary city: Urbanization and the global transformation of rebellion. (2022) Beissinger, M.R.

В книге "The Revolutionary City: Urbanization and the Global Transformation of Rebellion" Марк Бейссингер пытается вернуть в дискуссию о массовых политических мобилизациях проблематику города и вообще пространственного измерения социальных явлений. Он считает, что своеобразное перенесение революции в города в конце XX — начале XXI века стало скорее следствием, а не причиной трансформации самого характера революционных процессов и их перехода от «социальных» революций, описанных Тедой Скочпол* во второй половине прошлого века к менее результативным (в плане последующих социальных изменений) "Civic Urban Revolutions", как их называет Бейссингер.

* Skocpol T. States and social revolutions: A comparative analysis of France, Russia and China. Cambridge University Press, 1979.

Заботливые города и беззаботные горожане

Любовь Чернышева

Space, Place, and Gender. (1994) Massey, D.

Нестареющая классика — книга Дорин Мэсси "Space, Place, and Gender" (1994), сборник её статей, написанных с 1970-х по 1990-е годы. В статьях она предлагает  радикально социальное и феминистское понимание пространства, времени и места. Она анализирует, как пространство влияет на гендерные роли, и наоборот, как представления о феминности/маскулинности формируют понимание пространства и места. Она критикует бинарные, упрощённые понятия: «мужское/женское», «место/пространство», «частное/публичное» и предлагает разрабатывать более гибкие, многослойные понимания пространства и идентичности.

A Feminist Urban Theory for Our Time (2021) Linda Peake, Elsa Koleth, Gökbörü Sarp Tanyildiz, Rajyashree N. Reddy & darren patrick/dp.

В сборнике статей «A Feminist Urban Theory for Our Time» Линда Пик и соавторы делают шаги к разработке феминистской теории города, основанной на концепции социального воспроизводства, постколониальной и квир-теории. Они считают повседневность, заботу, сопротивление и телесность фундаментальными составляющими городской жизни и предлагают задействовать их для анализа городов вне логики капитала и роста.

глупый город: технологии комфорта и безопасности

Артём Никитин

Hollow land: Israel’s architecture of occupation. (2007) Weizman, E.

Книга архитектора и теоретика Эяля Вайцмана исследует, как архитектура и городское планирование становятся инструментами контроля, пространственного насилия и оккупации. Поднимая вопрос о мнимой нейтральности профессии, Вайцман показывает, как пространство становится политическим оружием, а проектирование — частью военной стратегии.

Against the Smart City: A Pamphlet. This is Part I of «The City is Here to Use». (2013) Greenfield, A.

Памфлет урбаниста и специалиста по информационной архитектуре Адама Гринфилда, бывшего руководителя отделов в Razorfish и Nokia. На примере урбанистических проектов конца 20 и начала 21 века автор показывает, что городские технологии не нейтральны: их внедрение всегда связано с конкретными политическими и экономическими интересами.

From genplan to master plan: the changing urban planning paradigm in Russia. (2023) Borushkina, S., & Gorodnichev, A.

Статья о том, как городская политика современной России прошла путь от от постсоветской модели к неолиберальной, а затем к авторитарной. Авторы анализируют, как мастер-план, который создавался как инструмент коллективного проектирования и форма общественного договора превращается в механизм укрепления вертикали власти и реализации федеральной повестки, где ключевые решения принимаются в авторитарном центре в соответствии с государственными приоритетами.

Секция «Спор за город» пройдет с 10 по 13 апреля на ежегодных шанинских «Векторах» очно на кампусе университета и в пространстве архитектурной школы МАРШ. О материалах других тематических блоков можно почитать в telegram-канале секции:

• От сноса к спору: городские конфликты и общественные движения / городское наследие и инструменты контроля
• Чей город? Право на признание
• По краям: высокие широты и островные города
• Полная программа секции

Взгляд 1. Male gaze → женская субъектность

Истинная грусть (Сатоси Кон, 1997)

Male gaze (рус. «мужской взгляд») — концепция феминистки Лоры Малви, согласно которой женщина в массовой культуре является репрезентацией объекта желаний мужского гетеросексуального сознания.

Жан Бодрийяр называл тело «самым прекрасным объектом потребления». Дебютное аниме Сатоси Кона Perfect Blue («Истинная грусть») иллюстрирует этот тезис с позиции этого самого «тела». В центре сюжета — Мимарин, бывшая j-pop-исполнительница, которая пытается построить карьеру в кинематографе. Для реализации себя героине приходится подчиняться правилам шоу-бизнеса и «отдать» свое тело в качестве эстетического объекта перед камерой. Так, идентичность Мимарин конструируется male gaze.

Медийный образ Мимарин разрывается между двумя радикальными точками зрения на женскую объектность в массовой культуре. Первая представляет из себя традиционалистский взгляд на девушку как совершенный девственный образ, безгрешный и пассивный. Другой взгляд, наоборот, презентует героиню в качестве объекта сексуальных желаний. Этот конфликт фетишизации разных аспектов личности приводит к деперсонализации самой Мимарин, которая уже не отличает свою истинную сущность от героини, воплощаемая перед объективом камеры.

Героиня находится в пограничном состоянии. Из айдола — образа асексуального, но романтичного — Миморин переходит в амплуа кинозвезды — жертвы кинокамеры и стоящих за ними мужчин, стремящихся лишить девушку субъектности. Помимо конфликта распадающегося «Я» Миморин, в историю вплетены жанровые элементы триллера, представляющие стороны разной личности героини. Так, ее «невинность» охраняет маньяк-сталкер Me-Mania, охотящийся на тех, кто, по его мнению, виноват в «испорченности» Мимы, буквально лишая их взгляда.

С самого начала Мима является лишь предметом male gaze. И именно в момент этого распада разума на эти «взгляды» проявляется талант автора Сатоси Кона как визионера. Монтаж незаметно перемещает Мимарин между экраном и реальностью, ставя знак равенства между ними. Граница, где есть настоящая Мима, а где — ее симулякры, порой не видна даже зрителям, переживающим опыт дереализации вместе с героиней.

«Истинная грусть» — история не только о потере своей личности под влиянием гендерных предрассудков, но и перенимание чужой идентичности на себя. Male gaze не только удовлетворяет потребность в репрезентации поверхностных и нереалистичных моделей поведения, но и формирует представление об идеалах женственности, которых в действительности невозможно достичь — поскольку они производятся в мужском сознании.

Взгляд 2. Медиа → автор

Знакомиться с людьми просто (Грант Ги, 1998)

В 1997 году британская рок-группа Radiohead выпускает свой третий альбом. Известные музыканты с одним большим хитом и уверенным вторым альбомом в глазах медиа смотрятся как интересные продолжатели развития брит-попа, но не более. Пока не выходит OK Computer.

Через год издание Q признает OK Computer лучшим альбомом в истории, а журнал Mojo спрогнозирует, что релиз станет ключевым для 1997 года. Выпустив альбом, Radiohead уезжают в полуторагодовой мировой тур. Последствием этого путешествия станут альбомы Kid A и Amnesiac, которые возвысят группу еще выше в музыкальной индустрии. Но это другая история. Пока Radiohead гастролировали по свету, молодой режиссер Грант Ги ловит с помощью камеры моменты, как Том Йорк, Джонни и Колин Гринвуд, Эд О’Брайен и Фил Селуэй постепенно умирают в качестве авторов своего же творения. В результате получился документальный фильм «Знакомиться с людьми просто».

Что же произошло? В 1997 году жанр рока был в упадке. Законсервированный брит-поп мало уже кому был нужен, окружающую реальность и мысли людей куда красноречивее выражают электронная музыка, апатичная к настоящему, но с интересом смотрящая в будущее, и хип-хоп, обнажающая все пороки социального неравенства. В это же время OK Computer соединяет, казалось бы, все проблемы мира под гитарный аккомпанемент: страх перед новыми технологиями и растущую социальную апатию.

«Вместо того, чтобы превратиться в колоссальную Александрийскую библиотеку, мир стал компьютером, электронным мозгом, именно так, как это описывается в непритязательной научной фантастике. И по мере того, как наши чувства выходят наружу, Большой Брат проникает вовнутрь. Поэтому если мы не сумеем осознать эту динамику, то в один прекрасный день окажемся погруженными в атмосферу панического страха, приличествующую тесному мирку племенных барабанов с его всеобщей взаимозависимостью и вынужденным сосуществованием» — Маршалл Маклюэн

На протяжении полутора часов в «Знакомиться с людьми просто» показывается к чему приводит возвеличивание автора до уровня мессии. Его творчество отрывается от него самого, навязчиво декодируется медиа и подается как истина, пока самому автору остается только отстраненно смотреть. Демонстрируемое Грантом Ги на экране преображение группы — это бартовская концепция «смерти автора» воочию. Несмотря на наблюдаемое утверждение авторитета за группой, Radiohead разваливается на набор сравнительных оборотов, например, становятся «новыми Pink Floyd», с которыми они себя, естественно, не отождествляют.

Здесь мы вступаем в этическую проблему — а так ли важно, каким образом живет твое произведение, если взамен ты не только получаешь дары капиталистического общества, но еще и получаешь прижизненный статус классика, удачно отразивший время и погрузивший свое слово во вневременную капсулу? В фильме представлены пять интровертов, которые, очевидно, стараются отразить свой внутренний мир через музыку. И получается так, что чем больше личные переживания декодируются как глобальные проблемы (в случае OK Computer это проблема взаимодействий технологий и человека), тем сильнее обесцениваются чувства автора.

Таким образом, «Знакомиться с людьми просто» выходит за рамки обычного турового видеодневника. Это психологический портрет автора, пребывающий в отчуждения от самого себя. После просмотра может показаться, что группа должна либо исписаться, либо распасться. Возможно, так думали и те, кто впервые смотрел фильм в момент выхода. Но конечный результат нам уже известен — Radiohead выбрали путь сопротивления, с каждым новым релизом переосмысливая свои творческие подходы и методы высказывания.

Взгляд 3. Власть → человек

Человек из Подольска (Семен Серзин, 2020)

Полиция кармы, арестуй того человека Он говорит математикой И жужжит как холодильник Он как ненастроенное радио Radiohead

Строчками, вынесенными в эпиграф, мог начинаться фильм «Человек из Подольска» — дебютная кинематографическая работа театрального режиссера и актера Семена Серзина. Но вместо нее фильм заполнен строчками и звуками, характеризующие не менее живо происходящие на экране события. Группа, исполняющая «Мы лед, под ногами майора» в переходе, надпись «Россия для грустных», похожие на музыку малочисленных этносов песнопения, немецкая индастриал-группа Einstürzende Neubauten, а в центре повествования герой, сыгранный Вадиком Королевым — лидером инди-группы OQJAV, к музыке которой часто применяют эпитеты «романтичная», «сексуальная», «интимная» и тд.

Логика этого музыкального (и остального) пространства необъяснима, но увидя на 15-й минуте, что делают с человеком, любящим логику, понимаешь, что ее здесь и нет — сплошной абсурд, или появляющийся несколько раз ее отзеркаленная написание. И весь этот театр абсурда разыгрывается в одном московском полицейском участке, совершающий своеобразные воспитательные работы с журналистом Николаем Фроловым.

Реальность Николая скучна, однообразна и бесперспективна. Диплом по блату, брак без любви, работа без энтузиазма, творчество без отдачи — сменить происхождение героя на любую российскую провинцию, и ничего, в самом деле, не поменяется, даже пейзаж его быта. Исправить его положение собирается институт власти, причем силовым методом, навязывая герою вину в его «серости».

В этой коммуникации героя с власть имущими, первоначальный текст пьесы Дмитрия Данилова «Человек из Подольска» напоминает творчество Франца Кафки, которому также не чужд мир бюрократии, институтов власти и абсурда. Вальтер Беньямин, описывая творчество чешского автора, писал: «Законы и писаные нормы остаются в этом по сути первобытном мире неписаными законами. Человек может переступить их просто по неведению и тем навлечь на себя кару». В этом плане мир Данилова действительно напоминает кафкианский — в обыденной локации современной России, в ней появляются неписанные установки на то, как надо жить, как в «Процессе». При этом происходящее вокруг героя напоминает (что логично) театр, тот же театр, в который попадает главный герой романа «Америка».

Но пьеса «Человек из Подольска» камерная и короткая, поэтому Семен Серзин, переводя его на кинематографический язык, достаточно сильно расширяет оригинальный текст, и еще больше дает ему кафкианских мотивов. В одной сцене появляются привычные узкие бесконечные коридоры, а сам полицейский участок еще больше напоминает абсурдный театр за счет того, что Серзин добавляет действия вне его пространства. И показанный вкратце повседневный мир Николая Фролова действительно не блещет яркими красками.

В какой-то момент может показаться, что полицейские в общем-то правы — Николай Фролов действительно является человеком скучным, сам виноватый в своей ничтожности. Но вертикальность отношений между героем и властью не дает решить его проблему. По сути, государственный институт просто принуждает Фролова стать «лучше», изменив взгляд на реальность, созданные этим государством, и тогда серые хрущевки станут образцовой архитектурой, страничка в «Википедии» о родном городе станет увлекательнее истории Амстердама, а у его авангардной группы появятся все шансы собирать крупные площадки. Даже несмотря на то, что Человек из Подольска уже смирился со своей жизнью и живет своей жизнью, власть все равно появляется в его жизни в виде карательного аппарата, принуждая его смиряться куда позитивнее.

--

Авторский коллектив

Текст, верстка: керил

Редактор: Влад Совко

Обложка: база вова

Историческая память, в своей сути коллективное явление, часто влияет на облик отдельных людей. Она помогает им ориентироваться в мире, идентифицироваться с теми или иными социальными группами, и тем самым направляет развитие общества. Далеко не просто так вместе с исторической памятью, как правило, вспоминаются понятия исторической ошибки и травмы: благодаря коллективности ее природы каждый отдельный человек «помнит», какие трагедии прошлого никогда не должны быть повторены. Но такая позиция, очевидно, направленная на рационализацию позитивного прогресса через избегание исторических ошибок, всегда неминуемо наталкивается на господствующую идеологию. То есть спотыкается о представление о том, какие события, трагедии и ошибки, должны считаться достоверными по мнению тех или иных групп давления (классов, элит, любых других акторов, владеющих информацией). Так, историческая память сама по себе ничего не запоминает, она всегда является чьими-то чужими воспоминаниями, но никогда не своими собственными. Это лишает нас всякой уверенности в том, что наше видение мира в принципе может быть достоверным.

Однако есть и то, что выходит за рамки уже приевшихся рассуждений об идеологии. В течение всей истории какие-то социальные проблемы остаются неизменными (хотя и обозначаются как проблемы), сохраняя фундаментальные противоречия в структурах общества. Такие явления, как эксплуатация труда человека, массовое и организованное насилие, поддержка диктаторов, ненависть к уязвимым группам, могут быть даже вынесены на актуальную политическую повестку, но логика политической системы все равно, даже вопреки здравому (рациональному) смыслу, будет беречь в себе эту проблему, воспроизводить ее. В этой ситуации историческая память проигрывает тому, что по аналогии можно назвать исторической привычкой; когда люди, вроде бы не склонные к забывчивости, делают «исторические» выборы в пользу уже привычных для них норм или институтов.

Чтобы проиллюстрировать это, можно обратиться практически к любой истории несправедливости и угнетения (при этом не теряя уникальности каждого отдельного кейса). Сегодня, когда человек вновь обращается со своими чаяниями к государству-защитнику прав и государству как медиатору социальных изменений, будет опрометчиво не вспомнить историю двуличия американской бюрократической машины к активистским кампаниям против расизма и структурной дискриминации черного населения США.

Политический расизм в Америке, как считают многие, уходит корнями в эпоху рабовладения. Это верно только отчасти. С обретением афроамериканцами правовой субъектности в 1860-х гг. к ним приходит и статус «неравных», отличающихся от белых. Формируется контекст сегрегации, неравного доступа к благам и широкого спектра предубеждений, социально и символически закрепляющих неравенство. Только спустя сто лет господствующий порядок вещей начинает ставиться под вопрос: подрывные политические акции «Черных пантер», ненасильственные протесты Мартина Лютера Кинга и деятельность низовых инициатив за гражданские права. Хотя эти события нельзя назвать внезапной вспышкой народного гнева, 1960-е стали поворотным моментом в общественной рефлексии о деструктивной природе расизма. Вполне возможно, это произошло на волне культивации низового протестного активизма, характерной для той эпохи. Именно тогда героини и герои массового движения за черные жизни выходят на авансцену.

Летом 1965 г. в районе Уоттс в Лос-Анджелесе молодой афроамериканец Маркет Фрай был задержан полицейскими. На первый взгляд, рядовая ситуация закончилось избиением Фрая и задержанием его семьи. На шум пришла возмущенная толпа, которая уже спустя несколько дней после происшествия насчитывала 30 тысяч человек. Чтобы решить проблему, губернатор Калифорнии инициировал создание специализированной комиссии для анализа и предупреждения таких конфликтов в будущем. Отчет по итогам ее работы получил говорящее и очень символически значимое название «Насилие в городе — конец или начало?» Причины конфликта, по мнению экспертов, заключались в политике сегрегации, экономической нестабильности и полицейском произволе. Чтобы решить это, было предложено интегрировать гетто в средний класс, предоставить ряд бесплатных услуг его обитателям (например, базовое медицинское обеспечение) и наладить диалог афроамериканцев с представителями силовых органов.

Стоит ли вспоминать, что лишь очень скромное количество мер получило государственную поддержку; а те предложения, которые все же нашли отклик у бюрократов, были реализованы на, что называется, недолгосрочную перспективу. Возможно, сами члены комиссии искренне хотели улучшить положение афроамериканцев, а меры, которые они предложили, были действительно эффективными, но нежелание государственной машины действовать непривычно для себя (и американской нации в целом) все же сыграло ключевую роль.

Спустя 2 года ситуация повторяется в Детройте. Поводом для эскалации послужил арест посетителей нелицензированного бара, преимущественно афроамериканцев, праздновавших возвращение своих земляков из Вьетнама. И вновь толпа играет решающую роль, привлекая внимание общественности к, казалось бы, повседневной несправедливости. Протесты в Детройте, вызванные поведением полиции, стали самыми жестокими в истории США: в них приняло участие более 10 000 человек, 43 человека были убиты. Как и 2 года назад, была собрана комиссия, чей отчет вторил отчету предшествующей комиссии: регион деиндустриализован, местные жители нуждаются в экономической помощи.

Трудно предположить, прислушался ли к этому выводу инициатор комиссии, президент США Линдон Джонсон, проигнорировал эти выводы, поскольку они явно противоречили той причине, по которой он решил начать разбирательство — выявить в случившемся беспорядке «красный» коммунистический след. Так, финансовые средства, которые могли бы быть выделены на дегеттоизацию, пошли на нужды полицейского департамента. Ведь полиция, как никто другой, привыкла охранять общественный порядок.

Важно понимать, что это привыкание — коммеморативное измерение структурного расизма в США: привычные воспоминания ценятся системой в разы больше, чем реальные жизни людей. Комиссия, в которую входят представители гражданского общества, — это тоже часть государства. Противоречие, которое, очевидно, намечено между ее отчетом и государственными мерами, — это не противоречие между народом и Левиафаном, но, скорее, устойчивое противоречие внутри системы производства политики. Оно и становится исторической привычкой, прочно встраиваясь в коллективную идеологизированную память. От такой если не дурной, то просто навязчивой и даже патологической привычки сложно избавиться даже после преодоления «проблемной» исторической эпохи.

В 1992, когда, казалось бы, американское общество могло бы уже усвоить уроки государственной расистской и низовой антирасистской политик 1960-х, в Лос-Анджелесе вспыхивают протесты, не странно похожие на предшествующие кейсы. Афроамериканец Родни Кинг был задержан и жестоко избит группой полицейских, — по пути в больницу силовики даже хвастались, кто нанес больше ударов молодому человеку. Суд оправдал всех полицейских, за исключением одного, что не могло не повлечь за собой очередную волну недовольства. Вновь случились уже привычные погромы; как и 27 лет до этого, была собрана комиссия, будто по привычке было предложено социально-экономическое решение проблемы.

Неужели четверть века — это срок исторической памяти? Нет. Память о прошлом, безусловно, есть, но ее роль сводится не к запоминанию событий, а, скорее, к их упоминанию, чаще всего вскользь. Это продемонстрировал и отчет очередной комиссии комиссии: память жива, но она проигрывает институциональной, исторически привычной структуре общества.

Через 28 лет Лос-Анджелес снова накрывает протестная волна, связанная с уже как будто закономерными действиями полиции. После убийства Джорджа Флойда силовиками выступления активисто_к движения за черные жизни охватывают все США и даже распространяются по миру. Американская привычка узнается британцами, французами, немцами и многими другими. Ранее угнетенные организуются в движение памяти, порывая с привычкой в политической борьбе с привычными символами: памятниками историческим деятелям, с чьим расизмом все уже как будто смирились, «отменой» произведений расистской и белой супрематистской культуры, привычно считающейся классической…

Однако даже такое глобальное политическое движение не решило проблемы полицейского произвола в адрес черного населения. За 2023 г., по данным независимого ресурса, в США в результате действий полиции погибло более 700 человек. Огласке предаются считанные десятки таких случаев, среди которых меньшинство — убийства афроамериканцев. Такие истории, как, например, избиение до смерти Тайра Николса, пусть и получают огласку и собирают толпы протестующих, но не претендуют на переопределение привычки и возвращаются в свою локальность в масштабах отдельно взятого штата.

Нельзя не заметить (и не запомнить), что осознание проблемы и даже наличие ресурсов для ее решения еще не гарантирует социальных изменений. Да, протест против несправедливости привлекает внимание к проблеме, но разве что на конкретное и зачастую очень ограниченное время и конкретных и зачастую очень изолированных обстоятельствах. Полицейский произвол сохраняется, потому что продолжает ухудшаться социально-экономическое положение черного населения. Неслучайно протесты и 1965, и 1967, и 1992, и 2020 происходили на волне спада, вернее, ее нарочитого снижения «сверху» социальной стабильности афроамериканского сообщества.

Обширная история политической борьбы сохраняется в памяти, но на уровне «непамятных дат», энциклопедических глав и профильных научных статей. Американское общество же, и вслед за ним множество других обществ, подобно выкуриванию сигареты, выходит на протест, но при этом не делает ничего, чтобы такой же протест не повторился в обозримом будущем.

Сложно сказать, часто ли историческая память все же превозмогает историческую привычку, ведь мир все же неминуемо меняется. Однако даже признавая неизбежность прогресса, сохраняется проблема границ трансформации институтов общества. Так же, как порой тяжело избавиться от личной дурной привычки, даже осознавая ее пагубность. Поэтому трудно предположить, когда расизм и другие формы человеконенавистничества канут в Лету. И здесь возникает два способа мыслить: пессимистический, в соответствии с которым институциональная бюрократия (она же — государство) продолжит игнорировать даже внутреннюю критику, и тогда уже к 2050-м гг. можно будет с уверенностью прогнозировать новую волну черных протестов; и, конечно, оптимистический, когда глобальные, то есть делокализованные политические движения будут собирать воедино память человека о столетиях угнетения и направлять ее на преодоление привычки, настолько древней, что уже потерявшей связь с настоящим моментом и, соответственно, не обладающей естественной властью над тем, как определяет и мыслит себя человек XXI века.

Но до тех пор, пока исторически обусловленная система не изменится, привычка, которой она «болеет», будет воспроизводиться.

Дорогие участницы и участники! Мы приветствуем вас на секции «Публичная сфера: новейшие трансформации» в рамках ежегодной конференции «Векторы» в Шанинке. Каждый раз на «Векторах» свои секции представляют не только студентки и студенты университета, но и студенческие, образовательные и интеллектуальные инициативы, к которым справедливо относится и Post-Marxist Studies.

Впереди нас ждут три дня оживленнейшей агонистической дискуссии, более 40 докладов на совсем не очевидные, но одинаково самобытные и смелые темы, а также весьма широкое пространство, чтобы явить себя перед другими, приобщиться к чужому опыту и лучше понять свой собственный.

Как можно заметить, программное содержание нашей секции испытало определенное влияние двух школ исследований публичной сферы, к которым принадлежат организаторы: шанинской политико-философской школе (Татьяна Вайзер, Григорий Юдин, Михаил Велижев, Тимур Атнашев) и школе Исследовательского центра «Res Publica» Европейского университета в Петербурге (Олег Хархордин, Виктор Каплун).

Почему мы, студенты, решили обратиться к такой для многих противоречивой и даже неуместной проблематике? Сегодня публичная сфера — это множество подходов и оптик, разнящиеся и конфликтующие интерпретации, но так или иначе — пространство, в котором мы являемся в мире, предстаем открытыми; где то, что мы показываем, видится, что говорим — слышится, и то, как живем — чувствуется. Это очень хрупкое и чувствительное пространство, стабильное состояние которого, скорее, иллюзия, а не политический идеал.

Выступления, которые прозвучат на нашей секции, приглашают, как минимум, с разных сторон затронуть новейшие трансформации и деформации этого феномена. Как максимум, вынести вердикт современной публичной сфере, чтобы понять, как ее изменить, или, если быть амбициознее, преодолеть в пользу нового более справедливого и равноправного коммуникативного пространства.

Само утверждение, что в России, особенно в ее новейшей истории, существует публичная сфера — глубоко проблематично, и совсем не факт, что мы как граждане Российской Федерации когда-либо испытывали опыт публичного общения. Как пишет Хархордин, у нас существуют понятия «общество», «общественность», но нет понятия «публика», и, тем более, понятия «публичная сфера». Возможно, публичную сферу в России только предстоит открыть.

Наше мероприятие, наше пространство, как и пространство, созданию которого способствуют Шанинка и Европейский университет,  — это попытка критически ориентированной академии (в нашем случае — локальная) создать определенные кластеры публичной сферы. Тем не менее, в этой зарождающейся публичной сфере как «пространстве явленности» нам, наверное, еще какое-то время предстоит блуждать в темноте, ориентируясь на ощупь. Например, мы сами не ожидали, что бóльшая часть участниц и участников присоединится к нам онлайн, что уже является первым индикатором новейших трансформаций публичной сферы.

Но так или иначе публичное пространство делают люди: своим общением мы создаем сети, охватывающие наше существование. Сегодня в ситуации, в которой мы оказались, сам акт публичного высказывания очень проблематичен, так как вынужден балансировать между открытой речью и уходом в самоцензуру. В этом контексте особое значение обретает название аудитории, в которой проходит заседание нашей секции — «Гарфинкель». Как известно, целью социологических исследований Гарольда Гарфинкеля был подрыв современности. Публичное деяние точно так же подрывает эту повседневность, поскольку оно разрывает континуум обычного хода вещей и образует пространство, в котором мы являем себя.

Однако, удаление в абстрактные размышления, сопровождающееся эйфорическим удовлетворением от нахождения в самом сердце академии с ее красивым языком, интернациональным флером и претензией на представленность разных позиций, если и будет иметь место, то не должно позволить нам забыть, что мы находимся в конкретных политических топосе и хроносе, в российской академии и, если точнее, в одном из ее самых сложных звеньев. Поэтому мы выражаем свою искреннюю благодарность всем осмелившимися и нашедшим в себе силы говорить публично здесь и сейчас, вопреки происходящему, стоящим на позициях агонизма и продолжающим верить, что, находясь на разных, порой конфликтующих позициях, но объединяясь вокруг одной цели, мы способны если не только помыслить, но и осуществить новейшую трансформацию.

Да, я не рассуждал, зато наблюдал с удивительным хладнокровием. Я видел, как мимо меня сновали люди; у них были одинаковые лица, одинаковые движения, часто мне казалось, что это ходит один и тот же человек; этот человек — или эти люди — беспрепятственно передвигался. Передо мной забрезжила великая цель.

Ф. Кафка, Отчет для академии

При каких условиях появляются феминистские и гендерные теоретики? Только тогда, когда вместо исследования порядка данного и следования логике эмпиризма они отваживаются не следовать за ними, но менять их. То есть открывать и утверждать порядки невозможного.

И. Жеребкина, С. Жеребкин, Война и мир Джудит Батлер

Чтобы понять ту или иную политическую теорию, мало записаться на соответствующий курс в университете. Для этого также мало читать профильную литературу, работать с оригинальными источниками, проводить пятничные вечера в архивах… Чтобы понять теорию, необходимо реконструировать процесс того, как она сформировалась, что натолкнуло ее авторо_к на обеспокоенность конкретной научной проблемой. Необходимо познакомиться (хотя бы заочно) с теми, кто стал проводником этих идей и мыслей в текущую социальную реальность. Представленный ниже очерк будет посвящен интеллектуальной биографии одно_й из ведущих критических мыслитель_ниц современности — Джудит Батлер, — чей путь в политической философии, не перестающий вызывать споры, является хорошим примером того, как (само)ощущение в несовершенном мире подвигает на переосмысление, деконструкцию и пересборку этого мира.

Трудный возраст. Подавленный подросток в прокуренном подвале своего дома, запирающий дверь на ключ, «врубающий» громкую музыку и «уходящий» в чтение Кьеркегора. Эта типичная зарисовка, в которой, определенно, многие увидят себя в моменты, когда наша страсть к (само)рефлексии оформляется в стиль жизни, и интеллектуальная сфера для нас становится одновременно сейфспейсом и пространством для маневра. Так начинались отношения Батлер с философией.

Консервативная среда, религиозное воспитание, дисциплина, выразившаяся в принудительном посещении занятий по иудейское этике, где по иронии судьбы Батлер узнают, за что Спиноза был отлучен от синагоги, почему Мартин Бубер считал диалог необходимым для жизни в человеческом обществе и как немецкий идеализм повлиял на зарождение фашизма. Радикальное противопоставление себя диктату обстоятельств и «корням», будто бы обрекающим на фатальную репрессивную колею, с ранних лет являет в Батлер бунтар_ку, сейчас — рьян_ую критикессу «своего» (американского) правительства, «своего» (израильского) национализма, «своей» (иудейской) религии. Недостаточно (и, более того, несправедливо) писать о них как о тех, кого в академию привела «личная боль»: эта история не ограничивается стенами Калифорнийского университета в Беркли, но выходит на улицу — пространство политического действия.

Батлер — активист_ка, что, впрочем, является трендом для современной академической культуры. И прежде чем критиковать этот тренд, как и любой мейнстрим, нельзя не вспомнить слова классика о том, что «философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его» (примечание — 11-й тезис о Фейербахе Карла Маркса). Не будет ли являться эта активистская практика, в академии и за ее пределами, примером того самого «изменения мира»? Как бы то ни было, оглядываясь на окликание неолиберальных общественных структур, все больше убеждаешься в тезисе Альтюссера о невозможности существования вовне идеологии и необходимости все-таки занять ту или иную сторону: «дипломированных лакеев с речами об „идеальных благах“» (примечание — Владимир Ленин, «Материализм и эмпириокритицизм») или класса пассионар_ок, открытого к прогрессивным социальным переменам.

Протест Батлер — это, с одной стороны, постструктуралистский протест, эмансипация субъекта от модерного дискурса через подрыв предписанных ему идентичностей. С другой, это протест арендтианской Amor mundi (лат. «любви к миру»), единения этих обездоленных, лишенных самости субъектов; и если раньше модерность диктовала им, кем они должны быть, то сейчас неолиберализм помещает их в ситуацию необходимости выбора: быть теми, кем можно из предложенных вариантов нормы. Этот протест — регенерация, восстановление утраченного общечеловеческого единства через деконструкцию репрессивных явлений власти. Философка и в прошлом директорка Харьковского центра гендерных исследований Ирина Жеребкина со своим супругом Сергеем Жеребкиным в своем энциклопедическом труде «Война и мир Джудит Батлер» причисляет их к постмарксистской школе радикальной демократии, как раз существующей на стыке феноменологии народовластия и постструктуралистского метода. В целом, в понимании интеллектуального бэкграунда Батлер я следую по стопам Жеребкиных, выводящих из ее уже более чем 35-летнего творчества стройную политико-философскую эпистему.

Единственное, в чем бы я не согласился с ними, — в их постмарксистском понимании политической философии как некой панацеи, пункта назначения любой мысли. Если Жеребкины сводят «гендерную философию» Батлер к более масштабному интеллектуальному проекту, то я останусь на позициях восприятия их как, в первую очередь, квир-философ_ини, с чьей теоретической практикой любые макротеории просто несовместимы.

Gender Troubles

Вопросы гендера имеют первостепенную важность, поскольку затрагивают самую интимную сторону жизни человека — телесное самоощущение. В постструктуралистской парадигме, как и в феминистсткой, это ощущение не является «чистым», выбранным рационально. Гендерное поведение существует в условиях (и под давлением) многочисленных властных иерархий, гегемоний, ненавистей и отвращений.

Во многом поэтому артикуляция понятия пола является не совсем корректной: по Батлер, мы не имеем пола, но имеем гендер — «сконструированную идентичность, обывательское перформативное достижение, в рамках которого сами акторы начинают верить в него и воспроизводить эту веру». С момента выхода культовой и многократно переизданной работы «Гендерное беспокойство. Феминизм и подрыв идентичности» (1990) за Батлер закрепился статус первопроходчицы перформативной теории гендера: они развивают идею о небиологичности, но биополитичности гендера; представляя совокупность повторяющихся действий и проявлений (перформансов), он через телесное самоощущение человека воспроизводит господствующие в обществе отношения власти. Само понятие перформатива Батлер заимствует из теории речевых актов британского философа языка Джона Остина. Перформативный (лат. performo — «создаю», «образовываю») речевой акт эквивалентен поступку и используется с целью конкретного действия: в случае гендера — заведомого определения гендерной идентичности человека по тем или иным «априорным» признакам. Но перформативная теория гендера — не просто языковая теория. Опираясь на дискурсивный психоанализ Лакана, Батлер под речевыми актами понимают не только речь, но и поведение как таковое, воспроизводящее конкретные речевые практики.

Тем самым физическое тело, его внешние отличительные признаки, гениталии и репродуктивные возможности не имеют ничего общего с «эссенциальной» гендерной принадлежностью — как минимум потому, что если однажды будут зафиксированы нормы на мужские и женские тела, то значительное количество мужчин и женщин просто не впишутся в них из-за специфических особенностей и уникальных возможностей своих тел. Так, и некий иллюзорный «биологический пол», и социально конструируемый гендер, по Батлер, являются одинаково подавляющими человека, не позволяющими им совершить разрыв с репрессивными историей и культурой, в которых оформился существующий тип гендерных отношений.

У социолога Александра Кондакова есть замечательная статья о пересечениях современных западных теорий феминизма и революционного проекта товарищки Коллонтай, в которой он делает примечательный вывод: ошибочно (по мнению Батлер) выделять «женщин» в единую группу по общим интересам и внешним характеристиками, что во многом свойственно первым двум волнам феминизма, не спешившим порывать с бинарным гендерным разделением. Батлер предлагают новую форму феминистской политики, лишенную гендерной основы за счет субверсии (подрыва) последней — отказа от повторения устоявшихся гендерных практик, их публичного высмеивания.

«Профессор пародии»: критики старые и новые

Такая позиция пришлась по душе далеко не многим. Например, влиятельная феминистская этическая философиня Марта Нуссбаум обвиняет Батлер в непонимании «базовых» постулатов и закономерностей теории языка и отсутствии в их интеллектуальном проекте «нормативной теории социальной справедливости и человеческого достоинства». Нэнси Фрейзер, оставаясь в модерной просоциалистической парадигме, критикует Батлер за нивелирование более простых, повседневных, «непародийных» способов понимания и проговаривания проблем своей идентичности. Многим эти замечания покажутся близкими и безапелляционными. Именно по этой причине зачастую упускаются ответы Батлер на критику в свой адрес, отсылающие к «лингвистическим трудностям» повседневности и опыте квир-бытия. Тем не менее академические диспуты отличаются от схоластических открытостью к критике и сохранением отношений коллеж_анок, и Батлер не раз участвовали в проектах своих оппоненток и издавались под одной обложкой с Шейлой Бенхабиб, Гаятри Спивак, Нэнси Фрейзер, Юргеном Хабермасом и Анжелой Дэвис.

Но сегодня гораздо более обострена критика Батлер «справа» — со стороны движения транс-эксклюзивного радикального феминизма (TERF). Из-за того, что в высказываниях Батлер нередко проскальзывают прямые сравнения дискриминации транс-персон в публичных женских местах и идеологии эссенциализма «биологического пола» с фашизмом, для многих феминистских активисток они становятся главным врагом движения. Однако и здесь сложно уличить Батлер в том, за что их обвиняют радикалки: перформативная теория гендера не подразумевает его нереальности или незначительности для личности, напротив, она подчеркивает его сложную социальную организацию и встроенность во все процессы жизни в обществе.

Тезис Кондакова, во многом созвучный с тем, о чем пишут Жеребкины, об объединении разных протестных движений, включая антивоенное, вокруг «разрушения пола», хорошо отражает проблематичность лозунга «личное — это политическое», который хотя и политизировал то, что много веков находилось дома, в сфере приватного, но по-прежнему не подталкивал к восприятию политики как общего, «телесного» дела. Неолиберализм, рассеивающий политического субъекта, крайне уязвим к «практикам непосредственного проявления тела» — публичным собраниям: со-стоянию, со-дыханию, со-движению, со-говорению, со-молчанию, — которые обнажают теряющуюся в бесконечных консенсусах человеческую витальность со свойственными ей телесностью и аффективностью.

«Я надеюсь, что они просто сложат оружие»: ненасилие между академической теорией и политической практикой

«Я надеюсь, что армия провалится, или что военные откажутся идти в бой, или они сложат оружие, поднявшись на бархатную революцию», — отвечают Батлер на вопрос об окончании угадываемой войны в интервью для Международной премии Каталонии 2021. Неизвестно, хотят ли они оказаться в одном ряду с такими теоретиками непротивления злу насилием, как Махатма Ганди и Лев Толстой, но именно к этому последовательно ведет их жизненный путь: гражданский, феминистский и квир-активизм, поддержка движения «Оккупай», участие в забастовках против вторжения США в Афганистан и Ирак, митингах в поддержку политзаключенных и, конечно, выступлениях против оккупации Израилем палестинских территорий, — одной из наиболее болезненных тем для Батлер. Как и другая известная еврейка, философиня и критикесса сионизма Ханна Арендт, Батлер уделяет особое внимание истокам арабо-израильской войны не только в своей академической работе, но и в членстве в Образовательной сети за права человека в Израиле/Палестине и «Еврейских голосах за мир». В 2012 году, когда Батлер была присуждена Премия Теодора Адорно, посол Израиля в Германии достаточно резко высказался в отношении лауреатки, обвинив их в антисемитизме за призывы к бойкоту Израиля. Но даже несмотря на то, что в мире до сих пор сильны антисемитские настроения, Батлер, как и Арендт, регулярно сталкивающиеся с осуждением других евреев, уличить в следовании этой идеологии крайне сложно: уже потому, что интеллектуальная традиция, приверженками которой являются и Батлер, и Арендт, во многом опирается на иудейскую этику и творческое наследие тех, для кого эта этика была не только интеллектуальным ориентиром, но и повседневностью: от Мартина Бубера до первого поколения Франкфуртской школы.

Хотя пацифистские взгляды на жизнь были свойственны Батлер с ранних лет, эпистемически они оформляются на страницах «Заметок к перформативной теории собрания» (2015). Опираясь на свои предыдущие исследования, включая «Гендерное беспокойство» (1990), «Тела, имеющие значение» (1993) и особенно «Фреймы войны» (2009), Батлер утверждает, что сегодня далеко не каждый может не то что бы, например, принять участие в антивоенном митинге, но просто выйти на улицу, не подвергаясь притеснениям. Прекариат — те, кто, по Батлер, предельно исключен из публичного пространства, — находится под перманентной угрозой уничтожения, поскольку жизни представителей этого «опасного класса» не считаются такими же ценными и значимыми жизнями, как жизни всех остальных людей.

Жеребкины очень уместно отмечают, что Батлер — философ_иня политического в условиях новой онтологии социального — онтологии войн. Войн не только и даже не столько государств, а войн более глобальных: войн между народами, классами, гендерами, любыми идентичностями, находящимися в конфликтующих отношениях друг с другом. В условиях этих войн индивидуализм является опасной ловушкой, разрушающей социальные связи между людьми и помещающей их в ситуацию «войны всех против всех», что, впрочем, играет на руку неолиберальной гегемонии, стремящийся привить бóльшую лояльность и, что важно для Батлер, эмпатию Своим, носителям гегемонных идентичностей, чем Чужим, не вписывающимся в господствующий порядок.

Одним из наиболее важных концептов для субверсии такого порядка является «оплакиваемость». Во «Фреймах войны. Когда жизнь оплакиваема?» и «Силе ненасилия» (2020) Батлер на примерах публичных траурных ритуалов выстраивают феноменологию оплакивания в неолиберальном обществе, где большего сочувствия заслуживают те, кого мы считаем более «живыми». Так, сопереживание «своим» солдатам, «своим» жертвам, «своим» ближним с «правильной» жизненной позицией считается чем-то само собой разумеющимся, в то время как страдания других, беженцев, узников тюрем, ВИЧ-инфицированных, в лучшем случае остаются без внимания.

Выход из сложившейся ситуации Батлер видят в этике ненасилия. Коллективное осознание человеческой хрупкости и уязвимости перед репрессивными структурами общества способно преодолеть разобщенность, а вместе с тем и эмансипировать человека от матрицы «свои-чужие». Этика ненасилия так же перформативна и предстает в виде ненасильственного протеста, центр которого — «альянсы хрупких тел», объединившиеся для коллективного, а, по Батлер, значит и со-чувствующего, политического действия. Наиболее эмпирически ценными для них являются протесты на площадях Тахрир (2011) и Таксим (2013) в Египте и Турции соответственно, а также демонстрации движения «Черные жизни важны».

Вместо вывода, или Люди в «антиинтеллектуальные» времена

Если для Арендт время колоссальных общественных сломов, утрат и потрясений было «темным», то для Батлер это время, время, в котором мы живем, — «антиинтеллектуальное», противящееся даже минимальной критической (само)рефлексии. Войны между государствами, ненавистнические социальные движения, политики-популисты, — все это черты совсем не человеческого лица нашего капитализма. Идея Батлер, какой бы утопической она ни казалась, состоит в радикальном повороте к человеку; не ницшеанскому Übermensch, а человеку со-страдающему, уязвимому и хрупкому, признающему свое бессилие перед лицом внешнего мира, но именно в этом бессилии обретающему подлинную силу — силу быть собой, силу чувствовать себя и осознавать себя как часть человечества, силу несогласия пусть с тотальным, но очень неустойчивым и неуверенным в себе насилием.

Библиография на русском языке

• Психика власти: теории субъекции. Харьков: ХЦГИ; СПб.: Алетейя, 2002.
• Заметки к перформативной теории собрания. М.: Ад Маргинем Пресс, 2018.
• Сила ненасилия: сцепка этики и политики. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2022.
• Гендерное беспокойство. М.: V-A-C press, 2022.

Избранные статьи и главы в сборниках

• От пародии к политике; Случайно сложившиеся основания: феминизм и вопрос о «постмодернизме»; Чисто культурное // Введение в гендервые исследования. Ч. II: Хрестоматия / Под ред. С.В. Жеребкина. Харьков: ХЦГИ; СПб.: Алетейя, 2001.
• «Совесть сотворяет субъектов из всех нас». Подчинение у Альтюссера // журнал «Гендерные исследования» № 6, 2001.
• Промискуитетное послушание // журнал «Гендерные исследования» № 11, 2004.
• Отдавая отчет о себе // журнал «Гендерные исследования» № 17, 2008.
• Вместе с Гайятри Чакраворти Спивак. Кто воспевает нацию-государство? Язык, политика, принадлежность // журнал «Гендерные исследования» № 18, 2009.
• Гендерное регулирование // Неприкосновенный запас № 2, 2011.
• Ну, и чего вам надо? И куда это идет? // Неприкосновенный запас № 2, 2013.
• Джудит Батлер о культурных войнах, Роулинг и жизни в «антиинтеллектуальные времена» // Критика феміністична, 2020.
• Размышления о Германии // Квир-теория и еврейский вопрос / Под ред. Даниэля Боярина, Даниэля Ицковица, Энн Пелегрини. М.: ИД Книжники, 2020.
• Тела, имеющие значение. Введение. Ч. I // syg.ma, 2020.

• Пытки и этика в фотографии // syg.ma, 2021.
• Запрос на ненасилие // Новое литературное обозрение № 6, 2023.
• Компас скорби // DOXA, 2023.

Издание книги — как символа эпохи, оружия и противоядия, знания и его отсутствия — по своей природе событийно. Но будет ли событием ее неиздание? Наверное, оно является событием в той же степени, что и молчание перед лицом стремительно меняющейся политической реальности. Молчание — как акт, как перформативный жест в условиях, когда рушится монополия речи на создание чего-то нового, позволяющего вернуть или обрести надежду на скоротечность темного времени.

В такое время крайне сложно выработать единую стратегию для действия. Как минимум, потому что ситуация обязывает нас говорить на разных языках, проговаривать по-разному, казалось бы, одни и те же слова; и только в книге эти языки сходятся. Книге, которая всегда общается со своими читателями молчанием и голосом одновременно, оставляя пространство для личной рефлексии.

Мы решили поговорить с теми, кто пленил себя одним из немногих интеллектуальных производств, доступных сейчас, — созданием книг, — обнадеживающим многих в том, что пространство мысли по-прежнему справляется с неподчинением духу времени.

Издательский кооператив «Радикальная теория и практика»

В начале января мы решили, что в этом году хотим сконцентрироваться на книгах о радикальных практиках, поскольку почти все наши прежние книги — с упором на теорию или историю. Мы остановились на децентрализованной плановой экономике, трансформативном правосудии и либертарном муниципализме. Одновременно оставались в работе «Анархизм и образование» и «Путешествие по местам лишения» Ивана Асташина.

С началом войны показалось, что ничего больше не имеет смысла. Кто в своем уме после 24 февраля будет читать утопические рассуждения о либертарной педагогике? Зачем людям знание о трансформативном правосудии, которое сильно завязано на наличии устойчивых сообществ, в условиях репрессий, уничтожения инфраструктуры движения, разрыва связей из-за повальной эмиграции?

Тем не менее, в первой половине года у нас просто зашкаливали продажи, было ощущение, что люди просто хотят хоть куда-то потратить обесценивающиеся рубли или окунуться в мир книг, где не нужно думать о сложившейся ситуации. К концу года ажиотажа поубавилось, но мы рассчитываем, что книга Асташина будет многим интересна как раз в контексте переживания опыта возможного тюремного заключения, которое для российских активистов стало едва ли не неизбежным.

В целом мы рады тому, что после начала войны наш коллектив не разделился и не перессорился. Но очевидно отсутствие простого человеческого участия в жизни друг друга — мы не созванивались с начала года, не знаем о наших уязвимых местах и не предлагаем поддержку. Наверное, в том числе потому, что уязвимость в разной мере затронула всех — кто-то стал беженцем, кто-то сидит под бомбами, а кто-то вынужден бегать от репрессий и призыва — ресурса порой не хватает даже на себя, не говоря уже о том, чтобы им поделиться с другими.

Издательство CHAOSSS/PRESS (Виктор Рамбуйе, прокуратор)

История издательства — лишь часть истории большой дружбы нескольких маньяков, «повернутых» на книгах. Если не будет издательства, будет что-то еще, возможно, типография, корабль, возможно, клуб любителей печатных букв. Пока же у нас есть планы по воплощению переводов и рукописей в бумажный вид, есть средства и желание для осуществления этих планов. Издательский график расписан на год вперед, и запланированным книгам быть, независимо уже от чьей-то воли или недомогания, присутствия или меланхолии.

Берроуз, Хаким-Бей, авторы русской хтони, подвижники оккультного фронта и представители европейского андеграунда… Мы представим их российскому читателю в виде бумажного кирпича, независимо от желания авторов и книжного рынка, и еще посмотрим, какие там стены падут от удара таким предметом!

Мы дождались тектонических сдвигов мертвого ранее исторического ландшафта: История тронулась, и здесь нам открылись огромные возможности, ранее невиданные. Дух захватило от возможности сгинуть, и обострилось чувство Необходимости. Мы Должны Это Сделать, даже если это «делание в темноте», текстовая партизанщина; и мы — как малое издательство — берем на себя часть работы СМИ и начинаем конструировать новую реальность, воздействуя на идеологию и воображение, хотя в обычное (стабильное) время нам хватило бы просто отпечатанного тиража.

Издательство «горизонталь»

За последние месяцы из-за падения продаж часть книг пришлось перенести на более поздний срок, а от части запланированных — отказаться. В то же время некоторые важные для нынешнего момента тексты мы решили ускорить: например, исследование бразильского психоаналитика Марии Риты Кель о ресентименте. Также мы взяли в работу и решили форсировать более популярную, но не менее хорошую книгу Маргарет Хеффернан «Умышленная слепота: почему мы игнорируем очевидное на свой страх и риск». Другие наши ближайшие планы — работа Хорхе Алемана об идеологии и книга российского киноведа Евгения Дегтярева о социальном значении кинематографа Джона Карпентера.

Разумеется, наши планы могут сдвигаться. В случае обращения авторов с интересными текстами мы вполне можем срочно выпустить важные и хорошие книги вперед запланированных.

Что касается спроса, в этом году он очень сильно колебался. Весной он неожиданным образом вырос, летом держался на среднем уровне, в конце сентября сильно упал; очевидно, что эти движения отражают реакцию читателей на то, что происходит с нашим миром. Кажется, аудитории интересны серьезные тексты, имеющие отношение к нашему времени.

О перспективах книгоиздания говорить сейчас трудно. С одной стороны, все ждут дальнейшего падения покупательной способности людей. С другой, в сложные времена ценность книги как инструмента анализа ситуации (или даже просто способа отвлечься от мрачных новостей) вырастает. Мы видели это в 2022-м и, вероятно, увидим в дальнейшем.

Издательство directio libera

Для directio libera первой книгой стал сборник интервью корреспондента moloko plus Алексея Жабина «Конец свободной эпохи. Лица Болотной». Так как на момент февраля 2022 была готова уже значительная часть текстов, пришлось изменить редакторскую концепцию и взять новые комментарии у участников сборника – мы не могли проигнорировать изменившееся политическое поле, которое он должен был исследовать. Нам повезло успеть издать книжку по почти довоенным ценам, но подорожание печати сильно повлияло на наши возможности, какое-то время не было понятно продолжать ли издавать книги вообще.

Мы не ограничиваем наш издательский интерес недавней историей российской оппозиции. На данный момент работаем над проектами двух книг. Хотим переиздать сборник статей Льва Троцкого о Балканских войнах и продолжаем размышлять над тем как именно продолжить серию «Конец свободной эпохи». Сейчас на стадии концептуализации книга об истории феминизма на постсоветском пространстве.

Нынешние события диктуют свои правила, тяжело планировать дальше ближайшего месяца, двух. Рабочие созвоны стали менее систематическими, зато более душевными. Несмотря на переживания о друзьях и знакомых в Украине и в России мы стараемся верить в будущее и приближать его. В надежде, что наши книги могут кому-то помочь сориентироваться в пространстве и выбрать свой путь в свободном направлении.

Интервью с Джавидом Мамедовым

Проблема дискриминации по этническому признаку и угнетения со стороны колонизатора или титульной нации всегда находилась в центре внимания эгалитарных теорий. Тем не менее, в современных левых движениях акцент на этнической идентичности часто представляется противоречащим принципам интернационализма. В этом интервью с активистом Социалистической Альтернативы, клиническим психологом Джавидом Мамедовым мы попытаемся найти ответ на вопрос, может ли либертарный левый осознавать себя не только частью глобального пролетариата, но и представителем локального меньшинства.

Тогда я много рефлексировал, почему для них я чужой, и зачем они так настойчиво пытаются донести это до меня.

Н: Принадлежность к идентичности — добровольный выбор или зависимость, как в случае с любой другой принадлежностью? Что значит для тебя быть носителем идентичности, отличаться от остальных?

Д: Вообще, я левый интернационалист. И привык на первое место ставить свою революционную идентичность. Однако если посмотреть на то, как я живу, как воспринимаю мир, чем и как я занимаюсь, то влияние моей этнической идентичности на все это не оставляет вопросов. Я азербайджанец, но предпочитаю определять себя как кавказца, представителя группы малых народов. Левым интернационализмом, кстати, я также обязан своему происхождению. В подростковом возрасте часто приходилось сталкиваться со стебом на предмет того, что я «нерусский», какими-то совершенно тупыми шутками. Иногда доходило до драк. Из-за этого приучился всегда быть начеку, за себя постоять. Тогда я много рефлексировал, почему для них я чужой, и зачем они так настойчиво пытаются донести это до меня. Сюда наслаивался тот факт, что, как и большинство кавказских ребят, приехавших в Россию в начале нулевых, я рос в бедной семье и сталкивался с разного рода лишениями, в том числе недостатком безопасности. Так я и пришел к левым идеям. Мне кажется, они очень точно объясняют, что национализм и социальное неравенство — это достаточно близкие и одинаково неприемлемые явления.

Н: Давай попробуем вернуться в самое начало. Когда ты впервые почувствовал себя «чужим»?

Д: Я не помню какого-то точного момента, с которого это началось. Оно происходило в нулевые, начало десятых. Национализм был достаточно распространенным явлением в повседневной жизни. Школа не исключение. Одноклассники часто гоняли на русские марши, светили имперскими шарфиками… В поселке, где я вырос, были армяне, грузины, азеры, и все в одинаковой степени притеснялись «титульным» населением. В их присутствии могли начать зиговать, или выбирали себе жертву из их числа, в открытую издевались над ней. Отпускали грубые шутки, коверкали имена, и все это каждый день, систематически, и уже совсем никому не смешно, но как будто это был некий ритуал. Само собой, это провоцировало на драки, где я, как правило, оставался один на один с хулиганами. И всем было все равно, словно так и положено, никто никак не реагировал, разве что те, кто так же испытывал давление. Помню, был у нас в классе парень один, очень интеллигентный, и его стебали за то, что он был недостаточно маскулинным. Такие ребята сочувствовали больше всего, иногда высказывали поддержку, но чтобы вступиться за тебя, солидаризироваться — нет, такого не было.

Н: Так, поддержки со стороны сверстников не было. Но специально для этого вопроса давай попробуем погрузиться в неолиберальную мифологию: а что школа, администрация, учителя, они разве не выступали или, может быть, хотя бы пытались выступить медиаторами и гарантами безопасности своих подопечных?

Д: Они даже не пытались это решить, потому что сами с сочувствием относились к национализму. Чеченские войны дали новую жизнь старым страхам и стереотипам, которые стали продавливаться сверху, но очень мягко, нерадикально. Вместо того, чтобы организовывать просвещение, проводить классные часы, беседовать с отдельными ребятами, учителя могли выкинуть на русском и литературе, что-то вроде «русский это православный», «Россия для русских», на обществознании мы проходили Ильина и других ультраправых философов, популярных сегодня у первых лиц государства. Я тогда еще был мусульманином, поэтому, когда заходил разговор о превосходстве русского народа, а он заходил часто, все смотрели на меня, как на белую ворону.

Мне кажется, это такой своеобразный внутринациональный колониализм, где есть Москва, а есть все остальные, которых нужно «подогнуть» под себя, Кавказ, регионы, тут уже не имеет значения.

Н: Подозреваю, что все эти проблемы не остались на уровне воспоминаний. Если говорить про сегодня, где ты чаще всего сталкиваешься с национализмом?

Д: Принадлежность к левому движению в какой-то мере спасает от притеснений со стороны близкого круга, но делает уязвимым для репрессивной машины. Любое взаимодействие с полицией для меня — это такой мощный откат в нулевые. Когда задерживают во время пикетов или прогулок, первым делом уточняют национальность. Как правило молодые, ровесники, после этого забивают, так как для это для них обычная работа ради денег. Иначе дело обстоит с теми, кто постарше, офицерским составом — идейными державниками, путинистами. Они просто обожают всякие националистические штуки, специально по нескольку раз уточняют национальность, как меня зовут, откуда я, почему я не развиваю оппозиционный движ у себя. И их совсем не волнует, что я живу в России с трех лет, напротив, при виде калужской прописки они начинают обращаться со мной с еще большим пренебрежением. Мне кажется, это такой своеобразный внутринациональный колониализм, где есть Москва, а есть все остальные, которых нужно «подогнуть» под себя, Кавказ, регионы, тут уже не имеет значения. В таких случаях остается только стиснуть зубы и играть дурачка, чтобы не поддаваться на провокации. А то там и до административки недалеко. Хотя впилят или нет — вопрос исключительно их каприза.

А чтобы оправдать человеческие жертвы в глазах тех, кто их понес, матерей, отцов, жен, создавался образ праведной войны, крестового похода против «нечистых», чужих, варваров, дикарей. И если они не будут в составе России, то присоединяться к Америке или вообще создадут на границе свои варварские государства.

Н: Как тебе кажется, это было навсегда пока не кончится? Или же русский национализм — продукт отдельных исторических периодов?

Д: Это сильно связано с тем временем, когда формировалось сознание сторонников национализма и державничества. В начале нулевых власть увлеклась крайне правой риторикой. Шла чеченская война, и нужно было как-то удержать республики. Туда отправляли молодых срочников, фактически на верную погибель. А чтобы оправдать человеческие жертвы в глазах тех, кто их понес, матерей, отцов, жен, создавался образ праведной войны, крестового похода против «нечистых», чужих, варваров, дикарей. И если они не будут в составе России, то присоединяться к Америке или вообще создадут на границе свои варварские государства. Интересно, что, как и средневековые крестовые походы, эта война имела очень меркантильные интересы, которые прикрывались сакральной миссией, а ее пропаганда отвлекала простых людей от настоящего, внутреннего врага — власти, капитала.

Н: Этот крестовый поход, в какой он фазе сейчас? Или остался только псевдогероический образ, который периодически используется для сплочения нации?

Д: Он до сих пор идет, но его цели качественно изменились. Режим очистился от наиболее радикальных националистов, оставшиеся перекочевали в Украину и другие горячие точки. Более умеренные, но националисты, поехали на Донбасс за русским миром – тоже своего рода шовинизм, но без особой ненависти к малым народам, который предполагает закрепление за русскими статуса титульной нации. Также большое значение здесь имеет Крым, с которого начался новый виток гражданско-бытового национализма. Причем он затронул не только «титульных», но и сами малые народы. Например, бабка и дед моей девушки своего шовинизма даже не пытаются скрывать, притом что сами с Алтая. Бабка, татарка, называет меня «хачом», «нерусским». Это в принципе очень характерно для старшего поколения. Ровесников-националистов чаще всего встречаю среди либертарианцев, разных «академических» правых вроде дугинистов, но они, мне кажется, сильно маргинализированы. Вообще место обитания современного русского национализма — это интернет, всякие двачи, мемные альт-райт паблики. И несмотря на то, что там все анонимно, и юзеры стесняются открыто заявить о своих взглядах, их численность внушает определенные опасения.

Н:Но все же, объективно, есть ли риск, что однажды они все выйдут на улицы, совершат некую всеобщую деанонимизацию? Что должно стать причиной этому?

Д: Скорее, молодежь становится более открытой, интернациональной. Из-за того, что национализм все больше ассоциируется с режимом, ребятам становится ближе интернационализм. В других странах они все чаще видят общегражданский протест против диктатуры, дискриминации, низкого уровня жизни, и солидаризируются с ним, многое заимствуют для себя. Поэтому, мне кажется, сегодня у национализма не так много шансов. Но сейчас по последним новостям из Украины создается впечатление, что власть готовит нас к войне, поэтому вполне вероятны новые инвестиции в национализм, его пропаганду сверху, причем не только внутри России. Ненависть, религия, пропаганда культурных различий, — все это конструирует такую пропаганду. На деле оно работает максимально примитивно: русской идентичности приписываются все добродетели мира, смелость, верность и так далее, инородной — пороки; как будто принадлежность к тому или иному народу определяет моральные качества.

Скажем, когда твою спину прикрывает человек, к национальности которого ты раньше испытывал неприязнь, ты смотришь на него иначе, начинаешь уважать его мировоззрение и образ жизни.

Н: Как этому противостоять? И может ли как-то помочь здесь полиэтничная структура России?

Д: Как я уже сказал, нужно обмениваться и заимствовать опыт у наших зарубежных товарищей. У шотландцев, сколько знаю, есть интернациональная ячейка, которая выступает за сохранение шотландской культуры, языка. Думаю, нам бы помог такой прогрессивный национализм малых народов. Также нужно заниматься просвещением и распространять материалы, объясняющие, что национализм и шовинизм выгодны крупному капитулу. И этим будет объясняться необходимость общегражданского сопротивления, борьбы за социальные гарантии, повышение зарплат, в идеале, обобщение средств производства и национализацию недр. Такая борьба, как мне кажется, найдет отклик у всех идентичностей, так как они все заинтересованы в преодолении ксенофобии. Скажем, когда твою спину прикрывает человек, к национальности которого ты раньше испытывал неприязнь, ты смотришь на него иначе, начинаешь уважать его мировоззрение и образ жизни.

И, знаешь, это сильно отличает мой образ жизни от них, то, как я строю отношения с людьми. Но именно за счет этой непохожести, в музыкальном вкусе, в быту, в романтическом поведении, я все больше чувствую себя своим, принадлежащим этому миру.

Н: Сохранить свою этническую идентичность в окружении внешней и внутренней колонизации — это возможно?

Д: Мне в этом помогает культура народов Кавказа, даже самые примитивные, но позитивные образы в кино, литературе, поп-музыке. Очень люблю, когда современные жанры разбавляются фолком, национальными мотивами. Чувствуется некая сопричастность, близость традиций. Мне кажется, что представители этнических меньшинств в принципе более традиционны, не в патриархальном смысле, более чувственные, искренние, что достаточно трудно сказать о «вестернизированных» сверстниках. И, знаешь, это сильно отличает мой образ жизни от них, то, как я строю отношения с людьми. Но именно за счет этой непохожести, в музыкальном вкусе, в быту, в романтическом поведении, я все больше чувствую себя своим, принадлежащим этому миру.

Интервью с партией мёртвых

Партия мёртвых — самая большая политическая партия в истории, поскольку в нее входят все мёртвые. Мёртвые — самая многочисленная и вместе с тем самая исключенная из всех социальных групп — самый большой народ, самый малый — меньше одного, больше всех. Задачи партии мёртвых состоят в том, чтобы дать этому подавляющему и безголосому большинству слово, и вместе с тем защитить его голоса от злоупотреблений со стороны живых (когда власть, например, использует мёртвых как ресурс для поддержания своего авторитета). Конечно, «дать слово», «защитить» звучит очень патерналистски, и необходимо постоянно оспаривать этот империализм языка, насквозь прошитого связками власти. 

Партия мёртвых как конкретный политико-художественный проект, о котором здесь идет речь, возникла в Петербурге в 2017 — но, в каком-то смысле она существовала всегда, даже когда еще не было никаких партий, да и вообще ничего еще не было (но мёртвые всегда уже были). И вот уже шестой год подряд партия мёртвых собирает некропервомай, объявляя этот день не только днем освобожденного труда, но также и днем видимости мёртвых, равно как и всех других безголосых и исключенных (поскольку смерть до сих пор сохраняет значение образца и предела всякого социального исключения). 

Поначалу мёртвые встраивались в первомайские шествия живых (в Петербурге, Томске, Москве). Затем, когда власти воспользовались пришествием коронавируса и запретили уличные политические мероприятия, некропервомай стал приобретать все более рассеянную транслокальную и международную форму. И это позволяет ему как-то держаться и поныне, в ситуации военной цензуры, когда само слово «мир» в России оказывается под фактическим запретом.

Мир-Труп-Май

PM: В 2017 году вы впервые анонсировали некропервомай. Что это, авторская интерпретация праздника Труда или, скорее, постполитическая перформативная акция?

Поначалу политическое шествие мертвецов было скорее горькой иронией по поводу всепроникающей культурной некрофилии и смерти политики в РФ, на фоне чего партия мёртвых выглядела чуть ли не самой живой и свежей. Однако чем дальше, тем более всерьез мы стали относиться к вопросу освобождения труда, и тем более «своим» становился для нас Первомай, поскольку мёртвые — это аналог пролетариата (и наоборот).

ПМ: Сначала мы просто хотели собрать мертвецов и вывести их на улицу, воспользовавшись Первомаем как поводом. В то время в Петербурге 1 мая все еще оставалось тем единственным днем в календаре, когда даже самые причудливые политические силы могли вполне легально заявить о своем существовании (впрочем, далеко не все). В начале шествия по Невскому проспекту шли правильные партии, корпорации и послушные профсоюзы, а где-то в конце была оппозиция и колонна независимых профсоюзов, в составе которой было множество микрогрупп — творческие работницы, пацифисты, анархокоммунисты и т.д. В эту колонну тогда мы и вклинились, а уже со следующего года числились в ней вполне официально. Поначалу политическое шествие мертвецов было скорее горькой иронией по поводу всепроникающей культурной некрофилии и смерти политики в РФ, на фоне чего партия мёртвых выглядела чуть ли не самой живой и свежей. Однако чем дальше, тем более всерьез мы стали относиться к вопросу освобождения труда, и тем более «своим» становился для нас Первомай, поскольку мёртвые — это аналог пролетариата (и наоборот).

PM: На ваш взгляд, сегодня, в 2022, пациент скорее жив, чем мертв? Есть ли у политики в условиях войны витальное настоящее, не говоря уже о будущем?

ПМ: Сейчас, в кризисной ситуации, у политики появляется шанс. Путинизм своими геополитическими игрищами и развязанной в Украине войной поспособствовал кровавому «возвращению истории» (когда ее уже никто не ждал). Но вместе с историей приходит и политическое, которое до этого путинизм стремился всеми средствами вытравить. Правда, политическое возвращается с неожиданных, контрпубличных сторон. Люди в России пускают под откос поезда — такого давно уже не было. Антивоенное сопротивление может консолидировать разные силы, переизобретаемые подпольные практики могут спровоцировать появление новых перекрестных связей и новых общностей. Надежда слабая и призрачная, но тем не менее она есть — как для тех, кто вынуждены были уехать, так и для тех, кто вынуждены были остаться.

PM: Смерть для вас — это политическое высказывание? Как вы его осмысливаете в условиях культуры, философии, общества?

ПМ: Смерть — это, очевидно, предел политического, политическое животное прекращает здесь свое существование, и логос (речь) здесь умолкает. Но сам факт наличия этого предела всегда имеет политическое значение. Впрочем, есть как минимум два режима смерти: 

1. Когда люди соотносятся со смертью лично и умирают в своего рода уединении. Сколь бы ни была тяжела и невозможна такая смерть, в общем и целом она происходит в мире.
2. Когда люди гибнут в ситуации массового, в той или иной степени организованного насилия (война, террор, геноцид). Гегель говорил о смерти при революционном терроре, что она становится «последней пошлостью»: «все равно, что срубить кочан капусты или глотнуть воды». 

Только первая смерть, строго говоря, есть предел, поэтому она может преподать нам какой-то урок, показать бессмысленность убогих притязаний господства. Вторая же смерть предела лишена; это своего рода конец без конца, превращающий финальный характер последней точки во что-то обыденное, тривиальное. Это — некрополитическое производство трупов.

Только первая смерть, строго говоря, есть предел, поэтому она может преподать нам какой-то урок, показать бессмысленность убогих притязаний господства. Вторая же смерть предела лишена; это своего рода конец без конца, превращающий финальный характер последней точки во что-то обыденное, тривиальное. Это — некрополитическое производство трупов.

Война, в которой подобное производство приобретает промышленные масштабы, предельно обесценивает «личную» смерть. Медиа, закидывающие нас потоками мёртвых и израненных тел, приучают нас ко второй, бесконечной смерти, когда, по циничному замечанию одного очарованного национал-социализмом философа, мы «по-настоящему» и не умираем — поскольку «по-настоящему» не живем.

Мы стремимся вернуть смерти политическое измерение. Мы пытаемся вырвать ее из лап войны, которая обесценивает смерть, превращая ее в норму. Это, впрочем, нисколько не означает, что мы пытаемся оправдать смерть или приписать ей какой-то умиротворяющий смысл. Но даже в большей мере, чем политизировать смерть, мы стремимся политизировать мёртвое. Именно наличие немыслимого количества мёртвых — трупов, праха и призраков, — в том числе умерших смертью самой жестокой и пошлой — составляет для нас самую большую этико-политическую проблему. Это проблема справедливости.

Могут ли мёртвые говорить?

PM: Тема языка, наверно, является одной из ключевых, когда мы говорим о жизни и смерти: мертвые часто говорят с нами через книги и политику, как живые, и вы, самообозначаясь мертвыми, говорите подобно живым. Есть ли у мертвого право на высказывание? И, если да, естественно оно или позитивно?

И в этом [говорении от лица мертвых], как мы полагаем, мы ближе к истине: смерть все время оказывается той ставкой, которую разыгрывает власть (в том числе в своем био- и некрополитическом режиме), однако при этом само наличие мёртвых — трупов, праха и призраков — уже ставит всякую власть под вопрос.

ПМ: Живые очень часто используют голоса мёртвых для самооправдания, особенно регулярно это делают власти — и светские, и религиозные. Они начинают говорить от лица мёртвых, вкладывая в их уста нужные им слова. Мы выступаем против такого присвоения голосов мёртвых со стороны живых. Однако для этого нам самим приходится говорить от лица мёртвых. Только мы этого не скрываем, и мёртвые из сторонников режима и апологетов традиции превращаются у нас в критиков всякой власти. И в этом, как мы полагаем, мы ближе к истине: смерть все время оказывается той ставкой, которую разыгрывает власть (в том числе в био- и некрополитическом своем режиме), однако при этом само наличие мёртвых — трупов, праха и призраков — уже ставит всякую власть под вопрос.

Мёртвые говорят при отсутствии права говорить, будь то право естественное или позитивное. Мёртвые говорят даже в отсутствии самого факта речи. Можно сказать, что их речь совпадает с их языком. Потому что они высказывают все, всё и сразу. И наша задача не в том, чтобы «позволить» им это высказывать — поскольку они говорят до и помимо всякого санкционирования со стороны живых. Наша задача — расслышать эту речь, радикально «варварскую», неотличимую от шума. 

PM: Классическая политическая теория учит нас, что у каждой партии есть идеология и программа для достижения власти. Это про вас?

ПМ: У нашей партии есть что-то вроде идеологии, но к достижению власти мы не стремимся. В этом отношении партия мёртвых представляет собой что-то вроде политического оксюморона, наподобие «анархистского государства». Конечно, мы назвались «партией» скорее в ироническом ключе — для нас очевидно, что партия как форма организации политической жизни давно уже устарела, и большая часть политических партий представляют собой симулякры (таковы, например, все парламентские партии в РФ). Мы полагаем, что будущее за странными, рассеянными и неидентичностными сообществами, и сами пытаемся стать одним из таковых. 

Есть ли смерть после смерти?

PM: Может ли некропервомай стать альтернативой Дню труда? 

ПМ: Некропервомай для нас не составляет альтернативы Первомаю — скорее, он представляет собой его дополнение и расширение (в область мёртвого) — или, если угодно, то, что остается от Первомая после смерти. Партия мёртвых делает своей исходной точкой как раз схлопывание утопического горизонта, отсутствие мира, коллапс всякой деятельности и невозможность что-то сказать — именно из этой ситуации «постмортем» мы и говорим.

PM: Соломон, один из основоположников философии смерти и смертности, пишет: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать». Партия мертвых — смертна? Если да, то когда настанет время умирать?

ПМ: Партия мёртвых как конкретный художественно-политический проект, о котором тут идёт речь, смертна, как и все остальное. Но «дело ее, т.е. этико-политическая задача справедливости «и для живых, и для мёртвых» может умереть только в эсхатологической ситуации «смерти смерти», когда не останется либо мёртвых, либо живых.

32 года назад экономист Андрей Колганов написал книгу «Путь к социализму: Трагедия и подвиг». В 2018 году эта книга вышла во втором издании с названием «Путь к социализму, пройденный и непройденный». В ней Колганов анализирует экономику СССР через призму классовых отношений рабочих и бюрократии. Когда я впервые прочитал эту книгу, она произвела на меня большое впечатление, и я подумал, не попробовать ли анализировать историю других социалистических стран тем же подходом. Параллельно я начал изучать историю Восточной Германии. С тех пор прошло 3 года, и я пришел к определенным выводам.

Ими я и хочу поделиться в этой статье. В ней вы не найдете подробного изложения фактов истории ГДР. За ними вы можете обратиться к моему циклу, который мы вместе с товарищами публикуем в журнале Спичка.

Тут я поговорю о некоторых критических местах истории ГДР, а также о ее специфике, которая роднила Восточную Германию с другими странами «реального социализма», и одновременно выделяла ее из из их числа.

Кратко, пройдусь по отношениям рабочих и бюрократии и специфике восточногерманского общества. Конфликты и взаимодействие сильного, хотя и разрозненного рабочего движения с бюрократией было основным двигателем истории ГДР. Также, затрону период 1960-х годов, который, с моей точки зрения, является наиболее интересным и переломным в истории ГДР, и который в том числе определил вектор ее развития и падения.

Германская Советская Республика

Хотя внешне, ГДР напоминала Советский Союз с «немецкой спецификой» и с лучшим снабжением населения товарами, ее общество в значительной степени отличалось от других стран социалистического блока.

Для начала вспомним о том, что в сравнении с другими странами ОВД, ГДР на момент прихода коммунистов к власти была наиболее развита в промышленном отношении. На 1945 год в ее городах проживало более 70% населения, что было самым высоким показателем в Восточном блоке. В индустриальном центре — земле Саксония — в промышленности было занято 90% трудящегося населения, а в целом по Восточной Германии это число достигало около 60–70%. Почему это важно для нас? Потому что это дает возможность посмотреть на специфику «советской модели» социализма в иных условиях, отличных от условий развивающихся стран, которые составляли большинство в соцблоке. На момент 1940–1950-х годов ГДР не нуждалась в догоняющей модернизации, и сама стала донором индустриализации.

Экспорт «советской модели» в ГДР также дает нам новую исследовательскую проблематику. Обычно, оправдывая неудачи СССР и появление в нем своеобразной той самой «советской модели» социализма, или деформированного рабочего государства, историки политики ссылаются на слаборазвитость промышленной базы.

Но в ГДР такого не было. Как мы уже сказали, Восточная Германия была достаточно промышленно развита. Однако советская модель все же прижилась в ней и до определенного времени давала свои плоды. Это показывает нам, что существование бюрократизации в социалистических обществах не получится объяснить лишь экономической отсталостью; проблема значительно глубже.

Таким образом, взгляд на историю ГДР в большей степени чем на историю других соцстран подводит нас к пониманию, что даже в развитом индустриальном обществе социалистические производственные отношения и самоуправление не имеют полноценной почвы для развития. Тем самым можно подвергнуть критике тезис Ленина о том, что для социализма достаточно лишь увеличить культуру населения и культуру управления [Ленин В. О кооперации]. Опыт ГДР показывает, что одного этого недостаточно, и, видимо, для социализма необходимо автоматизированное производство и выведение человека из непосредственного производства. Об этом, анализируя опыт СССР, также писал Андрей Колганов в ряде своих работ.

С другой стороны, хотя советская модель и была экспортирована в ГДР, она подвергалась деформациям. Ибо в классическом «сталинском» виде, такая модель не могла существовать в Восточной Германии по причине иной социальной и экономической базы. Население ГДР и особенно промышленные рабочие, где-то открыто, а где-то скрыто сопротивлялись «советизации» трудовых отношений у себя в стране. У них были собственные сильные традиции сопротивления и самоуправления. Так, в ГДР в первые годы (1945–1948) существовали автономные производственные советы, в 1940–1950-х, а также в 1958–1961 годах были хозрасчетные производственные бригады, которые имели определенные права на управление. И всю историю Восточной Германии, рабочие стремились тем или иным образом включиться в управление предприятиями.

Давление же, которое оказывалось на рабочих, порой намеренно, а порой нет, приводило к кризисам. Первым из таких стал и первым по величине в соцблоке стало восстание 1953 года, основным двигателем которого выступили промышленные рабочие.

Рабочий класс vs бюрократия

Деформация советской модели в ГДР проявлялась и в большей скованности политического руководства в отношении экономических преобразований. 1953 год показал, что рабочий класс, пускай и разрозненный, может противостоять неадекватным экономическим мерам.

Ограниченность верхушки партийной бюрократии проявлялась в ряде аспектов.

1. Одной из проблем восточногерманской экономики был малый уровень накопления в сравнении со всеми другими странами соцблока. За счет кризиса 1953 года, когда партийная бюрократия поняла — уровень жизни должен постоянно повышаться, большая часть средств стала выделяться на социальные программы. С одной стороны, это давало преимущество для населения и стабильности режима, с другой — создавало долгосрочные проблемы на техническом уровне производства и в производительности труда.
2. Так как трудящиеся имели сильные позиции в обществе, партийная и государственная бюрократии были наиболее противоречивы, чем в других странах. Они в большей степени зависели от рабочего класса, чем управленцы в других странах. Поэтому, например, всегда существовало определенное «реформаторское» крыло бюрократии, которое выступало за отход от советской модели и большее обращение к рабочему классу и идеям самоуправления. Однако это реформаторское крыло никогда не было в полной мере у власти. Хотя в ГДР проводились реформы с целью изменить экономическую модель, и ветер самоуправления постоянно витал над восточно-германским обществом, многие попытки реформирования носили все же технократический характер.
3. С другой стороны — всегда было сильное консервативное крыло, которое сопротивлялось различным реформам. И хотя неоднократно имели место эксперименты с самоуправлением, в ГДР отсутствовали стабильные и закрепленные институты, необходимые для его реального осуществления, как это было, например, в Югославии или Польше. Такие институты как производственные советы, хозрасчетные бригады, низовой контроль за деятельностью партийных органов периодически появлялись, но быстро ограничивались бюрократией.
4. Также низовая часть бюрократии — директоры, низовые профсоюзные и партийные деятели — часто действовала в интересах рабочих. Это выражалось, например, в очень низких производственных нормах. (Примечание: Производственные нормы на заводах ГДР были одними из самых низких, если не самыми низкими в соцблоке). Это было следствием постоянного сопротивления рабочего класса партийной бюрократии. С другой стороны, низкие нормы, их перевыполнение и быстрый рост зарплат, не всегда соответствующий росту производительности труда, порождал больший продовольственный дефицит.
5. Хоть рабочий класс и имел сильные позиции в экономике и социальных отношениях (более сильные, чем в других соцстранах), политическое поле было «забетонировано». Большие уступки в экономике обернулись меньшей демократизацией политической жизни. Если в других соцстранах, за исключением Албании, в 1950-х прошла «оттепель», то в ГДР «оттепель» была отложена до начала 1960-х годов. Схожий процесс мы можем наблюдать и в Чехословакии, где «оттепель» так же пришла запоздало.

Мы видим, что сила рабочего класса в отсутствии возможности прямо влиять на политику, недостатка информации у трудящихся о происходящем в экономике в целом оборачивалась тем, что рабочий класс хоть и активно выражал свои интересы, но не был скооперирован. Это мешало ему коллективно выражать свои интересы в соответствии с реальными возможностями экономики.

Так, «советская модель» в ГДР была значительно деформирована. Сила рабочего класса оборачивалась его слабостью, а экономические уступки — экономическими дисбалансами.

Оттепель на фоне Берлинской стены

Так как бюрократия в ГДР была довольно поляризована — радикальные реформаторы сосуществовали с довольно консервативными представителями, — решать конфликт таких группировок было необходимо некоему «вождю», который лавировал бы между ними. Эту роль на себя взял Вальтер Ульбрихт, который для внешних современных ему наблюдателей казался радикальным сталинистом, но в действительности был чистым прагматиком. Когда возникал риск потерять власть из-за волнений населения, он проводил реформы, но и в то же время тормозил их, когда это угрожало его власти со стороны консервативной группировки.

Это порой приводило к «веселым» казусам. Широкая десталинизация в ГДР отложилась до начала 1960-х годов. Но когда Лондонские газеты опубликовали доклад Хрущева XX Съезду, а население ГДР узнало об этом от западногерманского радио, именно Ульбрихт первым в среди руководителей «братских компартий» стал открыто критиковать культ личности Сталина и проводить реабилитацию политзаключенных. В ГДР прошла «мягкая десталинизация», когда наиболее одиозные черты режима отпали, а последние хоть отчасти массовые политические репрессии завершились в 1958 году.

Если говорить о руководстве ГДР, то проводится разделение на «эпоху Ульбрихта» и «эпоху Хонеккера». Они отличались не только личностями «вождей» и руководства, но и динамикой развития. «Эпоху Ульбрихта», охватившая первые два десятилетия истории ГДР 1949–1971 годов, была временем не только динамичных изменений, высокой социальной мобильности, но и частых кризисов системы.

При этом первое десятилетие эпохи Ульбрихта режим и СЕПГ (Социалистическая партия Германии) страдали от кризиса легитимности, а стабилизация системы произошла только к 1960-м годам. Вместе с тем руководство Ульбрихта проводило множество социально-экономических экспериментов: от ограниченных попыток введения самоуправления до крупных реформ. Период стабилизации ГДР в 1960-х годах был связан в том числе с попытками крупных системных реформ и отходом от советской модели.

В ГДР, первой среди стран соцблока, в 1963 году начались крупные структурные реформы в промышленности. Они были довольно технократическими, и широкого расширения самоуправления не произошло, тем не менее, отношения между бюрократией и рабочим классом менялись. Если в 1950-х годах их отношения характеризовались как «угрюмая лояльность», когда рабочие молча, изредка выражая недовольство, следовали за бюрократией, то в 1960-х годах воцарилась атмосфера новых надежд, энтузиазма, и СЕПГ стала восприниматься не как нечто чуждое для восточных немцев.

Этот противоречивый период довольно метко охарактеризовал один из советских журналистов, который приезжал в ГДР в то время — «Оттепель на фоне Берлинской стены». Это показывает как некую закрытость общества ГДР в те годы и политическую диктатуру, так и более открытое отношение к демократии, низовым инициативам и партийным дискуссиям.

Идеология «не как у всех»

Были в ГДР и идеологические новшества, не знакомые другим социалистическим странам. Так, на государственном уровне признавалась возможность различия интересов партийного руководства и населения, чего не было в официальной сталинской версии марксизма, где партийная бюрократия всегда понималась как выразитель интересов трудящихся масс. Вопрос о различении интересов был связан с признанием того, что центр не всегда знает, как заинтересовать трудящихся к повышению производительности. Следовательно, необходимо поставить задачу по обеспечению понимания интересов населения и их согласованию с интересами центра.

Хотя большинство рабочих и не получило расширения самоуправления, низовая часть бюрократии, технические работники и высококвалифицированные кадры получили возможность больше влиять на экономику, политику и социальные процессы.

Также в период реформ в противовес декларациям советского руководства о «коммунизме через 20 лет», в ГДР заявили, что социализм является не каким-то коротким периодом в истории, а относительно долгим. Некоторые восточногерманские исследователи доводили мысли до выводов, что социалистическое общество отстоит от коммунизма общественно-экономической формацией. Хотя, на мой взгляд, такой вывод некорректен, сам факт, что такие обсуждения велись в восточногерманском обществе, и они поддерживались на самом высоком уровне, показывает значительное изменение эволюции публичной дискуссии в период реформ.

Несоциалистическое соревнование

В это же время ГДР претендовала на лидерские позиции в соцблоке по ряду вопросов. Так, она стремилась сформировать позицию в Германском вопросе. Конец 1960-х годов ознаменовался началом «восточной политики» ФРГ правительства Брандта-Шееля. Внешне она казалась началом «разрядки» и улучшения взаимоотношений между капстранами и соцблоком. Однако, фактически, ФРГ через кредитование и торговлю с соцстранами старалась сделать их зависимыми, в том числе чтобы подорвать экономику ГДР.

Другие страны ОВД активнее шли на торговлю с ФРГ, чем с ГДР, и чем больше развивалась первая, тем больше экономических проблем появлялось во второй. Это приводило к тому, что Ульбрихт пытался проводить демарши, чтобы прервать устанавливающиеся контакты между СССР и ФРГ. Однако это у него не вышло.

Такая позиция поспособствовала его снятию, так как формулирование специфических намерений в отношении Германского вопроса, отличного от позиции СССР, было заклеймено «национализмом». Пришедший ему на смену Хонеккер не подвергал сомнению руководящую роль СССР.

СЕПГ и НТР

Причем реформы были связаны еще с тем, что ученые и политики ГДР, в особенности Вальтер Ульбрихт, чувствовали «дух времени» и постепенно наступающую научно-техническую революцию (НТР), в которой восточногерманское общество должно было пройти через определенную трансформацию, чтобы суметь адаптировать новые технологии. Однако если капитализм, вступив в научно-техническую революцию, мог пожертвовать социальной политикой и общественными благами при помощи обращения к неолиберализму, в ГДР это было невозможно. Поэтому партийное руководство постоянно колебалось между рывком в социально-экономической сфере и устойчивой социальной политикой. В 1960-е годы социальную политику старались «экономизировать», делая так, чтобы социальная политика основывалась на действительных возможностях экономики и в конечном итоге высвободить средства для технологического рывка.
Однако это имело определенные издержки и могло вызвать социальную напряженность, — что видели и понимали все. В конечном итоге это привело к тому, что страх повторения нового 1953 привел к власти консервативную часть бюрократии во главе с Хонеккером. Это крыло выбрало путь максимального удовлетворения потребностей населения. Тут была своя логика, однако оно проводилось безотносительно реальных возможностей экономики. Если стратегией руководства в 1960-х стало сначала повышение производительности труда за счет временной приостановки роста уровня жизни и затем расширение социальной политики, то в 1970-х витали надежды, что, расширив социальную политику, получится стимулировать увеличение производительности труда. Что, однако, не произошло. Что в итоге и привело к очень сильному отставанию ГДР от ФРГ и падению первой.

Падение кумиров

Еще одна специфическая черта в истории ГДР, отличающая ее от других соцстран, — то, как произошло ее падение. Пока это единственный пример государства «реального социализма», реставрация капитализма в котором проходила не внутренними силами, а извне — со стороны ФРГ. Хотя я не изучал подробно процесс приватизации, следует отметить один интересный факт — вхождение «новых федеральных земель» в ФРГ замедлил процесс неолиберализации и реформирования социального обеспечения в самой ФРГ. Так как после объединения требовалась значительная государственная поддержка, в том числе для «реконструкции» восточных земель, неолиберализм внутри ФРГ отсрочился примерно на десятилетие. Так, в начале 1980-х годов политика неолиберализма (ордолиберализма) добирается до ФРГ, с чего начинается сокращение социальных расходов. Однако вхождение новых земель в ФРГ потребовало реконструкции части промышленности Восточной Германии до технологического уровня старых земель, а также расширения социальной политики на жителей бывшей ГДР. Все это приостановило процесс демонтажа социального государства в Германии, который вновь возобновился лишь к началу 2000-х.

Подводя итог

Что история ГДР может дать для будущих коммунистов?

Во-первых, я считаю, не стоит отрицать то, что соцстраны в XX веке хоть и не служат идеалом для будущего, но все равно являются опытом, который следует анализировать. И в этом опыте можно найти зачатки будущего общества и некоторых черт, которые следует анализировать и развивать в социализме XXI века.

Современные или будущие коммунисты также могут столкнуться с рядом проблем, с которыми столкнулось руководство ГДР. Наиболее явная — соотношение экономической и социальной политики. Социалистические общества на довольно долгом этапе своего развития будут сохранять экономический характер; то есть их основной целью будет получение ресурсов, исходя из их ограниченного количества, и основой распределения останется буржуазное распределение по труду. Поэтому сохраняется актуальность вопроса — что тратить на социальную политику, а что на долгосрочные инвестиции.

Соцобщества еще будут сталкиваться с таким противоречием, между потребностями экономики и социальной политикой. Вопрос в том, как эти вопросы решатся. В большей части соцстран — в Чехословакии при режиме «нормализации», в Польше при Гереке, в СССР при Брежневе, в ГДР при Хонеккере — было решено пойти на большие социальные уступки населению, безотносительно экономических возможностей, чтобы оно при этом «не лезло» в политику.

История ГДР также может дать лучшее понимание процессов, которые происходили в СССР и в Восточном блоке в целом. Причем с перспективы довольно развитого общества, показывающего несколько иную динамику развития в сравнении с другими режимами «реального социализма».

И, конечно, понимание процессов, характерных для ГДР, поможет объяснить современные тенденции немецкого общества: различие социального поведения восточных и западных немцев, разочарование первых в современном германском обществе и очевидный правый поворот в «новых федеральных землях».

Рекомендации

Литература по истории ГДР на русском языке, в которой бы подробно анализировалось развитие социализма «с немецкой спецификой», практически отсутствует. Поэтому большая часть рекомендованных мной источников для дополнительного ознакомления будет преимущественно на немецком и английском.

Работы немецкого историка и социолога Петера Хюбнера, главного специалиста по социологии и истории рабочего движения в ГДР:

• Konsens, Konflikt und Kompromiss: soziale Arbeiterinteressen und Sozialpolitik in der SBZ/DDR 1945–1970 Работа, посвященная социальной политике в отношении рабочего класса в Эпоху Ульбрихта. Исследуются конфликты и компромиссы между рабочими и бюрократией по вопросам заработных плат, норм и рабочего времени.
• Sozialismus als soziale Frage. Sozialpolitik in der DDR und Polen 1968–1976 Сравнительный анализ кризисов в Польской Народной Республике и ГДР в 1969–1970-х годов, и сравнение политик Эдварда Герека и Эриха Хоннекера в первый период правления их команд.
• Arbeit, Arbeiter und Technik in der DDR 1971 bis 1989 Исследование по взаимоотношению социальной политики и научно-технического развития ГДР в Эпоху Хонеккера.

Другие работы Хюбнера можно найти по ссылке.

• Die DDR-Wirtschaftsreform der sechziger Jahre. Konflikt zwischen Effizienz- und Machtkalkül Фундаментальная работа немецкого историка экономики Андре Штейнера, посвященная реформам новой экономической системы планирования и руководства в ГДР 1963–1971 годов. На данный момент единственное комплексное исследование посвященное этому вопросу.
• Jeannette Z. Madarasz. Working in East Germany: Normality in a Socialist Dictatorship 1961–79 Социологическое исследование положения рабочих в последний период Эры Ульбрихта и в первый период Эпохи Хонеккера.
• Stalin’s Unwanted Child: The Soviet Union, the German Question and the Founding of the GDR Переведенная на английский работа немецкого политолога и историка Вилфрида Лота о политике советского руководства в отношении Германского вопроса вплоть до смерти Сталина. Первый историк, который показал, что Советский Союз не стремился к созданию ГДР.
• Политические процессы в советской зоне оккупации в общественно-политическом дискурсе современной Германии Одна из немногих русскоязычных работ по истории ГДР. Анализируются политическое развитие в советской зоне оккупации, а также исторические дискуссии, которые происходили в Германии 1990-х годов.
• Außenpolitik in engen Grenzen Анализ внешней политики ГДР, ее роли в социалистическом блоке, в мировой экономике и в поддержке революционных движений.
• Лучший друг немецкого народа: культ Сталина в Восточной Германии (1945–1961 гг.) Еще одна русскоязычная работа, посвященная «советизации» ГДР через «экспорт» советской идеологии.
• Otto Grotewohl (1894–1964). Eine politische Biographie Политическая биография одного из влиятельных политиков и лидеров ГДР — Отто Гротеволя. Дает широкий контекст политических событий в ГДР до начала 1960-х годов.

А также цикл моих статей на Спичке «Социализм в цветах ГДР»:

• Часть 1. «Историческая миссия» немецкого рабочего класса 1945–1946 гг.
• Часть 2. Социально-политические преобразования 1946–1949 гг.
• Часть 3. СЕПГ и рабочий класс. Конфликты и компромиссы: 1945–1952 гг.
• Часть 4. Аграрная реформа и её последствия: 1945–1947 гг.
• Часть 5. Частный сектор 1945–1952 гг.
• Часть 6. Аграрная политика 1947–1952 гг.

На данный момент досконально проанализирован период 1945–1952 годов. Идет работа над продолжением цикла вплоть до падения ГДР. Также при чтении статей можно увидеть некоторую эволюцию моих собственных взглядов на историю социалистического проекта в Германии.

«Мир больше никогда не будет прежним». Сегодня с этих слов, не чуждых негативной романтики и фатализма, начинается практически любой антивоенный дискурс. И он имеет на это полное право. События, с которыми столкнулись мы, проводят карандашную, но весьма глубокую черту между академическим энтузиазмом, всегда присущим органической интеллигенции, и наступившей метатотальной реальностью. Будут ли актуальны занятия теорией в новых условиях? Есть ли место критическому интеллектуальному проекту после Бучи и Мариуполя?

Еще вчера мы просили стоически не поддаваться панике. За последние 48 дней, когда безопасность большинства наших редактор_ок оказалась под угрозой, в том числе из-за прямых военных действий, эта просьба сохраняет актуальность. Значит ли это, что мы призываем бороться со страхом? Следует ли из этого, что мы признаем каждого военнообязанным в этой войне против партии войны? Потребность в безопасности и страх оставить ее неудовлетворенной — наиболее «естественные» человеческие чувства, которые ни при каких обстоятельствах не заслуживают осуждения. Но в то же время их переживание не освобождает от ответственности перед коллективом и памяти о своем месте в нем. Мы не призываем не бояться, мы призываем имманентно осознавать свою роль в происходящем, даже если это происходящее — сам страх.

Наш коллектив заявляет, что мы решили продолжить работу. Так как осознаем свою ответственность как социальных исследователей и интеллектуалов за преодоление квазинаучной блажи и разложения посредством нее публичной сферы.

В настоящее время мы наблюдаем развитие феномена, который всегда был особенно интересным для нас и волнующим наши умы, — политики ненависти. Каждый уровень общества мобилизуется в борьбе с неким метафизическим злом — паразитами на теле народа, которых нужно вытравливать. Риторика высшей степени исключения, которой сопровождается эта «дезинфекция», разрушает устойчивые социальные связи, аннигилирует активистские движения, коллективы и медиа, провозглашая альтернативную, национал-романтическую ответственность, предельную искренность ни с кем иным кроме как с партией войны. В сложившейся ситуации нашей задачей как тех, кто обладает привилегией на интеллектуальную работу, и задачей, которую должна взять на себя критическая академия в целом, должно стать восстановление и укрепление сообществ, существующих в противовес господствующей рациональности.

Мы как никогда четко видим сущность большого Другого, монополизирующего производство истины и способов ее достижения; обладающего истерической симптоматикой постмодернизма и нежелающего никого слышать кроме себя. Оппозиция, которую мы предлагает, в своей сути деятельная — самоорганизация в сообщества заботы и автономные горизонтали, сокрытие себя от ока, уже не настолько всевидящего, как показывает опыт.

Новые условия подвигают нас сохранять пессимизм разума и оптимизм воли. Мы как коллектив, как часть множества других коллективов, самоорганизаций и интеллектуальных сетей, пусть не дадим гарантии на светлое будущее, но будем делать свой вклад в то, чтобы оно случилось скорее.

Ваши

Post-Marxist Studies