PARTI COMMUNISTE INTERNATIONAL

ПРОЛЕТАРСКАЯ СОЛИДАРНОСТЬ ПРОТИВ КОНТРОЛЯ ИММИГРАЦИИ

1980

Введение

Вопрос о борьбе против контроля иммиграции, за полное равенство прав трудящихся и против полицейского и расистского насилия, направленного против иммигрантской части рабочего класса, является постоянным и критическим вопросом, особенно в метрополиях как Франция, где существует давняя традиция империалистического грабежа все еще сохраняет если не долгосрочные привилегии, то, по крайней мере, глубоко укоренившиеся чувства ксенофобии и шовинизма в широких слоях рабочего класса.

Она представляет собой испытание для всех течений, утверждающих, что защищают интересы рабочего класса, проводя четкую границу между классовой, интернационалистской, и социально-шовинистической политикой классового сотрудничества, но также дисквалифицируя всех тех, кто заявляет о смешении, так или иначе, классовой позиции с оппортунизмом или национализмом.

В нашей брошюре 1975 года мы писали: « неоднократная борьба рабочих-иммигрантов за менее бесчеловечные условия жизни и труда требует безусловной классовой солидарности всего пролетариата. Речь идет не о настенном задании. Активная солидарность всех трудящихся, независимо от их национальности, с той их частью, которую мировой капитализм вынуждает эмигрировать, коллективная борьба против ограничений, наложенных на свободу передвижения, а также против всех видов притеснений, расизма и репрессий, которые поражают трудящихся иммигрантов — это жизненная необходимость для всего рабочего класса. Без этой солидарности невозможно преодолеть разрушительные разногласия, поддерживаемые буржуазией в рядах рабочих, сформировать пролетарское единство, необходимое для эффективной защиты от капитала и для подготовки освобождения рабочих.

Эта борьба будет тем более упорной, что она столкнется не только с буржуазными репрессиями во всех их формах, но и с шовинистическим политическим преступлением так называемых «рабочих» партий и профсоюзов, которые они возглавляют. Те оппортунистические направления, которые выступали за «политику иммиграционного контроля», отвечающую «потребностям страны», то есть национального капитала, — это те же самые люди, которые вчера были — и продолжают оставаться — пособниками империалистического угнетения французского государства и спешат ему на помощь в его разбойничьих распрях с другими империалистами. Это те же самые люди, которые каждый день предают насущные интересы всех трудящихся в интересах социального мира и согласия между классами. Эффективная защита пролетариата — иммигрантского или нет — неотделима от борьбы против этой политики классового сотрудничества, борьбы, которая должна вестись везде, где есть рабочие, в профсоюзах и вне профсоюзов, на фабриках и заводах, а также в домах и кварталах, борьба, которая идет в направлении создания настоящего классового фронта против единого фронта буржуазии и оппортунизма» .

С тех пор наступление буржуазии на иммигрировавших пролетариев, особенно отвратительный аспект нападения на весь рабочий класс, только усилилось под давлением кризиса. Оппортунизм, несмотря на свою лицемерную демагогию, все более и более ясно проявлял свою роль активного агента буржуазии в рядах рабочих, в то время как левые группы один за другим дисквалифицировали себя либо из-за раболепия перед французскими Коммунистической партией и Социалистической партией и профсоюзами и профсоюзами, либо из-за неспособности поставить борьбу на более высокий уровень классового пространства.

Как и в предыдущие годы, наша партийная организация, участвуя во всех битвах иммигрантских пролетариев против дискриминации и усиления иммиграционного контроля, стремилась содействовать этому «Растущему союзу трудящихся», в котором коммунисты видят главный результат борьбы рабочего сопротивления против давления капитала и за усиление классового характера этой борьбы, против всех попыток повернуть ее вспять, на почву, приемлемую для буржуазии и ее приспешников.

Настоящая брошюра, которая является продолжением той, которая появилась в сентябре 1975 года и в настоящее время больше не печатается, призвана внести свой вклад в эту постоянную работу.

Январь 1980 г.

1. Капитализм и иммиграция

Трудовая миграция так же стара, как и капитализм

Современное явление эмиграции-иммиграции лишь продлевает и усиливает явление столь же старое, как и сам капитализм.

Капитализм зарождается, с одной стороны, путем концентрации богатства и орудий производства в руках общественного класса — буржуазии; с другой стороны, насильственно экспроприируя огромную массу крестьян, сгоняемых с их полей и лишаемых средств труда, орудий труда и земли, он тем самым превращает их в пролетариев без резервов, вынужденных продавать единственный товар, которым они «владеют» — рабочую силу — классу капиталистов и тесниться на окраинах все более перенаселенных городов.

Начавшаяся в конце XV века экспроприация крестьянства в Европе сопровождала рождение аграрного капитализма и направляла жалкие массы, скитавшиеся по деревням и дорогам, в каторги промышленности, где она начала развитие.

В XIX веке это явление разрослось и вышло за рамки национальных границ: между 1840 и 1914 годами 47 миллионов европейцев покинули старый континент, в основном перебравшись в Америку.

При империализме то же явление распространяется на целые континенты, которые он вовлекает в потоки мирового рынка капитала, товаров и рабочей силы. В империалистических метрополиях аграрные регионы освобождаются от жителей, которые в свою очередь направляются на фабрики. В экономически отсталых странах внедрение производства на рынок, уничтожение семейных ремесел и продовольственных культур, непосильная тяжесть налогов вытесняют крестьян из деревни, гонят их в города, где в конечном итоге возникает безработица; бедность заставляет их эмигрировать в более промышленно развитые страны и особенно в крупные империалистические метрополии, которые богатеют за счет грабежа целых континентов.

По этой причине в то время как колониализм, а затем империализм ускоряют интеграцию сотен миллионов людей в орбиту капитализма, эмиграция приносит с собой десятки миллионов новых пролетариев в поисках работы. А капитал, все более концентрирующийся и централизующийся в крупных империалистических метрополиях, привлекает в свои города не только экспроприированные «туземные» массы, но и массы из других стран и с других континентов, тем самым в глобальном масштабе подчеркивая глобальную концентрацию богатства на одном полюсе, и несчастья на другом.

Империализм еще больше подчеркивает интернациональный характер рабочего класса

Независимо от того, происходят ли они из стран парламентской демократии или военной диктатуры, республик или монархий, независимых государств или колоний, государств, возникших в результате антиколониальных революций или рожденных в результате компромисса с империализмом, новые пролетарии неумолимо следуют по пути европейского крестьянства, описанному Марксом в прошлом веке. Таким образом, аграрные пространства всего мира, в том числе и в Старой Европе, превращаются в огромный резервуар для международного капитализма.

Невозможно избежать железных законов капитала, которые провоцируют эмиграцию не только с помощью открытого насилия, но также, и во все большей степени, с помощью общественной активности, которая возникает в результате рыночных отношений, то есть экономического и промышленного «развития». Вот почему именно страны, где процветает молодой капитализм, наиболее массово экспортируют свою рабочую силу, потому что это ускорение соответствует большей интеграции в мировой рынок и большей экспроприации сельскохозяйственных, промышленных и торговых ремесел. Таким образом, становится все более очевидным, что, как говорилось в Манифесте 1848 года, « современный промышленный труд лишает пролетариата всякого национального характера ».

Соглашения между торговцами и покупателями рабов

Являясь потенциальными эмигрантами в крупные промышленные центры, рабочие стран-«экспортеров ручных рабочих» — активные и безработные, рабочие и крестьяне, бедные или безземельные, — составляют для мирового капитала наибольшую долю «скрытой» части резервной промышленной армии, постоянно то захватываемой, то отторгаемой попеременно капиталистической машиной.

Международный капитал не мог бы функционировать без существования этих наемных рабов. Для государств-«импортеров» они являются источником значительной сверхприбыли; для государств-«поставщиков» они являются неисчерпаемым источником экспорта человеческих товаров и поступления иностранной валюты. Таково циничное содержание межгосударственных соглашений об иммиграции, соглашений между торговцами и покупателями рабов, которые доходят до самого тесного сотрудничества в области репрессий против пролетариев, отказывающихся играть эту роль.

Капитализм империалистических стран видит в иммигрантах возможность управлять маховиком «гибкой», мобильной, низкооплачиваемой, бесправной рабочей силы, находящейся под постоянной угрозой депортации, и, следовательно, одновременно более прибыльной и более уязвимой, чем остальной пролетариат. В период процветания, последовавший за второй империалистической войной, иммиграция, в том числе «тайная», поощрялась во Франции, как и в других империалистических странах, как средство, как сказал Помпиду в 1963 году, « добиться определенной разрядки на рынке труда и противостоять социальному давлению ».

Циничные формулы буржуа прикрывают чрезмерную эксплуатацию, поденную работу, социальную дискриминацию любого рода. Так, семейные пособия, выплачиваемые трудящимся-иммигрантам, семьи которых остались в стране, в три-четыре раза ниже, чем у французских трудящихся (считается, что семьи иммигрантов таким образом теряют в среднем полтора миллиарда франков в год). Аналогичным образом, половина рабочих-иммигрантов никогда не получают пенсии, за которые они платили взносы. Наконец, поскольку заработная плата определяется обществом, иммиграция позволяет капитализму иметь внутри самих развитых стран такую рабочую силу, что оплачивается более низких условий жизни, чем у среднего наемного работника в империалистических странах. Согласно исследованию Министерства труда, проведенному в 1975 году, при равной квалификации заработная плата трудящихся-иммигрантов во Франции на 17,4% ниже, чем у других работников[1].

Если мы добавим к этому отсутствие традиций коллективной борьбы у многих вновь прибывших, в основном из крестьянства, то легко поймем заинтересованность работодателя в привлечении и быстрой ротации этой неиссякаемой иммиграции.

С превращением крестьян в пролетариев приходит и рабочая борьба!

Но, создавая и концентрируя новых пролетариев, капитализм не может не создавать, не по своей воле, пороховые бочки. Во Франции 91% иностранных наемных работников являются рабочими. В 1978 году они составляли 20% рабочего класса, 22% неквалифицированных рабочих и 28% рабочих физического труда. Они составляют 25,9 % рабочих автомобильной промышленности, 40,5 % строительных рабочих, 34,4% занятых общественными работами, и 30,4 % занятых в сфере гигиены[2].

Столкнувшись с уже жестокой реальностью капиталистической эксплуатации, они втянуты в борьбу за защиту своих жизненных условий и условий труда. Рабочие-иммигранты, не маргиналы и не субпролетарии, а настоящие пролетарии без каких-либо оговорок, почти полностью лишенные тех небольших «гарантий», которыми располагает значительная часть коренного пролетариата, в последние годы неоднократно демонстрировали, что конкуренция, которую создает капитализм между рабочими и которую разжигает буржуазия, может быть сломлена. Более уязвимые, конечно, но и более доступные для борьбы, часто принося с собой импульс антиимпериалистической боевой традиции, они показали, что представляют собой опасный фермент для социального мира.

2. Наступление буржуазии на рабочих-иммигрантов

Вот почему подход к кризису совпал, как во Франции, так и в других империалистических странах, с попытками буржуазии лучше контролировать каналы официальной иммиграции, ограничивать поток въезжающих, пытаться вытеснить уже иммигрировавших трудящихся путем усиленного запугивания масс и усиления репрессий в отношении «лидеров» и, наконец, расширение возможностей для изгнания или принудительного возвращения избыточных или «мешающих» работников.

Действительно, было бы совершенно неверно предполагать, что экономические законы, побуждающие рабочих из отсталых стран эмигрировать, работают только во времена процветания, и что они будут отменены во времена кризиса. Напротив, существующий разрыв между богатыми и бедными странами отнюдь не устранен кризисом, а еще больше усугубляется им просто потому, что бедные страны даже слабее в международной конкуренции, чем богатые.

Из этого следует, что давление потока рабочих, стремящихся перебраться в промышленно развитые страны, еще больше возрастает в связи с кризисом. Но именно в этот момент буржуазия стремится ограничить этот поток с целью социальной консервации, чтобы избежать чрезвычайно опасных взрывов в крупных промышленных метрополиях и, по крайней мере, попытаться удержать их на периферии. И единственный способ ограничить этот поток — и, тем более, повернуть его вспять — это осуществлять, потому что это противоречит экономическим законам, реакционное политическое насилие, ежедневные преследования, звериное запугивание, полицейский контроль над всеми фактами и действиями иммигрантского населения; что значит подвергнуть часть рабочего класса режиму исключительных законов.

Основные этапы усиления контроля

Давайте вспомним основные этапы этого постепенного усиления иммиграционного контроля, системы, краеугольным камнем которой остается постановление 1945 года, разработанное в то время, когда Коммунистическая и Социалистическая партии входили в состав правительства, создавшее Национальное Управление иммиграции и регулировавшее, в частности, процедуры изгнания и депортации под предлогом защиты «общественного порядка».

— Февраль 1972: циркуляры Лонтанет-Мараэллин открывают охоту на «нелегалов», в то время как неофициальная иммиграция, на которую до этого приходилось около 80% въезжающих, долгое время допускалась государством как « залог роста в период экспансии ». Напрямую связывая выдачу вида на жительство с наличием трудового договора « по указанной профессии, в течение срока действия, указанного в договоре, подписанном работодателем » и свидетельства о проживании, подписанного работодателем — все это проверяется одной и той же службой Министерства внутренних дел — циркуляры Фонтане-Маркмлена поставили рабочего-иммигранта в положение раба своего начальника, наделили большую часть иммигрантов, прибывших вне канала ONI (Office National de l’Immigration), опасным статусом «нелегалов» и представляли собой мощное средство для запугивания, поскольку увольнение теперь может повлечь за собой немедленную депортацию.

— Июль 1974 г.: приостановка иммиграции, включая иммиграцию семей.

— Ноябрь 1974 г.: циркуляр, касающийся чернокожих африканских рабочих, которые теперь также обязаны были иметь вид на жительство.

— Ноябрь 1975 г.: декрет заменяет циркуляры Фонтане-Маркмлена, отмененные Государственным советом, не только не меняя их сути (трудовой договор и жилищный сертификат продолжают быть условием пребывания), но и ухудшая их, поскольку отменяет бессрочные разрешения на работу.

— Январь 1976 г.: указ, разрешающий аннулировать вид на жительство любого иммигранта, не имеющего средств к существованию или безработного « по собственной вине » (!) на срок более шести месяцев.

— Лето 1976 года: реализация «помощи по возвращению»: этот предполагаемый дар на самом деле является грабежом, поскольку его принятие означает отказ от всех прав, за которые рабочие-иммигранты платили годами, наравне с другими.

— Осень 1977 года. Меры Столеру: распространение «помощи по возвращению» на всех трудящихся-иммигрантов, проживающих во Франции в течение года или более; подтверждение приостановки всех видов иммиграции семей (за исключением обязательства семьи не искать работу) и прекращение выдачи всех новых разрешений на работу (и, следовательно, всей легализации).

— Наконец, весна-зима 1979 года: законопроекты Бонне-Столеру вводят единый вид на жительство и работу и затрудняют доступ к привилегированному статуту резидента (требуется 20 лет проживания). Они расширяют основания для продления действия карт (в частности, в связи с ситуацией с занятостью в определенном департаменте) и предусматривают аннулирование разрешения на работу (и, следовательно, вида на жительство) в течение самого срока действия, особенно в случае безработицы более шести месяцев или увольнения в связи с поздним возвращением из отпуска. Они запрещают въезд во Францию любому иностранцу, которому не были бы предоставлены « гарантии безгражданства » или требуемые разрешения на работу, или присутствие которого представляло бы « угрозу общественному порядку » и расширяло бы основания для депортации: так, иностранцы, лишенные гражданства, должны немедленно покинуть территорию под угрозой осуждения, а затем принудительной высылки; точно так же будут депортированы работники, имеющие поддельные или фальсифицированные виды на жительство, и, как и раньше, те, кто «угрожает общественному порядку», т. е. те, кто участвует в борьбе. Наконец, они признают и узаконивают « административное интернирование » (Аренк, Марсель).

Антииммигрантские меры — это не «решение проблемы безработицы», а политика массового разделения и запугивания пролетариата

Параллельно с введением этих последовательных мер началась настоящая кампания, направленная на противопоставление французских пролетариев и иммигрантских пролетариев, которой занимались работодатели и правительство (не говоря уже о крайне правых, которые сделали депортацию иммигрантов основной темой своей избирательной кампании в марте 1978 г.). В январе 1978 года вице-президент CNPF Амбруаз Руа выступал за увольнение каждого второго рабочего-иммигранта, чтобы сократить число занятых рабочих-иммигрантов с двух миллионов до одного миллиона в 1985 году. Ширак, в свою очередь, заявил, что « проблемы безработицы не существует в стране, где проживает два миллиона иммигрантов и один миллион безработных ».

Именно так капитал всегда обращался с пролетариями: в периоды процветания их массово депортировали и подвергали сверхэксплуатации, во времена кризиса выбрасывали на улицу или, в случае иммигрантов, вытесняли на периферию капитализма. В действительности буржуазия не может полностью обойтись без рабочих-иммигрантов, которые играют незаменимую роль в экономике и сосредоточены в определенных отраслях, где они подвергаются сверхэксплуатации, к которой не привыкла местная рабочая сила. Но, усиливая иммиграционный контроль и, в частности, все более тесно связывая факт проживания с работой, буржуазия дает себе возможность легко вмешиваться в положение на рынке труда, чтобы регулировать резервную армию капитала, выбрасывая часть капитала за пределы границ, когда социальная ситуация может стать взрывоопасной.

Меры иммиграционного контроля, к ужесточению которых подталкивает французская буржуазия в условиях международного кризиса (как это сделали ее коллеги в США, Германии, Швейцарии, Англии и т. д.), очевидно, не являются решением проблемы безработицы среди местных жителей, которые, кстати, заняты в других отраслях (как показал отчет Анисе Ле Порс, увольнение 150 000 иммигрантов «освободит» только 13 000 рабочих мест). Вопреки утверждениям расистской и шовинистической пропаганды, согласно которым именно сами трудящиеся-иммигранты (как насчет женщин, молодежи и т. д.?) ответственны за безработицу, безработица — это константа капитализма, навязанная ему — особенно во времена кризиса — необходимостью снизить производственные затраты, по требованию конкуренции. Для управляющих капиталом речь идет прежде всего о том, чтобы предоставить себе еще больше средств для систематического давления и запугивания пролетариата. Как заявляют Барре и Бонне в преамбуле своего законопроекта, они хотели предоставить «ответственным властям» « правовые и практические средства принуждения, необходимые для защиты национальных интересов », другими словами, капиталистической экономики и буржуазного строя. Более чем когда-либо трудящийся-иммигрант будет подвергнут постоянному шантажу депортацией и законному терроризму со стороны полиции. В этих законах нет ничего недостающего, кроме признания права буржуа распоряжаться жизнью и смертью пролетария. Но этим правом буржуазия уже пользовалась вовсю, о чем свидетельствуют не только тысячи погибших в результате несчастных случаев на производстве (которым, кстати, особенно подвержены иранские рабочие-мигранты, занятые на самых тяжелых и опасных работах), но и сотни убийств на расовой почве, которые всегда совершались с полной безнаказанностью.

Эти законодательные акты не меняют характера угнетения, которому подвергаются мигранты, но еще больше усугубляют его. Прежде всего, применяя санкцию парламента к мерам, принятым в основном в предыдущие годы, но посредством циркуляров, которые привели к тому, что Государственный совет объявил их «незаконными», проясняют тот факт, что закон, правосудие, закон и все органы государственный… демократический аппарат, являются лишь оружием класса буржуазии для осуществления и укрепления своей диктатуры над рабочим классом.

Нападение на весь рабочий класс

Нападая особенно ожесточенно на иммигрантскую часть пролетариата, буржуазия нападает на весь пролетариат. В странах иммиграции именно весь рабочий класс она стремится запугать в массе своей и расколоть, чтобы склонить его ко все большим жертвам, в первую очередь поражая его наиболее уязвимые стороны и наиболее боеспособные ядра. В странах эмиграции это также выражается в усилении давления на пролетариат. Действительно, безработные, изгнанные из промышленных метрополий, остаются безработными и в своей стране. И это хорошо, потому что трудно выслать, например, из Туниса несчастных пролетариев, которые были высланы из Франции, что местное правительство, повинуясь французскому империализму и, следовательно, его доброму совету — бросает рабочих под предлогом «гражданской службы» в трудовые лагеря, находящиеся под военным контролем, чтобы избавить их от греха безделья.

Всего этого было достаточно, чтобы сделать борьбу против иммиграционного контроля и против репрессий и дискриминации, с которыми сталкиваются трудящиеся-иммигранты, жизненно важным вопросом для всего рабочего класса. Последний действительно оказалась бы неспособной защитить себя сегодня от наступления капиталистов и, тем более, завтра покончить с буржуазным обществом, если бы она оставила свою часть беззащитной перед ударами противника.

Борьба нашей партии направлена именно на подготовку этого отпора путем объединения пролетарских рядов, которые буржуазия стремится разделить. Это предполагает ожесточенную борьбу за преодоление противоречий между рабочими категориями, в частности, национальных барьеров, при этом вместо этого полагаясь на классовые антагонизмы между буржуазией и пролетариатом, которые создает сам капитализм, и атакуя все силы, которые стремятся тем или иным образом их сгладить.

3. Классовое значение борьбы против иммиграционного контроля и за полное равенство прав французских трудящихся и иммигрантов

Главным преимуществом буржуазии в ее борьбе против рабочего класса действительно является разделение рядов рабочих, явление, основанное на всей совокупности социальной, правовой и политической дискриминации, введенной буржуазией между рабочими классами, и которая усугубляется в результате традиции колониального и расистского превосходства, укоренившейся в широких слоях коренного пролетариата, а также недовольства среди пролетариев, происходящих из стран, в которых когда-то господствовала шовинистическая и проимпериалистическая политика так называемых «рабочих» партий.

Действительно, в империалистических странах расширенное классовое сотрудничество в течение нескольких десятилетий и, в частности, открытое объединение социал-демократии и сталинизма на стороне империалистических держав против национальных восстаний в странах Азии и Африки углубило настоящую пропасть внутри рабочего класса.

Бескомпромиссная защита иммигрантского пролетариата, неустанный призыв к классовой солидарности с коренными пролетариями — пусть поначалу это немногие — и, наконец, самая решительная борьба против империалистического господства являются необходимыми условиями для преодоления всех препятствий, разногласий и недоверия, которые стоят на пути создания единой и автономной классовой силы против буржуазии.

За объединение международного рабочего класса

Суть вопроса заключается в борьбе против иммиграционного контроля, основного источника невыносимого угнетения иммигрантской части рабочего класса. С ним неразрывно связана борьба за полное равенство прав — социальных, профсоюзных, политических — между работниками.

Из этого вытекает необходимость борьбы со всеми ограничениями, налагаемыми на свободу передвижения трудящихся, против любого особого иммиграционного статута и, в ближайшем будущем, за полную отмену всех дискриминационных и репрессивных мер в отношении въезда, проживания, работы, жилья и т. д., за автоматическое продление вида на жительство, за легализацию всех лиц без документов, против принудительного возвращения и депортации, за отмену законодательства, ограничивающего право иностранцев на организацию и политическую деятельность во Франции, не говоря уже о политических беженцах.

Речь здесь идет ни в коем случае не о том, чтобы отстаивать вечные, демократические и гуманитарные идеалы, такие как «свобода», «равенство», «право» и т. д., а о том, чтобы объединить пролетарские ряды, в частности, путем разъяснения местным рабочим необходимости для самих нужд борьбы всего рабочего класса, отказаться от всякого привилегированного положения, от всякой дискриминации и от всякого разобщающего маневра со стороны буржуазии.

Борьба за свободу передвижения и равные права между трудящимися-гражданами страны и трудящимися-иммигрантами никоим образом не противоречит разоблачению иллюзорного и проповеднического характера для пролетариев любого «права», пока продолжается диктатура буржуазии. Буржуазия никогда не колеблется нарушать свои собственные законы, когда это ей выгодно, и угнетение — законное и незаконное, — которое осуществляется в отношении иммигрирующих пролетариев, является, кстати, лучшим примером этого. «У кого есть сила, тот имеет право». Именно поэтому, вопреки утверждениям демократов, никакое «право», под властью капитала, никогда не даст пролетариям, иммигрантам или иным лицам, так называемого «равенства с буржуазными эксплуататорами».

С другой стороны, пролетарская власть признает полное равенство прав всех трудящихся, независимо от их национальности, и отнимет права у эксплуататорских классов именно потому, что, будучи открытой диктатурой пролетариата, у нее нет другого пути, кроме как свое собственное интернациональное единство против буржуазии и объявление последней вне закона как путь к бесклассовому обществу.

Следовательно, требование отмены контроля и дискриминации в отношении трудящихся-иммигрантов не только отвечает реальной потребности рабочего класса, но и связано с программой его эмансипации.

В рамках единой интернациональной стратегии пролетарской революции трудящиеся-иммигранты представляют собой живое связующее звено между пролетариатом империалистических стран и пролетарскими массами периферийных стран. В империалистических странах классовая революция будет совместным делом национальных и эмигрантских пролетариев. В странах с угнетенным и молодым капитализмом иммигрантский пролетариат должен будет привнести не только опыт борьбы, но и международное видение проблем своего класса и своей борьбы против капитализма, приобретенное именно там, где капитализм довел до своих окончательных последствий формы и методы буржуазной власти.

За фронт борьбы на низовом уровне

Именно в этой революционной перспективе лежит борьба против особого угнетения трудящихся-иммигрантов, борьба, которая, как и всякая борьба в защиту условий жизни и труда рабочего класса, должна иметь своим главным результатом «растущий союз трудящихся» и, следовательно, вестись на местах и методами, характерными для рабочего класса (забастовка, солидарность, рабочая самооборона…), отвергая ложь и иллюзии, распространяемые борцами за демократию и гуманитарный антирасизм, которые стремятся заставить пролетариат плестись в хвосте других классов.

Этот путь предполагает стремление с сегодняшнего дня объединить трудящихся на низовом уровне, опираясь на существующую борьбу и на попытки, даже зародышевые, создать организации солидарности между французскими рабочими и иммигрантами. Терпеливая работа по попыткам наладить связи между группами боевых рабочих (объединенными или необъединенными в профсоюзы, и независимо от их политических убеждений), и активная солидарность в борьбе — единственный способ разрушить стену изоляции, от которой страдают в первую очередь трудящиеся-иммигранты, но также и все категории трудящихся, после десятилетий классового сотрудничества реформистских партий и профсоюзных аппаратов, которые систематически разрушали все связи, существующие между рабочими, и которые повсюду изолировали всю борьбу, которую они стремятся ограничить своими предприятиями, своими категориями, своими регионами, своими национальностями, чтобы лучше сохранять социальный мир.

Это сложная и длительная работа, направленная на подготовку фронта пролетарской борьбы, которому однажды придется противостоять единому фронту буржуазии и её приспешников. Для этого необходима борьба — не только против империалистической и государственной буржуазии, но и против социал-шовинистических партий и профсоюзных организаций, которые становятся активными пособниками угнетения, требуя все более строгого контроля над иммиграцией в связи с «потребностями национальной экономики», то есть капитала; против различных «национальных» буржуазий, которые, даже когда они заявляют, что осуждают политику французского империализма, идут с ним на сотрудничество, чтобы усилить как в эмиграции, так а «дома», свое давление на рабочий класс; наконец, против всех так называемых революционных течений, «национальных» или «иммигрантских», которые, следуя реформизму или мелкобуржуазной демократии, на самом деле не борются против иммиграционного контроля, опираясь на национальную, а не интернациональную точку зрения и так или иначе препятствуют объединению пролетариев и их прямому восхождению на арену классовой борьбы.

4. Преступная политика социал-шовинистического реформизма

В вопросе о силах, претендующих на защиту пролетарских интересов, требование контроля над иммиграцией и сокращения миграционных потоков со стороны Коммунистической партии, Социалистической партии, Всеобщая конфедерация труда (ВКТ) и Французской демократической конфедерации труда (ФДКТ), является прекрасным примером политики социал-империализма, то есть социализма на словах и шовинизма на деле, даже если разделение труда внутри реформистских сил порождает между ними определенные нюансы.

Конечно, все эти прекрасные джентльмены проливают несколько лицемерных слез по поводу преследований со стороны полиции и «произвола», которым сопровождается иммиграционный контроль. Так они только вводят в заблуждение пролетариев, поскольку тщательно скрывают, что эти преследования являются лишь необходимыми последствиями контроля, которого они так или иначе требуют.

Более того, требуя прекращения иммиграции из-за безработицы или, что то же самое, адаптации миграционных потоков к «потребностям национальной экономики», они присоединяются к преступной политике разделения и дискриминации, которая проводится буржуазией, таким образом присоединяясь, несмотря на все усилия гуманистической доброты, к самой реакционной и антипролетарской позиции, той, которая стремится отрицать последствия кризиса для рабочих других стран и которая утверждает, что именно пролетарии могут вызвать безработицу в среде других пролетариев, в данном случае рабочие-иммигранты провоцирующие безработицу среди французских рабочих!

Более того, истинная роль, которую играют все эти организации — роль активных агентов и советников буржуазии против рабочего класса, — бросается в глаза, когда мы видим, что чаще всего их предложения предшествуют министерским решениям и правительственным законопроектам, которые во многом основаны на них. В этой логике, еще в 1971 году ФКП требовала « соответствия между видом на жительство и предоставлением трудового договора »[3],- соответствия, — что именно станет основой циркуляров Фонтане-Марселлена и всех последующих мер.. Социалистическая партия предложила Столеру сделать разрешение на работу иммигрантов зависимой от ситуации с занятостью «в определенном географическом или профессиональном секторе». И вновь все повторяется, когда знаменитая «Единая карта» на проживание и работу, на авторство которой ФДКТ претендовала в течение многих лет, теперь оказывается «предоставленной» в проекте Столеру, как средство дальнейшей рационализации иммиграционного контроля и предотвращения использования работниками последних возможностей для маневра, которые им еще может оставить анархическое законодательство.

ФКП и участие в «демократическом» контроле иммиграции

Политика ФКП в отношении иммиграции последовательна: она включает в себя во всех её аспектах усиление контроля за иммиграцией и участие, в персональном порядке или через профсоюзные организации, в… его реализации. Все это завернуто в лицемерные заявления о «правах» и «свободах» (что не мешает ФКП выступать против требования предоставления права голоса рабочим-иммигрантам под предлогом того, что это было бы «ассимиляционистским»).

В 1973 году ФКП представила в парламент проект статута трудящихся-иммигрантов, основным содержанием которого, как и в циркулярах Фонтане-Марселлена, было соответствие вида на жительство и предоставлением трудового договора, а также жилищного сертификата, выдаваемого работодателем, к которому она добавила участие профсоюзов в Национальном иммиграционном управлении — органе буржуазного государства, ответственном за контроль миграционных потоков.

Поэтому неудивительно, что ФКП и ВКТ приветствовали « положительные аспекты: обязательное жилье и контракты »[4] циркуляров Фонтане-Марселлена, и особенно если они никогда не организовывали на практике борьбу против этих мер, хотя и начали вяло критиковать их, осуждая, с другой стороны, направленные против акции протеста рабочих, как « результат подстрекательства со стороны внешних элементов, действующих вне рабочего движения и против него ».

В июне 1974 года правительство объявило о «приостановке» иммиграции. ФКП не только не выступила против этой меры, но и продолжила сожалеть о том, что пограничный контроль не был более строгим и не смог предотвратить въезд вновь прибывших.

Эта антипролетарская политика, конечно, прикрыта демагогией: мы не говорим о «высылке», а только о «возвращении в страну»! Вот как об этом говорилось в документе Федерации О-де-Сен ФКП, подготовленном для подготовки заседания «Федеральной иммиграционной комиссии» июня 1978 года: « Наша партия решительно выступает за приостановку иммиграции. Но наша политика заключается не в высылке иммигрантов. Мы выступаем за возвращение иммигрантов в свою страну, и, более того, это является стремлением большинства самих иммигрантов ». Это отвратительная ложь, когда мы знаем, как массово рабочие-иммигранты отказываются от знаменитой «помощи по возвращению», учрежденной правительством, и когда мы знаем, на какие страдания обречет их это возвращение! Но ложь, которая выдает функцию демократии: пробудить «добровольное» присоединение рабочего класса к своему собственному угнетению…

Наконец, одним из стержней политики ФКП является расистская политика, настоящее разжигание ненависти между трудящимися, которое она развивает в муниципалитетах, которыми управляет, и где она отказывает в размещении иммигрантов сверх определенного процента, призывая префектуры запретить им доступ к социальному жилью, чтобы избежать превращения этих мест в « свалки »[5]! И здесь лицемерие оправданий ФКП не должно вводить в заблуждение: « справедливое и гармоничное распределение семей иммигрантов » во всех коммунах, которое она якобы требует для большего блага «всех», во имя отказа от создания гетто, — это только слова. На деле, к чему все это сводится, если не к дальнейшему усугублению административных преследований, дискриминации, сегрегации и угнетения рабочих-иммигрантов? К чему это сводится, если не к худшей расистской пропаганде среди рабочих?

«Иммиграционная политика» ФКП неудивительна, от партии, которая десятилетиями заменяла пролетарский интернационализм защитой «французской нации», от партии, которая в 1936 году заявила, что « нужно знать, как прекратить забастовку », когда она рискует поставить под угрозу экономику, от партии, которая призвала французских рабочих перегрызать друг другу глотки вместе со своими немецкими братьями, чтобы защитить свою «империалистическую родину», а затем «восстановить» разрушенную капиталистическую экономику, которая участвовала в правительстве в бойне антиимпериалистических восстаний 1945 года, проголосовала за предоставление всех полномочий Ги Молле для руководства алжирской войной, от партии, которая каждый день призывает рабочих « фабриковать французов » и требовать « репатриации работы, сделанной за границей ». Нельзя служить интересам национального капитализма, не подводя к подчинению пролетариев «своей» буржуазии и разделению интернационального рабочего класса. ФКП, как и её коллеги в других странах, сделала это своей специализацией.

Социалистическая партия требует усиления надзора за иммигрантами

Политика Социалистической партии в отношении иммиграции, несмотря на её запутывающую демагогию, принципиально не отличается от политики ФКП. Управляя интересами капитала подобно своему собрату, она отличилась лишь несколькими новшествами — например, правом голоса на муниципальных выборах, — выдвинутыми из соображений узкоспециализированной конкуренции.

В январе 1979 года Социалистическая партия представила в парламент законопроект, призванный гарантировать «права трудящихся-иммигрантов». Но из «пояснительной записки» все становится ясно: это, конечно, не вопрос борьбы с дискриминацией, которая затрагивает этих работников, потому что единственной заботой, которой руководствуется Социалистическая партия, является « забота о реализме: мы не хотели […] предлагать идеальные решения их проблем», а «единственно мыслимые в нынешних обстоятельствах ».

По мнению Социалистической партии, «текущие обстоятельства» кризиса капиталистической экономики требуют еще более строгого контроля за иммиграцией, подкрепленного особыми полицейскими силами, приостановки любой новой иммиграции — в частности, семейной иммиграции — за исключением регионов или секторов, где эксплуатация труда иммигрантов окажется экономически абсолютно необходимой.

Когда мы узнаем, что эти же «обстоятельства» не позволяют нам требовать легализации нелегальных иммигрантов, равенства политических прав или равенства в отношении семейных пособий, мы быстро увидим «реализм» Социалистической партии…

Вот что более подробно говорится в предлагаемом законе:

« Перспективы ситуации с занятостью […] не позволяют предвидеть в краткосрочной или среднесрочной перспективе какие-либо значительные постоянные иммиграционные потоки, за исключением сезонных потоков или временных перемещений, которые требуют особых правовых решений ».

Из этого следует, что «стихийная иммиграция не допускается»: Социалистическая партия выступает за « очень строгий контроль над иммиграционными потоками в рамках политики занятости, подразумевающей, что они должны оставаться на очень низком, даже незначительном уровне ». « То же самое относится и к семейной иммиграции ». Очевидно, что именно во имя гуманитарных интересов, учитывая отсутствие «подходящих структур приема», Социалистическая партия « плохо понимает […], как можно свободно разрешать прибытие семей », и соглашается с тем, что сотни тысяч рабочих-иммигрантов остаются обреченными на принудительное безбрачие!

Поэтому, « трансграничный въезд и передвижение » блокируются « на постоянной основе », за исключением тех, кто получает трудовой договор от ONI, выдаваемый только « если предлагаемая работа относится к географическому или профессиональному сектору с нехваткой рабочей силы» или в рамках «контингента, определенного двусторонним международным соглашением ».

Что касается работников, находящихся на нелегальном положении, « реализм и гуманность побуждают нас предложить урегулировать положение тех, кто находится во Франции уже определенное время», «но было бы безответственно предположить, что все иностранцы, прибывающие во Францию, будут помещены на легальное положение ». Пусть они умрут, с благословения Социалистической партии! Все «левые» силы никогда не протестовали ни против чего, кроме «произвольных» депортаций: они не видят ничего плохого в законных случаях.

С усилением контроля, увеличением ресурсов: Социалистическая партия требует еще большей централизации контроля через орган, отвечающий за « все формальности по приему заявлений и выдаче разрешений на проживание и работу иностранным работникам» и «делегацию по делам трудящихся-иммигрантов при премьер-министре », роль которой будет заключаться в том, чтобы предлагать « правительству меры по обеспечению реального контроля над миграционными потоками », лучше координировать деятельность служб « Министерства труда и Министерства внутренних дел », а при необходимости и « Министерства иностранных дел », обеспечивать надзор за ONI, FAS и организациями, « способствующими коллективному размещению » трудящихся-иммигрантов…

Другим средством является « специализированный инспекционный орган » по « пресечению торговли людьми и нелегального использования иностранной рабочей силы », « члены которого имеют статус судебных приставов и обладают следственными полномочиями трудовой инспекции, налоговой и таможенной служб ». Что касается мошенников, то им грозят крупные штрафы и тюремное заключение: от 2 месяцев до 2 лет, от 3000 до 50 000 франков за работника, если работодатель нанял «нелегала»; от 6 месяцев до 5 лет, от 5000 до 100 000 франков для « любого лица, организовавшего или способствовавшего незаконному въезду или пребыванию иностранца во Франции ». Вниманию вынужденных одиноких рабочих, желающих привезти с собой семьи!

Мы видим цену так называемому желанию положить конец «незащищенности» иммигрантов, которым хвастается Социалистическая партия… Что касается равенства прав, то « два исключения все же останутся на уровне реализации этого принципа. Первое ограничит возможность политического участия, предоставив иностранным работникам право голоса только на муниципальных выборах », « второе сохранит принцип «территориальности» семейных пособий », то есть кражу семейных пособий у семей иммигрантов, оставшихся в стране, что составляет большую часть ресурсов FAS. Поэтому включение в статью I предлагаемого закона следующего положения: « трудящиеся-иммигранты […] пользуются […] теми же правами и свободами, что и французские рабочие во всех областях экономической, культурной и социальной жизни » является насмешкой над трудящимися!

ВКТ и ФДКТ за разделение рабочего класса

С самого начала позиции ВКТ и ФДКТ по вопросам иммиграции совпадали с позициями «левых» партий. Подобно им, конфедерации поддерживают буржуазную политику контроля над иммиграцией и разделения рабочего класса, предавая интересы как рабочих-иммигрантов, так и огромных масс рабочих. Потому что их антииммигрантская политика является лишь следствием их политики классового коллаборационизма, краеугольного камня защиты категорийных привилегий, которая может привести только к защите национальной экономики и буржуазных интересов от пролетариев, наиболее пострадавших от капитализма, к систематическому разделению рядов рабочих, к саботажу всех всплесков борьбы, которые имеют тенденцию подрывать социальный мир и разрушать изоляцию, в которую профсоюзная бюрократия на протяжении десятилетий стремилась вовлечь всю борьбу рабочих.

С начала 1972 года ВКТ и ФДКТ договорились об общей платформе требований, основанных на идее, что иммиграционная политика « должна соответствовать реальным экономическим потребностям страны », и, следовательно, требовали, чтобы « набор рабочих-иммигрантов [осуществлялся] на основе трудовых договоров, заключенных до введения ». Они предложили сотрудничать с работодателями и государством в их политике контроля над иммигрантами посредством « создания национального трехстороннего органа с правом надзора представительных профсоюзных организаций за всей иммиграционной политикой ».

В ноябре 78-го два профсоюза приняли новую платформу требований, на этот раз общую с левыми партиями, Amicale des Algériens en Europe, и целым рядом демократических организаций. Платформа, конечно, не говорит ни слова против контроля иммиграции, но лицемерно жалуется на последствия этого контроля: депортации, полицейские проверки, политика отправки рабочих-иммигрантов обратно. Её содержание почти идентично содержанию законопроекта Социалистической партии: 10-летнее удостоверение личности, но предоставление которого обуславливает право на безопасность и работу; продление документов для тех, у кого они есть; прекращение высылок и выдворений « произвольного характера », но никакого противодействия тем, кто будет регулярно уведомляться заинтересованным лицом; право участвовать в муниципальной демократической жизни. Однако все подписавшие (включая Социалистическую партию) соглашаются признать принцип « равенства семейных благ» и « право на воссоединение семьи с возможность доступа к работе ». Теоретическое признание, чистая демагогия, которая быстро уступит место требованиям «реализма», как это доказала Социалистическая партия своим предложенным законом.

Присоединяясь к ФКП, ВКТ недавно уточнила, что для нее никогда не стоял вопрос о том, чтобы выступать против приостановки иммиграции, принятой в то время, « когда во Франции росла тревожная безработица »[6]. Для нее также не стоял вопрос о том, чтобы выступить за регуляризацию всех нелегальных иммигрантов, особенно тех, на кого она возлагает ответственность за их нелегальное положение (нелегальный въезд? воинственность?).

ФДКТ придерживается принципиально идентичных позиций. В 1975 году она потребовала « реального контроля иммиграции », который « должен охватывать общую политику иммиграции, включая его качественный прогноз »[7]. Но большая гибкость её структур и её связи с левыми позволяют ей развивать более искусную демагогию, чем ВКТ. Именно так она участвует, через URP-CFDT (Парижский региональный профсоюз — Французская демократическая конфедерация труда) и UD-Paris (Ведомственный профсоюз), в коллективе SOS-Refoulement, который заявляет о борьбе с высылками, оттеснениями и отказами в регуляризации, но на основе полного принятия контроля иммиграции и с чисто юридическими и гуманитарными методами «действия», которые доказывают, если бы требовались доказательства, что она не намерена вести серьезную борьбу. Тем не менее, участие в коллективе многих иммигрантских ассоциаций и связь, поддерживаемая, в частности, через организации солидарности, такие как CUFI, с крайне левыми, служат одобрению действия ФДКТ и аккредитовать идею « признания иммигрантами ФДКТ как своего профсоюза »[8].

Поэтому именно посредством испытаний в борьбе можно разоблачить этот фасад демагогии. Во время голодовок нелегальных иммигрантов против циркуляров Фонтане-Марселлена в 1973-1975 годах ВКТ и ФДКТ единогласно осудили «авантюризм» и «индивидуальный» характер этих действий, но приложили все усилия, чтобы не вступать ни в малейшую борьбу против этих злодейских циркуляров. В ноябре 1977 года во время крупной демонстрации против мер Столеру они отмежевались от инициативы под предлогом того, что « не были выполнены условия для успеха выбранной формы действий »[9]. В августе 1979 года, в то время как коллектив Garges, объединивший Координационный комитет борющихся жилых районов, профсоюзные секции и ассоциации иммигрантов, начал призыв к мобилизации с целью подготовки к всеобщей забастовке против законопроекта Бонне-Столеру, URP-CFDT приказал своим секциям, UL и UD (Локальные и ведомственные профсоюзы), отказаться подписывать этот текст. Наконец, точно так же, как они саботировали июньские демонстрации против этих же законов, конфедерации организовали осенью в качестве протеста демонстрацию, собравшую едва ли 2000 человек и призванную специально похоронить борьбу.

Крайне левые группы, выступающие за «единство с реформизмом», считают эти отказы катастрофой. Напротив, они являются полезным явлением для будущей борьбы, при условии, что авангард рабочего класса извлечет из них урок, что бюрократы ФДКТ и ВКТ действительно являются защитниками интересов буржуазии в рядах рабочих и что защита рабочих-иммигрантов и всего рабочего класса может осуществляться только против них.

5. Тупики левизны и демократического антиимпериализма

Как мы уже говорили, проблема, которая возникает перед лицом наступления буржуазии, — это проблема защиты трудящихся, которая в то же время подготавливает условия для более широкого и эффективного ответа на борьбу завтрашнего дня. Стремясь вернуться на этот путь, пролетарии сталкиваются со всеми силами, которые так или иначе стремятся помешать им бороться на их собственной почве, на почве классовой борьбы, и пытаются преодолеть разрыв, отделяющий их от буржуазии, её слуг и агентов, тем самым, как правило, задерживая их движение, вместо того чтобы способствовать его движению вперед.

Борьба за иммиграцию также стала настоящим испытанием для ультралевых, подтвердив, что последовательно защищать рабочий класс могут только те, кто политически порвал со всем устоявшимся порядком и силами, которые его поддерживают. И наоборот, те, кто неспособен бороться за непосредственные интересы класса, тем самым признаются в обмане, когда утверждают, что борются его освобождение.

В этом контексте велика ответственность ультралевых групп в империалистических странах. Поскольку ни одна из них не занимает последовательной классовой позиции, не занимает позицию явного разрыва с принципами и методами социал-шовинистического реформизма и мелкобуржуазного демократизма, все они, так или иначе и более или менее быстро, дискредитировали себя в своих претензиях на поддержку борьбы рабочих-иммигрантов.

Шовинистическое равнодушие «Lutte Ouvrière»

В этой когорте так называемых революционеров «Lutte Ouvrière» («Рабочая борьба») заслуживает особого места, поскольку она воплощает в себе мелкобуржуазную и аристократическую позиции, в конечном счете очень близкую к позиции социал-шовинистического реформизма. Все, кто интересуется проблемами иммиграции, знают, что «Lutte Ouvrière» никогда не принимала участия ни в малейшем столкновении по этой проблеме, не занималась ни малейшей кампанией, направленной на борьбу с чрезвычайным положением в отношении рабочих-иммигрантов и на пробуждение солидарности французских рабочих, всегда прикрывая свое шовинистическое равнодушие одним и тем же вечным предлогом: «Мы не можем сделать все!»

Но поскольку левые партии и профсоюзы своими жалкими демонстрациями в июне 79-го года сделали вид, что протестуют против законопроектов Бонне-Столеру, L. O. также пролила свою маленькую крокодилову слезу.

По словам L. O. (№ 576), « если буржуазия массово вышлет рабочих-иммигрантов, французским рабочим придется дорого за это заплатить ». Именно этот аргумент, который даже Коммунистическая партия не осмеливается выдвигать слишком активно, развивает L. O. « Если работодатели этой страны пока не могут обойтись без » рабочих-иммигрантов, это можно объяснить следующим образом: « Французские рабочие должны быть готовы заменить их, то есть готовы согласиться на значительное ухудшение условий труда и уровня жизни ». А L. O. объясняет французскому рабочему классу, что если « они позволят этому случиться », « по общему согласию с хозяевами правительство сократит социальные пособия, сделав положение безработных еще более шатким. А если кризис усугубится, буржуазия сделает все, чтобы заставить рабочий класс тоже переселиться из одного региона в другой, принять то, от чего он сегодня отказывается », короче говоря, низведет его до уровня иммигрантов!

Очевидно, справедливо, что, нападая на рабочих-иммигрантов, буржуазия нападает на весь рабочий класс и что служение, отныне предназначенное для наиболее эксплуатируемых и угнетенных категорий, угрожает всему классу. Но поистине возмутительно просить французских рабочих «защищать» иммигрантов на манер L.O., то есть призывать их бороться за консервацию положения нижестоящего «субпролетариата», вынужденного принимать условия, которые они сами по-прежнему отвергают. Эта политика является политикой защиты жалких категорийных привилегий.

Эта пропаганда не ставит своей целью преодоление разногласий и конкуренции, которые буржуазия поддерживает внутри пролетариата, она опирается на них и может только усилить их!

Приводные ремни реформизма

В отличие от LO, такие группы, как LCR и OCT, с одной стороны, и HR и PCR, с другой, не всегда были безразличны к угнетению рабочих-иммигрантов. Однако траектория, которая за несколько лет привела их ко все большему сближению с левыми партиями и реформистскими конфедерациями (даже к интеграции в их аппарат, в частности, в ФДКТ), привела к откладыванию в долгий ящик лозунгов, которые, как и лозунг свободы передвижения рабочих и иммигрантов, прямо противоречат социал-шовинизму, и далее к ослаблению и даже отказу от любой критики последнего и, наконец, к постепенному отказу от любой борьбы, которая не укладывается в рамки, одобренные профсоюзами.

Однако в этой траектории доминируют две константы: обращение к межклассовым и демократическим методам, с одной стороны, и подчинение реформизму — с другой.

Будь то CUFI и CFI, затем Комитет Арфауи Бешира и, наконец, SOS-Refoulement, методы, применяемые такими группами, как LCR, OCT и аналогичными группами, всегда одни и те же. Вместо того, чтобы видеть в репрессиях рабочих-иммигрантов эпизод скрытой войны между классами, которая, следовательно, требует ответа в этой области, они видят в них угнетаемых людей, отдельные «случаи», где надо заниматься «спасением» конкретно. Для этого «все средства» хороши, включая апелляцию к добрым чувствам правящего класса и когорты его слуг, от буржуазных или реформистских политиков до интеллектуалов и самой церкви. Постоянно выдвигая апелляцию к «прогрессивным» личностям, к общественному мнению или к «левым» депутатам, эти группы воспитывают рабочих в ожидании своей защиты от других классов, а не в расчете на собственную борьбу и методы. Вместо того, чтобы укреплять ту немногую энергию, которая уже имеется для борьбы, и расширять тем самым радиус классовой солидарности среди других пролетариев, они не только не готовят рабочих к более благоприятному подходу к борьбе завтрашнего дня, но и утомляют их тщетными попытками выпросить безнадежную поддержку, они кастрируют их потенциал к восстанию, который требовалось только развить, чтобы он стал эффективной силой.

Что касается отношения этих групп к реформизму, в частности профсоюзных конфедераций, то это подробно проиллюстрировано, например, в статье в журнале IV Internationale (№ 18-19 , ноябрь-декабрь 1974 г.), озаглавленной «Рабочие-иммигранты, борьба рабочих и борьба против ксенофобии и расизма».

Статья слабо критикует «трудовую бюрократию» за то, что та « часто […] проявляла себя как активный элемент в распространении ксенофобских предрассудков » , но нигде не показывает оппортунизм таким, каким он есть на самом деле, — материальной силой на службе империалистической буржуазии, саботажником борьбы не только рабочих-иммигрантов, но и всего рабочего класса. Кроме того, статья не призывает к борьбе с оппортунизмом, а утверждает, что « объединение рабочих-иммигрантов в профсоюз является приоритетной задачей, какими бы трудностями это ни сопровождалось », что должно позволить им « интегрировать лучшие традиции европейского рабочего движения, что также позволит им лучше бороться с капитализмом по возвращении в страну происхождения », а также преодолеть « господство ретроградных и буржуазных идеологий, укоренившихся в «культурном сообществе», часто «мудро» поддерживаемых представителями стран происхождения ».

Нельзя и мечтать о более отвратительном патернализме или более блестящем панегирике «европейскому» оппортунизму: нынешние профсоюзы, полностью обескровленные контрреволюцией и находящиеся под пятой социал-империалистического руководства, выставляются распространителями « лучших традиций европейского рабочего движения », против « господства ретроградных и буржуазных идеологий » … иностранного происхождения! Как будто ВКТ и ФКДТ сами по себе, через свое руководство, не являются проводниками ретроградных и буржуазных идеологий, которые гораздо более пагубны, потому что они вызрели в колыбели империализма и социал-шовинизма! Невозможно более ясно осознать роль, которую Четвертый Интернационал отводит себе: роль вербовщика для реформистских профсоюзов и, через них, для самого социал-империализма.

Не только троцкисты отличаются своей поддержкой крупных социал-империалистических партий и «сотрудничеством» со всем спектром лицемерного буржуазного гуманизма. Таким образом, PCR и PCML (Коммунистическая марксистско-ленинская партия) нашли «позитивные» аспекты в законопроектах Социалистической партии и ФКП о «свободах трудящихся-иммигрантов», а также в фальшивых демонстрациях ВКТ-ФКДТ. Генеральный секретарь этой организации в своем «докладе о текущем положении и задачах», представленном на XI сессии Центрального Комитета PCML, отметив «разочарование» многих активистов «в условиях сложной и деликатной поддержки», которая должна быть оказана забастовке домашних хозяйств, пишет, в частности:

« Однако действия против законопроектов развивались в хороших условиях в других городах (кроме Парижа ), в сотрудничестве с другими политическими, филантропическими или религиозными группами […]. Комитет по объединению создал комиссию из двух партий (PCML-PCR) для координации и проведения работы против законов Барре-Столеру. Среди прочих инициатив эта комиссия связалась с СП, чтобы предложить совместную инициативу национального масштаба […]. Естественно, левые хотят любой ценой вести тотальную борьбу против ФКП и СП и систематически переносить мишень с иммигрантов, государственных работодателей или Sonacotra на эти политические партии. Мы не должны попадать в такие ловушки и должны присоединяться к критике в адрес ФКП и СП только в том случае, если она исходит от самих иммигрантов ».

Что касается шовинизма, царящего в этой организации, который уже не вызывает сомнений, то сам Генеральный секретарь вынужден признать это, когда замечает: « Товарищи иногда не решаются вербовать в наши ряды рабочих-иммигрантов. Это недостаток, который наш 3-й Конгресс, тем не менее, исправил » («Humanité Rouge» от 16/17.11.1979).

Да, нельзя без последствий выйти из ФКП…

Вредная политика популистской секты

На первый взгляд, UCFML (Марксистско-ленинский союз коммунистов Франции) существенно отличается от течений, которые мы только что обсудили, тем, что он выступает против любой работы в профсоюзах и, с другой стороны, посвящает большую часть своей деятельности агитации и пропаганде в сфере иммиграции и ее проблем. Однако методы, которые он применяет, и принципы, которыми он руководствуется, имеют по крайней мере одну общую черту: это демократизм и межклассовый подход, явно облеченные в маоистский стиль, то есть явно интегрированные в популистскую и националистическую идеологию.

Именно так Постоянные Действия Против Депортации (PAE), созданные и направляемые UCFML, предлагают объединить вокруг каждого «случая» депортации или регуляризации организацию помощи, в частности юридической, и «народную мобилизацию», направленную на ответ «око за око». Перспектива PAE, как и SOS-Refoulement, заключается в том, чтобы подготовить пролетариат к восстановлению уверенности в своих силах, осознанию своих интересов и собственных методов, одновременно разжигая его классовую ненависть к буржуазному гнету. Их перспектива является чисто межклассовой и демократической: речь идет об « организации всех подлинно антирасистских сил » : рабочих вместе с мелкими торговцами, «прогрессивными» интеллектуалами и юристами и другими «родами». « Наша линия поведения — опираться прежде всего на организацию народа, на его собственные силы, стремясь при этом объединить все силы, которые действительно вовлечены в эту борьбу » (Платформа PAE).

Даже лозунг равных прав полностью искажается и становится межклассовым лозунгом, полным демократических иллюзий : « Мы против существования двух законов, одного закона для французов и одного закона для иммигрантов », — пишет в трактате PAE Аржантёя. « Мы не хотим общества, разделенного надвое. […] Недопустимо, чтобы часть народа , иммигранты , больше не имели гражданской защиты, правовых гарантий и подвергались произволу! Мы говорим: один народ, поэтому один закон для всех, кто живет и работает во Франции! ».

Кто говорит «народ», тот говорит «нация». Согласно UCFML, рабочие-иммигранты являются частью « многонационального народа Франции » или « международного пролетариата Франции » (вариант, не меняющий сути вещей, поскольку пролетариат для UCFML может рассматриваться только в союзе с «народом», который его охватывает). Это объясняется тем, что в его политическом видении революция, а также восстание класса, могли быть задуманы только в каждой стране отдельно, без взаимного «вмешательства» . Речь идет о привлечении иммигрантского пролетариата к созданию партии коммунистов «Франции» и совершению революции «во Франции»: рабочий класс не интернационален, а разделен по странам, и в каждой стране он входит в состав «народа».

Поэтому неудивительно, что ни UCFML, ни PAE никогда не выступали против иммиграционного контроля или даже против закрытия границ. Платформа PAE направлена только на « урегулирование статуса нелегальных иммигрантов», требует «равенства прав между французами и иммигрантами », но — как и социал-шовинистические партии и ненавистные профсоюзы — PAE безразлична к пролетариям, которым не разрешен въезд во Францию, и закрывает глаза на тот факт, что само существование «нелегальных иммигрантов», полицейские проверки и постоянная незащищенность, испытываемая рабочими-иммигрантами, являются лишь необходимыми следствиями закрытия границ и контроля иммиграции.

Наряду с демократизмом и национализмом, еще одна черта мешает UCFML работать над восстановлением классовой силы пролетариата и его единства: это сектантство. UCFML не допускает работы в организации, которая не находится под его непосредственным руководством. Именно так она призывает рабочих выйти из профсоюзов и заменить их созданными ею «Антикапиталистическими народными комитетами» (CPAC). Вот почему она не призвала к проведению митинга 29 сентября 1979 года против законов Бонне-Столеру, поскольку она (как политическая организация) не была допущена в состав организационного Коллектива.

Можно привести множество примеров. Суть проблемы заключается в непонимании необходимости открытых классовых организаций, в путанице между непосредственной организацией и политической организацией. Вот почему PAE, с её антирасистской и антифашистской платформой в целом, действительно закрыта по политическим предварительным условиям для рабочих и активистов, которые считают, что демократия — это всего лишь форма диктатуры капитала наравне с фашизмом, а «народ» — всего лишь мистификация.

Маневренная и теневая политика UCFML, которая также сопровождается неистовой активностью, но всегда направлена на рекламу и вербовку любой ценой, приводит и всегда будет приводить ее к столкновению с естественными лидерами, появляющимися в результате борьбы, но она также может подогревать враждебную реакцию по отношению к любой партии и любой политике. Вот почему это особенно вредно.

Национал-демократические иммигрантские группы

Подобно тому, как «французские» ультралевые группы пытаются увести иммиграционную борьбу с классовой территории, куда они инстинктивно стремятся себя поместить, и направить её в русло социал-шовинистического реформизма или мелкобуржуазной демократии империалистической Франции, национально-демократические тенденции, действующие в иммиграции, играют аналогичную роль, пытаясь, со своей стороны, заключить эту борьбу в узконациональный и демократический формат, требуя, например , « подлинной реинтеграции » в странах происхождения, « реальной политики обучения-возвращения » и т. д.

Наиболее пагубной мелкобуржуазно-демократической тенденцией в иммигрантских кругах, несомненно, является та, которая опирается на антиколониальную революционную волну и, в частности, на борьбу палестинских масс, которая всегда остается предметом жгучей актуальности и сочувствия среди трудящихся Магриба.

Позиция этого течения заключается в подчинении борьбы рабочих-иммигрантов национальной перспективе антиимпериалистического движения. Но антиимпериалистическая борьба интересует не только пролетариат. Марксизм различает два движения в угнетенных странах. Первая — буржуазия, поставившая своей целью достижение политической независимости и установление буржуазного общественного строя. Вторая группа — рабочие и бедные крестьяне, которые борются за прекращение всех форм эксплуатации и угнетения.

Катастрофические последствия сталинской контрреволюции легли в основу изоляции революционных движений, потрясших колонии во второй послевоенный период. Последующее отсутствие классовой партии, а следовательно, и пролетарского движения как автономной политической силы, должно было повлечь за собой подчинение восставшего движения рабочих и беднейших крестьян политическому и организационному руководству их соответствующей мелкой буржуазии и буржуазии, несмотря на все периодические попытки добиться большего радикализма.

Вот почему нельзя утверждать, например, что « борьба рабочих-иммигрантов является неотъемлемой частью борьбы арабских народов » [«El Assifa», без даты], не подчиняя потенциально классовую борьбу рабочих-иммигрантов программе и руководству буржуазного и мелкобуржуазного антиимпериалистического движения (например, капитулирующего руководства ООП), речь идет не только о буржуазных государствах, уже созданных более десятилетия назад.

Эта узконационалистическая концепция, которой придерживается, среди прочего, Арабское рабочее движение, неизбежно приводит эти течения к расколу рядов международного рабочего класса, поскольку они по-своему способствуют поддержанию недоверия арабских рабочих-иммигрантов к своим братьям по классу, принадлежащим к другим национальностям.

Наоборот, эта демократическая концепция, которая может привести лишь к межклассовой практике, чуждой традициям рабочего класса, естественным образом подталкивает своих сторонников искать поддержки для борьбы рабочих-иммигрантов среди тех сил, которые в империалистических странах провозглашают себя «прогрессивными» и «демократическими», скрывая при этом тот факт, что они в недавнем прошлом подавляли народные восстания колоний, точно так же, как они, в разной степени, являются пособниками буржуазии против борьбы рабочих.

Вот как МТА заявляет, что борется « за то, чтобы зародилось антифашистское мнение […], чтобы раздался антинацистский голос сопротивляющейся Франции » , в то время как именно этот « антинацистский голос » вчера осудил борцов с антиимпериализмом как « провокаторов на содержании у фашистов », как именно эта « сопротивлявшаяся Франция » отпраздновала свою победу над нацизмом, унеся жизни 80 000 человек на Мадагаскаре и 45 000 человек в Константине!

Вышеуказанные положения действительно типичны для препятствий, которые мешают пробуждению классового сознания в иммигрантском пролетариате. Но необходимо бороться и за другие позиции, чтобы помочь независимой классовой борьбе.

Это касается такой организации, как Комитет алжирских рабочих, которая утверждает, что в дополнение к борьбе плечом к плечу с другими иммигрантами и французскими рабочими за навязывание своих требований, алжирские рабочие должны « объединиться с алжирскими властями, поскольку это их роль (!), защита наших интересов и наших прав во Франции »[10].

То же самое касается и так называемых марксистско-ленинских течений. Таким образом, признавая, что борьба рабочих-иммигрантов является « неотъемлемой частью классовой борьбы международного пролетариата », проалбанцы из El Amel Tounsi утверждают, что она также представляет собой « аспект борьбы угнетенных народов »[11]. А что еще они могли сказать, если их цель — « построить режим новой демократии в рамках строительства арабской нации как шаг к социализму и коммунизму »?

Но наиболее ярким примером того, как мелкобуржуазные демократические позиции могут привести лишь к классовому сотрудничеству с «национальной» буржуазией, несомненно, является пример Ассоциации марокканцев во Франции, которая покрывает преступления капиталистов и марокканской монархии, поддерживая так называемое « право марокканского народа на достижение своего территориального единства в борьбе за освобождение марокканской Сахары »[12]. Разве поддержка разбойной войны, которую ведет марокканская монархия, не является существенной поддержкой беспрецедентной операции по разделению пролетариата Магриба?

Вот к чему приводят узкие представления, охватывающие все вредные предрассудки демократии и национализма. В то время, когда необходимость коллективного классового ответа на наступление капитализма становится все более настоятельной, необходимо решительно бороться со всеми препятствиями, стоящими на пути создания единого пролетарского фронта против всех буржуазий и их пособников, преодолевая все национальные барьеры.

6. Трудящиеся-мигранты на пути к возрождению классовой борьбы

Борьба рабочих-иммигрантов против дискриминации и меры по усилению иммиграционного контроля, принимаемые с 1972 года, преодолевая тысячи препятствий, воздвигнутых буржуазными репрессиями, саботажем оппортунистических партий и профсоюзных аппаратов, а также ограничениями так называемых революционных групп, наглядно иллюстрируют усилия рабочего класса подняться из пропасти контрреволюции и найти путь открытой классовой борьбы против капитала.

На этом пути рабочие-иммигранты, особенно неевропейского происхождения, имеют преимущество: они принадлежат к молодому пролетариату, не испорченному теми крохами, которые империалистическое господство и послевоенный бум предоставили высшим слоям «местного» рабочего класса, изначально не подверженному парализующему влиянию социал-шовинистических и реформистских партий и профсоюзов, которые на протяжении нескольких десятилетий подавляли пролетариат «принимающих» стран, и, напротив, в некоторых своих слоях проникнутому традицией воинственности, унаследованной от антиколониальной борьбы. Наоборот, влияние демократии и национализма может проникнуть в них иными путями: именно через антиимпериалистическую борьбу, в которой они сражались бок о бок с молодой национальной буржуазией и которая окружает демократические принципы революционным и плебейским ореолом, который господство этой самой буржуазии, тем не менее, должно будет все больше запятнать.

Борьба «недокументированных»

Голодовки арабских, а затем маврикийских и пакистанских «нелегальных» иммигрантов с требованием легализации их статуса представляли собой, в частности, 1973-75 гг. — первую попытку, правда, пока еще неосознанную и в зачаточном состоянии, защиты от антииммигрантского наступления последних лет. Несомненно, лозунг — легализация нелегальных иммигрантов — остался частичным, но его можно было бы использовать как первый шаг к требованию отмены любого особого статуса для иммигрантов и обеспечению равных прав. Выдвинутые методы, по сути голодовка, все еще были продиктованы изоляцией и окрашены отчаянием, но вместо того, чтобы осуждать их, как это делали в то время ВКТ и ФДКТ, необходимо было бороться за то, чтобы активная солидарность других пролетариев позволила сломать эту изоляцию и тем самым преодолеть эти методы.

Но, в то время как протестующие рабочие продемонстрировали великолепный всплеск протеста и мужества, руководство, прежде всего MTA, не смогло встать на классовую почву, поскольку, отчасти из-за своей национально-демократической ориентации, оно не имело своих принципов, которые позволили бы продвигать борьбу, не давая ей скатиться в «стихийность» и скорее эффектные неподготовленные действия или увязнуть в болоте гуманитарной и межклассовой «доброй воли», которая была свойственна всем силам — в первую очередь католической церкви, — участвовавшим в комитетах поддержки.

Провал оккупации ONI в начале 1975 года и последовавшее за этим изгнание нескольких десятков рабочих, по-видимому, стали одновременно и финальной, и поворотной точкой. И последний момент, потому что спонтанная непосредственность там была отвергнута. С тех пор голодовок больше не было. Поворотным моментом стало то, что в комитетах поддержки, тогда CUFI-CFI, началась апробация структуры общей солидарности между французскими рабочими и иммигрантами — со всеми ограничениями, связанными с ориентацией организаций, которые в них участвовали, — и прежде всего потому, что — символически — даже когда последние голодовки угасали, борьба жилых районов рабочих-иммигрантов только зарождалась и начинала распространяться[13].

От борьбы жилых районов до борьбы с антииммигрантским наступлением

Борьба жителей домов Сонакотра, а затем жилых комплексов ADEF, AFRP, AFTAM, Логиреп и т. д. стала благодатной почвой для прививания требования равных прав и борьбы против иммиграционного контроля. Прежде всего, потому что она родилась именно из протеста против жестоких условий дискриминации, угнетения и надзора, с которыми сталкиваются рабочие-иммигранты в сфере жилья, как и во всех других аспектах своей жизни. Затем, поскольку её масштаб, тот факт, что с самого начала она преодолела национальные перегородки (важный аспект, на который опирались господа, чтобы установить свою диктатуру), стремление к единству в борьбе рабочих 24 различных национальностей и к солидарности французских рабочих, наконец, её централизация на национальном уровне в Координационном комитете, сформированном из делегатов различных бастующих центров, предрасполагают к тому, чтобы образовать полюс борьбы против сверхэксплуатации и угнетения, тяготеющих над всеми рабочими-иммигрантами в целом.

Так были организованы демонстрации 1977, 1976, 1979 годов, объединившие в одно целое борьбу против эксплуатации и репрессий в жилищной сфере и борьбу против мер Столеру, затем законопроектов Барре-Бонне и Столеру-Булена. Подобные демонстрации, прошедшие под лозунгом: «Французские рабочие-иммигранты — единый рабочий класс» , стали шагом вперед в борьбе рабочих-иммигрантов, поскольку, столкнувшись с общим наступлением буржуазии на весь рабочий класс, поразившим его иммигрантскую составляющую, Координационный комитет принял вызов, также встав на общеклассовую почву: на почву борьбы за боевую солидарность всех трудящихся против репрессий и дискриминации иммигрантов.

Без сомнения, естественная неоднородность Координационного комитета, тот факт, что он пересекается с определенными тенденциями, находящимися под влиянием, например, арабского национализма, или ищущими поддержки у Социалистической партии, или, наконец, врагами какой-либо политической партии, препятствуют эффективности его ответа и требуют от наиболее продвинутых делегатов борьбы и усилий, тем более, чтобы встать на последовательный классовый путь, поскольку ситуация в жилых районах, с беспрецедентным наступлением буржуазии в течение года, вынуждает к отступлению, жестко контролируемому, чтобы избежать катастрофической деморализации среди рабочих и даже дезориентации, даже распада их руководства, и подготовить последующее возвращение в наступление.

В этой борьбе решающее значение будет иметь способность пролетарского авангарда устанавливать реальные связи, пусть даже пока ограниченные, с ячейками боевых рабочих на предприятиях, защищать классовые принципы, выдвинутые в борьбе жилых районов, и возникшую из нее организацию и, наконец, подводить полный баланс проявившихся там сил. В этом контексте многое будет зависеть, в частности, от того, как сориентируется Garges Collective против законов: сможет ли он продолжать твердо следовать курсу борьбы жилых районов, извлекая уроки, или, напротив, будет подавлен центристскими силами, которые попытаются вернуть его обратно?

В упорной борьбе рабочих-иммигрантов, как и во всех более мимолетных вспышках пролетарской борьбы, выражающих сопротивление рабочих посягательствам капитала, возобновление классовой борьбы ищет свой путь, которому до сих пор препятствовали десятилетия контрреволюции. Препятствия, с которыми приходится сталкиваться, — прежде всего изоляция, трудности в преодолении барьеров категории, компании, национальности, саботаж сил классового сотрудничества — те же самые, что и во всех современных рабочих столкновениях. Методы их преодоления также одинаковы.

В этой борьбе наша партия, как всегда, будет на своем посту, чтобы в меру своих сил помогать расширению, укреплению связей, чтобы защищать принципы и методы непримиримой классовой борьбы и пролетарского интернационализма и тем самым подготавливать в нынешних стычках неизбежные битвы, которые произойдут завтра в большем масштабе.

ЗА КЛАССОВЫЙ ОТВЕТ НА НАСТУПЛЕНИЕ ПРОТИВ РАБОЧИХ И ИММИГРАНТОВ,

ЗА ФРОНТ БОРЬБЫ ВСЕХ ПРОЛЕТАРИЕВ ПРОТИВ ЕДИНОГО ФРОНТА БУРЖУАЗИИ И РЕФОРМИЗМА

Приложение

Некоторые цифры по миграционным потокам

В период с 1964 по 1975 год в Великобританию прибыло 2 512 000 рабочих-иммигрантов (не считая ирландцев, которые составляют большинство иностранных рабочих в стране). По данным переписи 1975 года, в этой стране среди работающего населения было 478 000 ирландцев, 215 000 выходцев из Вест-Индии, 190 000 индуистов, 83 000 пакистанцев и 75 000 итальянцев.

С 1950 по 1975 год во Францию прибыло 3 200 000 иностранных рабочих (не считая алжирцев, которые составляли 21 % активного иммигрантского населения в 1977 году), 3 150 000 — в Швейцарию и 16 998 000 в Федеративную Германию (где ротация очень высока).

С 1951 по 1975 год в США въехало 7 800 000 человек. По официальным данным (которые не учитывают нелегальную иммиграцию, которая в 1977 году оценивалась в 8 миллионов человек), с 1960 по 1974 год 18 % иммиграции приходилось на Азию, 39 % — на Латинскую Америку и страны Карибского бассейна, 11 % — на Италию, Грецию и Португалию.

В страны Персидского залива и Ливию только с 1973 года прибыло более 3 миллионов пролетариев, большинство из которых египтяне и палестинцы (в том числе более миллиона в Саудовскую Аравию, 400 000 в Кувейт, 400 000 в Объединенные Арабские Эмираты, 350 000 в Ливию). Общее число людей составило 300 000 индуистов, 200 000 пакистанцев, 100 000 бенгальцев, 80 000 филиппинцев, 80 000 южнокорейцев и 30 000 тайцев.

Черная Африка сама по себе не застрахована от этого явления: выходцы из Верхней Вольты в Кот-д’Ивуаре, нигерийцы в Нигерии, бенинцы в Габоне, мозамбикцы в Южной Африке (не менее 100 000 человек, работающих в основном на шахтах). В такой стране, как Малави, с населением в 5 миллионов человек, большинство работающего населения трудится за границей, в основном в Замбези, Родезии и, конечно, Южной Африке.

В 1977 году в Европе насчитывалось в общей сложности 4 336 000 активных рабочих-иммигрантов: 963 000 итальянцев, 654 000 турок, 610 000 югославов, 449 000 португальцев, 416 000 испанцев, 338 000 алжирцев, 188 000 греков, 76 000 тунисцев и 106 000 финнов.

В 1975 году общая численность иностранного населения во Франции составляла 4 106 000 человек, в Западной Германии — 4 089 000 человек,

1 012 000 в Швейцарии, 835 000 в Бельгии и 409 000 в Швеции.

Все эти цифры, очевидно, не учитывают неофициальную иммиграцию.

(Источники : ООН, «Предложение рабочей силы и миграция в Европе (1950-1975)»; «Ежемесячный обзор труда», октябрь 1977 г.; «Экономический и социальный ежегодник Испании, 1977»; «Экономические проблемы», 11.4.1979 и 25.7.1979; «Рост молодых наций», апрель 1977 г.)-

Угнетение иммигрантских пролетариев одинаково во всех странах

В Западной Германии

Конец 1973 года: начало кризиса (резкий рост безработицы), но также и конец самой мощной серии стихийных забастовок, которые когда-либо знала ФРГ (с мая по сентябрь 1973 года), борьбу, которую в основном вели рабочие-иммигранты, и кульминацией которой стала забастовка турецких рабочих завода Ford в Кельне. Для немецкой буржуазии это был тревожный сигнал.

С сентября 1972 года по сентябрь 1973 года число рабочих-иммигрантов в ФРГ увеличилось на 300 тысяч и составило 2 600 000 человек. С сентября 1973 года по сентябрь 1976 года было выслано около 700 тысяч человек.

Для этого государству не нужно принимать специальные законы. Все, что ему нужно было сделать, это применить существующее законодательство, которое, как отмечают некоторые, находится в полной преемственности с нацистским законодательством 1938 года: « Вид на жительство может быть выдан, если присутствие иностранца не наносит ущерба интересам ФРГ ». И, прежде всего, « оно может быть ограничено в пространстве и времени, а также подчиняться условиям и обязательствам ».

Срок действия вида на жительство может составлять от одного до пяти лет. Условия и обязательства включают в себя, например: запрет на самостоятельную работу, смену места работы, обязанность внести сумму, необходимую для возмещения расходов на возможную высылку, и, наконец, знаменитая « добровольная ротация » : иммигрант получает вид на жительство на ограниченный срок при условии, что он обязуется вернуться в свою страну по истечении этого срока.

« Разрешение на работу выдается в зависимости от ситуации и развития рынка труда, а также с учетом каждого конкретного случая. Оно должно быть ограничено по времени и может быть ограничено определенными компаниями, профессиональными отраслями , экономическими секторами или районами ».

23.11.1973 года правительство постановило прекратить набор рабочих-иммигрантов из стран, не входящих в ЕЭС. Позднее было решено, что дети и подростки, въехавшие в Германию после 30.11.1974 г., не имеют права на получение разрешения на работу или профессионального обучения. По достижении трудоспособного возраста их необходимо было депортировать по закону. Таким образом, семейная иммиграция должна была быть прекращена. Решение правительств штатов и муниципалитетов запретить въезд иммигрантов во многие города и районы, где их « интеграция » была уже « невозможна », с 1 апреля 1975 года имело тот же результат. Максимальный порог для иностранцев был установлен на уровне 12 %, однако запрет, возобновляемый каждый год, может быть введен муниципалитетами, начиная с порога в 6 %.

В это же время была проведена реформа семейных пособий «à la française», в результате которой на детей, не проживающих в Германии, иностранные рабочие получали значительно меньшую сумму (около 1/5) от той, которая ранее выплачивалась наравне с немцами.

Благодаря этой последней реформе немецкая буржуазия надеялась получить чистый доход в один миллиард марок. Но она просчиталась: несмотря на запрет детям работать и ходить в школу, рабочие в массовом порядке привозили свои семьи. В результате, хотя число «легальных» иммигрантов сократилось с 2,6 до 1,9 миллиона человек в период с 1973 по 1976 год, численность иммигрантов стабилизировалась на уровне около 4 миллионов человек, включая миллион детей и подростков…

В Соединенных Штатах

Среди «социальных» мер, принятых администрацией Картера в 1977 году, главной стал закон о рабочих-иммигрантах, нелегально въехавших в США в поисках работы (в основном мексиканцы, латиноамериканцы и выходцы с Карибских островов). Естественно, верхом цинизма является то, что мы считаем «нелегальными» рабочих, что уже насчитывается 8 миллионов, которые составляют основную часть рабочей силы в Юго-Западных штатах и на протяжении более десяти лет подвергаются бесконтрольной сверхэксплуатации, а также угнетаются законом, запрещающим им собираться, бастовать, привозить с собой семьи и вообще демонстрировать свое существование.

Предлагаемый закон предоставляет иностранцам, которые могут доказать, что они находились в Соединенных Штатах до 1970 года, право остаться еще на пять лет, а также возможность привезти свои семьи и подать заявление на натурализацию. Очевидно, что доказать факт проживания до 1970 года очень сложно. Более того, большинство иммигрантов прибыли в США уже после этого, так что только полмиллиона иммигрантов из восьми миллионов смогли воспользоваться этой мерой.

Всем остальным предоставляется право продолжать работать на прежних условиях (т. е. без права на забастовку или объединение, без социального обеспечения, без семьи, без права на обучение) в течение следующих пяти лет, а дальше по усмотрению. Итак, если до сих пор они просто не существовали согласно закону, то теперь у них есть официальное существование, но такое, которое кодифицирует их обязанность работать молча, в любых условиях, и обязанность полиции пресекать любое проявление жизненной активности с их стороны.

Проблема повторяется, как и для тех, кто продолжает нелегально въезжать в Соединенные Штаты или въехал после 1 января 1977 года. Мы видим попытку сократить поток мигрантов и заблокировать рабочих на границе с Мексикой. Так, по оценкам, только в 1977 году полиция вернула на границу с Мексикой около миллиона «нелегальных иммигрантов».

Главным результатом этого ужесточения контроля является дальнейшее усиление незащищенности «добровольно депортированных» (согласно официальной терминологии), подвергающихся преследованиям, которые иногда затрагивают даже ассимилировавшихся рабочих мексиканского происхождения в совершенно обычной ситуации (см. «Le Monde diplomatique» за декабрь 1977 г.). Но это не может остановить неудержимую тенденцию к иммиграции, вызванную объективными факторами, которые кризис делает еще более актуальными (экономический кризис в Мексике уже привел к 100 % девальвации).

Профсоюзы АФТ-КПП, отличающиеся закоренелым, постыдным шовинизмом, заявили, что удовлетворены этими мерами. Однако, судя по всему, организации американских сельскохозяйственных рабочих, часто иммигрантов предыдущего поколения, отказались поддерживать заявления профсоюзов.

В арабских странах

В то время, когда мы являемся свидетелями беспрецедентного наступления на иммигрантов-пролетариев в Европе и Америке, арабская буржуазия работает над тем, чтобы положить конец миграционным движениям в странах Персидского залива. Очевидно, что социальное землетрясение, потрясающее Иран, не зря вызывает опасения у арабской буржуазии.

Тот факт, что иммигрантские пролетарии фактически держат в своих руках судьбу такого важного сектора экономики, как нефть, многое говорит об их потенциально подрывной силе. Но это еще не все: явление иммиграции рабочей силы настолько значимо в странах Персидского залива, что зачастую численность коренных жителей почти что превышает 1/5 от общей численности населения. Этим объясняется пыл, с которым арабская буржуазия стремится защитить себя от любого движения, исходящего от этих пролетариев без отечества.

Поэтому в январе 1979 года арабская буржуазия собралась с благословения ООН, чтобы скоординировать свое наступление против иммигрантов-пролетариев всего региона. Отсюда целая кампания гнусной пропаганды, развязанная средствами массовой информации против «иностранных» пролетариев Персидского залива. Вот как лжесоциалисты Баас не колеблясь пишут в своем органе «Ат-Саура» : « Волна иностранной иммиграции, сосредоточенная в Персидском заливе, в конечном счете угрожает арабскости региона и возвещает о надвигающейся опасности ».

И действительно, ближе к концу мая кувейтские докеры и портовые рабочие (все иммигранты, в основном индийцы и пакистанцы) объявили бессрочную забастовку, требуя повышения заработной платы. Насколько дерзким должно быть решение этих рабочих начать такую забастовку, когда их вид на жительство напрямую связан с компанией, которая их нанимает! Но особенно отвратительные условия, в которых капитализм заставляет их трудиться, означают, что им нечего терять, кроме своих цепей.

И на Востоке тоже…

Если алжирское правительство под давлением Парижа прекратило «легальную» эмиграцию во Францию, это не означает, что вся эмиграция прекратилась. Свидетельством этому является эмиграция алжирских рабочих в ГДР. Условия договора выявляют степень цинизма, с которой так называемые «социалистические» буржуа приходят к соглашению на спинах иммигрантских пролетариев: семьям не разрешается эмигрировать; срок пребывания, установленный в 4 года, может быть продлен только при наличии «удовлетворительных» показателей; и, наконец, немецкие власти оставляют за собой право расторгнуть контракт с любым алжирским работником в случае «подрыва дисциплины социалистического труда и норм общественной жизни»…

Враг рабочего класса в международном масштабе все тот же. Пролетариату предстоит организоваться вокруг своей классовой партии, чтобы единым фронтом противостоять этому явлению в международном масштабе.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] см. экономика и статистика № 70, сентябрь 1975 г.

[2] Цифры из 1976, иммиграционного досье, опубликованного Государственным секретариатом по вопросам иммиграции.

[3] Жорж Госна, в Le Monde от 10-11 января 1971 года.

[4] L’Humanité за 20.03.1973.

[5] Le Réveil du Val de Marne, 17.11.1978.

[6] Courrier conféderal n° 333.

[7] Syndicalisme, 24.07.1975

[8] CFDT-Métaux, n° 11/c.

[9] Le Monde, 19.11.1977

[10] La voix des travailleurs algériens, n° 6, январь 1979.

[11] Манифест от 1 мая 1978 года.

[12] Интервью с должностным лицом AMF в 83 марта, № 53-54 за май-июнь 1978 г.

[13] Мы посвятили этой борьбе много статей, а вскоре опубликуем и брошюру.

PARTITO COMUNISTA INTERNAZIONALE

КИТАЙ

Оглавление

Тезисы по китайскому вопросу

«Il Programma Comunista», n.23, 1964 и n.2, 1965

Вступление

После 1960 года, когда 81 так называемая коммунистическая партия (включая партию Мао) продемонстрировали свое единодушие по программе хрущевистского оппортунизма, де-факто между Пекином и Москвой произошел разрыв. Мы проанализировали различные документы, в которых Китай излагает свой собственный национальный вариант сталинизма, но в отличие от других «национальных социализмов» арабского, кубинского или югославского направления китайский «социализм» настаивает на том, чтобы призвать буржуазную Россию к ответственности, став защитником марксизма и реконструировать под своей эгидой ряды мирового пролетариата. Именно это требование больше, чем неизбежные антагонизмы между российским и китайским государствами, требует нашего ответа, поскольку ни социальная практика, ни официальная политическая идеология пекинских лидеров не направлены на победу коммунистической программы.

Характер и перспективы революции Востока

1. В Китае, как и в других отсталых странах Африки и Азии, две мировые войны привели к слому противоречия между развитием производительных сил и старыми производственными отношениями, унаследованными от патриархального режима. Здесь уже давно одно за одним происходили национальные восстания и земельные бунты, подтверждая прогнозы, сформулированные марксизмом еще в начале века. По этой причине, несмотря на неоднократные поражения пролетариата в европейских промышленных метрополиях, подъем национальных движений на Востоке продемонстрировал революционную силу антагонизмов, накопленных капиталистической системой. Но, как было доказано сегодня в связи с растущим отставанием архаичных стран по сравнению с экономическим развитием старых индустриальных метрополий, эти противоречия не могут быть решены в рамках национальной системы или посредством буржуазного «прогресса»: они являются продуктом мирового капитализма, его неравномерного развития, накопления всего богатства горсткой сверхиндустриализированных государств. Именно в этих терминах Коммунистический Интернационал поднял вопрос о колониях в своем Манифесте 1919 года:

« Последняя война, которая явилась в значительной мере войной из-за колоний, была в то же время войной при помощи колоний […]. Программа Вильсона («Свобода морей», «Лига наций») имеет своей задачей в лучшем случае изменить этикетку колониального рабства. Освобождение колоний мыслимо только вместе с освобождением рабочего класса метрополий».

Пролетариат был побежден, а затем порабощен буржуазной, пацифистской идеологией. Но вопреки всем пророкам «социального мира» и «мирного сосуществования», определенный урок, который рабочий класс должен извлечь из революций Востока, таков: насилие всегда является единственной повивальной бабкой истории.

2. Какими бы ни были угнетения, вызванные внешним империализмом в Китае, характер созданных там экономических и социальных противоречий не был достаточным, чтобы превратить революцию Китая в «антикапиталистическую» революцию саму по себе. Марксизм всегда отрицал эту иллюзию мелкобуржуазного «социализма», который был принят и русскими народниками и сегодня эксплуатируется «радикализмом» Мао. О русских народниках Ленин сказал следующее:

« Они все охотно говорят «социалистические» фразы, но обманываться насчет значения этих фраз сознательному рабочему непозволительно. На деле ни в каком «праве на землю», ни в каком «уравнительном распределении» земли, ни в какой «социализации земли» нет ни капли социализма. Это должен понимать всякий, кто знает, что товарное производство, власть рынка, денег, капитала не только не затрагивается, а, напротив, еще шире развертывается при отмене частной собственности на землю и новом, хотя бы и самом «справедливом», ее разделе » (Политические партии в России, 1912).

Освобождение крестьянина от уз натурального хозяйства, развитие «современной» промышленности, использование резервов рабочей силы и капитала, обеспечиваемых «современным» сельским хозяйством, создание национального рынка и, в завершение всего, прославление «национального единства», «национальной культуры» и всех «современных» атрибутов государственной власти: все это всегда было и всегда будет программой накопления капитала.

3. И тем не менее марксизм, далекий от ограничения буржуазно-революционного движения до выдвижению формальных требований к национальному государству и политической демократии, самым строгим образом оценивает роль социальных классов во всех революциях. Появление промышленного пролетариата в Китае, как в царской России или в Европе в 1848 году, указывало коммунистам на необходимость классовой организации, которая использовала бы кризисы добуржуазного режима в своих политических целях. Это линия Коммунистического манифеста и Октябрьской революции; линия, которую Маркс назвал «перманентной революцией». В своих дополнительных тезисах по колониальному вопросу, представленному на Втором Конгрессе III Интернационала, Рой подчеркнул важность этой перспективы автономной и постоянной борьбы за пролетариат в колониях:

« Иноземное господство тормозит свободное развитие социальных сил, поэтому его свержение должно быть первым шагом революции в колониях. Помогать свержению иноземного господства в колониях не значит таким образом поддерживать националистические стремления туземной буржуазии, а значит лишь прокладывать путь угнетенному колониальному пролетариату […]. Революция в колониях на первых этапах не будет коммунистической революцией, но если руководство с самого начала будет в руках коммунистического авангарда, то революционные массы будут идти по верному пути к достижению поставленной цели путем постепенного приобретения революционного опыта ».

Заперев китайский пролетариат с начала революции в «блоке четырех классов» — политическая формула нынешней «народной демократии» — партия Мао ознаменовала на территории всего отсталого Востока разрыв с тактикой, столь славно излагаемой российским большевизмом.

4. Перманентность революционного процесса, который должен был дать власть пролетариату отсталых стран, имела бы смысл для окончательной победы коммунизма только в том случае, если пролетарская революция смогла бы распространиться на метрополии капитала. Во втором предисловии к русскому изданию Манифеста Маркс писал, что Россия может избежать болезненной фазы капиталистического накопления: « Если русская революция послужит сигналом пролетарской революции на Западе, так что обе они дополнят друг друга ».

«Ленинский Интернационал» не только вновь занял эту позицию в отношении Советской России, но и распространил её на всю Азию. Мы цитируем здесь тезисы Бакинского съезда в 1920 году:

« Только полное торжество социальной революции и установление коммунистической мировой экономики могут освободить крестьян Востока от гибели, нищеты и эксплуатации. Поэтому к их освобождению нет другого, кроме присоединения к революционным рабочим Запада, к советским республикам и одновременной борьбы с иностранными капиталистами, а также с собственными деспотами (помещиками и буржуазией) до полной победы над мировой буржуазией и окончательного установления коммунистического строя ».

Известно, как сталинизм откинул этот тезис, превратив экономические или дипломатические успехи России в универсальный критерий прогресса коммунизма. Пекин идет до полного отрицания: вместо того, чтобы видеть в победе западного пролетариата единственную перспективу социального освобождения Востока, он ставит дело международного пролетариата в зависимость от исхода буржуазных национальных движений Африки и Азии.

5. В противовес сталинской теории «строительства социализма в СССР» и тактических расширений, которые подарил Китаю вырожденный Интернационал, историческая заслуга Троцкого заключается в защите целостного видения революционного процесса, который был вызван Первой мировой войной и Октябрьской революцией. Поэтому в своих «Тезисах» 1929 года о перманентной революции он заявлял:

« Завершение социалистической революции в национальных рамках немыслимо. Одна из основных причин кризиса буржуазного общества состоит в том, что созданные им производительные силы не могут более мириться с рамками национального государства. Отсюда вытекают империалистские войны, с одной стороны, утопии буржуазных Соединенных Штатов Европы, с другой. Социалистическая революция начинается на национальной арене, развивается на интернациональной, и завершается на мировой ».

Стало быть, теория перманентной революции применяется к каждой изолированной пролетарской диктатуре, как к той, чьи экономические структуры созрели для определенных социалистических преобразований, так и к той, в которой они все еще очень сильно отстают. Сталинская Россия могла присвоить себе национальную привилегию «строительства социализма» в своих границах не больше, чем гитлеровская Германия. Но, с другой стороны, Троцкий настаивал:

« Указанная выше схема развития мировой революции снимает вопрос о странах, «созревших» и «несозревших» для социализма, в духе той педантски безжизненной классификации, которую дает нынешняя программа Коминтерна. Поскольку капитализм создал мировой рынок, мировое разделение труда и мировые производительные силы, постольку он подготовил мировое хозяйство в целом для социалистического переустройства ».

Демократия и пролетариат: национальный вопрос

6. Установив диктатуру пролетариата в мелкобуржуазной стране, которая не знала ни парламентского режима, ни развитого капитализма, российские большевики нанесли смертельный удар по реформизму II Интернационала, который сделал буржуазную демократию и её «прогресс» абсолютным условием «перехода» к социализму.

Полвека спустя, невозможно довольствоваться рассмотрением конституционных реформ и демократических методов, в качестве главного пути к социализму, ренегаты определяют сам социализм такими буржуазными терминами, как «народная демократия» или «государство всего народа». Те, кто уничтожил ленинский Интернационал, имеют только один лозунг и одно верование: независимость различных «коммунистических» партий, невмешательство во внутренние дела «национальных» партий.

Объясняя крах II Интернационала, Манифест 1919 года заявил:

« Но центр тяжести рабочего движения лежал в этот период целиком на национальной почве, в рамках национальных государств, на основе национальной промышленности, в области национального парламентаризма ».

Мы отрицаем, что такой конец был неизбежным для III Интернационала. Мировой капитализм и империалистические войны как раз и перенесли этот «центр тяжести» на международную арену не только для развитых капиталистических стран, но и для угнетенных стран, где национальный колониальный вопрос встал в полный рост.

7. Национальный вопрос не может быть поставлен как конкретный вопрос пролетарского движения, кроме случая революционной фазы капитализма, когда буржуазия штурмует власть для завершения своих социально-экономических преобразований. Однако во время зрелой фазы капитализма всякая «национальная программа» рабочей партии претендует на улучшение представительной системы или экономической базы буржуазного государства, она представляет собой программу классового сотрудничества и «защиты отечества». Вот почему марксизм всегда строго ограничивал две последовательные фазы капитализма географическими зонами.

« В Западной, континентальной, Европе эпоха буржуазно-демократических революций охватывает довольно определенный промежуток времени, примерно, с 1789 по 1871 год. Как раз эта эпоха была эпохой национальных движений и создания национальных государств. По окончании этой эпохи Западная Европа превратилась в сложившуюся систему буржуазных государств, по общему правилу при этом национально-единых государств. Поэтому теперь искать права самоопределения в программах западноевропейских социалистов значит не понимать азбуки марксизма. В Восточной Европе и в Азии эпоха буржуазно-демократических революций только началась в 1905 году. Революции в России, Персии, Турции, Китае, войны на Балканах — вот цепь мировых событий нашей эпохи нашего «востока» » (Ленин, О праве наций на самоопределение, 1914).

Сегодня этот этап также завершен в отношении всей афро-азиатской зоны. Повсюду, где после окончания Второй мировой войны возникли более или менее «независимые» и более или менее «народные» национальные государства, они более или менее способствовали «радикальному» накоплению капитала. Только по этой причине китайский «радикализм» уже не может быть изображен как теория национального революционного движения. Вместо этого он является официальной идеологией сложившегося буржуазного государства, программой классового сотрудничества со всеми, кого имели в виду в «социалистической» фразеологии.

8. Даже в период буржуазно-демократических революций коммунисты не должны делать фетиша из «национального вопроса» и никогда не должны ставить его выше классовых интересов и собственной борьбы. Революционный пролетариат никогда не должен забывать, что его историческая задача — уничтожить буржуазное государство и его производственные отношения, чтобы обустроить общество, в котором исчезнут классы, а также различия между государствами и даже между нациями.

По мере своего развития капитализм подрывает национальные границы своими товарами и армиями. Как разрушитель отношений собственности, капитализм разрушает национальные образования и навязывает свои формы мирового господства как в самых развитых странах, так и для угнетенных народов. Поэтому коммунисты не должны ожидать от капитализма создания гармоничного «общества наций», где отношения между государствами регулируются в соответствии с «правами народов». Однако они имеют право надеяться, что свержение мирового капитализма может означать, что Восток сможет избежать фазы капиталистического накопления и конституции буржуазных национальных государств.

Ленин также сказал:

« Мы не знаем, успеет ли Азия, до краха капитализма, сложиться в систему самостоятельных национальных государств, подобно Европе. Но остается неоспоримым, что капитализм, разбудив Азию, вызвал и там повсюду национальные движения, что тенденцией этих движений является создание национальных государств в Азии, что наилучшие условия развития капитализма обеспечивают именно такие государства » (там же).

9. Третий Интернационал предусмотрел различные способы развития мировой революции:

• Одновременная победа пролетариата на Западе и Востоке
• Победа пролетариата в промышленных центрах и независимость колоний под национальной буржуазией
• Победа пролетариата в колониях и задержка коммунистической революции в Европе.

Но Интернационал никогда не считал победу блока классов долговременной революционной перспективой, с которой пролетариат в отсталых странах должен увязать свою судьбу. Тезисы II съезда, которые Рой посвятил, в частности, Китаю и Индии, в любом случае подчеркивали, насколько необходимо, чтобы пролетариат отделился от «национальной» буржуазии:

« [В угнетенных странах] существует два различных движения, которые с каждым днем все больше отходят друг от друга. Одно из них — буржуазно-демократическое националистическое движение с программой политической независимости в условиях буржуазного порядка, другое – массовая борьба бедных и темных крестьян и рабочих за дело своего освобождения от всех видов эксплуатации. Первое движение пытается руководить вторым и часто с известным успехом, но Коммунистический Интернационал и соответствующие партии должны бороться против такого руководства и помогать развитию классового сознания рабочих масс колоний ».

10. История китайского рабочего движения и политической традиции Коммунистической партии Китая — это отказ от этого требования, заявленного Интернационалом. Уже присоединившись к Гоминьдану в 1924 году, молодая Коммунистическая Партия Китая (КПК) поддержала «три народных принципа», азиатский вариант формулы, предложенной Линкольном («Правительство из народа, созданное народом и для народа») и буржуазной французской революцией («Свобода, Равенство, Братство»). Как отметил Троцкий, слияние Коммунистической партии Китая с националистической партией не имеет ничего общего с тактикой временных союзов, которую Маркс считал приемлемой во время буржуазно-демократической революции и которая использовалась большевиками в России, обновляемая Мао Цзэдуном на каждой «стадии» китайской революции даже после поражения и уничтожения Гоминьдана. Действительно, в 1945 году в своем докладе «О коалиционном правительстве» он заявил:

« наши требования полностью совпадают с революционными требованиями Сунь Ятсена […] за свержение чужеземного национального гнёта, за ликвидацию феодального гнёта, за избавление китайского народа от трагической участи населения колониальной, полуколониальной и полуфеодальной страны, за построение независимого, свободного, демократического, единого, богатого и могучего Китая, государства новодемократического по своему характеру, руководимого пролетариатом, государства, основным содержанием деятельности которого является освобождение крестьянства, — иначе говоря, за построение государства революционных трёх народных принципов Сунь Ятсена. Мы так и поступаем » (О коалиционном правительстве).

От русской революции до кантонской коммуны: реванш меньшевизма

11. В анализе событий 1905 года большевизм подтвердил свою тактику и окончательно отделился от меньшевистского течения. Ленин заявил, что в России « буржуазная революция невозможна как революция буржуазии ». Согласно этому пролетариату нельзя дожидаться, пока буржуазия выполнит свои политические и социальные задачи (свержение царизма и отмена феодальной собственности), прежде чем начать свою собственную борьбу. Возглавление общественного движения без ограничений в буржуазных юридических формах (учредительное собрание) означало лозунг: «демократическая диктатура рабочих и крестьян» и «Вся власть Советам!». Результатом этой тактики было установление не буржуазной демократии, а открытой диктатуры пролетариата.

В борьбе с теорией «стадий» буржуазной революции, которую Сталин поддерживал уже в то время, Ленин вспомнил суть конфликта между большевиками и меньшевиками в марте 1917 года:

« Наша революция буржуазная, — поэтому рабочие должны поддерживать буржуазию, — говорят Потресовы, Гвоздевы, Чхеидзе, как вчера говорил Плеханов. Наша революция буржуазная, — говорим мы, марксисты, — поэтому рабочие должны раскрывать глаза народу на обман буржуазных политиканов, учить его не верить словам, полагаться только на свои силы, на свою организацию, на свое объединение, на свое вооружение » (Письма из далека, 1917).

12. Сталинизм сделал все возможное, чтобы не допустить применения колониальными странами принципов и уроков Октябрьской революции и с этой целью поддерживал типично меньшевистское толкование, согласно которому империалистическое иго делало «национальную» буржуазию отсталых стран, более революционной, чем была в свое время русская антифеодальная буржуазия. В ответ на эту теорию Бухарина Троцкий писал:

« Политика, которая игнорировала бы могущественное давление империализма на внутреннюю жизнь Китая, была бы в корне ложной политикой. Но не менее ложной была бы политика, исходящая из абстрактного представления о национальном гнете, без его классового преломления. […] Империализм представляет собою могущественнейшую силу во внутренних отношениях Китая. Основным источником этой силы являются не военные корабли в водах Янцзы — это лишь вспомогательные орудия, — а экономическая и политическая связь иностранного капитала с китайской буржуазией » (Китайская революция и тезисы тов. Сталина, 1927).

Без анализа классовых отношений в Китае или в других колониальных странах невозможно было понять ни сущность аграрного вопроса, ни феномен компрадорской буржуазии, ни, наконец, роль «военных синьоров» и других националистических генералов, таких как Чан Кайши и Ван Цзинвэй, среди которых Интернационал искал «союзников», но нашел только палачей.

13. « Азиатские революции показали нам ту же бесхарактерность и подлость либерализма, то же исключительное значение самостоятельности демократических масс, то же отчетливое размежевание пролетариата от всяческой буржуазии » (Ленин, Исторические судьбы учения Карла Маркса, 1913).

Таковы уроки, которые обрисовал Ленин, после 1913 года с первой волной буржуазных национальных революций на Востоке: Россия (1905), Персия (1906), Турция (1908), Китай (1911). И Троцкий, незадолго до окончания Второй революции и расправы над кантонским пролетариатом в 1927 году, подвел резкие уроки тактики Интернационала следующим образом:

« Из тезисов Сталина вытекает, будто пролетариат может отделиться от буржуазии лишь после того, как она сама отшвырнет его, разоружит, обезглавит и растопчет. Но ведь как раз по такому пути развернулась революция-выкидыш 1848 года, когда пролетариат не имел самостоятельного значения, шел за мелкобуржуазной демократией, которая, в свою очередь, плелась за либеральной буржуазией и подвела рабочих под нож Кавеньяка. Как ни велики действительные своеобразия китайской обстановки, но то основное, что характеризует революционный путь 1848 года, повторилось в китайской революции с такой убийственной точностью, как если бы на свете не было ни уроков 1848, 1871, 1905, 1917 годов, ни ВКП, ни Коминтерна ».

И время великих битв китайской революции между 1924 и 1927 годами на самом деле не было будущим «независимого, богатого и могучего» Китая, который был скомпрометирован на протяжении многих лет, но будущим всего рабочего движения в колониях, на бесконечно долгий и гораздо более болезненный исторический период.

14. Присоединившись к Гоминьдану и отправив своих «министров» в националистическое правительство в Кантоне, КПК не делала разумного тактического маневра, чтобы увеличить свое влияние, как могу бы поверить Интернационал в Москве. Партия отказалась от своих принципов и подчинила свои действия национальной стратегии буржуазии. Сталин продвигал эту позицию до последних последствий, а тезисы, которые он опубликовал в апреле 1927 года, только год спустя после первого удара Чан Кайши против коммунистов, получили «классическую» форму.

Действительно, присоединение к «трем принципам народа» не означало простого признания абстрактных принципов, «общая убежденность рабочих и буржуазии в национальном движении». Согласно теории Сунь Ятсена «трем принципам» соответствовали «три стадии» развития буржуазной революции:

• первый, «военный», этап должен был воплотить принцип национализма на практике путем объединения Китая;
• второй, «воспитательный», этап должен был подготовить людей к политической демократии;
• третий, и последний, этап должен был реализовать эту демократию и ввести «благосостояние народа».

Сталин принимал те же «стадии» в своих «тезисах», переименовывая их в антиимпериалистические, аграрные и советские, и для него массовое убийство китайского пролетариата означало окончание «первой стадии», в ходе которой коммунисты не могли поднять аграрный вопрос или вопрос о выходе из Гоминьдана. Все сталинские партии повторят эту политику в колониальных странах. В Китае, где она использовалась впервые, такие маневры проявили себя как открытое предательство класса, отказ от восставших пролетариев в основных промышленных центрах к кровожадным репрессиям Чан Кайши.

15. Сталинизм никогда не хотел рассматривать поражение в 1927 году иначе чем «стадию» буржуазной революции в Китае и «временное» отставание в рабочем движении. Мы отвергаем эту интерпретацию. Классовая борьба этого периода была настолько «частичной», то превратилась в борьбу за власть между буржуазией и пролетариатом, а поражение сопровождалось физической и длительной ликвидацией всего коммунистического авангарда. К тому времени, как сказал Троцкий, «демократическая революция» в Китае обрела характер не буржуазной революции, а буржуазной контрреволюции. Наконец, неудача в 1927 году отмечена полным отказом со стороны московского Интернационала от большевистской традиции во всех странах Востока. В Апрельских тезисах 1917 года, в которых Ленин объявил приближающуюся победу русской революции, слово в слово опровергаются Апрельские тезисы 1927 года, в которых Сталин оправдывал переворот Чана Кайши в теории революционных «стадий».

В противовес буржуазной и национальной историографии марксизм должен восстановить свою пролетарскую и международную концепцию исторического курса буржуазных революционных движений:

1789 — 1871: буржуазно-демократические движения в Западной Европе (а также в Северной Америке и Японии);

1905 — 1950 гг. (примерно): национально-революционные движения в Восточной Европе и во всем афро-азиатском регионе; единственная пролетарская победа в России;

1917-1927 гг. — мировая стратегия перманентной революции, с поражением в Европе (1918-1923) и в Азии (1924-1927 гг.) в качестве условий для сталинской контрреволюции в России и в остальном мире.

Крестьянский «социализм» и «новая» демократия

16. Марксизм не только осудил теорию «демократической стадии», но и отверг во время «аграрной стадии» использование Сталиным лозунга «демократической диктатуры рабочих и крестьян», чтобы скрыть правительственный альянс левых с Гоминданом. В своей завершенной форме эта теория стала теорией «новой» демократии, сигнализирующей о полном отказе от марксистских представлений о классовой природе каждого государства.

« если мы классифицируем многообразные формы государственного строя, существующие в мире, по классовому характеру власти, то они в основном сведутся к трём следующим типам: 1) республики буржуазной диктатуры; 2) республики пролетарской диктатуры; 3) республики диктатуры союза нескольких революционных классов. […] на определённом историческом отрезке времени в ходе революций во всех колониальных и полуколониальных странах в качестве формы государственного устройства может быть принята только третья форма: то, что мы называем республикой новой демократии ». (Мао Цзэдун, О новой демократии, 1940).

Интернационал Ленина никогда не призывал пролетариев колоний создавать такие «промежуточные» государства между диктатурой пролетариата и буржуазией, и мы также отрицаем, что когда-либо существовал или существует сейчас хоть один пример такого государства спустя после более 40 лет «антиимпериалистических фронтов». Опыт двоевластия во время русской революции показал, что «демократическая диктатура рабочих и крестьян» в короткий период неизбежно превращается в диктатуру пролетариата или диктатуру буржуазии. Троцкий распространил этот урок на китайскую революцию, и сегодня мы можем видеть его подтверждение в буржуазных последствиях каждого антиколониального движения.

« Если русские народники вместе с меньшевиками придали своей кратковременной «диктатуре» форму открытого двоевластия, то китайская «революционная демократия» не доросла и до этого. А так как история вообще не работает на заказ, то ничего не остается, как понять, что другой «демократической» диктатуры, кроме той, какою была диктатура Гоминдана с 1925 г. » (Троцкий, Коммунистический Интернационал после Ленина).

17. После долгого игнорирования аграрного движения и вооружения крестьян сталинисты настолько увлеклись, что стали считать его « определяющей чертой китайской революции и основой новой демократии » (1913). « По сути, национальный вопрос — это крестьянский вопрос », — заявил Сталин. Отсюда Мао позже вывел свою концепцию китайской революции как по сути «крестьянской революции», окружившей города из сельской местности.

Насколько нам известно, далеко не в этом заключается оригинальность буржуазных революций в империалистическую эпоху. В прошлом все они все использовали крестьян по-разному, включая вооруженную организацию, и все они в разной степени вносили глубокие изменения в сельское хозяйство. Тем не менее, марксизм всегда подчеркивал неспособность крестьянского класса определять свою собственную политику. Это показало, что аграрные восстания, являющиеся неотъемлемой частью буржуазных революций, преуспели только под руководством городов и уступкой им власти. Коммунистический манифест еще в 1848 году настоял на двойственном характере крестьянства и почему оно не может выступать в качестве самостоятельного класса, Крестьянин — не что иное, как социальный представитель буржуазных отношений; он всегда оставляет свое политическое представительство другим.

Всем тем чемпионам крестьянского «социализма», которые как в России, так и в Китае упрекали нас в «недооценке» крестьянства, мы отвечаем, что всегда подчеркивали уроки марксизма и что оригинальность восточных революций заключается не в вооруженном вмешательстве крестьянских масс, а в перспективе пролетарского направления к целям, которые не были неизбежно буржуазными.

18. Поражение китайского пролетариата объясняет, почему революции пришлось отступить в деревню. Но это не дает оправдания коммунистам обменивать свои классовые концепции на теории крестьянского «социализма». В 1848-9 годах провал немецкой революции оставил пролетариат в той же политически дезорганизованной ситуации: перед ним возникла опасность погрузиться в мелкобуржуазную демократию. Это была опасность, с которой столкнулись Маркс и Энгельс в знаменитом Обращении центрального комитета к Союзу Коммунистов.

Против мелкобуржуазных радикалов, которые « стремятся к тому, чтобы втянуть рабочих в партийную организацию, где господствуют общие социально-демократические фразы, за которыми скрываются их особые интересы », в Обращении подчеркивается необходимость независимой классовой партии.

Против всякого рода мелкобуржуазной демократической власти именно так в Обращении вводился лозунг пролетарской революции:

« Наряду с новыми официальными правительствами они должны сейчас же учреждать собственные, революционные рабочие правительства, будь то в форме органов местного самоуправления, муниципальных советов, будь то через рабочие клубы или рабочие комитеты, так, чтобы буржуазно-демократические правительства не только немедленно утратили опору в рабочих, но и увидали бы себя с самого начала под наблюдением и угрозой властей, за которыми стоит вся масса рабочих » (Обращение центрального комитета к Союзу Коммунистов).

Это классический ответ марксизма на реакционные формулы «рабочих и крестьянских партий», «рабочих и крестьянских правительств» и «новой» демократии. Послание 1850 года полностью направлено против них. Если Маркс и Энгельс не говорят о «демократической диктатуре» здесь, то потому, что они не считают ее подходящим лозунгом для пролетариата использовать против агитации мелкобуржуазных демократов. Позиции Сталина и Мао не могут даже опираться на отсутствие в Германии «оригинальной» особенности, которую, по их утверждению, обнаружили в Китае, да и в России: аграрной революции. Напротив, в Германии того времени Маркс и Энгельс не раз видели «переиздание» крестьянской войны XVI века под политическим руководством пролетариата.

19. Русская революция, не более, чем немецкая буржуазная революция, не раскрывает тайну стабильной «народной» власти, представляющей собой блок классов. Задолго до 1917 года Ленин объяснял формулу «революционной и демократической диктатуры рабочих и крестьян» как власть пролетариата, «опирающуюся на крестьян» или «ведущую крестьян за собой»; формулу, которая не была ни фронтистской, ни даже «демократической». По этой причине, в совершенной преемственности с Марксом и Энгельсом он интерпретирует лозунг в апреле 1917 года:

« Революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства» уже осуществилась в русской революции, ибо эта «формула» предвидит лишь соотношение классов, а не конкретное политическое учреждение, реализующее это соотношение, это сотрудничество. «Совет рабочих и солдатских депутатов» — вот вам уже осуществленная жизнью «революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства […] Существует рядом, вместе, в одно и то же время и господство буржуазии (правительство Львова и Гучкова) и революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства, добровольно отдающая власть буржуазии, добровольно превращающаяся в придаток её […] Но если это [может ли теперь быть в России особая «революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства», оторванная от буржуазного правительства] может еще случиться, то путь к этому один и только один: немедленное, решительное, бесповоротное отделение пролетарских, коммунистических элементов движения от мелкобуржуазных » (Ленин, Письма о тактике, 1917).

В период с февраля по октябрь народники и меньшевики были ярыми сторонниками «демократической диктатуры», упрекая Ленина в «недооценке» крестьянства и желании «перескочить» этап буржуазных социальных реформ. Большевики, с другой стороны, указали, что речь идет не о «введении социализма» в России, а о захвате политической власти; после чего они показали, как пролетарская диктатура понимает экономические реформы мелкобуржуазной демократии.

20. После капитуляции перед китайской либеральной буржуазией развернулась «борьба с троцкизмом», нацеленная на победу в рядах побежденного пролетариата позиций, ранее защищаемых блоком народников и меньшевиков во времена русской революции. И Мао Цзэдун, бывший член ЦК Гоминьдана и недавний агитатор крестьянства, выполнил эту задачу.

Согласно нашей позиции, он не «спас» и не «реконструировал» партию пролетариата, отведя её «в горы» и подталкивая к крестьянской партизанской войне: он просто утопил её в большой мелкобуржуазной массе. В противовес ему Ленин в апреле 1917 года и Маркс в марте 1850 года смогли помешать коммунистам увязнуть в подобной ситуации. Что касается вопроса о власти в китайской революции, Мао Цзэдун даже не избавился от мелкобуржуазных иллюзий, которые позволили случиться репрессиям Чана Кайши в 1927 году. Теория «новой демократии» — это не что иное, как развитие этих же иллюзий в период и в стране, в которой слабость «национальной» буржуазии не оставляла никакой другой перспективы для формирования буржуазной власти, кроме как действием «народных» и крестьянских масс, столь неумелых и медлительных для организации.

Мелкобуржуазные демократы любят обвинять «реакцию» в приписываемой ей трудностях «эффективного» объединения, отсутствия характера и врожденных колебаний. С другой стороны, марксизм признает за этим отражение их нестабильного экономического положения. Обращение к политической инициативе этих масс с целью создания национального государства, борьбы с империализмом или реализации социалистической программы — это не только отречение от Маркса и Ленина, но и компрометация любого революционного движения. На наш взгляд, достаточным доказательством этого являются нескончаемые колебания китайской революции и, на сегодняшний день, окровавленная анархия, охватившая большую часть Черной Африки.

Вот почему в 1917 году Ленин отменил «старую формулу» «революционной и демократической диктатуры», которую народники и меньшевики хотели «реализовать» посредством …Учредительного собрания. Точно так же большевики передали имя «социал-демократическая партия» в архивы II Интернационала. Потому что, и это также относится к «новой демократии»:

« «Демократия» выражает на деле иногда диктатуру буржуазии, иногда бессильный реформизм мещанства, подчиняющегося этой диктатуре » (Ленин, Пролетарская революция и ренегат Каутский).

Импотентный мелкобуржуазный рефорфизм

21. В своем Обращении 1850 года Маркс и Энгельс предупредили немецких пролетариев, что мелкобуржуазная демократия будет играть ту же вероломную роль, что и либеральная буржуазия в революционной трансформации старых социальных и политических структур. Подтверждением этих прогнозов в России стали бы социал-революционеры. Китайский пример дает нам абсолютное подтверждение в масштабе всего исторического периода и всей страны.

« Далекие от мысли произвести переворот во всем обществе в интересах революционных пролетариев, демократические мелкие буржуа стремятся к такому изменению общественных порядков, которое сделало бы для них по возможности более сносным и удобным существующее общество. Поэтому они требуют […] устранения давления крупного капитала на мелкий, добиваясь создания государственных кредитных учреждений и законов против ростовщичества, благодаря чему перед ними и крестьянами открылась бы возможность получать ссуды не от капиталистов, а от государства, и притом на льготных условиях; они добиваются затем установления буржуазных отношений собственности в деревне путем полного устранения феодализма […] Что касается рабочих, то прежде всего несомненно, что они по-прежнему должны оставаться наемными рабочими, но при этом демократические мелкие буржуа хотят, чтобы рабочие имели лучший заработок и более обеспеченное существование […] эти требования ни в коем случае не могут удовлетворить партию пролетариата. В то время как демократические мелкие буржуа хотят возможно быстрее закончить революцию, в лучшем случае с проведением вышеуказанных требований, наши интересы и наши задачи заключаются в том, чтобы сделать революцию непрерывной до тех пор, пока пролетариат не завоюет государственной власти, пока ассоциация пролетариев не только в одной стране, но и во всех господствующих странах мира не разовьется настолько, что конкуренция между пролетариями в этих странах прекратится и что, по крайней мере, решающие производительные силы будут сконцентрированы в руках пролетариев. Для нас дело идет не об изменении частной собственности, а об ее уничтожении, не о затушевывании классовых противоречий, а об уничтожении классов, не об улучшении существующего общества, а об основании нового общества » (Обращение ЦК к Союзу коммунистов).

22. Что касается аграрного вопроса, то партия Мао ничего не сделала для борьбы с мелкобуржуазными тенденциями, стремящимися подчеркнуть разрыв старых отношений юридическим закреплением священных прав крестьянской собственности. И ни одна из реформ, столь шумно провозглашенных со времен создания Народной Республики, не предусматривала большей концентрации сельского хозяйства, кроме тех, что основывались на развитии парцельного производства, на «интересах» мелкого крестьянина и государственной «помощи» для последнего, когда они хотели преодолеть эти ограничения, которые были связаны с буржуазными производственными отношениями, произошедшая социальная катастрофа была не менее серьезной, чем та, которая последовала за ложной сталинской коллективизацией в России.

Короче говоря, знаменитая «аграрная революция» сводится к резкому накоплению капитала в китайских сельских районах в соответствии с двумя классическими фазами развития капиталистического земледелия: во-первых, создание крестьянской собственности, затем медленный процесс экспроприации и концентрации под натиском буржуазных производительных сил и растущей рыночной экономики.

« Если не будет особых препятствий, мы готовы проводить эту политику и в послевоенный период: мы будем бороться сначала за снижение арендной платы и ссудного процента во всей стране, а затем, путём проведения ряда надлежащих мероприятий, постепенно добьемся того, что каждый пахарь будет иметь своё поле […] Если после этого крестьянам будет оказана помощь в деле их постепенной организации на добровольных началах в сельскохозяйственные производственные и прочие кооперативы, то это приведёт к росту производительных сил » (Мао Цзэдун , О коалиционном правительстве, 1945).

Для достижения первого этапа потребовалось четверть века (1927-1952): конфискация и дробление. Но прежде чем у Китая будет «современное», концентрированное, т.е. полностью капиталистическое земледелие, мы можем только надеяться, что коммунистический пролетариат мира преодолеет крестьянский и мелкобуржуазный «национал-социализм».

23. В историческом развитии китайского сельского хозяйства мы видим то, что подтверждает один факт: его буржуазный характер. Но наша критика аграрной политики КПК заключается в следующем принципе: она лишь уважала мелкие процессы этого развития, не пытаясь предвидеть его социальные последствия, особенно в отношении подрыва буржуазных отношений собственности. Процитируем еще раз Обращение 1850 года:

« Первым вопросом, из-за которого возникнет конфликт между буржуазными демократами и рабочими, будет уничтожение феодализма. Как и в первой французской революции, мелкие буржуа отдадут феодальные поместья крестьянам в виде свободной собственности, т. е. захотят сохранить сельский пролетариат и создать мелкобуржуазный крестьянский класс, который должен будет проделать тот же кругооборот обнищания и растущей задолженности, в котором еще находится теперь французский крестьянин.

Рабочие должны противодействовать этому плану в интересах сельского пролетариата и в своих собственных интересах. Они должны требовать, чтобы конфискованная феодальная собственность осталась государственным достоянием и была превращена в рабочие колонии, обрабатываемые ассоциированным сельским пролетариатом, который использует все преимущества крупного земледелия. Этим самым в обстановке расшатывающихся буржуазных отношений собственности принцип общей собственности немедленно же станет на твердую почву ».

Для коммунистов не стояло вопроса, «созрел» ли Китай или мелкобуржуазная Россия для этой трансформации: свержение буржуазного господства возможно только в международном масштабе. Не было вопроса и об изобретении «коллективистских» рецептов в данной стране, чтобы ускорить экономическое развитие. « Мы пишем декрет, а не программу », — сказал Ленин, комментируя «Декрет о земле», который некоторые упрекали в копировании программы эсеров. И все же в одном моменте этот «декрет» отличался от «программы» эсеров: он не заключал устремления крестьян в окончательные юридические формы (раздел земли, национализация). В этом заключается вся разница между программами национального «социализма» и интернационалисткого коммунизма.

24. Мелкобуржуазная политика партии Мао более ясно проявляется в «вопросе рабочих». КПК, не упоминая об отмене наемного труда на своих флагах, провозглашает объединение капитала и труда и не пренебрегает какой-либо «благотворительной мерой» в «социалистической» традиции Луи Блана:

« Задачей китайского рабочего класса является не только борьба за создание новодемократического государства, но и борьба за индустриализацию Китая и за перестройку его сельского хозяйства на новых началах.

При новодемократическом государственном строе будет проводиться политика регулирования отношений между трудом и капиталом. С одной стороны, будут охраняться интересы рабочих; в зависимости от конкретной обстановки будет установлен 8- или 10-часовой рабочий день, а также будет оказываться надлежащая помощь безработным, осуществляться социальное страхование, будут охраняться права профсоюзов. С другой стороны, будет гарантировано получение в разумных пределах прибыли от рациональной эксплуатации государственных, частных и кооперативных предприятий. Всё это будет направлено к тому, чтобы как государство, так и частные лица, как труд, так и капитал прилагали совместные усилия для развития промышленного производства » (О коалиционном правительстве, 1945).

Такая программа, такая практика ничем не отличаются от старого реформизма передовых капиталистических стран, из выборных речей любого «прогрессивного» депутата или любого «реакционного» западного министра. Называя это «социализмом» и оправдывая его исключительность по сравнению с Москвой, Мао поднялся на «идеологический» уровень буржуазных сил консервации в мире. Он потерял ореол крестьянского агитатора.

В Китае мелкобуржуазная демократия перестала быть революционной в 1927 году; она стала реформистской еще до того, как захватила государственную власть; сегодня является реакционной, представляя свои иллюзии и особенно свою экономико-социальную практику под вывеской «социалистического строительства». Это единственное политическое значение, которое мы придаем её конфликту с Москвой.

25. Таким образом, историческая судьба китайского «народничества» была завершена. Со времен первой буржуазной революции 1911 года Ленин подчеркивал двойной аспект идеологии Сунь Ятсена. Утопистской была идея реализовать «социализм» путем национализации земли, «ограничением» крупного капитала и «честного» применения плана промышленного развития, согласованного с великими державами. Но эта программа имела буржуазную революционную сущность, которую большевики могли бы признать в Китае, как в России. Принимая это и осознавая это, партия Мао дала ему единственное «оригинальное развитие», которое было зарезервировано для него: утопическая идея крестьянского «социализма» стала реакционной идеологией «социалистического строительства» в Китае; и его революционное содержание было растрачено в океане мелкобуржуазных реформ.

Таким образом, политическая идеология класса выродилась, спустя долгое время после того, как история подписала смертный приговор. С другой стороны, еще в 1894 году, когда российский пролетариат начал свои первые шаги, Ленин мог объявить об идеологическом банкротстве «Друзей народа» за несколько десятилетий до того, как их «народная» власть увидела свет:

« Мало того, деревня давно уже совершенно раскололась. Вместе с ней раскололся и старый русский крестьянский социализм, уступив место, с одной стороны, рабочему социализму; с другой — выродившись в пошлый мещанский радикализм. Иначе как вырождением нельзя назвать этого превращения. Из доктрины об особом укладе крестьянской жизни, о совершенно самобытных путях нашего развития — вырос какой-то жиденький эклектизм, который не может уже отрицать, что товарное хозяйство стало основой экономического развития, что оно переросло в капитализм, и который не хочет только видеть буржуазного характера всех производственных отношений, не хочет видеть необходимости классовой борьбы при этом строе. Из политической программы, рассчитанной на то, чтобы поднять крестьянство на социалистическую революцию против основ современного общества — выросла программа, рассчитанная на то, чтобы заштопать, «улучшить» положение крестьянства при сохранении основ современного общества » (Ленин, Что есть друзья народа, 1894).

Антагонизмы буржуазного Востока

26. В отличие от Индии и других колониальных стран, Китай вошел в современную историю как «колония всех». Очень скоро экспорт капитала возобладал над экспортом промышленной продукции из старой английской метрополии. Чтобы защитить свои инвестиции, великие державы «договорились» о разделении страны на сферы влияния. В Пекине весь дипломатический корпус располагал государственными финансами. Эта ситуация была отражением, как указывал Ленин, перехода капитализма на свою высшую ступень, империализм. Программа Вильсона по «интернационализации колоний», «ультраимпериалистическая» версия Каутского и проект, разработанный Сунь Ятсеном, для создания консорциума великих держав для развития «независимого» Китая не имели иной объективной основы.

« Допустим, — пишет Ленин, — что все империалистские державы составят союз для «мирного» раздела названных азиатских стран, — это будет «интернационально-объединённый финансовый капитал». Фактические примеры такого союза имеются в истории XX века, например, в отношениях держав к Китаю. Спрашивается, «мыслимо» ли предположить, при условии сохранения капитализма (а именно такое условие предполагает Каутский), чтобы такие союзы были некратковременными, чтобы они исключали трения, конфликты и борьбу во всяческих и во всех возможных формах? » (Ленин, Империализм как высшая стадия капитализма, 1916).

Пример Китая показал, что это немыслимо. Страна, которая в начале века представляла собой величайшую перспективу капиталистического развития и давала самые надежные гарантии прибыли, стала закрытым полем битвы гражданских войн и империалистического соперничества. Вернее, столкнувшись с возникновением этих антагонизмов, мировой империализм должен был отказаться от всех своих экономических «планов» в Китае, перенеся необузданную конкуренцию между капиталами в старые колонии или полуколонии: Индию, Африку, Южную Америку. Здесь появилось «заморское развитие» и устаревшие пацифизмы русско-американских Вильсонсов и Каутских, но здесь также были заложены основы для будущих революционных взрывов в еще большем масштабе.

1. Партия Мао сделала все возможное, чтобы её победа не привела к принудительному разрыву империалистической цепи в Азии. Присоединившись еще более полно, чем Сунь Ятсен к мировой войне, КПК сделала свои собственные иллюзии китайской либеральной буржуазии об «обществе наций» и о «международном сотрудничестве», которое принесло бы пользу Китаю.

« КПК согласна с Атлантической хартией и решениями международных конференций Москвы, Тегерана и Ялты […].Основные принципы Коммунистической партии Китая в области внешней политики состоят в том, чтобы налаживать и развивать дипломатические отношения со всеми странами, решать все вопросы взаимных отношений — например, вопросы координации военных действий, мирной конференции, торговли, капиталовложений и т.д. — исходя из необходимости полного разгрома японских захватчиков, поддержания международного мира, взаимного уважения независимости и равноправия государств, взаимного содействия интересам государств и народов и укрепления дружбы между ними » (Мао Цзэдун, О коалиционном правительстве, 1945 год).

Сунь Ятсен признал банкротство этой программы еще в 1924 году! Мао не только остался верен ей, но и назвал ее «социализмом»:

« Социалистические страны, большие и малые, независимо от того, являются ли они экономически развитыми или нет, должны устанавливать свои отношения на основе принципов полного равенства, уважения территориальной целостности, суверенитета и независимости, невмешательства во внутренние дела, а также взаимной поддержки и помощи» (Письмо в 25 пунктах, 14/6/63).

В противовес мелкобуржуазной утопии «социализма» стран, реализующих «гармоничное» развитие в направлении «равноправной» торговли, мы призываем к разрушению буржуазных стран и установлению немеркантильных, а не просто «равных», отношений между странами, в которых завтра установится диктатура пролетариата!

27. Китайско-советский конфликт, отражающий далеко не «идеологические различия», протекает в той же плоскости, что и буржуазные национальные интересы. Неоспоримо, что компромиссы, на которые пошел СССР с местной буржуазией и иностранным империализмом, задержали конституцию буржуазных государств на Востоке вплоть до Второй мировой войны. Подобно тому, как русская революция вновь разбудила антиколониальные движения в Азии, сталинская контрреволюция сдерживала их развитие. Но партия Мао, выступающая против Москвы сегодня, никогда не осуждала это предательство: ни в 1937 году, когда компартия робко совершала поворот к «народному фронту» путем возобновления союза с Чан Кайши, ни в 1945 году, когда Сталин подписал договор о мире и дружбе, снова с Кайши, который должен был продлиться… 30 лет.

Поэтому не осознание интересов антиколониального движения и еще меньше критика русского «социализма» лежат в основе китайско-советского конфликта. Скорее, это противоречия между интересами китайского капитализма и российского империализма:

« Еще абурдней переносить в отношения между социалистическими странами ту практику, что согласуется с реализацией прибыли за чужой счет, то есть практику отношений между капиталистическими странами, и прийти к выводу, что «экономическая интеграция» и «общий рынок», введенные монополистическими группами для захвата рынков и дележа прибыли, могут служить примером для социалистических стран в их взаимной помощи и экономическом сотрудничестве » (Мао Цзэдун, «Предложения по генеральной линии международного коммунистического движения», 17 июня 1963 г.).

28. «Программа», которую Сталин проталкивал на VI Конгрессе Коминтерна, исключила Китай и другие отсталые страны из «построения социализма» в пределах своих национальных границ: привилегия, которую Россия не так давно себе присвоила. Именно в тот момент, когда интересы российского капитализма интегрировались в интересы мирового рынка, Китай взял себе этот старый сталинский лозунг для использования от своего имени. И о нем мы повторим то, что Троцкий сказал о «русском социализме»:

« Мировое разделение труда, зависимость советской индустрии от иностранной техники, зависимость производительных сил передовых стран Европы от азиатского сырья и проч. и проч., делают построение самостоятельного социалистического общества невозможным ни в одной из стран мира » (Перманентная революция).

«Строительство социализма» в Китае может означать только накопление капитала и расширение рыночной экономики. Но этой теории не удалось замаскировать антагонизмы поострее. Китайско-советский конфликт, вся история национальных буржуазных движений в Азии и Африке и каждая конференция по мировой торговле с тревогой подчеркивали растущее отставание «неразвитых» стран, будь они «независимыми» или «социалистическими», по сравнению с горсткой великих имперских держав, которые удерживают всю военную, экономическую и политическую власть в современном мире.

29. Чтобы избежать ожидающей ее участи, буржуазия отсталых стран всеми силами старается выдать свое политическую и национальную эмансипацию за условие социальной и человеческой эмансипации эксплуатируемых масс. Пролетарии бывших колоний, которые становятся жертвами как своих собственных буржуазии, так и противоречий, накопленных в мировом империализме, найдут еще больше поводов для разрыва с демократической и реформистской идеологией. Затем они вспомнят, что марксизм и Интернационал Ленина никогда не ждали, что политическая демократия и национальная независимость освободят колониальные народы от эксплуатации:

« Финансовый капитал в своих стремлениях к экспансии «свободно» купит и подкупит самое свободное демократическое и республиканское правительство и выборных чиновников любой, хотя бы и «независимой» страны. Господство финансового капитала, как и капитала вообще, неустранимо никакими преобразованиями в области политической демократии; а самоопределение всецело и исключительно относится к этой области. Но это господство финансового капитала нисколько не уничтожает значения политической демократии, как более свободной, широкой и ясной формы классового гнета и классовой борьбы » (Социалистическая революция и право наций на самоопределение, 1916).

Именно против этой более открытой, более широкой и более свободной формы классового угнетения должен будет вести свою борьбу пролетариат «народного» Китая и русско-американской Индии.

Китай: буржуазная революция совершена, пролетарскую революцию предстоит совершить

«Programme Communiste» n.72 1976

Говоря о превратностях послереволюционной России в период после 1926г., период, которому Сталин оставил своё имя и который надлежит считать буржуазным не только на экономическом, но и на политическом уровне[1] – и также ссылаясь на буржуазно-демократическую революцию, только что восторжествовавшую в Китае под знаменем Мао Цзэдуна, наша партия писала в 1953г.:

« Буржуазная революция в Китае произошла вовремя в своей части континента, как в своё время французская революция ».

« Русская капиталистическая революция совершилась с задержкой по отношению к истории своей части континента. Она прошла через все стадии исключительно быстро, достигнув государственного капитализма ».

« Ни одна из них не является социалистической. Обе роют могилу мировому капитализму »[2].

Достаточно ли этого отрывка, чтобы открыть глаза всем, кто желает видеть неразрешимое противоречие между нашей решительной оппозицией социально-экономической системе, рождённой «маоистской революцией», и её идеологической надстройке, а именно так называемому «марксизму-ленинизму», которым столь бесстыдно похваляется Пекин (как и мнимому большевизму, на который бесстыдно претендует Москва), и тем, что они дословно называют нашей « увертюрой к китайской революции, рассматриваемой, однако, как откровенно буржуазной »? Смогут ли они когда-нибудь понять, как и почему «Манифест» Маркса и Энгельса является гимном буржуазии, поскольку она революционизирует все экономические, социальные и политические отношения предыдущих эпох и пробуждает гигантские производительные силы, дотоле сдерживаемые отсталыми структурами; и в то же самое время и с ещё большим основанием – объявлением смертельной войны буржуазии от имени высочайшей из порождённых ею производительных сил, армии наёмных рабочих, класса её могильщиков – пролетариев? Или точнее, говоря словами одной из статей нашей партии, смогут ли они когда-нибудь понять, как и почему в марксистской теории « центральным условием для победы социализма является сам капитализм, даже если революционная партия, с момента своего возникновения, ведет против него беспощадную войну и, в той мере в какой это позволяет соотношение сил, взбирается по ступеням, которые ведут от научной критики к принципиальной оппозиции, к политической полемике и вооруженному восстанию »[3] ?

Именно по этой причине в Германии, ещё не освобождённой от докапиталистических цепей, «Манифест» предписывал коммунистической партии (так же как впоследствии Ленин в России) задачу: « поскольку буржуазия выступает революционно […] бороться вместе с ней против абсолютной монархии, феодальной земельной собственности и реакционного мещанства » и, в то же время, задачу ещё более повелительную « ни на минуту не переставать […] вырабатывать у рабочих возможно более ясное сознание враждебной противоположности между буржуазией и пролетариатом, чтобы немецкие рабочие могли сейчас же использовать общественные и политические условия, которые должно принести с собой господство буржуазии, как оружие против неё же самой ».

Соответственно тому, как сталинская контрреволюция в 1926-27гг. разрушила организацию, теорию и программу пролетарского движения и сделала, таким образом, невозможной решительную поддержку пролетарским движением Запада народных и плебейских революций Востока, мы, как марксисты, признаём, что « в странах Азии, где ещё господствует аграрная экономика патриархального и феодального типа », даже « политическая борьба «четырёх классов» является фактором, способствующим победе интернациональной борьбы коммунистов, даже если в ближайшее время она приведёт к установлению власти национальных и буржуазных сил: как благодаря образованию новых регионов, где в повестку дня встанут социалистические требования, так и благодаря ударам, которые эти бунты и восстания наносят евро-американскому империализму »[4]. Но это признание не означает, и никогда не будет означать, отказа от нашей собственной независимой партийной позиции, отречения от признания непримиримого антагонизма между двумя основными классами современного общества и признания отвратительной межклассовой программной и тактической основы, которая пропитывает всю ткань маоистской идеологии, которую мы разоблачаем и не никогда не перестанем разоблачать, поскольку она, в действительности, является идеологией национальной буржуазной революции!

Освобождение от империалистического ига, ликвидация феодального наследия, строительство, вместо того, что было лишь колонией или полуколонией мирового капитала, объединённого и независимого Китая, создание единого национального рынка, свержение тысячелетней системы социально-экономических отношений в деревне, создание основы для развития современной промышленности – вот революционная, хотя и буржуазно-революционная, сторона маоизма.

Но на Восьмом съезде КПК (1956г.) маоизм заявил, что «народно-демократическая диктатура» (читай: революционная буржуазная власть) выражала чаяния и интересы «всех» граждан республики, независимо от их классовой принадлежности – претензия, общая для всякой буржуазии, но отвергаемая марксизмом; он даже заявил, что она « по существу (!) стала одной из форм диктатуры пролетариата », прежде, чем сделать из неё, в конституции 1974г., просто «диктатуру пролетариата» и даже первую стадию коммунизма. Под вывеской современного марксизма и в качестве знамени, ведущего класс промышленных и сельскохозяйственных рабочих к победе, он возвестил миру весь багаж демократизма, постепеновщины, пацифизма, мирного сосуществования и торгашества, который несёт с собой любая более или менее последовательная буржуазная революция – это её непоправимо контрреволюционная сторона.

Рабочий класс, воплощённый в своей революционной партии и ведомый ею, никогда не колебался, даже зная, что он должен будет отдать для этого не только свой пот, но и свою кровь, приветствовать и поддерживать исторически необходимые результаты буржуазных революций, даже незавершенных, как и всяких революций, в которых рабочий класс физически не смог сыграть ведущую роль. Но тем не менее он никогда не соглашался « опуститься до уровня простого приложения официальной буржуазной демократии» и отказаться взять на себя и защищать до конца «самостоятельную партийную позицию […] не поддаваясь тому, чтобы демократические мелкие буржуа своими лицемерными фразами (а сентенции «маоцзэдуновской мысли» ничем иным не являются) сбили их с пути самостоятельной организации партии пролетариата », которая выставит как свой боевой клич собственный лозунг «перманентной революции»[5].

Вот, следовательно, вышедшая наружу тайна «двойственности» нашей оценки китайской революции – исключая, очевидно, тех, для кого марксизм в целом является тайной…

Однако, как показано в отрывке из нашей статьи 1953г., цитированном в начале, чтобы объяснить настоящее китайской революции, недостаточно признать, что она была буржуазной и, вне всякого сомнения, величайшей в этот послевоенный период, революции, в социальные истоки которой, четко определённы культом человека-демиурга, который является творцом истории вместо того, чтобы быть её инструментом. Необходимо добавить, что совместные действия чумы реакционного чанкайшистского Гоминдана и холеры сталинского оппортунизма с его теорией « революции через этапы », которую «великие вожди» маоизма приняли в 1926-27 гг., с тем, чтобы никогда больше от неё не отказываться, помешали социальному движению в Китае пойти по пути – который, в условиях международной конъюнктуры пятидесятилетней давности, мог быть более коротким – демократической буржуазной революции, доведённой до конца, и до перерастания её в революцию пролетарскую. И после кровавой бани 1926-27 гг., самой ужасной, которыми буржуазия может похвалиться за всю свою историю из тех, которые она устроила рабочим и крестьянам, поддержавшим её против старого порядка, социальное движение в 30-х годах должно было возобновить борьбу, двигаясь « из глубин сельского Китая », с политической и экономической периферии и следовать долгим, мучительным путём, бесконечным маршем «крестьянской революции», с тем, чтобы достигнуть крупных городов и их главного центра, Пекина, лишь после сложного обходного манёвра. В результате, наконец-то установленные «Народная республика» и «власть всего народа»[6] оказались неспособными развиваться на основе крупных сельскохозяйственных предприятий, и ещё в меньшей степени, на основе крупной современной промышленности, базирующейся на массированном и интенсивном накоплении капитала в деревне. Они должны были строиться на основе микроскопического, парцеллярного и, следовательно, отсталого сельского хозяйства, хотя его хрупкая структура и была защищена сильной и единой центральной властью, освобождённой как от господства спрутов империализма, так и от удушающего провинциализма милитаристов, и потому способной обеспечить, как это было в Китае на протяжении тысячелетий, материальные условия выживания мелких и мельчайших сельских хозяйств путём регулирования подачи воды в разветвлённой и в высшей степени «органической» ирригационной системе страны.

Они смогли совершить это, пробуждая от векового сна и, бросая на арену истории гигантские крестьянские и даже пролетарские массы, вовлекая даже отнюдь не незначительные слои «полезной буржуазии»[7]. Этим они дали сигнал ускоренному развитию производительных сил с одной стороны и превращению полуколониального Китая в великую державу – с другой. Но они не вышли за пределы – это было возможно лишь через неравномерный ход истории, в котором до этого момента было преодолено лишь несколько фундаментальных этапов – первой фазы всех буржуазных революций. Фазы, которую можно определить, сохраняя все пропорции и для Востока (см. нашу статью 1953 г.), как «французскую» фазу в противоположность «русской»: установление мелкой собственности и мелких крестьянских хозяйств, ограниченных горизонтом самодостаточности, с их ожесточенным, но безнадёжным сопротивлением, поскольку невозможен, на долгий период, идеал самодостаточности на местном и центральном уровне и со всеми вторичными эффектами, которые это должно было оказать на судьбы этой огромной и, наконец-то, единой и свободной страны. Именно здесь секрет тех конвульсий, которые периодически потрясают современный Китай всё в тех же рамках его капиталистической трансформации.

От фазы осторожного «раздела земли» в 1949-1953 гг. до этапа так называемой «коллективизации» с её бригадами взаимопомощи и мелкими и средними сельскохозяйственными кооперативами в 1953-1958 гг.; от фазы местного преобразования сельскохозяйственных кооперативов в коммуны, возведённые в ранг « базовых социальных единиц коммунистического общества », и сочетающих микро-земледелие с микро-промышленностью, и даже… с микро-металлургией, до открытого признания в 1962 г. провала сверхчеловеческих усилий, предпринятых для накопления капитала в деревне до уровня, достаточного, чтобы дать толчок крупной промышленности; и до последующих пертурбаций (включая культурную революцию, не в обиду «ультралевым» будь сказано) того, что можно было бы определить как идеализацию, на манер «мелкобуржуазного социализма», капитализма, отсталого в аграрной сфере (и тем более в промышленности), но стремящегося преодолеть свою отсталость « опорой на собственные силы », т.е. выжиманием всех соков из трудящихся города и деревни. От начала и до конца история капиталистической эволюции постреволюционного Китая – это лишь история противоречий, изначально заложенных в его материальном базисе. Это противоречия между мелким семейным хозяйством и непреодолимыми ростками индустриализации. Это противоречия между объективной необходимостью выйти за пределы первой стадии буржуазного переворота в социальных и экономических отношениях в деревне, для того, чтобы перейти ко второй, стадии экспроприации и концентрации мелких хозяйств (краеугольный камень подлинного и решительного «большого скачка» в направлении, по меньшей мере, русского государственного капитализма, такому же гибриду отсталых колхозов и крупного сельского хозяйства) и жестокого мелкого крестьянства против этого необратимого процесса.

Это противоречие между мириадами мелких натуральных хозяйств и всевозрастающим вторжением рыночного обмена между этими экономическими единицами и между городом и деревней. Противоречия между представителями фиктивного блока нескольких классов, между крупной и средней буржуазией, вырастающей из самой структуры микроземледелия и мелкой (и мельчайшей) сельской буржуазией и между этими классами и промежуточными слоями, с одной стороны, и пролетариатом – с другой. Противоречия между прогрессивной интеграцией Китая в мировой рынок и в «хор» (где есть много голосов, но нет дирижера) наций и попыткой спрятаться за щитом тщетно преследуемой самодостаточности[8]. Противоречия между неотвратимым движением к « открытости внешнему миру » и всё более слабой тенденцией к изоляционизму.

Именно эта игра беспрерывно возобновляющихся противоречий и объясняет все продвижения и откаты, отмеченные не природными, но социальными и экономическими катастрофами «народного Китая». И только идеалистический мелкобуржуазный «романтизм» Мао может надеяться на их разрешение на почве «сознательности», политического воспитания и идеологического «просвещения», основывая их, так как они, якобы, не антагонистичны, на высшей гармонии «всего народа». Именно эта игра противоречий и объясняет периодическую борьбу между соперничающими фракциями, появление на сцене и исчезновение «исторических вождей», внезапно превращаемых в правых и левых уклонистов. Именно отблеск этих противоречий в « недрах народа » – а, следовательно, в недрах режима, который за своей маской признаёт, что он, неоспоримо, является буржуазным – и объясняет постоянное появление на свет идей Мао, которые, тем не менее, всегда основываются на незыблемом фундаменте межклассового популизма. Именно выход этих противоречий на мировую арену даёт ключ к внешней политике, предназначенной для того, чтобы с каждым разом всё больше « захватывать врасплох » и « дезориентировать » пёструю, но аморфную толпу мнимых «левых». И, одновременно, это также объясняет кажущийся парадокс Китая, который, достигнув независимости и, вступив на путь преодоления исторической отсталости, был взят в качестве модели передовым отрядом народов третьего мира в тот самый момент, когда, далёкий от того, чтобы объявить войну империалистическим метрополиям, он проповедовал – как уже проповедовал это в 1963 г. в известном Письме из 25 пунктов, остающимся Библией маоизма, – «принципы» полного равенства между государствами, уважения их территориальной целостности, их суверенитета и независимости, невмешательства в дела других государств, развития «взаимовыгодного» обмена и, наконец, «всеобщего мира», в первую очередь со вчерашним «бумажным тигром», американским империализмом, и, в соответствии с логикой, с традиционным врагом, Японией. И также, именно это сочетание противоречий объясняет не менее надуманный парадокс внешней политики, которая, к ужасу «леваков» всех мастей, вешает ярлыки «анти-империализма» на самые консервативные режимы Азии и на Европу, объединённую за щитом янки против СССР.

Именно на полотно этих противоречий, перевернутое идеологическое отражение столкновения материальных сил, после смерти Мао, проецирует отвратительный и скандальный фильм о борьбе между Хуа Гофэном и очередной шанхайской «кликой», цинично и без колебаний извлекая из арсенала варварского прошлого мифы о женщине-змее, падшем ангеле, героях, превращающихся в негодяев[9], для того, чтобы спрятать под покровом «дворцового заговора», и даже альковных тайн, грубую реальность антагонизмов, беспрестанно порождаемых капиталистическим способом производства, который тяжело и судорожно пробивает себе дорогу.

Китайская революция была капиталистической, но она имела место, она была. Достигнув трудной фазы своей консолидации, Китай включился, и включается всё больше, как великая держава (даже если и втихомолку) в мировую систему государств: он имеет своё место в ООН, он видит весь цвет буржуазного мира почтительно преклонённым перед бренными останками своего великого кормчего, а наиболее алчных бизнесменов, слетающимися в Пекин в погоне за выгодными сделками. Клубок этих внутренних противоречий не будет распутан никакими « идеями председателя Мао », но двойным давлением мирового рынка и накопления капитала в его городах и деревнях. И этот процесс в направлении крупного капиталистического производства не будет осуществляться под флагом мирного развития, а будет сопровождаться новыми могучими потрясениями в глубинах общества. Вот так это будет после смерти Мао, в период, тайну которого буржуазные политологи, на следующий день после смерти великого кормчего, безнадёжно искали в порядке иерархической последовательности возможных «наследников престола» и ищут её сегодня в судьбах новой «группы у власти». И именно из этого после, в каждом своём пункте связанном с тем, что было до, будет вырастать независимая классовая борьба китайского пролетариата, призванного отомстить, в огне коммунистической революции, за бойню 1926-27 гг..

То, что гигантский цикл буржуазных революций на Дальнем Востоке расцвечивал и продолжает расцвечивать себя в цвета социализма, столь мало является странным и таинственным для марксизма, что уже в 1920г., когда пробуждение Азии только окрашивалось отблесками пожара, тезисы III Интернационала по национальному и колониальному вопросу провозглашали необходимость «решительной борьбы против попытки одеть в коммунистические цвета освободительные движения отсталых стран, в действительности не являющиеся коммунистическими» (попытку, тысячу раз повторенную в 20-е годы партией Сунь Ятсена и Чан Кайши и логически продолженная её откровенным преемником, Китайской Коммунистической Партией Мао Цзэдуна). В том, что этот цикл продолжается не только в растущей интеграции в мировой рынок, но и в ускоренном включении в орбиту евро-американского капитализма, было столь мало непредвиденного, что в той же статье 1953г. мы писали: « Если Китай, выходящий из революции, ищет способ ускорить своё движение к частному капитализму, который он ещё не может собрать в единый блок железной военной диктатурой, как это смогла сделать Россия, то именно на экономику Запада он должен будет опереться ».

Китайскую пролетарскую и коммунистическую революцию ещё только предстоит совершить, и она будет и мировой революцией. Далёкая от того, чтобы следовать «идеям» Сталина или его более или менее выродившихся преемников или «идеям» Мао или его более или менее ортодоксальных наследников, она выбросит их на свалку устаревших орудий тёмной предыстории человечества. Но она сделает это с криком: « Хорошо роешь, старый крот! ». Революции, глупо прикрывавшиеся этими двумя именами и пропитанные безжалостно расточаемой плебейской и пролетарской кровью, в действительности, день за днём создают, и ничто не может этому помешать, армию промышленных и сельскохозяйственных рабочих, которые выбросят на свалку не только эти смехотворные идеологические знамёна, но и весь способ производства, и всё основанное на нём общество. День за днём, они создают материальные условия для гигантского сражения, которое даст эта армия, и для её блестящей победы, открывая сегодня огромное поле деятельности для трудной задачи восстановления классовой партии после опустошений осуществлённых оппортунизмом.

Именно в этом, и только в этом, заключается историческое оправдание этих революций: В том факте, что, не зная, и, более того, не желая этого, они роют себе свою собственную могилу.

Такова надгробная речь, которую мы посвящаем Мао.

Китай. Друг для врага своего врага

«Il Programma Comunista» nn.16-17, 1977

XIсъезд (11-18 августа) ратифицировал господствующие тенденции в партии и государстве, усиленные в борьбе против «банды четырех»: приоритеты экономических достижений и промышленной эффективности, ликвидация некоторых вредных привычек, унаследованных от «культурной революции», которые открыто поддерживала печально известная банда четырех, в целом, происходящее можно резюмировать фразой Хуа Гофэна[10]: « великая культурная революция закончилась »; поворот был неизбежным отражением этой тенденции в смысле порядка и дисциплины, которую вкратце можно представить словами маршала Е Цзянь-ина: « если демократия необходима, то централизм тем более »; дальнейшие усилия, также, в качестве очевидного подтверждения вышесказанного, соответствующие события произошли в военной области и, в частности, в оснащении самого современным и ядерным вооружением, ликвидируя здесь старый миф о силе численности против силы капиталистической техники.

Убедительная победа нынешней тенденции или объединенных тенденций против остатков культурной революции, как предполагали тезисы о «мудрости коллегиального руководства» (естественно, взятые из цитат Мао), выражалась в массовом обновлении в ЦК, в котором было заменено более 40% членов (в то время состав Политбюро все оставалось почти неизменным, за исключением «четырех»).

Потому это было еще одним доказательством, что культурная революция закончилась. Популярная пресса не упустила возможности освежить священные законы истории, которые были бы даже мудрее самих китайцев и которые предписывают, что каждая революция не может продолжаться вечно. Не миновали, конечно, параллели с приходом сталинизма в России и, если роль Сталина досталась Хуа Гофэну, то костюм Троцкого пришлось примерить госпоже Мао, так же известной как Цзян Цин.

Буржуазная критика снова показывает, что она предпочитает движения консервации и призывает к «болезненным» потребности стадий приспособления (или контрреволюции, как в России) утопии, стремившейся сделать революцию «перманентной»: согласно такой трактовке, Сталин и Хуа Гофэн нейтрализовали эксцессы Ленина и Мао, ставящих слишком большие цели, и поэтому вынуждены постепенно демонтировать волюнтаристские цели, сохраняя при этом свое имя в пропаганде, даже превращая его в священный символ при любом малейшем правительственном воплощении.

Конечно, параллель Ленин-Мао должна быть резко отвергнута, и мы уже много раз доказывали это. Однако если между двумя историческими периодами существует аналогия, то только потому, что они оба вышли из революции, один из пролетарской, а другой из буржуазно-национальной: революционный период имеет фундаментальную особенность, заключающуюся в устранении производственных отношений и всех связанных с ними социальных оснований. В буржуазной революции, даже самой глубокой, это означает не устранение классовых различий, но замену противоречий между старым режимом и буржуазией на противоречия между последней и пролетариатом, что сопровождается навязыванием «идеологической» точки зрения или мистификацией реальных классовых отношений. Все происходило так же, как во Франции, вышедшей из «Великой революции», пережившей значительные потрясения, вытекающих из «перераспределения» после глубокой революции 1789-1793 годов, вместе с борьбой, на полях которой вновь встретились те, кто хотел «по-настоящему» реализовать принципы революции, и те, кто более «реалистично» смотрел на экономические, политические, социальные императивы, навязанные реальным капиталистическим господством; и в Китае есть Мао, попавший в конвульсии революции, напоминающей французскую по массовому присутствию крестьянских слоев, способных влиять, заметным, если не определяющим образом, на политику той же буржуазии, захватившей власть (если хотите, промышленный и торговый капитал). Аналогия с российским постреволюционным периодом поверхностна, потому что очевидная разница в том, что до Сталина ни один коммунист не выступал за строительство «собственного» социалистического общества, но направлял общество к возможному государственному капитализму, контролируемому российским пролетариатом, в то время как первенство политики над экономикой — ставшее сегодня знаменем «культурной революции» и «банды четырех» — имело двойное значение, которого в Китае нет и не могло быть — подготовка и организация международной революции и поддержание главенства интернациональной партии над национальным государством и его интересами.

И то, что в Китае дела обстоят совершенно иначе, доказывается не только внутренней экономической политикой, в которой отношения государственного капитализма с мелким сельским хозяйством и микроскопическим ремесленничеством мистифицируются социалистической вывеской, и в которой попытка прогрессивного движения вперед достигается за счет внедрения и без того позорных материальных стимулов и стахановщины (всегда обожаемой), но в особенности внешней политикой, отнюдь не изменившейся.

* * *

Визит Вэнса в Пекин в целом был расценен как тупик, поскольку он зашел в тупик по тайваньскому вопросу. Но визит, несомненно, подтвердил взаимозависимость американо-китайских интересов в зависимости от международных силовых отношений. Американская политика прежде всего обеспокоена тем, чтобы избежать повторного сближения Китая с СССР, и в этом смысле она не отличается от политики Киссинджера (который 24 октября прошлого года заявил, что агрессия против Китая или Югославии « изменит мировое соотношение сил и стратегические расчеты других стран, что, в свою очередь, может иметь негативные последствия, пусть и не мгновенные, для американской безопасности »), тогда как сейчас в США наблюдается тенденция ещё больше благоприятствовать отношениям с Китаем, вступая с ним в союз против СССР и снабжая Пекин современными вооружениями , как пишут «авторитетные журналы» «Foreign Policy» и «Foreign Affairs» (см. «Relazioni Internazionali», № 36, 3 сентября, где также говорится, что за этими позициями « стоят крупные американские промышленные предприятия, в том числе те, которые продают технологии, которые могут быть адаптированы для применения в военных целях »), политики, что уже начала реализовываться, когда предыдущая администрация не возражала против поставки реактивных двигателей Rolls Royce, предназначенных для МиГов, в руки Китая.

Во все более сложную игру этих отношений входит и Япония; отсюда и обеспокоенность Китая тем, чтобы Токио не сближался с Москвой больше необходимого, и это не одна из незначительных причин, по которым вопрос о возвращении Тайваня остается нерешенным из-за страха, что он внесет свой вклад в изменение нынешней ситуации в Азии, и цитируемые журналы назвали среди возможных последствий « вакуум власти, который может создать дальнейшее сокращение присутствия США в регионе ».

Остается только сделать вывод, что линия Хуа Гофэна чрезвычайно приветствуется американским империализмом, который видит в ней незаменимый противовес СССР и важный выход для военных и других технологий.

В этом свете «внутренние» последствия более решительного выбора, сделанного нынешней политической ориентацией Китая, имеют четкое значение для стимулирования производства и военного укрепления.

Идеологической опорой этой политики является так называемая «теория трех миров», которая на самом деле является отражением силовых отношений, в которых действует Китай.

Эта маоистская теория, возникшая примерно три года назад, когда еще говорили о «социалистическом лагере», не ограничивается, как это сделал сталинизм, признанием общей прогрессивной функции борьбы за национальную независимость, особенно в странах «третьего мира», однако превратилась в более четко сформулированный тезис о странах «второго мира», а именно промежуточная зона между первой господствующей и претендующей на господство державами США и России. Очевидно, что львиная доля в этом «втором мире» представлена Европой и, следовательно, Германией (возможно, под руководством Штрауса). И нет необходимости отмечать настойчивость, с которой китайцы предостерегают Европу от угрозы со стороны России.

Здесь видно самое яркое выражение буржуазного характера китайской политики «не-гегемонизма», которая питает иллюзию возможности увидеть создание созвездия свободных и независимых наций и не понимает, что именно из «свободных и независимых» наций родился и не мог не родиться империализм c преобладанием сильных наций над слабыми, так как не имеет понятия, что эта тенденция имеет место и среди новых независимых стран тоже. Поражение нацистской Германии привело к усилению господства и без того могущественных Соединенных Штатов и России; поражение последней в предстоящей войне против Соединенных Штатов (с союзником в виде Китая) привело бы к восстановлению могущества Соединенных Штатов. Требовать освобождения от имперского гегемонизма в рамках национальной политики совершенно невозможно, и это означает, очень просто, руководствоваться потребностями своего «гегемонизма», более или менее независимого или подчиненного.

Для пролетариата важно понять последствия изменения баланса сил между нациями для возможных революционных результатов, но привязка своей политики к результату, выгодному одной, а не другой нации, означает не что иное, как порабощение пролетариата одной буржуазией, а не другой. Выводить у Ленина это пораженческое и неклассовое понимание политики пролетариата во всех странах и в особенности тех стран, в которых он сможет захватить власть, есть наиболее бесстыдное жульничество.

Этот банальный тезис основан на концепции «враг моего врага – мой друг», что может быть воспринято как чистейшее выражение любой буржуазной внешней политики (в том же названии США благоволили Китаю, когда они обнаружили в нем «врага своего врага»). Это логика национальных держав, противопоставленная классовым интересам интернационального пролетариата, она также приводит к принесению в жертву борьбы угнетенных народов в зависимости от того, что некоторые из них обязательно приводят к укреплению определенного блока. Эта «концепция» действительно лежит в основе политики в Анголе, где китайцы поддерживали Соединенные Штаты и местные наиболее реакционные слои исключительно в качестве противовеса прогрессистской буржуазной партии, получившей поддержку России и Кубы (невыразимая «пролетарская линия» Китая в этом отношении была вынуждена упрекнуть Картера за « его капитулянтские позиции » и признать « положительное российско-кубинское вмешательство »; хороший человек мог не понимать, что подпитывает, тем самым, « большую агрессию советской сверхдержавы ». Именно на основе этой самой «концепции» китайцы выстроились в самую умеренную и «унитарную» линию последней конференции африканских государств, присоединившихся к ОАЭ, Садату, Нимейри и т. д. Именно на основе концепции, являющейся консервативной по сравнению с развитием других революций, национальной и особенно не-национальной борьбы, кипящей в Африке, 10 июля газета «Жэньминь жибао» писала: « Африканские страны принадлежат к третьему миру, и между ними нет существенных конфликтов интересов ». В той же статье вспоминались высказывания Чжоу Эньлая во времена инаугурации ОАЭ о необходимости уважать « национальный суверенитет африканских и арабских стран ». И все это в то время как Африка и арабские страны показывают, что на самом деле не только более или менее напрямую зависят от того или иного империалистического блока, но и противостоят своим непримиримым национально-буржуазным интересам, которым суждено не прекратиться, а углубиться.

Если найти очевидную связь между внутренними событиями Китая и этой значимой преемственности политики в международной сфере, станет ясно, что внутренние противоречия ставят под сомнение только способ более адекватного проведения этой же политики и приспособления к ней внутренней структуры страны. Бесполезно выяснять, насколько «банда четырех» была радикальнее, чем те, кто разбил её как предателей и агентов Гоминьдана, в поисках «нового пути» реализации социализма, путем вмешательства масс, без бюрократического аппарата, в непрекращающейся революции общества. «Путь» Гофэна и Дэна Сяопина, без сомнения, снова ставящий в центр «порядок», «дисциплину» и «экономику», имеет весьма неромантический аспект, но представляет собой обязательную точку перехода в реальном процессе интеграции Китая в «концерт наций» со всей его независимостью и суверенитетом. Не похоже, чтобы этот путь не представлял противоречий и отступлений, или исключал возникновение определенного конфликта в непосредственных интересах масс, которым обещана не только власть, но и благополучие, которые позволял лучше сдерживать ложный радикализм.

«Теория трех миров»: попытка изобразить империалистическую эпоху этапом буржуазно-прогрессивных движений

«Kommunistisches Programm», Nr. 18, Mai 1978

Вступление

Нет сомнений в том, что теория «трех миров» в первую очередь является результатом реальных политических соображений в Китайской Народной Республике. Поэтому, хотя эта теория стремится использовать в качестве идеологического оправдания старые позиции, все же она смогла зародиться (в своей завершенной форме) только после недавних изменений в мировом балансе или после полного разделения между Китаем и СССР.

Однако мы не хотим анализировать эту сторону вопроса здесь и только взглянем на эту так называемую «теорию» в теоретической традиции марксизма. Оказывается, китайские аргументы действительно основаны на фальсификациях: искажениях Ленина и Маркса, а также реальных объективных фактов, на которые всегда опираются китайцы.

Статья, претендующая на полный рассказ об этой теории, была опубликована в «Жэньминь жибао» («Теория Председателя Мао Цзэдуна о делении на три мира — огромный вклад в марксизм-ленинизм»). Смысл этой теории мы уже объяснили в другом месте. Её можно резюмировать следующим образом: необходимость союза третьего мира со вторым (особенно со старыми капиталистическими странами Европы) против первого мира (США, СССР)[11].

Цитаты Ленина

Ленин часто цитируется в статье «Жэньминь жибао», вот, например, фраза со второго съезда Коминтерна:

« Характерная черта империализма состоит в том, что весь мир, как это мы видим, разделяется в настоящее время на большое число угнетённых наций и ничтожное число наций угнетающих, располагающих колоссальными богатствами и могучей военной силой » (Доклад комиссии по национальному и колониальному вопросу).

А в 1921 году Ленин сказал:

« есть теперь в мире два мира: старый — капитализм […] и растущий новый мир » (Обращение к IX съезду советов).

Неизбежная цитата Сталина аналогична. В 1924 году он писал, что мир разделен на две части: угнетающие народы и угнетенные народы. Какие воодушевляющие основы!

Другие цитаты Ленина не ограничиваются тем, чтобы показать разделение мира, но приближаются к сути вопроса: уточнение взаимосвязи между национально-революционными и революционно-социалистическими движениями. В 1913 г. он показал, что « за русской революцией (1905) последовали турецкая, персидская, китайская » и добавил основной пункт о пролетариате капиталистических стран: « Мы живем теперь как раз в эпоху этих бурь и их «обратного отражения» на Европе » (Исторические судьбы учения Карла Маркса).

Существует взаимодействие между пролетарскими и буржуазными движениями, чей характер определяется социальными условиями, из которых они возникают. Буржуазная революция может развязать пролетарскую и наоборот. Это был опыт 1848 и 1905 гг., который был подтвержден в 1917 году. В работе 1916 года, которая была направлена против безразличия к национальным и антиколониальным сражениям, это выражено еще более четко:

« Социальная революция не может произойти иначе, как в виде эпохи, соединяющей гражданскую войну пролетариата с буржуазией в передовых странах и целый ряд демократических и революционных, в том числе национально-освободительных, движений в неразвитых, отсталых и угнетенных нациях » (О карикатуре на марксизм и об «Империалистическом экономизме»).

Следовательно, «Жэньминь жибао» цитирует свои выводы, чтобы затем привести впечатляющий перечень угнетенных народов, составленный Ленином на втором съезде Коминтерна:

«[…] все основные противоречия капитализма, империализма, которые приводят к революции, все основные противоречия в рабочем движении, которые привели к жесточайшей борьбе со II Интернационалом, о чем говорил товарищ председатель, — все это связано с разделением населения Земли » (Доклад о международном положении и основных задачах Коммунистического Интернационала).

В этом отчете Ленин разделяет население Земли на три части:

1) угнетенные колонии, « которые делят заживо, как Персия, Турция, Китай »;

2) страны, « которые уцелели на старом положении, но они все попали в экономическую зависимость от Америки и все во время войны были в зависимости военной »;

3) « не больше четверти миллиарда жителей в странах, в которых, разумеется, лишь верхушка, лишь капиталисты воспользовались дележкой земли ».

Мы не будем добавлять наши собственные цитаты. Позиция Ленина и Коминтерна на XXI Конгрессе ясна, даже если пропустить те нужные цитаты, что неопровержимо отделяли пролетарское движение от буржуазно-революционного движения, тот же лозунг «Альянса» имел совершенно другой смысл, чем это принято в сталинских традициях. Действительно, этот Альянс предполагает независимую организацию пролетариата – как это произошло в России – и, если взглянуть на этот Альянс в мировой перспективе (чего хотят китайцы), то нам необходим международный пролетарский центр, к которому относятся революционные партии метрополий и колоний, и, возможно, – при определенных условиях – даже вооруженные буржуазные движения, которые борются с империализмом.

В то время, исходя из этого, была осуществлена первая идентификация упомянутых движений в области угнетенных наций, которые действительно могли быть обозначены как революционно-демократические и, следовательно, как заслуживающие прямой поддержки от Интернационала. Ни одно империалистическое государство или развитое буржуазное государство не рассматривались как нейтральный или даже как потенциальный союзник из-за его собственных интересов. Большая часть наших работ уже показала, что Альянс между пролетариатом и угнетенными народами может опираться только на автономную организацию пролетариата. Этот фактор имеет решающее значение не только для того, чтобы эти бои могли подорвать буржуазные рамки (термин, который не случайно исчез из всех «анализов» сталинского происхождения), но и для того, чтобы позволить их привести к своим крайним последствиям (негативный пример того времени Турции Ататюрка может соседствовать с различными более поздними подтверждениями, включая Китай!), и при этом даже в таких странах нельзя поддаваться иллюзиям, что демократическое движение и рабочее движение могут совпасть между собой. Классическое понимание демократии показывает, что она с рождения является антипролетарской, даже если она исторически полезна и необходима на определенном этапе.

Речь идет о двух различных вопросах:

1) роль усиливающихся международных противоположностей, чьи глобальные «последствия» полезны, и роль классовых противоположностей в каждой стране, на которые необходимо ответить соответствующей тактикой, чтобы воспользоваться всеми слабостями собственного врага; однако только фальсификатор может вывести из этого «мнение», что «враги моих врагов», — это мои союзники;

2) «деликатная» проблема Альянса, который не влияет на необходимую политическую, тактическую и организационную самостоятельность пролетариата, как на местном, так и на международном уровне.

В Коммунистическом Интернационале речь шла как раз о том, чтобы начать с приведенных выше позиций, чтобы точно различить эти два вопроса.

С точки зрения существующего центрального международного руководства можно сказать, что любое движение является «союзником» революции, если оно способствует обострению противоположностей империалистического порядка или ослаблению его господства и контроля над всем миром. Но это, конечно, «объективный Альянс», и ни в коем случае не Альянс на основе целей или организационного единства. Путаница в различных вопросах, часто вызванных обманчивым перемешиванием понятий, представляет собой полную нелепость. На своем первом этапе Интернационал, конечно, не всегда удачно проводил границы. Но, в отличие от сталинизма, он не предлагал никаких размытых союзов. Совокупность приведенных здесь цитат, к которым мы могли бы добавить слова Маркса и Энгельса о Польше и Ирландии, в четком контексте фазы формирования национальных государств в Европе (здесь мы оставим в стороне крайне важное различие, которое рассматривалось между борьбой польского народа, которая весьма справедлива в своем значении для формирования буржуазного порядка на континенте, и борьбой ирландцев, которую Маркс считал решающей, чтобы возглавить нападение на буржуазную власть в Англии), здесь увенчана сталинистской нестыковкой, которая образует истинный стержень «теории трех миров»:

« Теперь уже можно считать неоспоримым, что в ходе войны, навязанной народам гитлеровской Германией, произошла коренная размежевка сил, произошло образование двух противоположных лагерей – лагеря итало-германской коалиции и лагеря англо-советско-американской коалиции » (16 ноября 1942).

Вывод Сталина и его последователей заключается в основополагающем принципе, перед которым склоняется весь оппортунизм:

« Выходит, что логика вещей сильнее всякой иной логики » («Правда», ноябрь 1942)!

Какая вообще может существовать связь между польским и ирландским народами, с одной стороны, и коалицией между СССР, США и т.д. с другой стороны? Как можно восстановить линию между упомянутым «антифашистским» фронтом с одной стороны, и борьбой в Индии, Китае, Персии против империализма и т.д. с другой стороны? Как, в конце концов, можно согласовать необходимость организации пролетариата в качестве самостоятельной партии с участием в империалистической войне в поддержке наихудших империалистических угнетателей? Как хватает смелости построить преемственность между позициями «теории трех миров» и теми, что защищал Ленин в 1913, 1916, 1920, 1921 годах? Все это можно сделать, только если выбросить за борт пролетарскую позицию, противоположную демократической, чтобы сделать из демократии фетиш, парящий над историей.

Непроцитированный Ленин

Есть статья Ленина, направленная именно на разоблачение демократических обманов, скрывающихся за таким воззрением на международные отношения сил. Речь идет о статье «под чужим флагом» 1915 года, которая критиковала Потресова. Ответ Ленина — это взмах кнута против теоретизаций псевдосоциалистов. Он замечает иронично:

« Так как Маркс в 1859 г. решал вопрос о том, успех какой буржуазии желательнее, поэтому и мы, более полувека спустя, должны решать такой же именно вопрос ».

И точно такой же вопрос с помощью того же метода пытается решить Хуа Гофэн уже более века спустя. Достаточно забыть о буржуазии, говоря о демократии или о «прогрессивных силах» в целом!

« А. Потресов не заметил, что у Маркса в 1859 г. (и в целом ряде случаев более поздних) вопрос о том, “успех какой стороны желательнее”, равняется вопросу о том, “успех какой буржуазии желательнее”. А. Потресов не заметил, что Маркс решал известный нам вопрос тогда, когда были налицо — и не только были налицо, а стояли на первом плане исторического процесса в важнейших государствах Европы — безусловно прогрессивные буржуазные движения ».

А вот Ленин, похоже, предвидел не только слабое возражение Потресова, но и Хуа Гофэна (или Сталина, Толльяти, Берлингера и т. д.):

« В наши дни, по отношению, например, к таким, безусловно центральным и важнейшим фигурам европейского «концерта», как Англия и Германия, смешно было бы и думать о прогрессивной буржуазии, о прогрессивном буржуазном движении. Старая буржуазная «демократия» этих центральных и важнейших государственных величин стала реакционной».

В результате Ленин еще напрямую попадает на «китайскую» цель:

« Именно буржуазия, — например, в Германии, да и в Англии тоже — старается совершить такой подмен, какой совершен А. Потресовым, подмен империалистической эпохи эпохой буржуазно-прогрессивных, национально-освободительных и демократически-освободительных движений ».

Анализ «Жэньминь жибао» ошибочен и опирается на фальсификации ленинских цитат, потому что не замечает, что выбор между двумя буржуазными лагерями на самом деле соответствует вопросу: какая буржуазия? Когда это вопрос вдруг поднимается в эпоху реакционной буржуазии в Европе и США, это означает только противостояние борьбе пролетариата в одной или во всех странах. Анализ ошибочен, потому что в 1939 году он ставит борьбу ирландцев и поляков прошлого века и борьбу союзников Россия-Америка-Англия на одну ступень; потому что он заменяет эпоху империалистической буржуазии эпохой прогрессивных буржуазных движений. Налицо наглое искажение, потому что такой подход отрезает от произведений Ленина именно ту часть, которая наиболее ярко характеризует главное, а именно классовую позицию по отношению к империалистической войне. Для «теории трех миров» существует одна абсолютная ценность — демократия, парящая вне и над исторически определенными эпохами. Это не буржуазное движение, которое могло бы поддержать пролетариат в определенных условиях и в определенные периоды. Это «ценность». И если такая ценность переносится с уровня отношений между классами на уровень отношений между нациями, то она приводит к понятию национального суверенитета, независимо от того, что на деле в капитализме каждая нация по определению является нацией грабителей, независимо от того, находится ли она в эпоху национального или империалистического развития.

Если отсутствует союз с международным пролетарским движением и, следовательно, кульминация борьбы угнетенных народов в связке с «социальной» революцией (более мягкий термин вышеизложенных цитат Ленина), т.е. с пролетарской революцией и исключительно пролетарской революцией, то возможны только два варианта для этой борьбы: либо несмотря ни на что, вопреки достигнутой формальной независимости и собственному «суверенитету», остаться страной, подчиненной господствующим народам, либо найти благоприятные условия для того, чтобы присоединиться к числу господствующих народов: другого пути в сфере демократии нет!

Между формулировками второго Конгресса Коминтерна с одной стороны, и позиций Сталина и псевдо-Интернационала времен начала Второй мировой войны с другой стороны, нет никакой преемственности, а есть только полный разрыв. Вся значимость национального и колониального вопроса была отмечена в 1920 году с точки зрения его роли в открытой пролетарской революции в тех странах, которым Сталин впоследствии обеспечил классовое сотрудничество, а с другой стороны, революционное развитие всех противостояний на фронте противника считались плодотворными при условии, что пролетариат организован в каждой стране против своих господствующих классов. Только вслед за движением, направленным в сердце основных империалистических буржуазных стран, можно было бы сблизить различные силы: национальные, демократические, антиимпериалистические (со всеми их неизбежными, признанными и предвиденными границами), с одной стороны, и полностью автономные интернационалистические, пролетарские и коммунистические силы с другой.

Но сталинизм отбросит именно этот второй фактор, сначала более или менее отчетливо в Европе, а затем довольно явно на Востоке (Китай, 1927) и, наконец, в конце цикла, назвав испанскую гражданскую войну и Вторую мировую войну «демократическим крестовым походом». Эта «стратегия» разрушила классовую автономию международного пролетариата, и только на ее руинах сможет возродиться мировая стратегия пролетариата как класса, который ведет за собой непролетарские движения.

Итак, очевидно, что «теория деления на три мира» — это китайская версия сталинского воззрения. Поэтому она абсолютно отличается от взглядов Ленина, выраженных на Втором Конгрессе Коминтерна. Она опирается на совершенно неправильный анализ как империализма, так и ситуации, созданной Второй империалистической войной. Кроме того, ошибочен анализ национальных движений третьего мира и их реального воздействия на ансамбль империалистического миропорядка. В конце концов, в них нет никакого отношения к пролетарской антиимпериалистической борьбе, направленной против капитализма: мировое положение считается «благоприятным», и в то же время считается, что

« Из-за предательства правящей группировки Советского Союза, широкого распространения ревизионистского идейного течения и раскола в рядах рабочего класса революционное рабочее движение в развитых капиталистических странах, вообще говоря, пока не может не переживать период переформирования рядов и собирания сил… »

И действительно. Мировая ситуация «благоприятна», но только не для пролетарско-революционного движения!

Приукрашивание «второго мира»

Мы уже видели, что национальная и демократическая, то есть не-пролетарская, не-интернационалистическая, позиция «Жэньминь жибао» не способна поставить национальную борьбу Польши и Ирландии (чей буржуазный характер, кстати, так и не был признан) и войну англо-саксонско-российских держав против гитлеровской Германии на один и тот же уровень. Однако «Жэньминь жибао» продолжает заниматься фальсификацией марксистских позиций.

Поскольку весь смысл «новой теории» в обелении второго мира, т. е. Европы и Японии, то для этого ей пришлось вывернуть марксистскую теорию, чтобы та могла служить доказательством того, что в этих зонах национальные войны все еще возможны, или что война против России – якобы стоящая на пороге – станет национальной войной в Европе.

Аргументация начинается с Энгельса, который в 1891 году – когда Россия была деспотически-феодальной и ждала буржуазную революцию, – в письме к Бебелю заявил, что немецкий пролетариат должен был бы помочь немецкой буржуазии против царской России,

« при условии, что правительство будет вести беспощадную войну всеми, в том числе и революционными, средствами… »

Затем идет попытка опереться на опровержение Ленина тезиса, что национальные войны в империалистическую эпоху невозможны. Как известно, Ленин представлял эту точку зрения в 1916 в полемике против «Юниуса», т.е. Розы Люксембург, написавшей «Кризис социал-демократии»; надо напомнить, что Ленин утверждал:

« Национальные войны против империалистских держав не только возможны и вероятны, они неизбежны и прогрессивны, революционны… ».

Однако маоисты не цитируют фразу, в которой говорится:

« Для успеха их требуется либо соединение усилий громадного числа жителей угнетенных стран (сотни миллионов в взятом нами примере Индии и Китая), либо особо благоприятное сочетание условий интернационального положения (например, парализованность вмешательства империалистских держав их обессилением, их войной, их антагонизмом и т. п.), либо одновременное восстание пролетариата одной из крупных держав против буржуазии (этот последний в нашем перечне случай является первым с точки зрения желательного и выгодного для победы пролетариата) ».

Китайцы обрывают цитату из положения о том, что национальные войны против империалистических держав возможны, вероятны, неизбежны, прогрессивны и революционны, и придают этому предложению императивное значение. Мы воспроизвели полную цитату, чтобы показать, что приведенные Лениным войны — это именно войны угнетенных народов, а не войны развитых народов! То, что китайцы пытаются доказать, это российско-европейская война станет национальной войной в Европе.

Конечно, Ленин никогда не исключал, что в Европе могут быть национальные войны. Вот очень интересная цитата, согласно которой китайцы могли бы «доказать» национальный гнет Европы:

« Если бы пролетариат Европы оказался лет на 20 бессильным; если бы данная война кончилась победами вроде наполеоновских и порабощением ряда жизнеспособных национальных государств; если бы внеевропейский империализм (японский и американский в первую голову) тоже лет 20 продержался, не переходя в социализм, например, в силу японо-американской войны, тогда возможна была бы великая национальная война в Европе. Это было бы развитием Европы назад на несколько десятилетий. Это невероятно. Но это не невозможно, ибо представлять себе всемирную историю идущей гладко и аккуратно вперед, без гигантских иногда скачков назад, недиалектично, ненаучно, теоретически неверно ».

Научный метод полностью отличается от подхода «Жэньминь жибао». В научном методе речь идет не о создании произвольных гипотез, а о том, чтобы развить гипотезы, четко разграничить и проиллюстрировать их. Остается вопрос, возникали ли эти или подобные им условия. Нельзя сомневаться, что Европа пережила исторический упадок. Ось капиталистического мира перешла к США. Но какой здравомыслящий человек может утверждать, что Европа во всей своей полноте подчинилась империализму, вместо того, чтобы формировать группу империалистических стран, пусть и не самых «основных» империалистических стран? Тем не менее, угнетение Европы — именно то, что «теория трех миров« объясняет, и все это исходя из того, что отношения Европы или Японии и стран третьего мира «изменились»: страны «второго мира» «вынуждены пойти на кое-какие уступки странам третьего мира и оказывают известную поддержку или занимают нейтральную позицию по отношению к борьбе стран третьего мира против гегемонизма ». Вот как делаются «научные» откровения Хуа Гофэна![12]

В самом деле, часть Европы живет сегодня в условиях полного политического и военного подчинения (ЧССР, Польша и т.д.) или государственного и политического раскола (разделенная Германия). Это положение, безусловно, может привести к войнам, которые могут быть разразиться из-за национальных мотивов (Ленин заявляет, первая империалистическая война тоже была вызвана национальной войной в Сербии). Но тот, кто призывает к немецко-французско-английскому фронту и становится на их сторону, никто иной, как сторонник империалистической войны!

Китайцы приходят к таким нелепостям, и настолько абсурдной является позиция национальных крестовых походов, что можно уже признать, что китайцы хотят опираться на Европу и, тем самым, «забыть», что Франция и Англия были соучастниками расчленения Германии. Но если бы речь шла о национальном «освобождении», то пришлось бы петь песню о чешском, польском, венгерском и т.д. национальном возрождении. Значит ли это, что маоисты выступают за национальную независимость европейских национальных государств? Но тогда, с демократической, национально-буржуазной точки зрения, они должны были бы поставить под сомнение не только политику «новых царей», но и политику «отца» Сталина (который, кстати, без колебаний принял империалистскую политику старых царей против Японии!). Но если снова поставить вопрос о подавленных СССР национальностях (имеющих важный аспект для классовой пролетарской борьбы) в качестве оси (утопического восстановления) старых национальных суверенитетов, то это означает, что надо идти против европейского единства, того европейского единства, которому Китай неистово поет хвалебные гимны. Пусть этот экскурс послужит доказательством, что Китай озабочен не «национальным делом», а определенным соотношением сил между империалистическими блоками.

На самом деле, китайцы говорят о Западной Европе, как будто это одна национальная единица, а не змеиная яма, где гадюки кусают друг друга.

« Ныне перед многими европейскими странами снова стоит вопрос о защите национальной независимости, а перед рабочим классом Европы — вопрос о сохранении тех позиций и тех шансов на будущее, которые он себе завоевал. Сегодня в Европе национальные войны против крупномасштабной агрессии, порабощения и истребления со стороны сверхдержав являются по-прежнему не только возможными и вероятными, но и неизбежными, прогрессивными и революционными ».

Частично это было буквальное повторение того, что Ленин говорил о возможности в то время войны между Индией и Китаем против империализма, с небольшим, неважным «дополнением», что роль Индии теперь должна сыграть… Европа!

«Защита европейской родины»

В этом стремлении найти более чем испорченные национальные знамена европейской буржуазии, не пренебрегающим никакими уловками, не могло не всплыть оправдание «защиты отечества» . В связи с этим у китайцев находится смелость процитировать Ленина, который писал:

« Если во время войны речь идет о защите демократии или о борьбе против ига, угнетающего нацию, я нисколько не против такой войны и не боюсь слов «защита отечества», когда они относятся к этого рода войне или восстанию » (Открытое письмо Борису Суварину, 1916).

С помощью этих и других цитат «Жэньминь жибао» хочет доказать: «для развитых европейских стран война в защиту национальной независимости в определённых условиях не только допустима, но и необходима и революционна ». К примеру, написано следующее: « в 30-х годах XX века, когда всё более свирепствовали силы мирового фашизма и угроза агрессивной войны стремительно нарастала, но война ещё не началась, Коминтерн призывал рабочий класс всех стран к созданию широкого единого фронта против фашизма и войны. Когда же агрессивная война разразилась, рабочий класс разных стран активно включился в антифашистскую войну во имя зашиты национальной независимости и, мужественно борясь, внёс свой вклад в дело завоевания победы в этой войне »

Ведь именно эта победа обеспечила США абсолютное господство над миром, или господство Советского Союза на Востоке и «национальную независимость» Европы (читай: способность Европы как и раньше грабить другие народы). Именно от имени этой «независимости» вы готовы активно участвовать в войне против злостного «агрессора». Сам Ленин, правда, наилучшим образом на это ответит! Давайте сначала прочтем первое предложение:

« Но с марксистской точки зрения такие общие и отвлеченные определения, как «апатриотизм», абсолютно никакой цены не имеют. Отечество, нация – это категории исторические ».

Демократия также историческая категория:

« Таким образом, было бы прямо-таки смешным отрицание законности войн 1793 г., войн Франции против реакционных европейских монархий, или гарибальдийских войн и т. д. […] Было бы точно так же смешным нежелание признавать законность войн угнетенных народов против их угнетателей, которые могли бы разразиться в настоящее время, например, восстания ирландцев против Англии, или восстания Марокко против Франции, Украины против России и т. д. … »(Открытое письмо Борису Суварину).

Это всё «демократические» войны, если использовать это выражение в историческом смысле, а не в абстрактном, что не имеет для нас ни малейшего значения.

Демократическая пропаганда утверждала, что Англия и Франция, которым угрожал немецкий нацизм, сравнимы с Ирландией и Марокко! Эти аргументы возрождаются в отношении российской угрозы, при этом их «заклятый враг», если точнее Германия, на этот раз должна быть защищена.

Но мы остановились на оценке Ленина (в том же письме):

« Можно ли, например, допустить, что социалисты могли бы, находясь в здравом уме, признать в 1796 г. право на «защиту отечества» за Англией, когда революционные французские войска стали брататься с ирландцами? А между тем ведь именно французы нападали в этот момент на Англию, и французская армия готовилась даже к десанту в Ирландии. И можно ли было бы завтра признать право на «защиту отечества» за Россией и за Англией, если вслед за тем, как они получили урок от Германии, на них напала бы Персия в союзе с Индией, Китаем и другими революционными народами Азии, совершающими свой 1789 и свой 1793 годы? ».

Как можно сегодня предоставить империалистической Европе право на «защиту отечества», не поддаваясь великодержавному шовинизму?

Однако «разделение на три мира» хочет вернуть европейской демократии свежесть цветов своего рассвета 1789 года, и только потому, что Россия на границах накапливает огромное количество оружия уничтожения. Этого слишком мало, чтобы бросить пролетарское знамя за борт:

« Как будто суть в том — кто напал первым, а не в том, каковы причины войны, цели, которые она себе ставит, и классы, которые ее ведут » (Открытое письмо Борису Суварину).

Для «теории трех миров» война, в которой участвуют, с одной стороны, Россия, с другой стороны, реакционные буржуазные демократии, имела бы такое же значение, как и война против России, которую поддерживали Маркс и Энгельс в середине прошлого века. Это была бы не империалистическая война, а продолжение «демократического крестового похода» Второй мировой войны, которая считается не империалистической, а демократической войной, как будто история вернулась на 100 лет.

Однако в одном и единственном смысле это все же верно: классовое движение пролетариата было отброшено на 100 лет! Но именно в этом отношении маоисты хотят, чтобы история продолжала отступать, чтобы вновь сделать пролетариат замкнутым придатком ныне реакционно-демократического движения.

Далее мы увидим, что и в отношении третьего мира дело обстоит иначе.

* * *

Столкновения между грабительскими государствами могут даже радикально изменить свои взаимные отношения сил, но это не обязательно приведет к разрушению их, пусть не текущего, но неотъемлемого империалистического характера. Побежденное государство может быть блокировано запретом империалистических действий под гнетом военного, политического, экономического рабства. Однако, придя к экономическому возрождению, империалистическое стремление возродится, прежде всего, под видом «национальных» требований, которые, однако, перерастут в требования собственного империализма. Именно в то время, когда мы работали над этой статьей, вновь поднялся вопрос о «немецком локомотиве», который выступал против своей роли в качестве «движущей силы» для более слабых европейских экономик, что должно было подвергнуть их (согласно американским обвинениям в отношении Гельмута Шмидта) риску попадания в когти еврокомунизма (и, по словам китайцев, в руки Брежнева).

Этот эпизод очень интересен. Она доказывает, что немецкий национальный интерес (т.е. нации немецких капиталистов) начнет входить во все более острое противоречие с национальными интересами американского империализма (т.е. самой могущественной мировой империи). Здесь можно задать вопрос (хотя сегодня трудно ответить из-за военных силовых отношений), как долго еще ФРГ и Япония могут оставаться в нынешней роли подчинения общим интересам того империалистического царства, компонентами которого они являются и в сфере которого они раньше совершали очень выгодные совместные сделки. Этот вопрос становится все более актуальным, прежде всего, в связи с дальнейшим обострением кризиса. К огорчению китайской стратегии завершение этой фазы выгодных сделок вполне может войти в противоположную фазу и, таким образом, в значительной степени поставить под сомнение результаты Второй мировой войны.

Кстати, сами китайцы заявляют, что борьба до победного конца между двумя сверхдержавами — это результат Второй мировой войны. Но как долго продержится статус-кво, возникший в результате этой войны? И разве не сами китайцы, которые хотят поставить его под сомнение, стали сегодня силой, в отличной от прошлого положения? Проблема, которой они связаны вместе с другими, новыми буржуазными нациями, есть проблема нового и «более справедливого» разделения мира. Относительная слабость европейских государств сама по себе является результатом войны, которая сегодня не приносит пользу широкому кругу наций. Чего хотят эти государства, кроме демократического объединения международных интересов (интересов по переделу мира), предпосылки ошибочно названной демократической войны между империалистическими государствами?

Противоречие очевидно: с одной стороны, они ссылаются на участие во Второй мировой войне (Сталин), с другой стороны, им приходится считаться с её объективными результатами, а именно двумя сверхдержавами. С одной стороны, цикл национальных сражений, который открылся в конце войны, вызывает овации, с другой стороны, речь идет об объективном результате этого процесса, а именно об ужесточении, с одной стороны, противоположностей между империализмами, с другой стороны, противоположностей между новыми «суверенными народами», которые находятся в поисках «жизненного пространства». С одной стороны, Вторая мировая война по-прежнему считается крестовым походом демократии и социализма («социалистическое отечество» превращено войной в «социалистический лагерь»), с другой стороны, есть тысячи мистицизмов и смешных объяснений о «преданном хрущевской кликой социализме» и о том, что, однако, поражении было двойным: как для демократии, так и для социализма. За всем этим стоит поклонение «фактическому». Но поклонение перед завершенной истиной продолжится до тех пор, пока вы не сможете – из-за классового или государственного положения – увидеть объективную логику становления таких фактов. Кто желал самой «прогрессивной войны», вместо гражданской войны, т.е. революционной войны против внутреннего врага, тот собирает урожай из новых и более глубоких классовых и государственных противоречий и отстает от реальности, приукрашенной тысячью цветов новых и бессильных теорий.

Единство империалистических блоков, как и единство «антиимпериалистических» блоков, является очень хрупким. Верить в то, что страны третьего мира представляют собой единство, значит исходить из совершенно абстрактного понятия демократии и справедливости. На самом деле экономические условия этих стран очень различны. Не только и не столько статистически, сколько, в частности, с точки зрения динамики социальных сил, играющих там определяющую роль, и этапа исторического развития, на котором находятся эти страны. Следовательно, Египет в 1978 году не сильно отличается от Египта в 1956 году, но его политическая ориентация противоположна. Почему? Потому что классы, которые правили тогда и были привязаны к западному империализму (прежде всего к Франции и Англии), были побеждены. Теперь местная буржуазия играет определенную роль, которой у нее раньше не было. Империалистические державы-победители (США, СССР) выделили средства на «процесс деколонизации», поскольку таковой был в их интересах. Они разделили между собой влияние на страну (иногда с помощью военных действий посредников) и сменяли друг друга на разных витках, вплоть до последних событий, прошедших при обоюдном участии. Этот пример с достаточной ясностью показывает, что империалистическая война, хотя и «намного ускорила ход революционизирования истории », в том смысле, что – как пишут китайцы – страны третьего мира

« влились в поток мировой революционной борьбы как антиимпериалистическая армия мирового масштаба, что позволило как по размаху и глубине борьбы, так и по достигнутым успехам и накопленному опыту далеко превзойти прежний уровень ».

Однако нельзя отрицать, что этот процесс в определенном смысле и в определенной степени был одобрен новым империализмом (США и СССР), который боролся со старым европейским колониализмом, чтобы создать в новых «независимых» странах свои позиции власти. В долгосрочной перспективе этот процесс не благоприятствует сегодняшним правителям мира: противоположности продолжают углубляться, и формируются новые национальные блоки, новые «полюса», новые интересы. Это часть антагонистических сил капиталистической экономики, которые господствуют в мире, молодых и старых. Однако «третий мир» знает другие случаи, такие как Саудовская Аравия, Иордания, Иран и многие другие страны, которые ни в коем случае не изменили свою классовую структуру и ориентации на конкретный империалистический блок, хотя эти страны уже несколько лет переживают огромное экономическое развитие. Это страны, которые можно рассматривать как часть «третьего мира», если под этим понятием понимается географическая принадлежность. Но с политической точки зрения они являются сторожевыми собаками империалистического статуса-кво и контролируют буржуазно-революционные, как пролетарские движения в тех областях «третьего мира», за которые они «несут ответственность». И если Садат во время своего визита в Европу говорит, что Египет «рассчитывает на Европу», то он встает на тот же уровень, что и наиболее реакционные страны своего региона. Именно это разделение, проходящее через третий мир, полностью отрицают китайцы, с вниманием к их собственным национальным интересам:

« Борьба против морского гегемонизма сверхдержав, развернувшаяся по инициативе латиноамериканских стран, борьба арабских и других нефтеэкспортирующих стран третьего мира в защиту своих прав и интересов, касающихся нефти, и борьба других стран — производительниц сырья нанесли империализму и гегемонизму неожиданное для них серьёзное поражение ».

Если не понимать, что «нефтеэкспортирующие страны» в третьем мире являются лучшими союзниками империализма, от которых они зависят вдвойне зависят и с двойным интересом, то это значит выступать не только против пролетарской революции, что неудивительно, но и против «национальной независимости», изображенной конечной целью.

Три мира или два военных фронта? Слишком много миров на одну войну

Стратегические соображения, сделанные в Китае, составляют основное содержание «теории трех миров», и это можно понять не только и не столько исходя из длинной статьи «Жэньминь жибао» от 1 ноября 1977 года, иллюстрирующей эту теорию, но в основном из китайской самостоятельной внешней политики. Кроме того, достаточно сравнить «красивые» теории с менее красивыми делами, чтобы теоретический воздушный замок Хуа Гофэна и К°, известный как «мысли Мао Цзэдуна», при всей своей причудливости, был полностью разоблачен.

Находясь далеко от того, чтобы быть призывом к освобождению третьего мира и международного пролетариата, «теория трех миров» оказывается угрожающим призывом к широкой военной и милитаристической коалиции против ненавистных «новых царей», Советского Союза.

Стоит уже сейчас предвидеть, что эта теория, когда она будет переведена с загадочных китайских языков – и не только из культурных традиций, но и из собственных интересов – на прагматичный и меркантильный язык мировой стратегии (в которой всегда преуспевали англо-саксы), неизбежно будет отображаться как теория двух фронтов, один из которых, конечно, будет представлять только «справедливое» дело.

« Социалистические страны как оплот международного пролетариата вместе с угнетёнными нациями, которые подвергаются наиболее серьёзному гнёту и эксплуатации и составляют большинство населения земного шара, образуют третий мир, они стоят в первых рядах борьбы против двух гегемонов — СССР и США и являются основной силой в мировой борьбе против империализма и гегемонизма. Развитые страны, находящиеся между первым и третьим мирами, образуют второй мир, они угнетают и эксплуатируют угнетённые нации и в то же время подвергаются контролю и третированию со стороны сверхдержав […] обладают двойственной природой и являются силой, которую третий мир может завоевать на свою сторону и с которой он может объединиться в борьбе против гегемонизма ».

Китайские лидеры должны знать, что объединение второго мира с третьим, означает не что иное, как попытку сегодня стать претендентом на полноправное участие в пире во время следующей мировой бойни. Это вполне известно, если только они не мечтают о «священной войне» второго мира и третьего мира против двух сверхдержав (первого мира). Но даже китайцы должны знать о том, кто еще желает поучаствовать в этом празднике, даже с антироссийскими намерениями и с, мягко говоря, жадным аппетитом: а именно это столь осужденный, обвиняемый и настойчивый империализм-гегемонизм США. И, конечно, китайцы осведомлены об этом. И, тем более, известно, что США поддерживали самые реакционные страны третьего мира[13] и самые кровожадные империализмы второго мира[14], обеспечивая себе гостеприимство в Китае.

На самом деле, для китайцев две сверхдержавы не равнозначны: социал-империализм (СССР) и империализм (США) не одинаково опасны; борьба с социал-империализмом имеет более высокий приоритет.

Мы не будем рассматривать здесь причины, по которым китайцы пытаются оправдать эту «предпочтительность».

Дело явно не в том, вынужден ли СССР, по причине своего позднего в сравнении с США империалистического становления или по причине своего преимущественно военного характера (при относительной экономической слабости), вести более «агрессивную» политику и требовать нового разделения мира и сфер влияния (что верно в определенных границах)[15]. Это также не вопрос о том, находится ли американский империализм, несмотря на свое всемогущество, в фазе относительного ослабления (что тоже верно в определенном смысле). Дело только в одном вопросе — и это преступление для рабочего класса и революционных народов — претензия на принадлежность к империалистическому фронту вообще!

К сожалению, для этих проповедников маоистской мысли три мира их теории на практике должны превратиться в «два фронта войны». Что должны признать китайцы:

1) « Борьба Советского Союза и Соединённых Штатов Америки за мировое господство — особый продукт исторического развития после Второй мировой войны »;

2) « активно готовят новую войну и борются за мировое господство »;

3) « в настоящее время [!] оба гегемона, как СССР, так и США, намереваются внезапным нападением разом уничтожить военные силы друг друга » (стр. 77);

Последнее, однако, крайне сомнительно. Смогут ли завтра китайцы избежать объективной необходимости стать союзниками одного из двух фронтов против другого? Как можно упустить из виду тот факт, что Китай, который уже сегодня подвергается огромному давлению СССР, уже выбрал свой лагерь? Разве из двух сверхдержав не СССР « более злостный, более авантюристический и более коварный, является самым опасным очагом мировой войны », другими словами, более опасный для Китая империализм?

Что говорит Китай и что скрывает Китай

Тем не менее, не следует полагать, что разделение современного международного порядка на три мира является совершенно произвольным или что призыв к борьбе с двумя сверхдержавами, а следовательно, и к борьбе против США, несмотря на глубокую демагогию, носит чисто риторический характер. Если – как признают наши герои благодаря цитатам Сталина – во время окончательного столкновения «логика вещей» торжествует над любой другой логикой[16], т.е. если, подобно решению Сталина, «братский» союз с янки будет заключен, то это не означает, что в то же время невозможности независимых действий и особых интересов, которые необходимо будет защищать от объективного, но мешающего завтрашнего союзника. Довоенные соглашения отличаются от военных союзов будущего и должны быть использованы для того, чтобы заранее увеличить свою степень участия в празднике империалистической резни.

В сущности, «волшебство» — как китайцы любят называть реальные вещи — «теории трех миров» (за исключением её разлагающего воздействия на энергию пролетариата и национально-революционной борьбы) в следующем:

« Мировой войны не избежать, но её можно отсрочить ».

— конечно, чтобы лучше к ней подготовиться. Вот почему Китай так решительно выступает против всех договоров, которые периодически и с учетом местных особенностей подписывают обе сверхдержавы, Китаю нужно санкционировать международный статус-кво или временно прийти к соглашению в ущерб и за счет меньших держав.

« Ключ к отсрочке войны не в воспеваемых кое-кем переговорах и соглашениях, а в антигегемонистической борьбе сплочённых воедино народов ».

Если третий и второй мир — терпеливо заявляют китайцы — не позволят « им (сверхдержавам) создавать, расширять и делить между собой сферы влияния […] при этих условиях народы мира несомненно смогут отсрочить мировую войну, которую готовят два гегемона, а в случае её вспышки окажутся более или менее подготовленными и будут находиться в сравнительно выгодном положении ». Ослабевшие державы и люмпен-империалисты всего мира — соединяйтесь! Требуйте кусочек торта побольше! Продавайте пушечное мясо по более высокой цене! Это «интернационализм», сделанный в Китае!

Китайская внешняя политика наносит удар России

Мы сказали, что анализ практики в китайской внешней политике делает реальность отчетливее.

Господствующим элементом современного стратегического поведения Пекина, без сомнения, является растущий антагонизм к СССР. С начала столетия Россия захватила и колонизировала с заселением русских этнических групп крупные китайские территории, а именно к северу от Амура и к востоку от Уссури. Это была самая большая потеря страны в Китае. Однако Китай больше не претендует на эти территории. Постоянная историческая тенденция России к расширению в Восточной и Южной Азии, к покорению морей и важных областей, к прорыву окружения северо-ледовитого пояса, естественно обострилась после повышения империалистических аппетитов во Второй мировой войне.

Еще более удручающим для Китая является советское присутствие в Синьцзяне — жизненно важной для китайцев территории, где некоторые российские филиалы еще не были урегулированы каким-либо договором. Российская тенденция поддерживать центробежные столкновения этнических меньшинств, подверженных китайскому суверенитету, для достижения постепенного завоевания степей всегда была опасна для китайского государства. Китай по-прежнему имеет такой противоречия с Индией в Тибете, с Монголией (которая находится под российским влиянием) и опять же непосредственно с СССР на границах с советской Центральной Азией и, особенно, на севере, в районе, который находится вблизи промышленного северо-востока Китая, недалеко от Пекина, «в самом сердце Китая». Как государство с «разнообразным этническим составом», Китай не может терпеть нарушения своего суверенитета со стороны этих национальных меньшинств[17].

Все эти элементы трений были частично отложены лишь потому, что между 1949 и 1956 годами Китай был изолирован от остального мира после освободительной войны и должен был придерживаться покровительства от советской власти; он терпел присутствие российской армии в Порт-Артуре[18] и «уступки» в Дайрене[19], так же как и тяжелые кредиты для эксплуатации Синьцзяня.

В последующие годы китайцы пытались освободиться от угнетающего «союзника», в то время как русские поддерживали Индию между 1959 и 1962 годами, в ходе индийско-китайских споров. Россия и Китай пришли к «расколу». После разногласий 1956 года по поводу венгерского вопроса и полной отмены помощи Китаю, события, которое связало Хрущева с блокадой «социалистического мира» против Китая, в 1968 году последовал конфликт с Прагой (в котором китайские лидеры увидели свое возможное будущее) и, наконец, столкновения в 1969 году, в Уссурийском крае. «Проамериканский поворот», который, казалось бы, только наступил, на самом деле ждал своего часа: визит Никсона в Китай состоялся в 1972 году, в то время как все дальнейшие шаги в китайско-советских отношениях были направлены по пути нарастающего ухудшения.

Это краткое исследование показывает, насколько глубоко коренится антагонизм между Китаем и СССР, и насколько маловероятно длительное смягчение отношений между двумя государствами. Один из них призван играть все более агрессивную роль на международном уровне. Теперь он способен определять внешнюю политику многих государств Азии благодаря своей массированной военной операции в Индийском океане. Другой имеет тенденцию к обретению растущего значения как континентальной власти.

Ненависть к США

О Советском Союзе, Мао говорил: « его сила отстает от своих диких планов ». Но это также относится и к Китаю. В военном отношении он уязвим для советского колосса, Пекину (больше, чем Москве) нужны союзы и поддержки с одной стороны, и экономическая и технологическая помощь для укрепления с другой стороны, и в мире, где «три мира» все еще находятся в тисках «фронтов двух гегемонов», «бумажный тигр», американский империализм, неизбежно должен стать партнером.

Спустя пять лет можно утверждать, что поворот в китайской внешней политике был гораздо более благоприятным для США, чем для Китая. Благодаря этому повороту Вашингтон смог свести к минимуму ущерб от Индокитайского поражения, сохранить свое влияние на Юго-Восточной Азии и на глобальном уровне исправить стратегическое соотношение сил в Азии в свою пользу и в ущерб России. И все это, не отдавая Тайвань (по крайней мере пока), не отказываясь от каких-либо своих интересов в Азии и, наконец, не отбрасывая привычки вести переговоры о главе Пекина с советским врагом, чтобы разделить ответственность за международный статус-кво в отношениях с меньшими державами. Кроме того, США используют все возможности для того, чтобы стимулировать соперничество между Пекином и Москвой в свою пользу: таким способом США могут привязать к себе Японию, которая была глубоко затронута важными событиями в Азии. В свою очередь, «Бумажный тигр» не пошел на взаимные уступки. Он ограничился своей объективной функцией «противовеса» для агрессии Кремля в Юго-Восточной Азии и Индийском океане.

К сожалению, для китайцев рев тигра еще достаточно страшен, так что Картер может действовать тонко и претендовать на нечто большее, чем гениальные ученики Мао. Бжезинский с наибольшим стыдом бессрочно отложил решение тайваньской проблемы: он хочет, чтобы новые мандарины почувствовали дыхание сибирского медведя, чтобы потом еще настойчивее диктовать более строгие условия для своей поддержки. Именно постепенное охлаждение китайско-американских отношений после стремительной первоначальной лжи, которое привело «Жэньминь жибао» к тому, чтобы поднять в воображении «теорию трех миров». Конечно, эта «теория» находится в преемственности с внешнеполитическими тезисами Чжоу Эньлая, но она представляет собой, так сказать, адаптацию ко всем измененным международным условиям, и, конечно, замаскирована «ослепительным» синкретизмом «мысли Мао Цзэдуна».

Европа, Европа, здесь восходит солнце!

Жертва неустойчивой технологической и производительной отсталости, Китай отчаянно нуждается в западных товарах и технологиях для развития своего производства, а также военного аппарата. Учитывая свои трудности во внешних отношениях с американцами, которые, конечно, отдают приоритет чувствительным японским «союзникам», а не уже смотрящему на Запад Китаю, Пекин вынужден был постучаться в другие двери. Здесь мы слышим большие разговоры о важности второго мира и восстановление жесткой риторики по отношению к США. В основном, Китай в рамках измененной международной структуры пытается использовать трения и противоречия между различными империалистическими странами. Он призывает Европу и Японию к совместному требованию «более справедливого» разделения сфер влияния и большей автономии. Это означает, что вопрос о будущей принадлежности к тому или иному из двух фронтов войны должен все еще оставаться в подвешенном состоянии (по крайней мере для других), и что такой «фронт» «субимпериалистических» полномочий (включая их «ответвления» в странах третьего мира) должен сформироваться, чтобы улучшить переговорные позиции своих членов по сравнению с двумя сверхдержавами. В этом направлении идут многочисленные технические и торговые контракты с Японией[20], учитывая последнее торговое соглашение с беспрецедентным для Китая объемом торговли, а также новый торговый договор с ЕЭС. То, что ФРГ и Япония теперь имеют львиную долю в торговле с Китаем, является признаком характера партнеров Китая.

Итак, теперь очевидно, на чем материально основана «теория трех миров». Речь идет о том, может ли постоянное объединение Японии и Западной Европы с целью благоприятного обмена промышленными товарами на нефть привести к определенному успеху. Несмотря на свою попытку привлечь западные страны для реализации своих намерений в области развития, Китай, помимо вопроса политических гарантий, показывает в еще более высоком смысле те же границы экономической восприимчивости, которые характеризуют и Россию. Москва пытается компенсировать свою недостаточную экономическую динамику агрессивной тенденцией и, в основном, военными средствами, чтобы иметь возможность играть свою империалистическую роль. Пекин также вынужден идти подобным историческим путем.

Желтые пятна в Черной Африке

Стремясь сдержать советское влияние за границей, проходящей от Юго-Восточной Азии до Индийского океана и Африканского Рога до африканского атлантического побережья, китайцы участвовали в грандиозных боях за разделение Африки. В частности, им всегда удавалось сдерживать советское влияние, установив «дружеские» отношения с Танзанией и Заиром (последний из основных союзников США в Африке) и привлечь на свою сторону больше, чем русские, освободительных движений в Южной Африке (FRELIMO в Мозамбике, ZANU в Родезии, SWAPO в Намибии, UNITA и FLNA в Анголе). Русские, похоже, были на грани тяжелой неудачи, особенно в Анголе, где они уже испытывали трудности с MPLA из-за поддержки фракции, противостоящей Агостиньо Нето[21]. Но когда русские перестали колебаться, продолжили поддерживать нынешнее руководство MPLA и взяли на себя колоссальную операцию, китайцы потерпели серьезное поражение. Китайцы, безусловно, не в состоянии преодолеть стратегическое превосходство России (которая все больше и больше занимается Африкой, например, Анголой и Эфиопией) на глобальном уровне. Тем не менее, они сохраняют важную роль в подготовке партизан в Южной Африке и присутствуют в таких странах, как Заир и Египет.

Помимо перипетий российско-китайских противоборств в Африке, интересно увидеть, что в этом жизненно важном для мировой стратегии регионе « китайская позиция близка к позиции ястребов на Западе », и что « китайцы считают себя фактическими союзниками США и требуют их вмешательства против русских и кубинцев »[22].

Потому китайцы доказывают, что не меньше русских углубляются в политику использования африканских конфликтов в свою пользу и не боятся поддерживать наиболее реакционные режимы. Поэтому комментаторы западного империализма пишут, что

« молчаливый союз между Западом и Китаем продолжится на основе общего намерения противостоять российским интересам» поэтому они «могут извлечь выгоду из этого общего интереса »[23].

Можно было бы сделать так, чтобы Запад вооружил китайских «советников» для работы в тех же «технических» условиях, где и русские.

Китайская «поддержка» народов Юго-Восточной Азии

Если китайское влияние в Африке невелико, в Юго-Восточной Азии ситуация полностью разнится. Здесь Китай играет решающую роль и это уже давно. Уже в 1954 году он подписал в Женеве единство Вьетнама. Руководствуясь своими национальными интересами в «концерте» мировой дипломатии, после Парижского соглашения 1973 года, он завершил исполнение последнего, прекратив поставки военных материалов камбоджийским «красным кхмерам» в течение восьми месяцев — одновременно с США, забросавшими Камбоджу бомбами (полная взрывная сила бомб, брошенных в Камбоджу на этом этапе, была в 7-8 раз больше, чем в Хиросиме)! Не в последнюю очередь благодаря преступной политике, как китайцев, так и русских на протяжении всей войны в Индокитае, освободительное движение имело неполный успех[24].

Любая поддержка, продиктованная государственными интересами буржуазной власти, представляет собой настоящую ловушку для антиколониальных движений и дорого им обходится. Мы не можем охватить всю историю освободительных движений в Юго-Восточной Азии с конца Второй мировой войны. Но этого достаточно, чтобы указать на последствия сближения между Китаем и США. Благодаря этому сближению, которое стабилизировало баланс сил между двумя крупнейшими империалистическими державами в этой области в пользу США, американцы смогли «стратегически» отстраниться от материковой Юго-Восточной Азии, чтобы сконцентрировать свой оборонный потенциал на острове: опасность распространения победы Индокитая, которая могла бы прозвенеть по всему региону, была изначально исключена, и США даже позволили себе отказаться от прямого присутствия в Таиланде. Из-за своих национальных интересов Китай выражает свою поддержку разделению Индонезийского полуострова. Чтобы сдержать Вьетнам, Китай недавно оказал поддержку тайской диктатуре, и именно в то время, когда эта статья была написана, он развивал интенсивную дипломатию в отношении стран ASEAN (Ассоциации государств Юго-Восточной Азии). Можно представить себе, что могут ожидать освободительные движения в этом регионе.

Заключение

Не случайно главнокомандующий НАТО Александр М. Хейг заявил:

« Не будет лишенным логики сказать, что Китай — это 16й член Североатлантического альянса »[25].

«Теория трех миров», как мы подробно документировали, является лишь выражением актуальных потребностей внешней политики Китая в фазе развития международной власти, в рамках которой торговля лошадьми в отношении будущей мировой войны еще не завершена. Еще есть возможности, которыми можно воспользоваться, чтобы в решающий момент оказаться в лучшем положении, чем сегодня. В сегодняшнем положении антагонизмы все еще сохраняют превосходство над военными союзами.

В то время, когда «три мира» будут поляризованы на два фронта войны (во главе с СССР, с одной стороны, и США, с другой, в соответствии с нынешней исторической ситуацией), Китай, безусловно, уже нашел свое место, несмотря на свое сегодняшнее движение против империализма США. В ответ на «теорию трех миров», что желает тянуть телегу империалистической войны, пролетарии отвечают теорией классовой борьбы, марксизмом: против любого военного и политического блока, за революционное пораженчество в каждом «отечестве», за интернациональную революцию!

Китай 1927: сталинская контрреволюция бросает китайских пролетариев в мясорубку

«Le Proletaire» n.5, ноябрь 2007

Вступление

Чан Кайши и Гоминьдан: два имени, которые интернациональный пролетариат не должен забывать никогда, потому что это имена палачей китайских пролетариев и бедных крестьян; Шанхайская коммуна и Кантонское восстание: два великолепных примера революционной борьбы китайских пролетариев, о которых всегда должен помнить интернациональный пролетариат.

Но Чан Кайши и Гоминьдан не смогли бы преуспеть в своей контрреволюционной работе без трагически решающего вклада сталинизма.

Буржуазное движение, представителем которого был Гоминдан, не имело ничего общего с французским буржуазным революционным движением 1793 года, даже если его задачи были объективно национально-революционными и антиимпериалистическими (по отношению к Великобритании и Японии). Столкнувшись с гигантским восстанием китайских крестьян и пролетариев и с опасностью пролетарского руководства революционным движением эксплуатируемых, его роль была аналогична роли защитника буржуазии против пролетариата, которую также разыграли немецкие социал-демократы в конце Первой мировой войны. Реальные возможности того, что китайский пролетариат возглавит огромную революционную волну в Китае, представляло серьезную опасность для буржуазного порядка не только в этой стране, но и во всем мире.

« Те объективные социально-исторические причины, которые предопределили «октябрьский» исход русской революции, — писал Троцкий в своей работе «Коммунистический Интернационал после Ленина» — выступают перед нами в Китае в еще более обостренном виде. Буржуазный и пролетарский полюсы китайской нации еще более, если это вообще возможно, непримиримо противостоят друг другу, чем в России, поскольку, с одной стороны, китайская буржуазия напрямую связана с иностранным империализмом и его военной машиной, поскольку, с другой стороны, китайский пролетариат уже на первых своих порах связался с Коминтерном и Советским Союзом. Численно китайское крестьянство является еще более преобладающей массой, чем крестьянство России. Но зажатое в тиски мировых противоречий, от разрешения которых в ту или иную сторону зависит вся его судьба, китайское крестьянство, еще менее, чем русское, способно играть руководящую роль. Теперь это уже не теоретическое предвидение, а насквозь, до конца и со всех сторон проверенный факт »[26].

Хотя она возникла спустя двадцать лет после российского восстания 1905 года и десять лет после октября 1917 года, китайская революционная волна 1925-27 годов могла бы открыть путь к общему возрождению революционного пролетарского движения в международном масштабе по причине мировых противоречий, в которые был погружен крупный империализм, присутствующий в Китае, а так же из-за грозного социального восстания китайских пролетариев и крестьян. История не знает слова «если», но она абсолютно уверена, что первопричину неудачи китайской революции 1927 года следует возлагать на Коммунистический Интернационал, на его политику и тактику. Ничто из тезисов по национальному и колониальному вопросу, определенных на втором съезде КИ 1920 года и на съезде Баку, не было рассмотрено лидерами Интернационала (Сталин, Бухарин и их сторонники); будь то с точки зрения организации коммунистической партии, независимой от какой-либо другой организации, с точки зрения анализа китайской буржуазии и её классовых интересов или с точки зрения конкретно пролетарской революционной перспективы. Сведя к нулю всякое противодействие сталинской политике (защита интересов капитализма и его национального государства в России под лозунгом «построения социализма в одной стране») и после создания бюрократического аппарата, который рабски подчинялся этой новой политике, Интернационал мог продолжать существование, только отказавшись от правильной марксистской ориентации, и при каждой серьезной проблеме, которая вставала перед международным пролетариатом, непрерывно и всегда все глубже предавать классовые традиции, которые российские пролетарии под руководством партии Ленина передавали миру.

Сотрудничество с Гоминьданом, поддержка политики «блока четырех классов» (буржуазия, крестьяне, городская мелкая буржуазия, рабочий класс) и, наконец, присоединение молодой Коммунистической партии к Гоминьдану были решающими этапами, которые помешали революционному движению промышленного пролетариата городов занять свое место во главе крестьянских масс, уничтожить империалистический порядок на Дальнем Востоке, а также поставить под сомнение сталинскую перспективу строительства национального капитализма в России.

Повернув в противоположном направлении, Интернационал, созданный для руководства мировым рабочим движением и ориентации на страны передового капитализма, а также те, в которых до сих пор поднималась проблема освобождения от колониализма и разрушения добуржуазного режима, стал агентом контрреволюции в китайском вопросе сквозь серию предательств, которые могли привести только к катастрофе.

Мнимое превращение Гоминьдана в партию, которая, несомненно, пусть и была буржуазной, но была способна бороться против империализма, послужило оправданием поддержки, которую Интернационал оказал ему и его слиянию с Коммунистической партией Китая (КПК).

После цитирования, как представитель КПК на VII пленуме исполкома Интернационала (в конце 1926 г.) описал политику Гоминьдана:

« В сфере международной политики он занимает пассивную позицию в полном смысле этого слова…. Он склонен бороться только против британского империализма; однако, что касается японских империалистов, то при определенных условиях он готов пойти на компромисс с ними ».

Троцкий подчеркнул, что

« Отношение Гоминдана к империализму было с самого начала не революционным, а насквозь соглашательским: он стремился разбить и оттеснить агентов определенных империалистских держав, чтобы вступить в сделку с теми же или другими империалистскими державами на более льготных для китайской буржуазии условиях ».

Чуть дальше он пишет:

« Китайская буржуазия достаточно реалистична и достаточно близко знает в лицо мировой империализм, чтобы понимать, что действительно серьезная борьба с ним требует такого подъема революционных масс, который в первую голову будет угрожать ей самой. Если борьба с маньчжурской династией была задачей меньшего исторического масштаба, чем низвержение царизма, то борьба с мировым империализмом есть задача большего масштаба. И если мы с первых наших шагов учили рабочих России не верить готовности либерализма и способности мелкобуржуазной демократии низвергнуть царизм и уничтожить крепостничество, то никак не в меньшей степени мы это чувство недоверия должны были с самого начала прививать китайским рабочим. Новая, совершенно ложная теория Сталина — Бухарина об «имманентной» революционности колониальной буржуазии, по существу перевод меньшевизма на язык китайской политики, служит только для того, чтобы из угнетенного положения Китая сделать внутреннюю политическую премию для китайской буржуазии и бросить на ее чашу дополнительную гирю против чаши трижды угнетенного китайского пролетариата »[27].

Однако Интернационал имел в своем распоряжении не только принципиальные позиции, изложенные в тезисах, но также и недвусмысленные указания, которые можно легко увидеть при чтении текстов Второго Конгресса. Например, «Дополнительные положения по национальным и колониальным вопросам» подтверждаются в пункте 6:

« 6. Иностранный империализм, навязавший свое господство восточным народам, помешал им развиваться в социально- экономическом отношении наравне с народами Европы и Америки. Вследствие империалистской политики, препятствующей промышленному развитию колоний, пролетариат, в точном смысле этого слова, мог возникнуть там лишь в недавнее время. Местная кустарная промышленность была разрушена, чтобы уступить место централизованной промышленности империалистических стран; большинство населения было вынуждено поэтому вернуться к земле, чтобы производить продукты сельского хозяйства и сырье для экспорта за границу. С другой стороны, последовала быстрая концентрация земли в руках помещиков, капиталистов и казны, что создает многочисленное безземельное крестьянство. Огромное большинство населения держалось в состоянии невежества. В результате такой политики возмущение, кроющееся в каждом угнетенном народе, находило свое выражение только через малочисленный образованный средний слой. Иноземное господство тормозит свободное развитие социальных сил; поэтому его свержение должно быть первым шагом революции в колониях. Помогать свержению иноземного господства в колониях не значит таким образом поддерживать националистические стремления туземной буржуазии, а значит лишь прокладывать путь угнетенному колониальному пролетариату ».

А в пункте 11 Тезисов после серии тактических указаний можно прочитать в пункте 5:

« Необходима решительная борьба с перекрашиванием не подлинно коммунистических революционно-освободительных течений в отсталых странах в цвет коммунизма; Коммунистический Интернационал обязан поддерживать революционные движения в колониях и отсталых странах лишь на том условии, чтобы элементы будущих пролетарских партий, коммунистических не только по названию, во всех отсталых странах были группируемы и воспитываемы в сознании своих особых задач, задач борьбы с буржуазно-демократическими движениями внутри их нации; Коммунистический Интернационал должен вступать во временные соглашения, даже в союзы, с буржуазной демократией колоний и отсталых стран, но не сливаться с ней, а безусловно сохранять самостоятельность пролетарского движения, даже в самой зачаточной его форме »[28].

Трудно быть более понятнее!

Но сталинизм, наоборот, пожертвовал независимостью партии, чтобы не отпугнуть буржуазию и не отвлекать её от революционных целей; и он мог бы преследовать эти цели, используя огромное влияние на пролетариев и освободительные движения колоний, которые победа русской революции оказала Интернационалу. Троцкий вспомнит, что:

« Марксизм же учил неизменно, что революционные результаты тех или других действий, к которым буржуазия вынуждается своим положением, будут тем полнее, решительнее, несомненнее, прочнее, чем более независим по отношению к буржуазии пролетарский авангард, чем меньше он склонен класть ей палец в рот, прикрашивать её, переоценивать её революционность или готовность к «единому фронту» и к борьбе с империализмом »[29].

Антипролетарский оппортунизм, даже когда он называет себя коммунистическим, социалистическим или революционным, всегда и везде призывает пролетариат не проводить независимую политику, не организовываться самостоятельно, не защищать свои классовые интересы, но растворяться в «народном» фронте для поддержания «единства» против империализма или реакции. Трагический китайский эксперимент неопровержимо показал, что этот метод обеспечивает разгром пролетариата.

Отказавшись от своих первоначальных тезисов, обязав КПК раствориться в партии буржуазии, которой был Гоминьдан, сталинизированный Интернационал не позволил ей сыграть роль автономного революционного руководства пролетариата, лишил ее классовой независимости и парализовал и заточил в народном межклассовом союзе, что означало фактически передачу его судьбы в руки буржуазии.

* * *

Созданная в 1920 году 57 членами, КПК быстро завоевала заметное влияние на пролетарские массы; и, несмотря на свои первые проблемы с численностью (тысяча в апреле 1925 года, 10 000 в конце года, почти 60 000 в начале 1927 года), она стала оказывать определяющее влияние на массовое движение и, в частности, привела к быстрому росту профсоюзов по всей стране. После 1922 г. пролетарское и крестьянское движение приобрело внушительные масштабы; Мало того, что оно было сильно пропитано влиянием КПК, но также было враждебно настроено к Гоминьдану, в котором верно воспринимало организацию ненавистной буржуазии. В мае 1922 года состоялся первый съезд профсоюзов Китая, собравший 200 000 членов. Первого мая 1925 года панкитайские профсоюзы насчитывали 570 000 членов; 10 000 рабочих выступили в Шанхае, экономической и промышленной столице Китая на тот момент, и 200 000 в Кантоне. Крестьянское движение также быстро развивалось благодаря созданию крестьянских «союзов», которые с 1923 года в Гуандуне (провинция Кантон) яростно вступали в столкновения с помещиками и армией. Между тем Интернационал вынудил молодую КПК присоединиться к Гоминдану, несмотря на её первоначальное сопротивление.

Кульминацией пролетарского движения должна была стать всеобщая забастовка, начавшаяся 30 мая 1925 года в Шанхае после кровавых репрессий против демонстрации рабочих и студентов. Забастовка распространилась на Кантон и Пекин, в которой приняли участие 400 000 рабочих. 23 июня репрессии английских солдат против демонстрации рабочих и студентов в Кантоне привели к 52 смертельным случаям. Реакция была незамедлительной: всеобщая забастовка началась в Кантоне и Гонконге. 100 000 рабочих из Гонконга бросились в Кантон, чтобы усилить 200 000 бастующих. Забастовки во всех портах Гуандуна сделали бойкот иностранных товаров (особенно английских) эффективным, что полностью парализовало британскую торговлю с Дальним Востоком. На основе этого мощного движения, Гоминьдан изгнал марионеточные власти, подчиняющиеся империалистам, и установил власть во всей провинции — с благословения КПК и Интернационала, который позднее будет описывать Кантон как «центр китайской революции». Его правительство вернет обещания земельной реформы; Он займется замалчиванием требований рабочих и завершит забастовку под тем предлогом, что изначально необходимо «изгнать империалистов и объединить страну». При активной поддержке КПК и советской поддержки Гоминьдан начнет подготовку военной кампании против северных полевых командиров, связанных с различными империализмами.

Но 20 марта 1926 года против организованных трудящихся Кантона и под ложным предлогом главнокомандующий молодой армией Чан Кайши нанес свои удары: штаб профсоюзов был опустошен, а их лидеры арестованы (коммунистических руководителей и российских советников настигла та же участь); через несколько часов рабочие были разоружены, их организации уничтожены, Чан сосредоточил всю власть в своих руках без КПК и рабочих, способных дать ответ.

Но это всего лишь генеральная репетиция. Чана оправдывают за это «недоразумение», в то время как со своей стороны КПК полностью капитулировала, отказавшись от любой критики официальной позиции, передав список своих зарегистрированных членов Гоминьдану и т.д.

Однако эта политическая капитуляция не могла не вызвать сопротивления внутри партии, и в июне 1926 года центральный комитет КПК предложил восстановить свою независимость и отказаться от политики полного подчинения Гоминьдану, выдвинув требование политики союза с ним на равных. Это предложение еще не было возвращением к подлинной классовой независимости; но уже было чересчур для руководства Интернационала, которое дало отрицательный ответ (и даже отказалось позволить КПК организовать левые фракции в Гоминдане). Политику Интернационала выразительно выразил его посланник Бородин, который должен был посоветовать Чану: « В настоящее время коммунисты должны быть кули для Гоминьдана »! Таким образом, КПК «пока» была вынуждена служить националистической буржуазии. Последствия не заставили себя долго ждать.

В июле 1926 года, через несколько дней после начала Северной экспедиции, то есть после ухода из Кантона полков, где коммунисты имели определенное влияние, отряды бандитов и гангстеров, завербованные по всему региону, были направлены против организованного труда; после шести дней столкновений, в ходе которых было убито около пятидесяти рабочих, вновь появились власти, чтобы «восстановить порядок», то есть порядок капиталистов: рабочие были разоружены, им было запрещено демонстрировать, был введен принудительный арбитраж для предотвращения забастовок, и т.д., социальные права пролетариев, завоеванные в предыдущие годы, были уничтожены до того, как в декабре было введено военное положение, запрещающее забастовки. Это не помешало Интернационалу объявить в конце 1926 года Гоминдан «сочувствующей партией»…

Шанхайская бойня

По этой причине, было понятно, что когда националистическая армия Гоминьдана под командованием Чана прибыла в непосредственной близости от Шанхая, КПК предприняла все свои усилия, чтобы облегчить чужую победу. 19 февраля профсоюзный совет начал всеобщую забастовку с участием 350 000 рабочих, которую КПК не желала превращать в восстание. Несмотря на эту нерешительность, в течение нескольких дней рабочие противостояли репрессиям местных солдат, в то время как гоминьдановские войска оставались бездействующими на расстоянии нескольких десятков километров. 21 марта началась новая всеобщая забастовка, но уже с четкими планами восстания; в конце нескольких дней боев рабочие, которые не были поставлены на колени репрессиями, захватили власть. Между тем националистическая армия в пригороде города не пошевелилась. Учитывая важность Шанхая в экономической жизни Китая, пролетарский захват власти в этом городе автоматически означал бы, что китайской революции было дано антикапиталистическое направление, и это вызвало бы огромный новый стимул. Однако рабочие и КПК, которые удерживали власть, немедленно передали ее Чану Кайши, который был принят в городе как неоспоримый вождь революции. КПК подчинялась Гоминьдану, хотя слухи о нападениях на рабочих распространялись все шире и шире. Соблюдая официальные инструкции Интернационала, КПК разоружила рабочие пикеты, чтобы не рисковать конфронтацией. Чан, который немедленно связался с капиталистическими кругами в городе, начал с замены коммунистов на всех важных руководящих постах верными сторонниками; затем он отстранил солдат, находящихся под влиянием рабочих[30], и постановил, что профсоюзные пикеты должны быть подконтрольны его армии, прежде чем перейти к открытым репрессиям.

12 апреля 1927 года в 4 часа утра отряды гоминьдановской армии с помощью отрядов, набранных среди местного преступного мира, атаковали опорные пункты рабочих организаций, уничтожая всех находящихся там; Несмотря на импровизированное сопротивление, сотни пролетариев были убиты, коммунистические лидеры убиты или вынуждены прятаться. На следующий день Генеральный совет профсоюзов, изгнанный и разыскиваемый, призвал ко всеобщей забастовке. Несмотря на ужасную ситуацию, 100 000 рабочих ответили на призыв; Мирная демонстрация (!) была организована в знак протеста возле штаб-квартиры: ее подавление пулеметным огнем привело к гибели почти 300 человек.

Империалисты помогали репрессиям как могли; В частности, французские власти были в первых рядах благодаря своим полицейским силам, которыми руководил один из начальников гангстерских сил в Шанхае, он увеличивал количество обысков и арестов, чтобы прокормить отдельные военные суды, которые в течение следующих месяцев выносили тысячи смертных приговоров. После массовых убийств и ведения белого террора в Шанхае Интернационал перенес свои надежды на участок Гоминьдана, который в центральном Китае контролировал Ухань и его провинцию. 21 апреля Ухань был объявлен Сталиным как новый «центр китайской революции», и КПК было предписано продолжать ту же политику подчиненного сотрудничества с «левым Гоминьданом», которая привела к катастрофе в Шанхае. В правительство Ухани вошли два министра коммуниста: министры труда и сельского хозяйства. Чтобы сохранить единство в Гоминьдане, основные действия коммунистов как внутри, так и вне правительства состояли в том, чтобы успокоить недовольство рабочих и бороться с «перегибами» крестьянского движения, которое регулярно совершает нападения на помещиков[31].

В середине июня в этом псевдо-«революционном центре» начались репрессии, по всему региону усилился белый террор против крестьян, но 5-й съезд КПК подтвердил, что под влиянием представителей КИ он продолжит провальную политику хвостизма в отношении Гоминьдана: « на нынешнем этапе революции отношения между коммунистической партией и Гоминьданом становятся более тесными, чем когда-либо. Уход буржуазии [намеки на массовые убийства в Шанхае!] превратил Гоминдан в революционный блок трех угнетенных классов: пролетариата, крестьянства и городской мелкой буржуазии, а двигателем этого блока является пролетариат».

КПК все в большей степени падала перед лицом все более угрожающей позиции этого так называемого «революционного блока». 20 июня он опубликовал дополнительное обновление, где среди прочего можно было прочесть:

« Все массовые организации безусловно подчиняются руководству Гоминдана. Все их требования должны находиться в рамках резолюций Съездов Гоминдана и постановлений Национального правительства. […] Все отряды самообороны рабочих и крестьян при этом должны подчиняться правительству. Рабочая дружина в Ухане, во имя единства, должна быть сокращена или переведена под начало командования Революционной армии. […] Требования этих профсоюзов не должны превышать экономическую возможность работодателей. Вмешательство профсоюзов в управление заведениями запрещается. Покушение на личность работодателей (например, содержание под стражей, надевание на голову колпаков с оскорбительными надписями, штрафование и т.д.) запрещается »[32].

Здесь нет ничего нового; Спустя 15 дней Совет Гоминдана призвал к чистке коммунистов в своих рядах, с оружием в руках атаковал разоруженные профсоюзы, примирился с Чан Кайши, в то время как коммунистические лидеры и их советские консультанты бежали… революционное движение оказалось обезглавлено (в некоторых источниках фигурируют 25 000 пролетариев, коммунистов, рабочих и крестьянских лидеров, казненных по всей стране во время контрреволюционной волны в первой половине 1927 года), а уничтожение рабочих и крестьянских организаций не было единственными результатами, полученные китайской буржуазией и империализмом. Политика подчинения Гоминьдану, которой придерживалась КПК в течение стольких лет, отдаляла поддержку масс, которые чувствовали себя преданными их собственными лидерами; крестьяне покинули свои организации, рабочие больше не мобилизовались для защиты своих непосредственных интересов и покинули КПК. К физическому уничтожению движения следует добавить деморализацию масс по отношению к коммунистам. Революционное движение было сломлено. После того, как ответственность за эту катастрофу была возложена на лидеров КПК, которые, тем не менее, применили только её директивы, именно в это время сталинский Интернационал дал китайским коммунистам приказ восстать, « снова подняв флаг левого Гоминьдана », чтобы осуществить перспективу « демократической диктатуры рабочих и крестьян »: на самом деле восстания «осеннего урожая», прежде всего в сельской местности, все до единого провалились. В Ухане и других городах коммунисты без особого успеха пытались разбудить пролетариат, но в целом они даже не имели возможности организовывать забастовки, профсоюзы были уничтожены или «реорганизованы» в антипролетарские структуры. Эти восстания могли иметь только результаты, ведущие к массовым убийствам бойцов и пролетариев, которые принимали в них участие.

Кантонская коммуна

В Кантоне КПК организовала восстание 10 декабря 1927 года с намерением извлечь выгоду из разногласий между несколькими генералами. Бойцов было немного, и они были очень плохо вооружены, а массы рабочего класса оставались зрителями: признавая, что большинство пролетариата не принимало участия в восстании, коммунистическое руководство впоследствии подтвердило, что у них есть 20 000 рабочих. Но за год до этого, когда Интернационал проповедовал политику «выжидания» и подчинения Гоминдану, коммунистический совет делегатов рабочих мог рассчитывать на почти двести тысяч рабочих! По состоянию на 11 декабря мятежники с новым лозунгом «долой Гоминьдан!» стали хозяевами в части города и освободили более тысячи политзаключенных. Они провозгласили Коммуну, создали временный Совет и распространили программу, радикализм которой противоречил предыдущим требованиям КПК: общее повышение заработной платы, государство берет на себя обеспечение безработных, контроль над производством заводских комитетов, национализация крупных промышленных транспортных предприятий и банков, национализация земли, уничтожение сельских помещиков, ликвидация долгов ростовщикам, конфискация всех квартир крупной буржуазии и всех их товаров в интересах рабочих и т.д. Как заметил Троцкий, хотя характер Кантона определенно более мелкобуржуазный, чем Шанхай и других промышленных центров страны, все же революционный переворот, проведенный « против Гоминьдана, автоматически привел к диктатуре пролетариата, которая на первых же шагах оказалась вынуждена всей обстановкой принимать более радикальные меры, чем те, с каких начинала Октябрьская революция », когда все перспективы Интернационала не выходили за рамки «демократической диктатуры рабочих и крестьян» под руководством Гоминьдана.

Но те же лозунги, которые всего несколько месяцев назад могли мобилизовать сотни тысяч пролетариев, теперь потерпели неудачу, потому что движение уже было сломлено. Отсутствие революционной ферментации было таково, что коммунисты даже не осмелились объявить всеобщую забастовку! Провозглашения временного правительства было недостаточно, чтобы сплотить всех пролетариев. Не дрогнув, железнодорожники и лодочники Кантона перевезли войска, которые направлялись, чтобы подавить восстание. Вечером 13 декабря восстание было разгромлено и начались ужасные репрессии: пролетарии были расстреляны, сварены живьем и обезглавлены тысячами (число погибших оценивается в 5700).

С поражением Кантона, весь революционный период для китайского пролетариата заканчивается. По собственным оценкам, КПК, которая весной 1927 года состояла из 63,8% рабочих, в следующем году насчитывала менее 15%, и у нее « не было ни одной здоровой ячейки среди промышленного пролетариата »: тысячи рабочих оставили ее, и они никогда не вернутся в её ряды; укрываясь в сельской местности, зациклившись на политической цели «настоящего гоминьдана», все, что осталось от коммунистической партии Китая, окончательно перестало быть пролетарской организацией. Пролетарский класс, который начал движение с 1920 года, вместе с массами бедняков, оживил революционное движение гигантского значения; Движение, которое под руководством Коммунистической партии могло одновременно победить мировой империализм и китайскую буржуазию, могло бы установить диктатуру пролетариата в Китае. Но это великолепное движение не достигло этой цели, которая означала бы восстановление пролетарского движения в мировом масштабе, потому что его власть была отдана на службу китайской буржуазии Интернационалом, привязанном к российскому государству, отныне полностью оккупированному с целью развития своего национального капитализма.

После поражения революционного движения раздробленность Китая стала еще сильнее, и Гоминьдан Чан Кайши не смог навязать свое правление различным военным кликам «полевых командиров», которые вырезали свои собственные вотчины, часто при поддержке того или иного империализма — демонстрация неспособности китайской буржуазии осуществить собственную революцию. В некоторых изолированных регионах КПК учредила так называемый «Коммунистический Китай», где существовала «одновременно с рудиментарными формами примитивной экономики» и потребностью в эксплуатации масс еще более острой, чем в других регионах. В связи с оценкой поражений Шанхая и Кантона, « наше течение утверждало, что если нереволюционная ситуация не позволяет продвигать основной лозунг диктатуры пролетариата, то, следовательно, вопрос о власти не поднимается тотчас, это не повод пересматривать партийную программу; напротив, она должна быть полностью подтверждена на теоретическом и пропагандистском уровнях, тогда как отступление может быть осуществлено только на основе неотложных требований масс и их соответствующих классовых организаций »[33].

Как писал Троцкий, « уроки 1848, 1871, 1905, 1917 годов, уроки российской коммунистической партии и основания Коммунистического Интернационала » были утеряны. Пролетарское движение было отброшено десятилетиями. Наши тезисы по китайскому вопросу далее: « На самом деле, в великих битвах китайской революции 1924-1927 годов судьба «независимого, богатого и могущественного» Китая была поставлена под угрозу в течение многих лет, а судьба всего рабочего движения в колониях на бесконечно более длительный и болезненный исторический период »[34].

Судьба рабочего движения в колониях была настолько скомпрометирована, что даже сегодня перспектива возобновления классовой борьбы, хотя бы немного сравнимой с той, которая ознаменовала великую борьбу русского пролетариата в 1905-1917 годах или китайского пролетариата в 1924-1927 годах, почти закрыта. Это не обескураживает марксистов, потому что они знают, что расширение и развитие капитализма колоссальным образом и на более широкой поверхности вызывают большее накопление социальных противоречий, чем в начале прошлого века. Пролетариат, масса безрезервных, всегда увеличивается, включая крестьянские массы, разоренные капитализмом по четырем сторонам света. Социальная магма кипит глубоко внутри капиталистического вулкана, и его грозный взрыв вписан в историю.

Долг марксистов терпеливо посвящать свои силы и свою энергию формированию классовой партии, основанной на очень высокооплачиваемых уроках революций и контрреволюций; Пролетариям Америки, Европы, Китая и повсюду выпадает задача возвращения на почву классовой борьбы, начиная с простой, но существенной экономической и немедленной борьбы.

Длинный марш китайского империализма

«Il Programma Comunista», n. 5, 1995

Вступление

Наша партия неуклонно следила за фазами стремительного и порой головокружительного подъема китайского капитализма, показывая его исторические корни и обнажая его идеологию. С самого начала — особенно в связи с работами по колониальному вопросу и Востоку — мы показали, что в Китае, а также ранее в России, не строится никакой социализм. В 1964 году мы кодифицировали в «Тезисах по китайскому вопросу» позиции революционного марксизма перед лицом маоистского требования провозгласить себя во главе международного пролетариата, когда речь шла лишь о национальном (китайском) варианте сталинизма[35].

Возвращаясь к теме, подробно разрабатывавшейся несколько раз, мы заметили («Il Programma Comunista», nn. 3, 4, 6/2, 1992 и n. 6, 1993), что молодые капитализмы всегда растут быстро, но что марксистская теория учит, как скорость несет за собой приближение момента, когда они тормозят, обнажая все противоречия общего загнивания капиталистического способа производства и порождая новые силы, призванные внести свой вклад в мировую армию, которая должна будет разрушить угнетение. Мы били и забивали гвоздь, что развитие Китая за последние 20 лет никоим образом не представляло собой возвращение к капитализму от «коммунизма», которого никогда не было (даже в «низшей фазе социализма», которую то и дело вспоминают в пропаганде местные руководители), но являлось переходом от товарного экономического устройства, централизованно управляемого или контролируемого государством, к свободному товарному экономическому режиму, где безличные силы рыночной экономики имеют полный выход, повторяя путь любого капитализма после фазы ускоренного первоначального накопления национального капитала, которым характеризуется эпоха «великого кормчего» Мао Цзэдуна.

Благодаря последовательно идущим этапам освобождения развитых производительных сил и центрального контроля над ними, чтобы не провоцировать всеобщее социальное недовольство «развитием», руководство без колебаний встало на путь экономической либерализации, в типичной для азиатских экономик модели имитации индустриализации, основанной на ассоциации между «экономической демократией» и «политическим авторитаризмом». В июле 1989 года мы писали: « реформистская эра Дэна Сяопина позиционируется как фаза, общая для всех буржуазных режимов при первоначальном накоплении капитала, в которой индивидуальные и коллективные силы, выросшие в тени «государственной власти, организованного насилия в обществе» — будь то власть системы общественного здравоохранения или власть термидорианского управления (сошлемся на французский пример) – требуют освобождения от ограничений, давления, контроля, чтобы они могли свободно проявить себя, ценой подавления в стремительном движении своей экспансии той значительной части защиты и гарантий, которыми еще мог похвастаться человек с улицы, простолюдин, и которые, по крайней мере, давали ему иллюзию жизни в обществе, менее угнетающем и хищном, чем прежде »[36]. Неспособность буржуазной экономической науки понять китайские события или разгром «свободных и демократических» СМИ не является случайным; только марксистская доктрина способна предвидеть необходимый ход развития капитализма, являясь оружием критики и доказательства исторической необходимости его насильственного свержения в мировом масштабе.

Цифры «Чуда»

Во время VIII Всекитайского народного конгресса (март 1993 г.) были определены основные направления «социалистической рыночной экономики», которая должна была вступить в новую, более решительную фазу экономической реорганизации, столпы которой были определены в частичной приватизации государственных отраслей, преобразованных в акционерные общества, и реструктуризации национальной банковской системы с присвоением Народному банку Китая функций Центрального банка, а банку Китая роли управления и контроля за иностранной торговлей, наряду с оформлением остальных кредитных компаний как обычных коммерческих банков или отраслевого развития. Ранее развитие финансового и валютного рынков шло своим чередом: в 1992 году выпуск государственных облигаций составил уже 38 миллиардов юаней (с различными выпусками в долларах и йенах), в то время как валютные свопы обрабатывают более 25 миллиардов долларов. Процесс «реформы», начатый в 1978 году, привел к тому, что китайский капитализм напрямую конкурировал с другими империализмами на арене мирового рынка. Согласно расчетам FMI, Китай по размеру является третьей по величине экономикой в мире, и одиннадцатой по объему торговых сделок с оборотом в 200 млрд. После конституционных изменений весь производственный аппарат был реорганизован, так что сегодня доля производства в негосударственном секторе (коллективном и частном) составляет 69% валового национального производства (было 24% в 1980 году), в то время как государственный сектор с его 31% находится в процессе дальнейшего резкого сокращения. В 1994 году, после десятилетия, когда рост составлял в среднем 10% в год, рост ВВП начал замедляться до 11,8% (против 13,4% в 1993 и 13,6% в 1992), тогда как промышленное производство выросло на 18%, а аграрное – всего на 4,2%. Хаотический рост отразился как на структуре занятости, так и на инфляции, усиливая различия в доходах между различными провинциями, социальные противоречия в развитии и затраты, которые миллионы пролетариев и крестьян вынуждены нести на себе в стране, где уже в период 1980-91 годов абсолютная нищета оценивалась в 9%, а самые бедные 40% домохозяйств имели 17,4% национального дохода. Инфляция в 1994 году выросла примерно до 25%, а в крупных городах – до более чем 30%; цены на сельскохозяйственные и промышленные товары, как правило, росли в ущерб первым, что способствовало бегству и вынужденной миграции из сельской местности (по оценкам, 180-200 миллионов крестьян), где все еще проживает 80% населения (что составляет 1,250 миллиарда населения) и чей средний доход составляет менее четверти от доходов городов. Внешний долг вырос с 68 до 83,5 млрд долларов в 1993 году до 74 млрд долларов в 1994 году, в то время как валютные резервы достигли 48 млрд долларов. Экономические реформы усилили финансовую взаимозависимость с внешним миром; фактические иностранные инвестиции, которые теперь больше не ограничиваются совместными предприятиями, выросли с 1,8 млрд долларов в период 1979-83 гг. до 28,8 млрд долларов в 1994 году (некоторые источники даже говорят о 45,8 млрд долларов, выделенных Китаю). Первоначально львиную долю составляли богатые слои китайцев из-за рубежа, которые покрывали около 75%, в основном из Гонконга – «торговых ворот» Китая — но также из Тайваня и Сингапура, чтобы создать высокоинтегрированную экономическую зону, называемую «Великим Китаем», внутренняя торговля которой в 1992 году составила 104 млн долларов, а внешняя торговля которой оценивалась в 467 млн долларов, четвертая в мире после США, Германии, Японии.

Гонконг, который перейдет в Китай в 1997 году, сегодня является третьим по величине финансовым центром в мире и в начале 1990-х годов управлял фондами на сумму более 120 млрд. С другой стороны, быстро растет взаимозависимость с японской экономикой, для которой Китай стал вторым торговым партнером после США, а Япония стала первым для Китая[37]. Кроме того, чтобы подтвердить появление Китая как финансовой державы, следует подчеркнуть, что сегодня исходящие потоки капитала в Гонконг превышают входящие и, в более общем плане, как существует значительный поток китайских инвестиций в Юго-Восточную Азию, Латинскую Америку и даже Европу в некоторых секторах, таких как металлургия. Сальдо торгового баланса Китая с США утроилось с 1988 года; в 1994 году оно составило 24 млрд.

Противоречия китайской экономики, которые, очевидно, приумножаются размерами страны, отражают все черты зрелого капитализма в его империалистической фазе: растущая поляризация богатства и нищеты, растущая безработица, финансовый паразитизм, коррупция, милитаризм. Первоочередной задачей правительства является обеспечение, посредством поддержания экономического роста, своего статуса на мировом рынке, всеми мерами добиваясь внутреннего социального мира. Это лежит в основе относительного «прагматической постепенщины» как руководства, так и буржуазно-демократической оппозиции.

Официальный уровень безработицы в Китае, как говорится в «Il Sole 24 Ore» 9/5/95, искусственно поддерживается на уровне 2,5-3%, но на самом деле он приближается к 15-17%, «принимая во внимание помощь, на которой основана организация труда»; эта же цифра приведена в статье «Asian Wall Street Journal» от 6/2/95 (см. «Интернационал» от 17/3), в которой говорится «о рабочих без работы», которые формально все еще имеют работу, но получают только часть заработной платы. Эти цифры увеличится после перераспределения государственного сектора, который для 45% единиц находится в убытке, и сокращения субсидий, предоставляемых государственным предприятиям, с более чем 50 млн юаней — около 10 млн долларов — в 1992 до 22,65 млн долларов в 1994 году. Недавняя девальвация на 33% (сегодня 1 доллар стоит около 8,7 юаней) и поддержание налоговых льгот, установленных после «maxiriform» в этом вопросе, позволили привлечь новые инвестиции из-за рубежа и продолжить торговую экспансию, хотя и небольшими темпами, чтобы обеспечить финансирование производственной и военной машины. Но эта ситуация только усугубила нищету положения рабочих и бедных крестьян, о судьбе которых буржуазные обозреватели — особенно «прогрессивные» — так фальшиво переживают, в то время как мы знаем из «Положения рабочего класса в Англии» Энгельса, что состояние нищеты и незащищенности, в котором живет масса рабочих, имеет тенденцию к обобщению, и никакая реформистская и демократическая чепуха не может успокоить их страдания.

Китайское руководство сегодня ведет внутреннюю борьбу за власть в виде «борьбы с коррупцией» (Tangentopoli docet!) и «борьбы с анархией», преследует формулу «упорядоченного» развития, эвфемизм, с помощью которого ищется усреднение с усилением экономической мощи некоторых провинций, сдерживая любые центробежные импульсы.

Рабоче-крестьянские отношения

Основными артериями новейшего экономического развития Китая были особые зоны и иностранный капитал. Официально существует шесть особых экономических зон (ОЭЗ), где существует полная коммерческая, валютная, финансовая и фискальная либерализация, двенадцать свободных зон, где разрешены иностранные операции по складированию и упаковке, а также финансовые услуги без налогов, наряду с несколькими сотнями «зон местного развития», с правилами установленными местными властями. Первые две категории, касающиеся прибрежных городов, были первоначальной привлекательностью капитала из Южной Кореи, Тайваня, Гонконга и Японии. Транзитной базой был Гонконг, а местным удобством была очень низкая цена рабочей силы и земли, высокая доступность дисциплинированной рабочей силы, в основном поступающей из сельской местности после роспуска около 50 000 коммун, популярных в период с 1979 по 1984 год, новый режим землевладения и конституционные изменения, позволяющие нанимать неограниченное количество рабочих, наряду с возможностями доступа к огромному и расширяющемуся внутреннему рынку, где уже случилось первоначальное накопление[38].

Потребности китайской буржуазии должны были считаться с требованием «разбавить» сроки проведения реформ, чтобы не оказаться перед необходимостью одновременно управлять оппозицией, исходящей из деревни и города. Уже на первых порах прелести китайского экономического «чуда» поражают. Число мигрантов из деревень — сельских рабочих, изгнанных из аграрного сектора и вынужденных искать работу в нечеловеческих условиях в городах и ОЭЗ — оценивалось в 30 миллионов в 1986 году и достигнет 200 миллионов в течение нескольких лет.

Сокращение посевных площадей, в первую очередь из-за спекуляций на рынке земли и хаотической экспансии городов, делает такие передвижения населения структурными и создает массу перенаселенности, которую буржуазия использует для давления на условия труда и заработную плату всего рабочего класса, используя массы новых «кулей», шантажируемых положением с временным видом на жительство, временной работой семь дней в неделю, заработной платой намного ниже, чем у «стабильно занятых» рабочих или обеспеченных жильем граждан и т.д. С другой стороны, миграция, особенно затрагивающая молодых рабочих и сочетающаяся с меньшей склонностью, типично капиталистической, инвестировать в сельское хозяйство, все больше и больше оставляет аграрный сектор позади промышленного, настолько, что правительству пришлось временно приостановить экспорт риса, представляя необходимость в большом количестве импорта для удовлетворения внутреннего спроса. Сельскохозяйственный сектор остается слабым местом экономики Китая; еще в 1990 году было всего 250 миллионов акров пахотных земель (0,20 на одного жителя), а сокращение за последние пять лет привело к стратегической зависимости от импорта продовольствия.

В государственном секторе, где для рабочего класса существует ряд социальных амортизаторов, таких как дом, помощь, образование и пенсия, оплачиваемые предприятием, по оценкам, избыток 30 миллионов рабочих, а Министерство труда прогнозирует на 2000 год около 268 миллионов безработных между городом и деревней, оценки, которые кажутся нам более трезвыми[39]. Уже к середине 1980-х годов доля занятых в негосударственном секторе превысила долю в государственном секторе (24% против 18% в 1991 году), а занятость в сельском хозяйстве, которая составляла 68% в 1980 году, упала в 1991 году до 57,3%, несмотря на наличие численного роста (с 288 до 335 миллионов), что привело к общему росту рабочей силы. Разница в доходах все более увеличивается; только 100 миллионов китайцев (то есть менее 10% населения) имеют годовой доход более 1000 долларов, в то время как, по оценкам, « 3 миллиона самых богатых китайцев имеют в казне местных банков больше денег, чем 800 миллионов крестьян, не говоря уже о товарах за рубежом »[40]. Таким образом, сдерживание политики реструктуризации и повышения производительности труда в государственных отраслях, где сосредоточен самый воинственный и организованный рабочий класс, было попыткой изолировать очаги открытого восстания и социального насилия, которые охватывали многие предприятия (особенно с иностранным капиталом) и провинции. За последние два года забастовки и остановки работ (классифицируемые как «несчастные случаи») вспыхнули повсюду. «Le Monde diplomatique» неоднократно сообщал, что в 1993 году их было 6300 (12 350 согласно другим источникам), затрагивающих все сектора, что вдвое больше предыдущего года. Говорится о « 2500 захватов предприятий, разрушений зданий, задержаний партийных кадров и т. д. »; Также в сельской местности, в разных районах, были демонстрации и инциденты, 6200 в 1993, 2300 в период с апреля по январь 1994, с вооруженными столкновениями с полицией и армией. Невыплаты заработной платы и положенных пособий, часто заменяемых обещаниями оплаты, называемыми «зелеными картами», большое количество несчастных случаев на производстве и налоговое снижение для приезжающих бизнесменов, усилили агитацию рабочих и вынудили правительство обороняться, которое сначала было вынуждено внедрить уведомления и выходное пособие для уволенных работников (правило распространяется только на государственные предприятия, тысячи из которых ждало банкротство в течение года), затем пятидневную неделю, как подчеркивается в статье «Repubblica» от 7/6/95, выходные будут использоваться для поиска второй или третьей работы, чтобы выжить в условиях снижения заработной платы, вызванного инфляцией. В марте прошлого года народный конгресс, запустил новый «план жесткой экономии», установив новые директивы о продаже домов в собственность предприятий и государственных органов (до сих пор сдаваемых в аренду рабочим по символическим ценам) и их сдаче в аренду по рыночным ценам. Так что даже в этом случае, мы видим путь, уже пройденный другими империалистическими разбойниками, несмотря на искренние души, которые видят в «государстве всеобщего благосостояния» вечную благодать буржуазного мира. Поэтому по мере того, как стремительный рост китайского капитализма начинает замедляться, давление на рабочий класс обостряется, подтверждая, что капиталистический способ производства, даже когда царит мир между государствами-хищниками, не может не привести к конечной дегуманизации растущих масс людей.

Внешняя политика китайского империализма

Подъем китайской мощи радикально изменил старый межимпериалистический баланс как в азиатско-тихоокеанском регионе, так и на планетарном уровне[41].

Китаю неизбежно суждено сыграть ведущую роль в борьбе за раздел мирового рынка и в распределении активов между различными империалистическими державами. Фактически, сегодняшняя экономическая агрессия не может не распространяться на политико-дипломатический и, следовательно, военный уровень. Стремления китайской буржуазии трудно сдержать второстепенной региональной ролью и роковой политикой равноудаления между США и Японией, все же дипломатическое сотрудничество (от поддержки экспедиции в Персидском заливе до роли посредника в Корее), чередующееся с крайне ожесточенными торговыми столкновениями с американской администрацией, а также все более экспансионистской политикой в Юго-Восточной Азии и, в меньшей степени, в Центральной Азии, являются безошибочными признаками этого. Экономический рост также позволил Китаю укрепить свои позиции в прямых переговорах; коммерческих трениях по вопросам авторского права или дипломатических трениях касаемо американских отношений с Тайванем или прав человека в Китае или положения Тибета являются обычными стычками, которые, по сути, не меняют того факта, что Китай исторически обречен быть естественным союзником США в Азии, поскольку направления его экспансии приводят к тому, что он обязательно сталкивается с японским империализмом, который прямо противостоит ему. Помимо прочего, китайскую экономику абсолютно невозможно раздавить экономическими санкциями, а потребность Америки в сотрудничестве с Китаем демонстрируется постоянным возобновлением положения об излюбленной нации; споры скорее идут о цене этого сотрудничества.

После сокращений, проведенных в 1980-х годах, Китай добился реструктуризации армии (которая включает в себя все три вида вооружения) и материалов, гарантирующих качественное и количественное усиление военной силы в среднесрочной перспективе. Уже сегодня Китай проводит эффективное перевооружение. Военные расходы снова начали быстро расти в 1991 г. (+9%, +12%, +25% в последующие три года), достигнув в 1994 г. 55,1 млрд, тогда как официальный прогноз на 1995 г. — бюджет в 66,1 млрд долларов (+20%). По данным Международного института стратегических исследований в Лондоне, Китай после реформы обязательной воинской повинности, может похвастаться армией численностью 3,8 миллиона человек, а его общий военный бюджет, составляющий примерно 38 млрд долларов, является третьим в мире после США и Китая. Япония, даже учитывая, что критерии расчета отличаются от критериев НАТО и не включают ни стоимость личного состава и пенсий, ни средства на исследования и разработки, модернизацию экипажа, расходы и субсидии на призыв и демобилизацию на местном и центральном уровнях, и т. д.[42].

О Китае Уильям Оверхолт, политический советник многих азиатских генералов, пишет: « Наиболее точным показателем его потенциальной военной мощи является ВНП, измеряемый на основе покупательной способности […] Китай — ведущая ядерная держава с довольно сложными атомными боеголовками и системами оружия дальнего действия […] владеет воздушным флотом с большей дальностью полета, с новыми объектами снабжения, а его военно-морской флот находится в процессе модернизации »[43]. Китайские военные руководители считают текущий оперативный потенциал вооруженных сил недостаточным для преследуемых внешнеполитических целей и настаивают на более быстрой реорганизации поставляемого оборудования; используя текущие споры с Тайванем и те, что касаются контроля и эксплуатации Парасельских островов и архипелага Спратли, китайская буржуазия пытается восполнить свои задержки, продолжая военное и космическое сотрудничество с США (новое соглашение было подписано в мае 1994) и продолжить план модернизации для целей немедленного сдерживания для ближайших азиатских экономик, о чем свидетельствуют недавние ядерные испытания и запуск в мае прошлого года новой межконтинентальной баллистической ракеты. Китайская ядерная технология развивалась особенно быстро: уже в начале 1980-х годов Китай работал над созданием ракет с несколькими боеголовками и имел соответствующие стратегические ракетные силы (как на борту, так и на земле), в то время как его ракеты достигли стадии повышенной точности. Его слабое место по-прежнему военно-морской флот, у которого нет сил для выхода в большие океаны или быстрых ракетных подводных лодок, которые позволили бы ему конкурировать с США и Японией; кроме того, военная промышленность по-прежнему отстает в области военных высоких технологий (особенно необходимых для обычного перевооружения), несмотря на то, что недавно она приобрела у Израиля часть американской технологии, используемой для производства ракеты земля-воздух Arrow.

На этом этапе китайский империализм берет курс на автономию в аэрокосмической области; став первым коммерческим партнером Boeing, Китай разработал программу развития в аэрокосмической области, целью которой является проектирование и производство нового поколения истребителей, которые будут введены в эксплуатацию к 2000 году, и инициировал программы по строительству нового вертолета и реактивных двигателей, предназначенных для военных самолетов, продолжая модернизацию средств, доступных военно-морскому флоту, что уже было значительным в прошлом году [44].

Продолжение ядерных испытаний, а также запусков ракет и военных учений в море к северу от Тайваня являются подтверждением политики подтверждения своих прерогатив как великой державы, посланием, адресованным прежде всего конкурирующим державам в регионе, таким как Япония и Индия. Кроме того, начиная с 1997 года, Китай сможет использовать основные военные базы и объекты в Гонконге, правительство которого уже взяло на себя обязательство профинансировать пополнение складов военных заводов на 4 миллиарда местных долларов (около 519 миллионов долларов США), не говоря уже о том, что порт Гонконга до сегодняшнего дня использовался для стоянки как американских, так и английских военных кораблей.

Спор в Южно-Китайском море, где расположен архипелаг Спратли – в 1000 км от китайского побережья – стал лакмусовой бумажкой скрытых конфликтов между Китаем, странами АСЕАН и Японией; стратегическое значение этих островов определяется богатством нефти и природного газа морского дна, но прежде всего их положением на морских путях, ведущих с Ближнего Востока в северную часть Тихого океана, влияя на ось японской торговли с Индией, Ближний Восток и Европа. Ресурсы архипелага Спратли необходимы Китаю, учитывая его высокую энергетическую зависимость от угля, который удовлетворяет 70-80% спроса (в этом году разведочные работы по добыче полезных ископаемых в северных регионах также будут увеличены, что будет способствовать исследованиям урана, серебра, сурьмы, фосфора и солей калия, после открытия в 1994 году 140 новых горнодобывающих предприятий и открытия месторождений 14 полезных ископаемых). Правительство настаивает на более благоприятном решении спора, чем то, которого опасаются США и Япония, желавшие установить режим «международных вод», а совсем недавно риф Мисчиф был оккупирован военными. Все страны, полностью или частично претендующие на острова (кроме Китая, Тайваня, Вьетнама, Филиппин, Малайзии, Брунея), уже давно имели свои вооруженные гарнизоны на различных атоллах, а в 1988 году также произошло прямое столкновение между Китаем и Вьетнамом, чьи вооруженные силы были выбиты из части Парасельса; Чтобы продвинуться по пути более решительного вмешательства и, прежде всего, получить доступ к большим ресурсам, в основном, по-видимому, с ними связаны споры в Южно-Китайском море, в 1994 году появилось анонимное стратегическое исследование под названием «Китайские вооруженные силы способны выиграть будущую войну?», что подчеркивает необходимость и китайские военные приоритеты в противостоянии тому, что определяется как «века споров по поводу океанов»[45]. Поскольку китайские военно-морские силы уже явно превосходят силы Вьетнама и Тайваня, из этого следует, что цель усиления выходит за рамки «проблемы Спратли», которую следует понимать как испытание общей силы с целью повернуть в свою пользу региональное соотношение сил в краткосрочной перспективе.

Роль Китая нельзя анализировать вне конкретного положения, который ведет к столкновению между основными империализмами и чьи корни (и время развития) лежат в глобальном экономическом кризисе и его развитии; как мы писали в выпуске n. 2, 1995 нашей газеты китайский экспансионизм вращается по двум осям: помимо Южно-Китайского моря, это поиск торгового выхода к Индийскому океану через Бирму, откуда Китай получил возможность использования разрешенных им стратегических баз, которые позволили ему продвинуться до Малаккского пролива, морского рукава, имеющего большое значение для контроля над морскими торговыми путями Юго-Восточной Азии. Более того, взаимное военное сотрудничество с Бирмой становится все более тесным. Эти движения прямо противоречат интересам японского империализма, для экономической мощи которого жизненно важен контроль над основными военно-морскими коммуникациями, обеспечивающими рынки сбыта и снабжения. Статус ведущей традиционной военной державы и улучшение его способности действовать за пределами региона дадут Китаю возможность тесно конкурировать с японской державой. Неслучайно Национальное агентство самообороны – вооруженные силы Японии – начало подчеркивать военную угрозу Китая, особенно после начала укрепления его ВМФ[46].

Наконец, Китай также начал присматриваться к Центральной Азии – региону, протяженность которого в три раза превышает размеры Европы и где распад Советского Союза открыл гонку за имеющиеся там огромные природные ресурсы и военные объекты – пытаясь утвердить свою силу экономической привлекательности. Двусторонние соглашения были заключены с Россией и Беларусью, с которыми разрабатываются программы технологического сотрудничества в военном секторе.

Исторические факты подтверждают, что ослабление лидирующей функции американского империализма вследствие его относительного экономического упадка лишь усугубляет неустойчивость капиталистической системы повсюду, где происходит неравномерное экономическое развитие, сокращая разрыв между крупными державами и способствуя подъему новых держав, создает наименее благоприятные условия для гармоничных межгосударственных отношений, подвергая каждую клеточку глобальной шахматной доски напряжению и кризисам различного рода. Мы хотели, в частности, подчеркнуть, как этот необходимый процесс ведет к распаду старых военно-политических союзов (начиная с зоны самого слабого империализма — бывшего Советского Союза). Ослабление централизации управления в империалистической иерархии означает, что намечаются и готовятся новые союзы при особой роли милитаризма, « червя, гложущего современные государства, даже слаборазвитые, даже страдающие от голода »[47], вновь подтверждая марксистскую теорию неразрывности империализма и войны, а также необходимость подготовки и революционной организации мирового пролетариата, который под руководством единой и международной партии сможет остановить империалистическую войну, объявив классовую войну за диктатуру пролетариата.

Китайская экономика от 1949 года к текущему всеобщему экономическому кризису

«Il Programma Comunista», n. 03-04, 2014

Вступление

Китайская капиталистическая экономика, особенно с 1980 год по настоящее время, перешла на ухабистую и столь же быструю дорогу, что привела к обгону, одной за другой, традиционных и более старых стран империализма, приблизившись в последнее время, в области торговли, к самой крупной силе США. Конечно, это не особенность китайской капиталистической экономики или наследие мнимого скачка «в социалистическом направлении», спустя примерно десять лет после обретения политической независимости 1949 года, отклонения в чувстве навязчивого развития, как нравится поддерживать самопровозглашенным марксистам, ностальгирующим по сталинизму маоистам; Это тем более не своего рода схема «рыночного социализма» закрепленного на практике, как лицемерно провозглашают все официальные органы КПК: «реальный» социализм с рыночной экономикой.

Все «новые» капиталистические государства, даже восемнадцатого века (Германия, Италия и т. д.), не говоря уже о России после 1917 года, всегда имели, по крайней мере, потенциально и объективно, возможность ускорить процесс экономического развития, по сравнению с более ранними капиталистическими государствами, поскольку они могли использовать более широкий рынок и технологически более продвинутые производительные силы. Конечно, не все государства, сумевшие оторваться от предшествующих способов производства, могли бы на самом деле развивать эти тенденцию и возможности, и особенно пронести их через несколько десятилетий, как это получилось у Китая. Сама Россия, со времен Сталина и пятилетних планов индустриализации, наконец, встретилась, после того десятилетий «соревнования» с экономической, а также военной превосходящей силой — Соединенными Штатами Америки[48], после чего пережила крах в конце 80-х годов прошлого века, наряду с политической и многонациональной дезинтеграцией, что предотвратило на ощутимое количество лет, дальнейший экономический рост. Мы не говорим о государствах и регионах Северной Африки или Ближнего Востока, чьи экономики, в значительной степени связанные с нефтяной рентой или вообще энергетикой, как правило, никогда не знали полного, сильного и обобщенного капиталистического экономического развития, заплатив сегодня, перед общим и глубоким экономическим кризисом, последствиями связанными с внутренними и межимпериалистическими (Ливия, Сирия) конфликтами или политическими кризисами (Египет, Тунис), из которых все сложнее выйти безболезненно. С другой стороны, более энергичное и полное развитие капитализма в странах Латинской Америки, после долгих лет серьезных разрушений и слабости, является относительно недавней реальностью последних десяти лет или чуть более — развитие, в значительной степени напрямую связанное с тем же относительным ослаблением экономической и военной мощи США, установивших свое главенствующее положение в течение последних ста лет (и которое сохраняется до сих пор), и старых европейских держав, служивших сильным фактором для удушения и тормоза экономического роста всего этого региона, но сегодня сильно пострадавших от последствий глобального экономического кризиса.

Путь китайской экономики был и также остается далеко не простым. Разумеется, этому способствовало политическое единство, достигнутое в 1949 году, после военной победы над националистической партией Гоминьдан, даже если страна начала цикл великого развития спустя тридцать лет после установления господствующей «автаркии», совпадающей с маоистским руководством: т.е. начиная с реформ конца 70-х годов. С тех пор Китай, однако, «оставил позади», за три десятилетия, все этапы и процессы развития, типичные для капиталистического способа производства, которые пережили другие державы ранее, только за много десятилетий или даже столетий. Конечно, Китай обнаружил, что Земля уже готова к его ускоренному развитию, а также, с другой стороны, понял это раньше, чем другие страны того же региона южной части Тихого океана (Япония, Тайвань, Сингапур, Южная Корея), так называемые «азиатские тигры» или страны той же Южной Америки (Бразилия): благоприятная местность, обусловленная еще более «глобальным» и унитарным развитием мирового рынка. Однако речь идет не о «китайских» особенностях, хотя Китай, по крайней мере, в прошлые века, под знаменем феодальных режимов, имел особую историю[49], но, как мы вспоминали раньше объективное существование мирового рынка стало еще более продвинутым, в сравнении с тем, с которым в прошлом пришлось столкнуться другим государствам. Повторимся — фактор, который больше влияет на внутренний план, это, несомненно, политика: независимость, которая позволила буржуазии Китая стать сильной (и обязательно) «государственнической» с точки зрения вмешательства в экономике и представленной той же КПК, чтобы диктовать, по крайней мере, в определенных пределах, свои условия, навязывать свои «условия» уже старым и агрессивным империализмам, препятствуя «расхищениям», которые знакомы по всей прошлой, больше или менее недавней, истории.

Это ускоренное развитие капиталистической экономики означало, однако, для Китая, столкновение с последствиями, искажениями и противоречиями, которые всегда характеризовали экономическое развитие всех капиталистических государств. Это ускоренное, искаженное развитие не позволило ему делать «уступки» даже в плане политического руководства и поведения, вынуждая его сохранять открытую и даже с формальной политической позиции жестокую и тоталитарную диктатуру капитала, представленную как «социализм», тогда как другие капиталистические страны могли и все еще могут похвастаться, в первую очередь, перед пролетариатом, украшениями или нарядами старой буржуазной демократии.

Тот же самый «местный» капитализм взял на себя ответственность за продолжение ликвидации старого способа производства, начатой европейским и особенно британским капитализмом, а также великолепно иллюстрируемой в различных трудах Маркса в Китае середины XIX века[50]. Эта работа по уничтожению старых производственных отношений тем же китайским государством все более препятствовала европейскому и мировому империализму. Она началась уже с 1949 года, продолжалась на самых интенсивных уровнях эпохи во время так называемых реформ конца 1970-х годов и продолжается по сей день, несмотря на мировой экономический кризис. Рабочая сила, обеспечиваемая непрерывным и увеличивающимся разрушением старого крестьянского хозяйства, а затем роспуска так называемых «народных коммун», которые первоначально должны были обеспечить «самодостаточность» сельскохозяйственного производства и занятость крестьянского труда, сосредотачивается по большей части в сильно индустриализованных прибрежных районах на юго-востоке, которые пережили значительное развитие, став производительными, коммерческими и финансовыми центрами, начиная с первых капиталистических предприятий начала прошлого века. Этот процесс привел к сильно неравномерному и искаженному развитию экономики, характерному для всякого капитализма, что никогда и нигде не соблюдал «гармоничные» каноны внутри национальных границ, но только следовал неумолимым потребностям прибыли, вкладывая капитал в отраслях, в которых результаты были самыми впечатляющими. Более трети экспорта Китая сегодня обосновываются и берут начало в больших промышленных центрах прибрежных районов (Гуанчжоу и Шанхай), в то время как экономические межрегиональные связи на внутренней крупной территории остаются более слабыми чем международные, особенно с государствами того же района южной части Тихого океана. Региональное экономическое неравенство сопровождалось, подобно другим зонам, неравенством в социальном плане, прежде всего, формированием огромной промышленной резервной армии, продукта капиталистического развития, с широко распространенным и общим пауперизмом, связанным как с низкой заработной платой, так и неслыханным хаотичным перенаселением городов.

В начале 80-х годов, экономика китайского капитализма, «государственническая и планируемая», в промышленном секторе (преимущественно) и сельском хозяйстве, начинает свой бешеный бег, привлекая все больше и больше частных компаний и разгоняя либерализацию внутреннего и внешнего рынка. С постепенной потерей относительного планирования и того же государственного контроля цен, вместе с увеличением влияния банковской и финансовой системы и набуханием инфляции, возрастает и усиливается невиданная прежде коррупция, «незаконный» оборот, всякого рода спекуляция, которые станут основной причиной для вступлений в мае 1989 года на площади Тяньаньмэнь и последующих июньских репрессий. Но назад капиталистическая система «не возвращается», дальше только ад, худший чем раньше: после нескольких лет «замораживания» реформ (1989-91) с использованием так называемого «внутреннего спокойствия» (читайте: «регулирования счетов») и ностальгии для стерильных «левых» внутри КПК, либерализация восстанавливает свой быстрее, чем ранее, даже учитывая «урок» распада и разрушения СССР. Промышленный государственный капитализм сопровождает и все более усиливает частный или «корпоративный» капитализм, который, в свою очередь, будет все больше и больше представлен иностранным капиталом и испытывать его влияние. Последний найдет лучшие условия для своих инвестиций в Китай, не только благодаря низкому уровню заработной платы, но и прогрессивному сокращению таможенных тарифов.

Экономический кризис 2007 года, похоже, сначала едва коснулся китайской экономики. Но «новая мировая фабрика» Китай, очевидно, не мог быть не затронут долгими разрушительными последствиями кризиса мировой системы, полноправной неотъемлемой частью которой он является. Так, по состоянию на 2010-11, экономический кризис еще будет ощутим — и мы увидим, с какими результатами.

1949-1979: от «этатизма» к «реформам»

1949-1957: сильный государственный экономический импульс и «социалистическая идиллия»

Несмотря на то, что в XIX веке капитализм уже присутствовал, только с политической независимостью в Китае начинается реальное «первоначальное накопление» капитала. Только с этого момента можно зарегистрировать резкое увеличение промышленного производства с темпами в среднем на 34% в первые пять лет (1949-53) и на 22% в следующие три года (1953-57), совпадающие с первым пятилетним планом. Для сравнения, есть данные промышленного производства в России после окончания Гражданской войны (1917-1921) и начала НЭПа, то есть с 1922 по 1928: индекс увеличения здесь на 23%, в то время как в четыре года пятилетнего первого плана (1929-1932) индекс упал до 17%[51]. Отсюда, после Второй мировой войны рост Китая оказывается быстрее чем России после Первой мировой. Первоначальное накопление капитала, очевидно, сильно зависит от внутреннего контекста в обеих странах, а также международной ситуации. На внутреннем уровне Китай движется быстрее, но, как характерно для более молодых и слабых экономик, в абсолютных цифрах намного меньше по сравнению с той же Россией. Международная обстановка после Второй мировой войны несомненно самая положительная для Китая в отличие от условий России в период после Первой мировой: несмотря на экономическое эмбарго, применяемое западными странами, Китай пользуется действительно тесными экономическими и финансовыми отношениями с той же Россией.

Производство стали известно сильными приростами, и по состоянию на 1957 год оно выросла в пять раз по сравнению с показателем 1949 года, 5 млн тонн или около того[52]. В силу политики «тесного союза» с СССР, Китай запускает свой пятилетний план, на период 1953-57, черпая вдохновение в плане Сталина в 1928-32, также направленном на мощное развитие тяжелой промышленности за счет потребительских товаров и сельскохозяйственной продукции: так, согласно плану выделено 25 млрд юаней для тяжелой промышленности (сталелитейные заводы Аньшань и Ухань и нефтяные центры Юймэнь и Карамай) и только 3 млрд — на сельское хозяйство[53]. В этот период более двух третей экономического обмена приходится на Россию (50%) и страны Восточной Европы. Для того, чтобы поставить на ноги собственные промышленность и инфраструктуру, частично разрушенные войнами (сначала с Японией, а затем с «националистами» Гоминьдана), Китай скупал машины и технологии из СССР и также получил кредиты в течение примерно 400-500 миллионов долларов между 1950 и 1954.

Согласно аграрному плану, в 1950 году начата реформа, которая перераспределяла землю бедным крестьянам, назначив им, как минимум, по одной шестой гектара[54]. Земля, отобранная у помещиков, составит около 46 млн гектар (без компенсаций и выкупа: чуть менее половины обрабатываемых земель) и будет разделена между около 300 миллионов бедных или безземельных крестьян. Мера, связанная с освобождением от уплаты ренты и процентов бывшим владельцам и ростовщикам, столкнулись как с мизерными размерами наделов, выданных отдельным крестьянам (1600 кв. м.), так и с резким ростом сельского населения (что уменьшило реальные площади до 600-700 кв. м). И в первую очередь повлиял недостаток инвестиций капитала в машины, удобрения, современные культуры, орошения и т. д., так как капитал, ориентированный преимущественно на тяжелую промышленность, оставлял сельское хозяйство без поддержки. Спустя несколько лет, все крестьяне, в тщетной попытке преодолеть дефицит производства, будут вынуждены войти в сельскохозяйственные кооперативы, введённые КПК, так что уже в 1956 году этот сверхускоренный процесс можно было бы завершать: даже здесь параллели с принудительной коллективизацией 1928 года в России, конечно, не случайны, но это только явный признак и следствие той же политики принудительной и ускоренной индустриализации.

С 1949 года государство затем все больше увеличивает свое влияние в управлении экономикой и в конце периода концентрирует на себе, прямо или косвенно, контроль почти всего производства. Тем не менее, даже тогда в Китае оставалась открытое либеральное отношение к городской буржуазии, особенно в Шанхае (большинство тех, кто связан с режимом Гоминьдана, предпочел укрыться в Гонконге или на Тайване) с «призывом» заново отстроить местную промышленность. Экономический рост не был остановлен ни военной интервенцией в Корею в 1950 году, ни торможением от экономического эмбарго со стороны западных государств. Население составляло около 500 миллионов человек. Занятость выросла с 12 миллионов в 1952 году до 59 миллионов в 1960 году[55]. Однако, несмотря на «государственнические» усилия, в 1954 году общий объем производства промышленных товаров (трикотажных тканей, сахара, спичек и т.д.) обеспечивался еще преимущественно ремесленным производством малых и средних частных предприятий. С 1954 по 1956 после «кампании» против «частного капитала» под названием «Борьба с уклонением от уплаты и беззакония», государство предлагает «проблемным предприятиям» возможность превратить частный капитал сначала в смешанный, а затем в государственный. Подобные меры в государственном смысле будут выдаваться, конечно, как «строительство социализма».

Переход производства от частного к ложно «социалистическому» (в реальности первоначальной стадии неизбежной и сильной концентрации производительных сил в руках государства) неслучайно отмечен введением «сдельной оплаты труда», более интенсивной эксплуатацией наемной рабочей силы и диверсификацией пролетариев по категориям и слоям. Объясняя эту интенсивную эксплуатацию, мы писали: « Высшая, постоянная работа профсоюза в народном государстве состоит в том, чтобы сплачивать и направлять всех работников, техников и служащих на сознательную патриотическую конкуренцию и активную работу ради увеличения производства »[56]. «Профсоюз народного государства» очень напоминает фашистскую корпоративную форму! Однако в 1954 году, прежде чем распространилось множество случаев неучастия, задержек и отказа на рабочих местах (очевидно, что эти призывы и патриотические соревнования, на спинах рабочих, не слишком глубоко… вдохновляли), обнародован «трудовой кодекс» с целью установления, что работник « не может поменять фабрику без разрешения власти ». В последующие годы, однако, несмотря на одержимость и мистификационную «социалистическую» пропаганду, рабочий гнев будет расти: требования к повышению заработной платы распространятся, когда правая рука Мао, Чжоу Эньлай осудит «экономические амбиции» рабочего класса, противоречащие потребностям капиталистического экономического развития страны. В Шанхае, например, демонстрации и забастовки часто превращались в беспорядки: протесты охватывал молодых людей, студентов, которые солидаризировались как с пролетарским движением, начавшимся в Шанхае, так и с польскими и венгерскими рабочими, которые вышли на забастовку или восстали против последствий государственного капитализма.

Маоистская политика, с одной стороны, будет говорить о «контрреволюционном заговоре», с другой стороны, направит молодежное недовольство против бюрократии «средних или нижних уровней», против её «злостной части». На XI сессии Верховной Государственной конференции, серьезный социальный кризис был рассмотрен Мао в докладе, озаглавленном «К вопросу о правильном разрешении противоречий внутри народа», начавшемся с эссе о… конфуцианской диалектике. В знак уважения к четырем классам в Китае утверждается, что: « Противоречия внутри народа, если говорить о противоречиях между трудящимися, являются неантагонистическими, а если говорить о противоречиях между эксплуатируемыми классами и эксплуататорскими классами, то кроме антагонистической стороны они имеют также неантагонистическую сторону »[57]. Благодаря этой… теоретизации, рабочие и боевые студенты по-прежнему были заклеймены как «преступники», намеренные саботировать «славные завоевания народной революции», и многие из них пройдут через тюрьмы, пытки, расстрелы или «учреждения трудового перевоспитания ».

1956-57: попытка либерализации «сто цветов»

Сразу же после взятия на себя ответственности за уничтожение «ядовитых цветов» протеста, «пойманный» на слове «великий кормчий» будет вынужден совершить новый поворот: в период с мая 1956 года по июнь 1957 года, политический курс будет обсуждаем внутри партии, во время так называемого сезона политики «ста цветов»: сопроводительный лозунг «пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ». На самом деле, социальная ситуация вышла из-под контроля КПК, настолько, что внутри партии сам Мао был обвинен в «колеблющемся поведении». Начиная с политики «ста цветов» частично возобновляется либерализация, что существовала до начала пятилетнего плана: но если раньше «государственнический» план был назван «строительством социализма», то сейчас застенчивое возвращение к либерализации было названо строительством «новой социалистической экономики». То есть теоретизация о «государственном рынке», прозванном «социализмом», перетекла к теоретизации о частном рынке с меньшим государственным контролем, понимаемом даже не как капитализм (никогда!), но как «новая социалистическая экономика»[58]. Короче говоря, прилагательное «социалистический» всегда будет обозначать любой курс китайского капитализма, но при этом всегда «новый». На идеологическом уровне фантазий и модных теоретизирований Мао и его «правых» преемников для успокоения пролетариев и бедных крестьян всегда было вдоволь – перед лицом материалистической диалектики! Новый курс, однако, скоро будет свернут в июне 1957 года на страницах «Жэньминь жибао»: его сторонники будут помечены как «правые» (их время еще не пришло!) и против них развернутся «чистки» в сталинском стиле.

«Большой скачок», «темные годы» и шестидесятые

После неудач первого пятилетнего плана, как в аграрном, так и в промышленном секторе, VIII съезд КПК запускает так называемый «большой скачок» с амбициозными и волюнтаристскими предложениями («освободить энергию масс, освободить дух, сломать бюрократию» и т.д.). Большой скачок совершался посредством безудержных темпов работы, особенно в производстве стали, не только руками городского пролетариата, но и около двадцати миллионов крестьян в сталелитейных заводах, расположенных в различных сельских районах. За четыре года производство стали перескочило с шести миллионов тонн до восьми и, наконец, к тринадцати, чтобы затем вернуться к восьми миллионам в 1961 году. Промышленное производство, которое к 1957 году выросло более чем в пять раз, к 1961 году вырастет в десять раз. Продолжается политика форсированной индустриализации, в жертву которой принесено сельское хозяйство, несмотря на запуск реформ и кооперативов. В 1958 году также будет создана конституция «народных коммун», региональных групп недавно обученных кооперативов, которые за нескольких десятилетий станут основой сельскохозяйственной, социальной и военной администрации в китайской деревне.

«Темные годы» вместо этого относятся к прямым и катастрофическим последствиям «перехваленного скачка». Несмотря на создание сельскохозяйственных общин, что было лишь административной мерой, «разгон» труда крестьян для производства стали будет иметь эффект потери урожая зерновых культур на 30% между 1958 и 1960 годами[59] — страшной голод, который приведет к десяткам миллионов жертв. В результате сельскохозяйственного кризиса в промышленном производстве также наметился спад: индекс производства, с 1960 по 1961 год, фактически упал с 1180 до 811 (уровень 1949 взят за 100) примерно на 38%. Претензии «большого скачка», в основном в промышленности, должны быть, по крайней мере, временно, отложены или сокращены, чтобы запустить реактивацию сельскохозяйственной системы и «планового и контролируемого» промышленного производства.

После краха 1961 года в промышленном производстве, в период с 1962 по 1965 год индекс производства вернулся к уровню 1959 года, но остался все еще меньше, чем в 1960 году, в то время как растущее сельскохозяйственное производство достигло уровня 1960 года только в 1965 году. Финансовый долг перед СССР пока был полностью погашен.

«Культурная революция» и семидесятые

Так называемая «культурная революция», запущенная левым крылом КПК и продолжавшаяся в основном с 1965 по 1969 год (пока армия не «восстановила порядок»), не имела большого влияния на экономику в целом, как это было во время «большого скачка». Наиболее критическими годами для экономического плана будут 1967 год, с 13,8% спадом промышленного производства, и 1968 год, с более мягким изгибом на 5%. Но уже в 1969 и 1970 годах индекс промышленного производства взлетел в среднем на 32%. В 1970 году, то есть спустя 21 год с момента провозглашения «народной республики», индекс производства, если брать уровень 1949 года за 100, достиг более 1900: то есть он вырос примерно в 20 раз. Сталь, выплавленная в том же году, составила почти 18 тыс. тонн[60].

Внутренние политические столкновения в КПК медленно затихали на протяжении 70-х годов, оставаясь всегда расхождением между прагматичной правой линией и радикалами, вплоть до плана 1978-1985, который предусматривал резкое развитие промышленности, резкий скачок производства стали и огромные инвестиционные обязательства за счет импорта машин с Запада – цели поставлены на Пленуме ЦК КПК в декабре 1978 года с более скромной «корректировкой» целей, и первым наброском экономической реформы. В этот период, по сути, промышленное производство выросло с ожидаемым темпом около 10% в год; в конце 1979 года, индекс производства составил более 4000, что в 40 раз больше уровня 1949 года, то есть всего за тридцать лет.

Взгляд на тридцатилетие 1949-1979

В течение этого времени государство по-прежнему владеет собственностью большинства промышленных предприятий: оно по-прежнему активно управляет и контролирует экономику, решая вопрос инвестиций, машин, движения рабочей силы между промышленными предприятиями, цен и заработной платы. Прибыль компаний, выплачиваемых в госбюджет, который затем финансирует почти весь основной капитал для инвестиций – более или менее похоже на то, что происходит в России, особенно до 1956 года, когда будет поднято сенсационное «обсуждение» XX съезда в пользу большей «самостоятельности в принятии решений» компаний[61] и открытия навстречу западному рынку, под знаком мистификации «мирного сосуществования» между государствами «социализма» и капитализма (а не между разбойниками, империалистами одной породы). В Китае аналогом 1956 года станет 1979 год, что согласуется с историческим отставанием чуть более чем на двадцать лет по сравнению с инициативами и экономическим развитием в России. Первый российский пятилетний план Сталина 1929-1932 года найдет, таким образом, свое повторение, по меньшей мере, в качестве модели (по существу, китайская модель будет более «рудиментарной», чем российская), в китайской пятилетке 1949-53.

Форсированная индустриализация, с её высокими темпами роста, жертвует инвестициями в сельское хозяйство, порождая страдания и вызывая голод: неизбежный исход и урбанизация предполагают создание инфраструктур в городских центрах и полное поглощение занятости в том же промышленном секторе – эти цели далеко скромнее того, что было возможно реализовать. Через сельскохозяйственные кооперативы предпринимались попытки «оживить» ослабшее аграрное производство, переориентировав их на некоторую продовольственную самообеспеченность, а так же предотвратить чрезмерную циркуляцию мелких крестьян, вынужденных массово отказаться от своего все менее и менее урожайного (несмотря на сельскохозяйственные коммуны) участка земли, чтобы поискать удачи в крупных промышленных городах. Низкие цены на сельскохозяйственную продукцию, налагаемые государством, на самом деле представляли собой «косвенное» финансирование промышленного сектора, который продавал сельскохозяйственное оборудование или сырье аграрным предприятиям по значительно более устойчивым ценам. Эти «ножницы цен» между сельским хозяйством и промышленностью расширялись и всегда оставались с течением времени, служа настоящим инструментом для извлечения сельскохозяйственных ресурсов и финансирования промышленной модернизации страны. «Сельскохозяйственные коммуны» в основном действовали в пользу промышленного развития, открыто подчиняясь ему. Избыточное предложение рабочей силы, потребность в занятости, низкий уровень заработной платы, среди прочего, действовали как тормоз, своего рода «заменитель» тех же государственных инвестиций в промышленное оборудование, в других терминах той же производительности труда, что на самом деле останется на низком уровне. Из-за высоких темпов роста тридцатилетнего периода с точки зрения промышленного производства и ВВП (в среднем на 25-30%, исключая трехлетний период 1961-63), деревня вновь противостоит городу за счет снижения средней реальной заработной платы, поддерживаемой только на более-менее выносимом уровне для роста женского и семейного труда[62]. В сельском хозяйстве резкое снижение доходов не может быть смягчено даже распределением в натуральной форме, совершаемых коммунами, которые постепенно становятся не более, чем простыми социальными амортизаторами.

В сфере экономических отношений с другими странами Китай в первые 15 лет оставался по-прежнему по большей части автаркией. Сжатое промышленное производство, сильное по темпам роста, но все еще слабое в абсолютных показателях стоимости (и, прежде всего, на душу населения), по-прежнему направлено на создание минимума экономических волокон и внутреннего производства и обмена. Однако оно вынуждено прибегать к импорту как сельскохозяйственной продукции, особенно в годы аграрного кризиса или голода, так и капитала, особенно фабрик и технологий. После первого десятилетия «идиллий» с СССР наступил последующий разрыв с «социалистическим союзником», и это потребовало союза с самыми надежными «капиталистическими врагами». В период с 1963 по 1966 год Китай импортирует около пятидесяти промышленных предприятий из Японии и Западной Европы, чтобы поднять свое химическое и металлургическое производство. В период с 1973 по 1974 год будет поступит новая волна заказов на создание промышленных комплексов удобрений, синтетических волокон и ламинатов; в 1978 году с Японией, США и ФРГ будут подписаны контракты на шесть миллиардов долларов на приобретение новых заводов. Банк, в своей чисто финансовой функции еще недавно заменяемый государством, по-прежнему целен и централизован и работает при тесном посредничестве государственных операций, еще более конкретно занимаясь финансированием бизнеса. Внешняя торговля по-прежнему является государственной монополией, которую поддерживают компании, специализирующиеся на этой функции и разрешенные министерством внешней торговли. Совместные дела требовали дипломатической оттепели с Японией, начавшейся в 1972 году и завершенной «мирным и дружеским» договором в 1978 году. И в 1978 году США, после подготовительных поездок Киссинджера и встречи двух президентов, Никсона и Мао, в 1972 году решили признать Китай даже на дипломатическом уровне.

От реформ к мировому экономическому кризису

80-е годы: принудительный запуск реформ

Именно в это десятилетие либерализация решительно разгонится. Сперва первый импульс в этом направлении будет выражен Дэном Сяопином, в то время как уже в середине 80-х годов весь ЦК КПК четко и единогласно выразится за смешанную экономическую систему, в которой «сосуществуют планирование и рынок» (загадочное и жульническое выражение для объяснения «сосуществования» между социализмом и капитализмом). В рамках этой экономической линии государственные предприятия могли сохранить для себя часть прибыли, больше не выплачивая их государству, используя их как для инвестиций, так и для производственных вознаграждений работникам. Спустя несколько лет передача части прибыли государству заменяется прогрессивным налогом на прибыль предприятий: государственные предприятия, сосредотачивая в руках всю корпоративную прибыль, больше не будут свободно финансироваться государством (по крайней мере, официально), и должны искать финансирование за счет банковского кредита под проценты; те же компании могут выбрать клиентов и поставщиков за пределами государственного «плана», а также договориваться о ценах; государство обеспечивает в течение некоторого времени специальные «контракты» для государственных предприятий и местных администраций, последние из которых должны «контролировать» первых, чтобы «гарантировать» прибыль, вклады, технологические инновации и т. д. – система, которая вскоре будет прекращена из-за избыточной «опеки» (читай: различных спекуляций и неправомерных действий) самими местными администрациями.

С 1978 года Китай будет широко использовать иностранный капитал, как в финансовой форме (среднесрочные и долгосрочные кредиты, предоставляемые глобальными финансовыми институтами, такими как Всемирный банк, в число которых Китай войдет в 1980 году), так и в форме прямых инвестиций (IDE, последние особенно предпочтительны, поскольку позволяют импортировать технологии и современные методы управления). Эти иностранные капиталы будут направлены главным образом на китайские компании со смешанным капиталом в конкретных регионах Китая (особенно на побережье) и в конкретных сферах деятельности. На коммерческом уровне государственная монополия внешней торговли и, следовательно, некоторое остаточное планирование и контроль сверху, уступили место множеству компаний и предприятий, которые занимались торговлей и отношениями с зарубежными странами (государство будет контролировать в конечном счете только 20%). Тем не менее, сначала таможенные тарифы по-прежнему оставались высокими для импортных продуктов (за исключением тех, которые предназначены для сборки и последующего экспорта), в то время как экспортные отрасли были в большей степени облегчены.

Общий рост доходов с 1980-х годов, увеличение семейных сбережений (банковские вклады выросли с 5% ВВП в 1978 году до 37% в 1990 году)[63] и крах государственного финансирования все больше и больше подчеркивали функцию банков для кредитования предприятий (инвестиции в основной капитал) и домохозяйств (потребительские кредиты). В результате в 1983 году центральная система, основанная на «едином банке», раскалывается: Центральный Банк, будет заниматься только процентной ставкой и кредитной политикой, в окружении четырех крупных коммерческих банков – промышленно-коммерческого банка, банка Китая валютных операций, банка строительства и сельского хозяйства.

В сельскохозяйственном секторе, с 1979 по 1983 год, возвращается приватизация в общепринятом смысле, таким образом, поворачивая с пути, начавшегося с реформы образования кооперативов и сельскохозяйственных коммун 1950 года. Фактически, эти формы коллективного поведения отличались плохой производительностью и формировались только для обеспечения как крупного промышленного развития, так и эффективного управления семейного типа: более или менее выступая аналогом функции российских колхозов. Теперь, даже на формальном уровне, в 1978 году появляются «договоры ответственности» между народными общинами и крестьянскими семьями, в соответствии с которыми семьи, вычитая одноразово выплачиваемую сумму продукта, могут сохранить все остальное для себя и свободно продать остаток[64]. Земля остается собственностью той же общины, но через эти контракты (своего рода концессии) она делится и затем свободно управляется крестьянами, в начале на 3-4 года и позже на 15 лет. Уже в конце 1984 года почти вся земля будет обрабатываться частной семейной формой. Что касается доли продукции, продаваемого государству, то здесь идет повышение цен, которое в период с 1979 по 1981 год будет составлять 40%: это цена, которая не переносится на детали, чтобы не плодить инфляцию. «Разрыв» между ценой производства и потребительской ценой «покрывается» государством, что, тем не менее, значительно увеличивает собственный дефицит.

Короче говоря, на какое-то время политика низких цен, как и в прошлые годы, способствовала промышленному развитию. С отменой монополии государства на производство зерновых и других сельскохозяйственных продуктов все больше и больше развивается частная торговля крестьянскими семьями, растет специализированное сельское хозяйство и появляется все больше частных или корпоративных предприятий. Функции сельскохозяйственных коммун, таким образом, полностью истощились, и поэтому в 1983 году они будут официально отменены. Уровень жизни крестьян немного увеличивается. Однако во второй половине десятилетия льготные цены на субсидированные продукты, проданные государству, учитывая резкое увеличение нагрузки на расходы на госбюджет, больше не будут гарантированы самим государством, за вычетом определенной суммы, сверх которой сельскохозяйственные продукты будут продаваться без каких-либо «гарантий» государства.

В так называемой «смешанной системе», одновременно государственной и либеральной, речь идет не ни о «социализме» в первом случае, ни о «социалистической рыночной экономике» во втором, есть только одна система капитализма, выраженная большим вмешательством, контролем и планированием государства на предприятиях в первом случае и более сильной возможностью и способностью к автономному решению компаний во втором. Таким образом, есть сосуществование двух ценовых структур: навязанная государственным контролем за продажами и закупками, а также та, что свободно определяется рынком. В 1985 году отменяются предельные ограничения цен: вспыхнет инфляция, а спекуляция и коррупция приобретут невиданные ранее масштабы, что послужит причиной и фоном для демонстраций в Пекине и других крупных городах, которые затем будут кроваво подавлены армией 3-4 июня на площади Тяньаньмэнь.

Блокирование реформ: «пауза» 1989-1991

Сигнал тревоги, представленный социальными демонстрациями и столкновениями, накладывает еще один, хотя короткий и мгновенный, шаг назад (так называемый «левый» или даже «консервативный»), представленный новым премьер-министром Ли Пэном. Чтобы успокоить инфляцию (цены в крупных городах увеличились на 15-20 %) реформы частично замораживаются и управление ценами восстанавливается, все это сопровождается обычными объяснениями пошлых «идеологических» речей. Но, очевидно, после начала обширной и сильной либерализации государственных и рыночных компаний, пути назад больше нет: борьба с инфляцией теперь будет означать борьбу с теми же реформами и экономическим ростом, что будет значить сдерживание занятости в крупных городах. В конце десятилетия сторонники наиболее решительного государственного вмешательства и контроля цен определенно теряют землю из под ног, и судьбоносный удар наносится в конце 1991 года с распадом СССР.

В конце года, отношения сил внутри КПК в настоящее время смещены определенно в пользу реформаторов в либерализации. Поэтому Китай сможет переправить свою капиталистическую экономику из системы, в которой всегда преобладало управление государственный контроль, в экономику с более сильной автономией и бизнес-решениями. Китай преуспевает в «предприятии», которое не удалось осуществить СССР в те же годы[65]. Советский союз, несмотря на то, что он почувствовал необходимость более сильной свободы и бизнес-решения еще в 1956 году, и что уже в 1960-х и последующих годах уже допустил такие реформы, все еще застрял в своем сильном и исходном буржуазном государственничестве, что на формальном уровне несомненно имело начало в революционных мерах социалистического направления, принятых в 1917 году, но с тех пор какая-либо связь между ними и сталинизмом была потеряна, потому что меры большевиков стратегически были направлены на другие перспективы, а не на простой контроль, необходимый в ближайших планах, в производстве, на рынке, в банках и так далее. В любом случае, эти меры никогда не были контрабандными до тех пор, пока они оставались на этом уровне, подготовительном для «социализма», пока победа сталинской национальной контрреволюции, вместо этого, не назвала их «триумфом социализма». Этот сильный национальный буржуазный этатизм по-прежнему остается «хомутом» в российской капиталистической экономике, несмотря на волю и меры, принятые в реформистском смысле. Необходимость поддержания сильного государственного контроля в сильно милитаризированной экономике, такой же сильный и решительный экономический и военный контроль над странами Восточной Европы, будет действовать как тормоз для реформистского развития в экономике в целом: по сути они сотворили ту же самую неконкурентоспособную экономику, особенно в гражданском, невоенном секторах, где требовалась модернизация, чтобы противостоять товарной конкуренции со своими империалистическими соперниками на мировом рынке. В конце концов, российская экономика должна была рухнуть, а вместе с ней рухнул разросшийся до слоновых размеров государственный (распроданный крупным российским финансовым спекулянтам), а также военный, многонациональный, бюрократический и политический аппараты, неразрывно связанные друг с другом.

Путь Китая оказался совсем другим. Каким бы сильным ни было государство в первые десятилетия после 1949 года, чтобы дать мощный толчок экономике, для сохранения единства и политической независимости страны, оно не было «обездвижено» и парализовано военным аппаратом, как российское государство, поскольку по завершению военного конфликта стремилось «соревноваться» с американским руководством, но без нужды в централизованном и бюрократическом контроле над другими странами и государствами, мнимыми «братьями-социалистами». Поэтому китайская экономика сможет более свободно и решительно идти по пути либеральных реформ, уже подготовленных и фактически начавшихся с первых дней[66]. И это в тот период и в той ситуации, когда международная конкуренция в конце 1980-х годов и внутреннее капиталистическое развитие, уже в значительной степени реализованное, навязывали еще более решительное направление и стремление к либерализации[67].

Девяностые годы: решение о возобновлении реформ

После короткого перерыва запускается «вторая волна реформ», а также… «строительство социализма с китайской спецификой» (как будто предыдущий маоистский «социализм» не претендовал на национальные особенности!). На идеологическом уровне, чтобы оправдать такие изменения, был поднят старый девиз Дэн Сяопина, что достаточно «развития», чтобы выяснить, что мы находимся в… социализме[68]. В начале нового десятилетия государственные промышленные предприятия не смогли взлететь: низкая производительность из-за устаревших технологий, очень низкие прибыли; при том прибыли приватизировались, а убытки шли государству.

На протяжении десятилетия 1990-2000, многие государственные предприятия превращаются в частные через переходные преобразования в акционерные общества (процесс, обратный событиям 50-х годов). В 1992 году на Шанхайской фондовой бирже на продажу впервые выставлен миллион специальных акций для иностранцев и, кроме того, запущена раздача «сертификатов на приобретение акций», зарезервированных для китайцев[69]. Несколько месяцев спустя (см. «Il sole-24 ore» от 29/3/2013), как ожидается, «правительство полностью отступает и становится все меньше». В 1997 году XV Конгресс КПК решает, что государство должно «освободиться» от собственности предприятий, за исключением доминирующих и стратегических секторов (инфраструктура, вода, электричество, автомобили). На самом деле, операция окажется «простой» только для малых предприятий, которые часто продавались старым менеджерам или местным органам власти, в то время как крупным и средним предприятиям не удастся, особенно из-за выпуска акций, привлечь побольше капитала. С другой стороны, азиатский финансовый кризис в 1997-2000 годах и спад акций на бирже в 2001 году сделают приватизацию еще более трудной, поэтому государственный капитал по-прежнему будет господствовать, несмотря на усилия по трансформации юридических фирм. Единственным заметным результатом будет «рационализация» государственных предприятий с точки зрения ликвидации избыточных рабочих рук и, следовательно, повышения производительности (грабеж пролетариев, в капиталистической системе, всегда обеспечен!) — рационализация, которая будет продолжаться медленно, учитывая большую концентрацию рабочей силы и сильную борьбу пролетариев государственного сектора[70].

Что касается частного сектора, то его жизненное отставание в первые три десятилетия после политической независимости из-за кампании огосударствления, начавшейся с 1950-х годов, сменяется «правовой» легализацией в Конституции КНР 1982 года (после признания еще в 1952 году), когда сектор был признан «дополняющим» к государственной экономике, и особенно в 1999 году, когда он был официально признан «важным компонентом экономики». Частные фирмы начнут появляться с начала 1980-х годов, и уже в конце десятилетия они станут организованы в индивидуальных формах частного предприятия или акционерного общества. И на обратной стороне преобразование государственных предприятий в частные будет происходить с самыми большими трудностями и путаницей, не только по причине преимущественно небольшого инвестирования капитала частными лицами, но также сложностей в рамках новой правовой структуры (корпоративных форм) и выполняемых функций (распределение прибыли, передача капитала, контроль над управлением и т. д.). Частные предприятия получают более решительный импульс благодаря вкладу иностранного капитала, особенно в смешанных компаниях (частные китайские и иностранные) или полностью иностранных. В 1998 году негосударственный сектор, поделенный между частными и коллективными компаниями, производит 60% ВВП (из которых 6% иностранного капитала), и в нем занято подавляющее большинство городского населения. В том же году почти половина государственных предприятий тормозят и выживают только с помощью банковских кредитов и различных налоговых льгот: на них также лег вес местных государственных администраций и некоторых «социальных функций», унаследованных от предыдущего периода.

Между тем, зарубежные инвестиции, начавшихся в 80-е годы, продолжили быстрый рост, увеличившись с 1,8 млрд долларов в период 1979-83 до 28,8 млрд долларов в 1994 году[71]. Иностранные инвестиции в экспортные сектора и такие отрасли, как автомобилестроение, которые по-прежнему зависят от внешнего рынка, всегда благоприятствуют преодолению отставания. С одной стороны, идет попытка защиты внутреннего рынка от чрезмерного проникновения капитала, с другой стороны, стимуляция экспортного направления. Крупнейшие иностранные инвестиции поступают через Гонконг (в 1994 году 75%), а также из Тайваня и Сингапура, благодаря которым внешняя торговля (по оценке около 467 млрд долларов) занимает четвертое место в мире, после США, Германии и Японии. Первым торговым партнером Китая являются США, за которыми следует Япония. Налоговые льготы по доходам варьируются в зависимости от локализации предприятий: очевидно, что компании предпочитают размещаться в прибрежных районах, где обычная ставка по доходам падает с 33% до 24% и даже до 15%. С 1995 года таможенные тарифы также снижаются для большинства импортных продуктов, сокращаясь почти на треть с 1992 по 2000[72].

В финансовом плане, после периода постепенного приумножения небанковских финансовых компаний, действовавших на местном уровне (и последующее их преобразование и слияние в местные коммерческие банки), в 1994-95 началась банковская реформа. Основная цель состояла в том, чтобы позволить через местные органы власти обеспечить «уважение» кредитной политики Центрального банка различными местными коммерческими банками. Центральные кредитные планы были фактически в «подвешенном состоянии» и с реформой будет решено превратить четыре публичных коммерческих банка в банки, непосредственно отвечающие за свои прибыль и убытки. Такое «более ответственное и разумное» поведение, однако, подействует как тормоз для банковской системы, направленной от четырех коммерческих банков (за которыми закреплено три четверти депозитов и реализуют 70% кредитов), в сторону самых безопасных и гарантированных государственных предприятий. Частным предприятиям, самым динамичным и конкурентоспособным, придется обратиться к неформальным схемам, инвестициям иностранных банков или самофинансированию. Но, несмотря на эти привилегированные условия, государственные предприятия останутся в тяжелом состоянии, так что их финансирование создаст в четырех банках внушительный запас неоплаченных ссуд: государству будет необходимо принять меры для рекапитализации тех же банков, вбросив средства на общую сумму около 3,5% ВВП.

В 1990-х годах Китай по-прежнему находится на стадии большого расширения, сильного расширенного воспроизводства, непрерывного увеличения производительных сил (как и производительности). Строительство новых фабрик, заводов, в некоторых крупных отраслях промышленности (цемент, сырая сталь, шины, электричество) производство будет удвоено, в то время как, например, во Франции, Японии и Германии оно уменьшится. Промышленное производство в 1990-97 годах вырастет со средним годовым темпом в 19%: в 1996 году производство стали превысит 100 млн тонн, уровень, который поставит страну на первое место в мире (в 1994 году Китай был на втором месте после Японии и перед США, охватывая 13% мирового производства, тогда как Япония — 13,3% и США — 12,3%)[73]. В 1993 году численность трудоспособного населения составила 707,5 млн, из которых 132 млн было занято в промышленности (18,6%), 114,6 млн — в сфере услуг (16,2%) и остальные (454 млн, что составляло 65,2% населения) в сельском хозяйстве. Двадцать лет назад, в 1973 году, проценты составляли 12,3%, 9% и 78,7% соответственно, что говорит о резком увеличении трудоспособного населения в секторах промышленности и услуг и резком падении в сельском хозяйстве. Еще в 1973 году, в процентном отношении от ВВП, сельское хозяйство составляло 34,1%; спустя двадцать лет оно упало до 18,8%. В промышленности мы имеем: в 1973 году — 38,4%; в 1993 году — 48,5%. В услугах: 1973 — 27,5%; 1993 — 32,7%. Кроме того, в 1993 году, по уровню промышленного производства к мировому, Китай находится на третьем месте (10,2%) после США (19,3%) и Японии (10,7%). Учитывая также процент населения по всему миру, индекс качественной интенсивности, Китай опустился до девятого места, но остался с сильным потенциалом из-за дальнейшего применения трудоспособного населения. Уже в 1995 году, по официальным источникам, Китай становится третьей мировой державой после Японии и вместо России, опустившейся после падения Берлинской стены и краха промышленного производства более чем на 50%. После того, как с 1965 по 1975 был зафиксирован средний прирост ВВП 5,6%, а в десятилетии 1975-85 — 7,8%, в следующем десятилетии этот показатель достигнул 10%. С беспорядочным ростом массы денег, брошенной в циркуляцию, растет инфляция: в 1994 году она составляет 25%, и 30% — в крупных городах[74].

В области сельского хозяйства, меры в ценообразовании (точнее их либерализации, то есть роста цен производства легкой промышленности и товаров народного потребления) простимулировали уровень инфляции в крупных городах, опасно обременив и без того низкие зарплаты. Меры в области форм управления (более широкие управленческие уступки крестьянским семьям) не дали ожидаемых результатов. Доходы остались очень низкими; цены, хотя и оказались более устойчивыми, должны были столкнуться с самым сильным ростом затрат на производство (удобрения, пестициды и т. д.). Попытки обойти это, оставив зерновой сектор столь же прибыльным, оказались безуспешными: в течение двух десятилетий (1978-2000) производство зерновых упало на 12%. Кроме того, отсутствие инфраструктуры в селе и, следовательно, транспорта создал сильный разрыв между богатыми северными провинциями, которые производили с избытком и копили запасы, и южными, которые производили мало зерновых. В 1993 году срок «договоров об ответственности» для крестьянских семей увеличился с пятнадцати до тридцати лет. Семьи также получили возможность обмениваться между собой «правом на использование» земли (продажа, аренда, субаренда, передача по наследству); но, несмотря на ожидания, все эти юридические меры не смогли возместить потерю доходов (в среднем, четверть от дохода в городах), недостаточных для того, чтобы прокормить большую часть крестьянских семей. Сельская эмиграция, урбанизация все еще продолжали расти, и эти «права» сыграют очень малую роль, как простые социальные амортизаторы, это драматическая ситуация, тем более, что при учете, что в поселках и деревнях промышленная активность также уменьшалась.

Сельскохозяйственное производство в 1994 году росло с низкими темпом 4,2%, по сравнению с общим ростом ВВП (11,8%) и, в первую очередь, с промышленным производством (18%). Занятость в сельском хозяйстве, составлявшая 68% в 1980 году, снизилась до 57,3% в 1991 году. Цены на сельскохозяйственную продукцию по-прежнему устанавливались государством и, более того, давили на крестьян обязательством многочисленных чрезмерных сборов, взносов, налогов, уплаченных деньгами, в натуральной форме или в трудочасах, в дополнение к обычным налогам, выплачиваемым местным органам власти на расходы по той же инфраструктуре, плохо управляемой или разрушенной. В августе-сентябре 1993 года разгорелись многочисленные крестьянские протесты, часто превращавшиеся в беспорядки на просторах провинций Сычуань, Хэнань, Гуандун: мы говорим о 170 эпизодов восстаний, поджогов фабрик, похищенных или списанных оружий, избиений руководителей и т.д. Между тем, эмиграция росла еще больше (по оценке примерно 180-200 миллионов крестьян) и на сельскохозяйственные территории, в настоящее время уже бывшие сельскохозяйственные общины, набросились стервятники, спекулирующие с недвижимостью, что присвоили себе земли (около 200 000 га в 1993 году) за чисто символические финансовые выкупы. Короче говоря, Китай все также живет внутренней драмой, знакомой всякому «глобальному югу», но его капиталистическое развитие значительно ускоряется и приносит все больше искажений (и их хвалят как правые, так к «левые»), его географические и демографические размеры и огромная коррупция усугубляют эту драму, доводя её до небывалых величин. Социальное неравенство в доходах стало огромным: по оценкам, три миллиона богатых китайцев стали держать на счетах различных местных банков больше денег, чем восемьсот миллионов крестьян, не говоря уже о счетах за границей.

Государству стало все труднее справляться с финансовыми ресурсами и оно перешло к их прямой мобилизации. Доходы от государственных предприятий, основной источник государственной прибыли, значительно сократились, в то время как постепенно снизилось и налоговое бремя частных предприятий. Кроме того, в середине 90-х годов объем государственного бюджета резко уменьшился в пользу провинций. Установлены строгие правила распределения между двумя типами бюджета, введены фискальные реформы, определен налог на добавленную стоимость и прогрессивный налог на доходы физических лиц, корпораций и дивиденды. Но, несмотря на эти попытки «рационализации» ситуация становилась все менее управляемой. Бюджет различных местных органов власти при привлечении имеющихся ресурсов не справлялся с расходами на социальные нужды и инфраструктуру, между различными органами местного самоуправления образовался сильный разрыв.

2000-е года: продолжение курса

В 2001 году ВВП Китая, несмотря на высокие годовые темпы развития в абсолютном выражении, колебался вокруг 1,180 млрд долларов, все еще в десять раз меньше, чем в США и Еврозоне, что составляли около 10 млрд долларов. Если поделить ВВП Китая на величину населения (1 миллиард и 300 миллионов), то доход на душу населения окажется еще ниже, чем в самых бедных странах Европы. По данным 2001 года, спустя двадцать лет после начала приватизации, в Китае насчитывались 118 тыс. государственных предприятий, большинство из которых работали в убыток и с низким уровнем конкурентоспособности: они производили около трети ВВП, но хорошо поглощали две трети китайской рабочей силы, и около 40% ВВП в отраслях, которые требуют огромных инвестиций (энергетическая, химическая, нефтехимическая, табачная, металлургическая виды промышленности, транспорт). Только в промышленном секторе они производили 27% ВВП и обеспечивали занятость 70% рабочей силы. Китайское правительство оценило, что реструктуризация промышленного аппарата государственного сектора сделает «лишним», т.е. избыточным, более трети рабочей силы. Чтобы высвобождение избыточной рабочей силы не произошло в таких пропорциях, реструктуризация государственных предприятий должна была проходить постепенно. Однако только в 1999 году с государственных предприятий были уволены более шести миллионов работников.

Частные компании, со своей стороны, охватывали 30% ВВП, особенно в традиционных отраслях (текстиль, дерево, строительство, электрооборудование), но нехватка инвестиций способствовала развитию предприятий с долей иностранного капитала (еще 30% ВВП). Это преимущественно предприятия из Гонконга и Тайваня, которые выделялись повышением производительности труда в таких отраслях, как электронные и телекоммуникационные приборы, а также частные автомобили, офисные материалы, кожа и обувь. Автомобильная промышленность, еще не существовавшая в середине 80-х годов, в 1990-х годах развилась с помощью иностранных инвестиций, и в начале 2000-х годов транснациональные корпорации уже делили четыре пятых китайского рынка, производя локально многие, ранее импортные, компоненты, и способствуя развитию более полной промышленной системы, в том числе благодаря резкому снижению таможенных тарифов для данного сектора. Кроме того, в секторе электроники, капитал Тайваня передислоцировал в Китай свой сборочный бизнес, реализуя здесь 50% производства сектора, что заметно выше, чем на острове (38%). В 2002 году, таким образом, тайваньский капитал производил в Китае 50% мировых DVD и 30% компьютеров и мобильных телефонов. Однако это высокотехнологичные продукты, импортированные для сборки, которые по-прежнему требуют способности к «поглощению» китайской промышленностью: попытка преодолеть это препятствие заключалась в увеличении расходов на исследования и в различной поддержке предприятий, которые специализируются на технологических инновациях.

С вступлением в 2001 году в ВТО[75] Китай должен был «взять обязательство» отменить почти весь государственный контроль над большей частью цен на товары и услуги. Более двух третей цен на сельскохозяйственную продукцию и сырье определялись рынком. Государство обязалось, среди прочего, субсидировать сельское хозяйство только на 8% ВВП, сохраняя контроль только за продуктами стратегического интереса (крупы, растительное масло, хлопок, табак). Результатом будет мгновенный всплеск инфляции, приблизившийся к 20%. В то время как в сельскохозяйственном производстве Китай вынужден был конкурировать с крупными международными монополиями, он получил преимущество в экспорте в производственных секторах с низкоуровневыми технологиями и высокой занятостью низкооплачиваемой рабочей силы. По сравнению с мировым производством в стране производилось 83% женской и повседневной одежды, 80% обуви, 75% спортивных товаров. С вступлением в ВТО, кроме того, Китай должен был значительно снизить таможенные тарифы на всех областях и секторах, а в промышленном поле снизить тарифы еще с 17% до 9% (особенно в автомобильной промышленности: от 100% до 25%). Что касается услуг (торговля) и телекоммуникаций, государство обязалось устранить все таможенные тарифы в течение нескольких лет. Иностранные банки получили право на операции с местной валютой с предприятиями и потребителями; льготы также вводились для операций с иностранными страховыми компаниями. Однако вступление в ВТО и открытие иностранного импорта, тем не менее, стимулировало ускорение внутренней реструктуризации как в промышленной, так и в сфере услуг.

Китайская финансовая система переживала все больше проблем, гораздо больше, чем в других менее развитых азиатских странах. После спасения банковской системы в 1998-99, потребовалось еще более сильная поддержка для конкуренции с иностранными банками. Что касается акций, то котирующихся на бирже компаний по-прежнему очень мало, и в основном это публичные компании, акции которых первоначально не обращались на рынке с 2002 года. Рынок, похоже, оказался разделен между китайскими акционерами, долей в китайской валюте, и иностранными акционерами, в иностранной валюте.

Большое значение имеет постоянное большое промышленное развитие прибрежной полосы на юго-востоке Китая. В 2001 году[76] для всего Китая экспорт составлял 23% от ВВП, тогда как доля экспорта прибрежных провинций составляла 33%, из которых только один Гуанчжоу экспортировал 44% своей продукции, а Шанхай — 45%; внутренние провинции участвовали только в 6%. Почти идентичная ситуация для импорта: для всего Китая — это 21%; для прибрежных провинций — 30%; Гуанчжоу 65%; Шанхай 57%; в то время как для внутренних провинций — только 5%. 40% промышленного производства производилось иностранным капиталом, доля которых достигала 60% в Гуанчжоу и Шанхае. Хотя межрегиональная торговля в 90-е годы сократилась (с 26 до 16% ВВП), внешняя торговля выросла (с 10 до 18%), особенно из прибрежных провинций и, в частности, торговля провинций Гуандун и Фуцзянь (сильно интегрированные и включенные области) с Гонконгом и Тайванем. Между 1978 и 2001 год вклад в ВВП прибрежной полосы (семь провинций плюс Пекин, Тяньцзинь и Шанхай) составляла от 48% до 64%. Следует отметить, что на демографическом уровне не наблюдалось роста активного населения в этой области в период между 1978 и 2001 годами. Экономическое развитие, еще сравнительно малое и с небольшим количеством государственных предприятий в 1978 году, позже быстро разогналось без найма новой рабочей силы — исключительно благодаря увеличению производительности путем непрерывного внедрения технологических инвестиций.

Следуя этому, появился огромный разрыв в производстве и торговле между прибрежными и внутренними провинциями, который усугубился проблемами реструктуризации тяжелой промышленности и господствующим положением государственных предприятий. Государство, которое могло бы несколькими десятилетиями ранее добиться некоторого перераспределения ресурсов между всеми провинциями для их однородности, поставляло свои ресурсы и инициативы в направлении быстрого капиталистического роста прибрежной полосы, в то же время отказываясь от развития экономики внутренних провинций.

В Китае доступны большие запасы энергетических ресурсов. Резервы угля (114 млрд тонн, что составляет 12% от мирового объема) расположены на третьем месте после США и России, а как производитель и потребитель страна уступает только США. В 2001 году производство (1 млрд тонн) обеспечило 70% коммерческого потребления энергии с увеличением экспорта (55 млн тонн). Запасы нефти составляют 2,3% от мирового объема (3,3 млрд тонн). Производство (163 млн тонн) в 2001 году росло менее быстро, чем потребление, поэтому приходилось обращаться к импорту (80 млн тонн), которые охватывали 40% внутреннего потребления. В 2004 году Китай, таким образом, стал вторым в мире импортером нефти после США. Правительственная корпорация CNOOC (China National Offshore Oil Corporation) попробовало влиться в историческую американскую нефтяную компанию UNOCAL; три китайские нефтяные связанные компании (CNOOC, Sinopec, Petrochina) купили долю в российских компаниях, месторождения в Судане, а также права на добычу в Габоне и Анголе. Они стремились увеличить освоение месторождений на Западе (Синьцзян), в Центральной Азии (Казахстан), в России, а также на морском дне. Запасы в Южно-Китайском море (острова Спратли) вызвали соперничество с другими государствами региона, в первую очередь, с Японией. Добыча нефти составляла 24% от всей энергии. Запасы природного газа в том же 2001 году составляли 1% от мирового объема (1370 млрд м3), в то время как производство (30 млн м3) обеспечивало 3% от общего потребления энергии. Гидроэлектрический потенциал также является внушительным (около 379 ГВт): только пятая часть эксплуатируемых запасов покрывает 2% общей энергии. Тем не менее, между импортом сырья и капитала (IDE) и экспортом в Китае достигнут почти идеальный баланс. С 1952 по 2000 год как импорт, так и экспорт вырос с 5% ВВП до 25%, и оба показателя продолжают более или менее ту же тенденцию. Китай не будет знать, таким образом, каких-либо иностранных долгов: уравновешены не только импорт и экспорт, но с течением времени накоплены сильные валютные резервы (в конце 2000 года около 156 миллиардов долларов), которые позволили не девальвировать свою валюту, открыв приток иностранного капитала и отразив спекулятивные атаки на свою валюту[77].

Конкуренция на внутреннем и внешнем рынке и азиатский кризис 1997-98 года подтолкнули к радикальной реструктуризации, которая повысила производительность за счет понижения занятости. Государственная промышленность сократила 35% пролетариев (от 44 до 28 миллионов за тот же период). Тем не менее, в 2001 году Китай, несмотря на это сильное восстановление, по-прежнему переживал сильное отставание в промышленной производительности по сравнению с другими странами, хотя эта разница в секторах, где присутствует иностранный капитал (электроника, текстиль, строительство автомобилей) была значительно уменьшена. Устранение избыточной занятости поддерживалось политическими мерами. В 1979 году выпущена «политика одного ребенка», которая с 1984 года применяется строго только в крупных городах. Рождаемость снизилась от 37 на 1000 в 50-х годах до 34 на 1000 в начале 70-х годов и 18 на 1000 в конце того же десятилетия, и в конце 90-х сократилась до 16 на 1000. Учитывая, что уровень смертности также упал до 6,5 на 1000, разница между этими двумя показателями (16-6,5) указывает на то, что население Китая увеличивается до 10 на 1000 в год: примерно миллиард и триста миллионов населения растет до 13 миллионов в год. Продуктивные потребности в прибыли поддерживаются не только уменьшением рождаемости, но и увеличением скорости увеличения мужского населения: соотношение между числом родившихся мужчин и родившихся женщин в 1995 году дошло до 1,15. В 2000 году в возрастной группе от 10 до 14 лет насчитывалось 170 миллионов мужчин и 150 миллионов женщин.

Мировой экономический кризис

ВВП Китая: движение вслепую и по-крупному

За двадцатилетний цикл, с 1990 по 2010 год, Китай увеличил свой ВВП на 178%, т.е. в среднем на 8,9% в год, в то время за тот же период США увеличили свою экономику на 52,09% (среднегодовой показатель +2,46%), ЕС — на 36,14% (среднегодовой показатель +1,8%), Япония —на 23,47% (среднегодовой показатель +1,17%), Индия — на 178% (среднегодовой показатель +6,5%)[78]. Если взять во внимание рост ВВП только за последний десятилетний цикл (2002-2011), то видно, что Китай[79] вырос в среднем на 9% в год (начиная с 2002 года, в приведенной ниже таблице отсутствует значение за 2001 год), в США средний годовой прирост гораздо ниже (на 2,1%), тот же показатель для Японии не превышает 1%, а для Германии как всегда еле превышает 1%.

В абсолютном размере стоимости по данным 2011 года, ВВП Китая достиг около 11,400 млрд долларов США, что далеко от ВВП США в размере 15,290 млрд долларов. Но разница со временем сокращается. Например, в 2012 году ВВП Китая, как всегда в абсолютных значениях (в миллиардах долларов), по-видимому, поднялся до 12,471, в то время как ВВП США вырос до 15,700, и такой рост значительно медленнее, чем темпы китайской экономики. Согласно некоторым статистическим числам[80], если учесть ВВП (проданные товары и услуги в каждой стране) по «одинаковым ценам» (а именно по индексу мобильного телефона одной и той же стоимости в Китае, в Италии или в Бразилии), а не по динамике курсов валют на рынке, китайский ВВП уже догнал ВВП США в конце 2013 года (16,400 млрд долларов Китая против 16,200 млрд долларов США)[81]. Но США, находясь на фронте войны бухгалтерских и статистических данных, «обнаружили это» и приготовили свое оружие: по-видимому, если учитывать такие числа, как расходы на исследования и разработки, а также продажу прав на экранизацию фильмов, то ВВП Америки вырос еще на 3%[82]. Другие государства, в абсолютном выражении ВВП, уже остались позади Китая несколько лет назад: данные 2011 года говорят нам, что ВВП Япония равен 4500 млрд долларов, а Германии — 3140 млрд долларов, это видно из ниже приведенных таблиц, составленных по вышеупомянутому источнику:

Что касается ВВП на душу населения, то Китай, с его 1,300 миллиардом жителей, по-прежнему находится на албано-болгарском уровне, и это заметное отличие от других крупных капиталистических стран; например, в 2012 году ВВП на душу населения в Китае был около 9 500 долларов, в то время как в США этот показатель находятся на уровне 49 000 долларов, в Германии — на уровне 38 000, Италия — на уровне 30 000, Япония — на уровне 35 000, но это означает, что потенциал развития Китая по-прежнему может быть значительным.

По данным Национального статистического управления, в 2012 году ВВП Китая, пусть и приблизился в абсолютных числах к ВВП США, по-видимому, сильно замедлился по сравнению с предыдущими годами: зафиксированный показатель в 7,5% на самом деле оказался самым низким за последние 13 лет. В 2013 году цифры подтвердили замедление Китая: ВВП вырос на 7,7%, но только «в рамках прогнозов», так как уже в середине года заметно просел экспорт. В первом квартале 2014 года рост по-прежнему замедляется, что приводит к 7,4% к показателю за тот же квартал прошлого года и к годовым 7,5%. Тем не менее, премьер-министр Ли Кэцян, от имени новых китайских верхов, проявил «понимание» к замедлению ради « менее стремительного, но более стабильного роста ». « Бурный рост Китая за последние 30 лет, — обнадеживающе объясняет Цзо Сяолей, директор China Galaxy Securities, — был основан на ключевом факторе: благоприятные условия в рабочей силе. Сегодня все изменилось. […] Это нормально, что наш потенциал роста будет меняться. Китай вступил в новую экономическую фазу и темп роста приспосабливается к новых условиям ». До сих пор рост Китая подталкивался главным образом экспортом и инъекциями ликвидности, но глобальное замедление, с одной стороны, и чрезмерно зависимый финансовый рынок, с другой, убедили Пекин изменить курс. Отныне цель реформ — переориентировать производство, в первую очередь, на внутренние спрос и потребление.

Экспорт и торговля: «новая мировая фабрика»

И если говорить об экспорте, то на самом деле почти весь китайский экономический бум был связан с ним. За последние 20 лет экспорт вырос более чем на 20% в год, что привело к росту ВВП. В 2010 году темпы роста экспорта по-прежнему составляли 31%, в то время как в 2011 году они снизились до 25%. В 2012 произошло резкое снижение до 7,9%, не только из-за мирового экономического кризиса (особенно в ЕС и США), но и по причине увеличения заработной платы, в основном из-за сокращения доступной рабочей силы. Кроме того, курс китайской валюты юань, удерживаемый на низком уровне (в отличие от высокой стоимости доллара) для поддержания конкурентоспособности экспорта, поднимал вверх цены на многочисленные импортные товары, в которых сильно нуждаются многие отрасли экономики Китая.

Тем не менее, уже в 2008 году Китай стал крупнейшей в мире страной-экспортером (несмотря на снижение экспорта в те страны, что больше всего пострадали от экономического финансового кризиса, США в первую очередь), с показателем в 1,435 млрд долларов, впервые обогнав те же США, которые в этом году остановились на 1,295 млрд долларов. С 1999 по 2011 год экспорт Китая всегда был выше чем импорт, со средним годовым профицитом около 125 млрд долларов. С другой стороны, США за тот же период зафиксировали средний годовой профицит примерно 597 млрд долларов.

Экспорт в млрд долларов

Импорт в млрд долларов

Баланс текущих счетов приведен ниже (в млрд долларов и в соответствии с приведенным выше источником):

Мы также собрали данные 2012 года для трех стран в миллиардах долларах.

Китай: экспорт 2049, импорт 1818, баланс с профицитом 231.

США: экспорт 1547, импорт 2335, баланс с дефицитом 788.

Германия: экспорт 1407, импорт 1167, баланс с профицитом 240.

В 2012 году Китай догонит США даже на «решающем» для Вашингтона, фронте глобальной торговли: 3,867 миллиарда долларов в качестве суммы экспорта и импорта Китая против 3,882 миллиарда долларов США[83].

В 2013 году общая стоимость импорта-экспорта Китая, по-видимому, превысила отметку в 4000 млрд долларов с ростом на 7,6% без учета влияния обменного курса. По этому поводу Шэнь Даньян отметил: « судя по общей тенденции, мы проявили оптимизм и благоразумие относительно развития внешней торговли […]. По данным наших опросов, мы наблюдаем увеличение затрат в Китае, в частности, есть большие проблемы для малых и средних экспортных предприятий. Согласно опросам, 54% компаний считают, что рост затрат повлиял на экспорт. […] конкуренция на международном рынке становится все более и более ожесточенной, благодаря ускорению переноса заказов и отраслей за границу. В этом контексте очень сложно точно оценить рост внешней торговли, и в целом создается впечатление, что рост не превышает уровня прошлого года ». Тем не менее, США не только отмечают, что импорт постоянно превосходит экспорт, но и теряют первенство общей торговли, то есть по сумме двух направлений бюджета, это первенство, которое они держали с завершением Второй мировой войны. Как пишет ТАСС: « Пекин становится первым торговым партнером многих европейских стран, включая Германию ». К 2020 году, по словам аналитика Джима О’Нила из Goldman Sachs, экспорт Германии в Китай будет вдвое больше, чем экспорт во Францию. « Для многих стран во всем мире Китай быстро становится самым важным деловым партнером », — объясняет О’Нил в Bloomberg, отметив, что на этом этапе все больше и больше европейских стран будут отдавать предпочтение партнерству с Пекином, пренебрегая нациями-соседями.

Но в то время как Китай пытался противодействовать угрозе «чрезмерного экспорта», опасность исходила снаружи, от того же традиционного союзника – Германии — что в 2013 году[84] достиг приблизительно 200 млрд долларов в сальдо торгового баланса, что составляет 7,3% от ВВП, став первым в мире экспортером. Китай, видимо, будет иметь более высокую прибыль, чем Германия, около 260 млрд долларов, но в абсолютном значении пока ВВП Китая превышает ВВП Германии примерно в три раза, его процентное соотношение прибыли к ВВП ниже чем в Германии, которая экспортирует больше, чем производит, даже в отношении того же Китая. Этот факт «смущает» США, которые обвиняют Германию в «подрыве европейской и мировой экономической стабильности», тем более, что профицит торгового баланса Германии, по-видимому, в основном увеличивается по отношению к обмену с США и тем же Китаем (в то же время на 5,1% уменьшается обмен с Японией из-за споров об островах). Тем не менее, 260 млрд сальдо торгового баланса Китая в 2013 году составляет 7,6% по сравнению с 2012 годом, и они составляют 119 млрд долларов по отношению к торговле с Европой, что на 2,1% больше, чем в 2012 году.

Мы видели, что Китай ринулся в гонку мировой торговли уже в начале 1990-х годов, с окончанием государственной монополии на внешнюю торговлю и её заменой растущим числом компаний, ориентированных на глобальный рынок. Уже в 1992 году только 20% внешней торговли контролировалось государством. Затем тенденция продолжилась сначала со снижением, а затем и освобождением от таможенных тарифов, касающихся как экспорта, так и импорта товаров, собираемых и направляемых в Китай на обработку, в то время как тарифы сохранялись только для импорта продукции для внутреннего использования или потребления. Большое соревнование касалось в основном совместных предприятий, компаний и иностранных групп. В 2013 году, несмотря на незначительное снижение (2,9%), внешняя торговля все еще зависела от иностранных групп и смешанных предприятий на 46,1%, то есть почти половину внешней торговли. Более гибкие малые и средние предприятия (МСП) также увеличили свою долю в торговле на 20,6%, что привело к увеличению их доли до 33,3% от общего объема китайской торговли. С другой стороны, государственные предприятия потеряли еще 0,6% по сравнению с 2012 годом. Увеличение экспорта (+10,3%) было сосредоточено главным образом на областях с более низкой стоимостью труда и более высокой интенсивностью: текстиль, одежда, сумки, обувь, игрушки, мебель, пластик, что составляло 20,9% от общего объема экспорта. Обрабатывающая промышленность увеличила свою долю на экспорт всего на 1%, в то время как на ее долю по-прежнему приходится 32,6%.

Что касается импорта, то потребительские товары и сырье увеличились (+4% нефти; +10,2% железной руды; +13,4% угля)[85]. Наиболее важными целевыми рынками китайского производства являются США, на которые приходится 17,2% от общего объема мирового экспорта Китая, и Гонконг, который получает 15,8%. Далее значительно выросли уровни экспорта в Японию, которая привлекает 7,4% экспорта, и в Южную Корею, в которую отправляется 4,3%. Помимо Соединенных Штатов, экономика которых уже много лет связана с китайской, экспорт КНР сосредоточен в Азии и особенно в странах, близких географически и более развитых экономически.

Что касается импорта, сценарий не сильно изменился. На этом фронте, главным торговым партнером является Япония (из которой в Китай поступает 9,8% мирового импорта), далее следуют Южная Корея (9,2%) и США (7,1%). Соответствующие доли имеют страны двух других континентов, такие как Австралия (4,3%) и Германия (5,1%). С Германией торговый обмен увеличивался и в 2013 году стал равен 205 млрд долларов, подтолкнув Германию к блокированию действий Европы против импорта солнечных панелей из Китая. Следует отметить, что почти две трети китайского импорта из «других стран» с меньшими долями: источники импортных товаров для китайского рынка намного шире, чем экспорт, что свидетельствует о том, что многие страны по всему миру пытаются проникнуть на рынок.

Этот показатель импорта и экспорта теперь создает много забот китайскому правительству. После нескольких «капризов» (по меньшей мере, это происходило дважды) с ненормальными всплесками в мае и ноябре 2013, в марте 2014 года экспорт Китая резко снизился на 6,6%, опустившись до 170,11 млрд долларов. Импорт снизился на 11,3%, и весь объем внешней торговли понизился на 9%[86].

Инвестиции: ускоритель «процветающих» секторов

Экспорт всегда находил свою основу развития в сфере, как местных, так и зарубежных инвестиций. Эти выросшие капиталовложения были направлены, согласно капиталистической логике максимальной прибыли, в сектора максимально высокой производительности труда: например, электроника или электричество быстро выросли, в то время как традиционные отрасли тяжелой промышленности — металлургия, механика и текстиль — резко сократились. В самом деле, недавняя большая доступность рабочей силы, высокая интенсивность труда в рамках производственного процесса (в смысле увеличение абсолютной прибавочной стоимости) замедлили вытеснение рабочей силы высокотехнологичным оборудованием, и, следовательно, затормозили даже небольшое увеличение производительности труда. Очевидно, что технологический разрыв отличается от сектора к сектору: производительность возросла, прежде всего, благодаря капиталу, вложенному другими странами, особенно теми, что импортировали и позволяли использовать передовые технологии. Китайская экономика комплексно, несмотря на огромный рывок вперед, по причине высокой доступности «дешевой» рабочей силы (по крайней мере, так было еще несколько лет назад), все еще остается, в целом, очередной страной с производительностью труда ниже, чем в крупных странах старого империализма: низкий органический состав капитала и дефицит продукта для совместного труда, ситуация значительно хуже в сравнении с более старыми империалистическими экономики.

Среди прочего, в комплексной китайской экономике, несмотря на развитие частных предприятий, в том числе с вложениями иностранного капитала, число традиционных предприятий и производственных секторов – более отсталых и неэффективных — по-прежнему преобладает над другими. В 2001 году эти предприятия, как мы уже говорили в предыдущей части, составляли около 40% ВВП, в то время как другие 60% были равномерно распределены между двумя другими секторами: частным капиталом и иностранным капиталом. Тенденция в частной сфере заключалась в постоянно растущем развитии иностранных компаний и секторов высоких технологий и высокой производительности.

В 2012 году по иностранным инвестициям Китай попал в первую тройку стран в мире. По данным правительства, в прошлом году прямые инвестиции выросли на 17,6% годовых, до 87,8 млрд долларов: это абсолютный рекорд, по данным Министерства торговли. По сравнению с 2011 годом, когда прямые инвестиции выросли на 8,5%, произошло ускорение, поскольку прямые транснациональные инвестиции во всем мире упали в 2012 году на 17% из-за экономического кризиса.

В 2013 году иностранные инвестиции, согласно официальным данным, сделанным Министерством торговли, выросли на 16,8%, что привело к 90,17 млрд долларов, особенно в энергетике и ресурсах. Гонконг, Тайвань, Япония, Таиланд и Сингапур давно стали основными инвесторами, и вырастили свои вложения на 7,1%. Российские инвестиции в 2013 году выросли более чем на 4 млрд долларов (это 518% по сравнению с 2012) в различных проектах в области энергетики. Американские инвестиции в 2013 году увеличились до 4,23 млрд долларов, с увеличением в 125%. Японские инвестиции, из-за различных политических споров, упали на 4,23%, достигнув 7,1 млрд долларов. Европейские вложения снизились на 13,6%.

Прямые иностранные инвестиции (ПИИ) в Китай, за исключением финансовых, после снижения на 3,7% в 2012 году (112 млрд долларов) в 2013 году выросли на 5,3%, что привело к показателю примерно в 118 млрд долларов. Прямые инвестиции Европейского Союза в Китай увеличились на 18,1% в 2013 году, что привело к 7,2 млрд долларов. Большинство прямых инвестиций в Китай происходит из азиатских стран, и Тайвань, Гонконг, Япония и Сингапур возглавляют этот рейтинг.

Во время пресс-конференции, прошедшей 16/1/2014 в Пекине, чиновники Министерства торговли заявили, что в течение трех лет стоимость китайских иностранных инвестиций превысят стоимость иностранного капитала. « В прошлом году, прямые нефинансовых инвестиции достигли 90,17 млрд долларов, и в том же году, мы привлекли 117,586 млрд долларов, с разницей примерно в 10 миллиардов долларов. В таких условиях, если не в этом году, то в следующем или через два года, доля зарубежных инвестиций Китая должна превысить долю использования иностранного капитала. Китай осуществляет комбинированное развитие внедрения иностранного капитала и интернационализации, это отличная вещь для всего мира, а также для международного делового сотрудничества и экономического сотрудничества с зарубежными странами ». В 2013 году направление иностранных инвестиций в Китай было реализовано в сфере услуг.

Долг: государственный, иностранный, частный, местного управления

У Китая до сих пор не было проблем с государственным долгом. За исключением его повышения в 2011 году до 43% ВВП, а в 2013 году — до 56%, в период с 2004 по 2010 год средний показатель был относительно низким: 21% ВВП. Следует учитывать, что государственный долг США за тот же период в среднем составлял 65% ВВП, а японский — даже 160%, как указано в следующих таблицах (согласно источнику, указанному выше):

Государственный долг млрд долларов

Это объясняется тем, что в структуре государственного долга Китая, уровень внешнего долга всегда был почти незначительным и остался очень низким, особенно если сравнивать с другими державами:

Внешний долг млрд долларов

Китай, другими словами, никогда не имел необходимости брать в долг у других государств (за исключением уже упомянутого периода 50-х годов, с кредитом, взятым у СССР, позднее постепенно погашенным), имея в последние десятилетия всегда положительное сальдо экспорта/импорта, как мы видели, и даже рост в годы нынешнего экономического кризиса и, следовательно, рост поступлений иностранной валюты в государственную казну. Другими словами, крупные империалистические державы не смогли вогнать Китай в долги, это метод, который применялся, особенно в 1990-х и начале 2000-х годов, в отношении развивающихся стран (например, Мексика, Аргентина, Бразилия и т. д.), или стран «без развития» (любопытно, почему?!) или совсем недавно в отношении Греции, метод долговой зависимости от империалистических держав и мертвой привязанности к этому долгу, что привело некоторые из этих стран к банкротству, к просьбам о реструктуризации долга или одностороннем погашении самого долга (как это произошло в Аргентине).

Нынешний рост государственного долга Китая является лишь косвенным и частичным последствием от недавнего снижения ВВП. Прежде всего, у него есть внутренние мотивы, связанные с необходимостью реорганизации инфраструктуры, экономики и внутреннего потребления. В ходе экономического кризиса европейские и американские рынки становятся все более насыщенными, все менее доступными на плане прибыльности, поэтому Китай теперь вынужден ориентировать свою продукцию меньше на внешний рынок и больше на внутренний рынок. По сравнению с прошлыми показателями, он должен довольствоваться более низкими прибылями, полученных от внутреннего рынка, а не рисковать все еще массовыми инвестициями или экспортом в страны, где рынки перенасыщены товарами, поэтому сопряжены с потенциальными или реальными рисками, или совсем неприбыльны. Китай давно планировал это, что объясняет, почему он пытался облегчить государственный долг США и Европы, скупая свои ценные бумаги государственного долга. Но это бесполезно, так как экономический кризис в США и ЕС не прекратился, а продолжил двигаться вперед и, несмотря на снижение в расходах на социальные нужды, приватизацию и т.д., инвестиции в эти области старого капитализма до сих пор не смогли запустить реальное восстановление (даже при нынешнем скромном восстановлении в США). Рынки США и ЕС все еще остаются на прежнем уровне, «страдает» не только китайский экспорт, его производственный аппарат (структурированный, как мы видели, в основном в экспортном направлении) и инвестиции, но, очевидно, даже поставщики для этого производственного аппарата, в основном в области Южной части Тихого океана (особенно в Австралии) или Латинской Америки, активно экспортирующие сырье в Китай[87]. Эта ситуация уже несколько лет производит в Китае целый ряд драматических эффектов. Это, конечно, общее замедление производства, закрытие заводов, банкротства и увеличение безработицы. По-видимому, сотни тысяч малых и средних предприятий оказались в долговой спирали[88], и большинство разорившихся фирм — это именно те, которые находятся в восточной провинции Чжэцзян и особенно в городе Вэньчжоу, с 6 миллионами жителей. В 1990-х годах только в этом регионе поселились около 400 тысяч фирм, 70% из которых работали на экспорт, особенно в области электроники, игрушек, одежды, носков и обуви. Бум завершился в 2010 году после увеличения стоимости рабочей силы, сырья и ограничительной правительственной политики инфляции, что затруднила банковское кредитование предприятий, заставляя их обращаться в теневые банки с ростовщическими интересами. В целом, похоже, что 1/6 предприятий региона (около 76 тысяч) пришлось закрыть, в то время как многие тысячи других все еще находятся под угрозой банкротства. Таким образом, трудности растут даже для прибрежных провинций Китая, так называемых «мастерских мира».

Чтобы как можно решительнее справиться со сложившейся ситуацией, инвестиции сейчас направляются в инфраструктуру или строительство с целью как можно больше увеличить производственный аппарат в будущем. Но эта попытка в ближайшем времени несет за собой увеличение целого ряда расходов, возложенных на органы местного самоуправления, которые, очевидно, значительно раздувают государственный долг. В 2010 году задолженность местных администраций вырос на 67% и продолжил расти с темпом 35% в год. В сентябре 2011 года долг китайских провинций составил 2 300 млрд долларов, и не мало из них были близки к дефолту. В июле 2013 года она составила 2957 млрд долларов. Если добавить эту сумму к долгу всего китайского государства (5008 млн долларов, в июне 2013 года), «Народная Республика» станет вторым государством в мире после США по размеру государственного долга в абсолютных числах: 7965 млрд долларов примерно, т. е. 56% его ВВП. Увеличение государственного долга местных администраций связано во многом, с тем, что они все чаще вынуждены брать на себя строительство дорог, железных дорог, аэропортов, метро, которые составляют основную часть будущего развития китайского производства и строительство которых уже задерживается. Дело в том, что инвестиции в эти работы финансируются за счет долга, накопленного самими местными властями. Государство позволяет центральным банкам государственных кредиторов растянуть сроки погашения задолженности как можно дольше. На самом деле государство не может позволить местным администрациям потерпеть неудачу, поскольку ему приходится напрямую вмешиваться в свои ликвидные активы, чтобы покрыть дыры в долгах.

Вопрос о задолженности местных администраций всегда представлял собой одну из многих «оккультных тайн» в Пекине. Но накопленные долги теперь, похоже, достигают уровня покровительства, поэтому «рискуют» вырасти вновь после очередного погашения. Увеличение государственного и местного долга тесно связано с прежней актуальностью государственных предприятий. Съезд КПК в ноябре прошлого года (2013) решил сильно ограничить финансирование в их поддержке. По сути, по-видимому, государственный долг разросся из-за непрерывного финансирования государственных предприятий, в основном неэффективных и удерживаемых в основном в целях поддержания привилегий и власти некоторых партийных группировок (в том числе вновь осужденного бывшего босса Бо Силая).

Банковский кризис, долги и ростовщичество

В связи с этим теневые банки (или, при недостаточном контролировании, так называемые Shadow Banking), похоже, в настоящее время участвуют в совокупном кредитном предприятий на 62%, в то время как «официальные» банки, более или менее контролируемые государством, покрывают оставшиеся 38%, по сравнению с 52% в 2011 году и 92 % десять лет назад[89]. Экономические трудности, связанные в основном с увеличением затрат на производство и задолженностью по отношению к поставщикам или государству, заставляют предприятия брать кредиты и займы в банках или финансовых компаниях, но последние уже находятся на высоком уровне задолженности по причине неплатёжеспособности как самих предприятий, так и местных органов власти. По этой причине за получением кредитов фирмы все чаще обращаются к этим теневым банкам. Известный экономист Ларри Ланг недавно заявил, что « теневая банковская система, любимая многими компаниями в недвижимости и строительстве, имеет кредиты на сумму 30 миллиардов юаней (около 5000 миллионов долларов) на рынке ». Затем он добавил, что « из-за государственной монополии на банковскую систему, частные компании не могут получать кредиты от банков и поэтому обращаются к теневой банковской системе, которая иногда ведет себя как ростовщик »[90]. Ланг замечает, что та же «теневая банковская система» в ближайшее время накопила слишком много долгов и приведет к « еще одному финансовому кризису, особенно ужасному для Китая », прогноз подтвердил глава китайского Банка в октябре 2012 года, заявив, что теневая банковская система ведет к « огромным рискам для банковских и финансовых систем Китая ». Несмотря на замедление роста ВВП в 2012 году, китайское правительство по-прежнему продолжало свою экспансионистскую политику кредитования, предоставляя новые кредиты на 1300 миллионов долларов, что на 10% больше, чем в предыдущем году. В результате в 2012 году общий объем банковского кредита (особенно для предприятий и местных органов власти) достиг 190% ВВП, в то время как в 2008 году составлял 124%[91], таким образом, приведя к увеличению задолженности тех же официальных банков, повышению риска банкротства и невозврату депозитов. В 2013 году китайское правительство, казалось, вынуждено изменить курс по поводу экспансионистской кредитной политики: эти изменения напрямую связаны с замедлением производственной деятельности, приватизацией частных компаний с иностранным капиталом. Все больше и больше кредит выдается на производственную деятельность, направленную на внутренний рынок: но такая деятельность (инфраструктура, строительство) в значительной степени остается в руках неэффективных государственных предприятий и провинциальных администраций. Если, с одной стороны, наблюдается попытка обуздать экспансионистскую политику кредитования в отношении предприятий, которые производят для экспорта, с другой стороны, правительство вынуждено вмешиваться, чтобы возродить предприятия в инфраструктуре, в большинстве своем государственные и в любом случае неэффективные.

К внутренним рынку и потреблению, но «только по необходимости»

Таким образом, Китай смог запустить свой рост, прежде всего, основываясь на экспорте, который связан зачастую с инвестициями иностранного капитала. Если мы наблюдаем противоположную тенденцию к росту внутреннего потребления, то внутренняя активность (инфраструктура, строительство) была и раньше и находилась в руках государственных предприятий или провинциальных администраций, официально оцененных как неэффективные и непроизводительные. В отношении таких предприятий китайское правительство, похоже, решило принять политику ограничения кредита, опасаясь, что чрезмерная ликвидность в обращении может подтолкнуть не к реструктуризации и инвестициям, а к спекулятивным играм или поддержке сильных позиций коррупционеров или местной власти. Однако, как мы уже вспомнили, банкротство местного административного сектора непозволительно, поэтому государство вынуждено одобрять кредиты государственным банкам, чтобы не вмешиваться и не спасать их.

Внутреннее потребление товаров первой необходимости всегда уменьшалось по сравнению с ВВП: сейчас оно составляет около 33% ВВП (и около 50% в 1960 и 1970 годах), в то время как этот параметр в американских семьях составляет около 70%, а в Германии — около 60%[92]. В последние годы из-за давления других империалистических государств Китай уже пытался направить свое производство на внутренний рынок, так как на внешнем рынке усиливается конкуренция из-за общего экономического кризиса. Поэтому экономика имеет тенденцию к росту в секторах, связанных с внутренним потреблением, но только по необходимости, это не только продовольственные товары первой необходимости, но и туризм, онлайн-продажи, производство электроэнергии и т.д. Это общая ситуация для всех так называемых развивающихся стран в ситуации глобального экономического кризиса: снижение общего мирового спроса и уменьшение прибыли на рынках, насыщенных товарами, заставляют страны-производители «озаботиться этими вопросами» и пытаться исправить свои «модели развития» (сегодня «лозунг» экономического развития в Китае это «хорошо и быстро», в то время как до вчерашнего дня это было «быстро и хорошо»: социалистические тонкости, конечно). Но даже недавнее повышение заработной платы, безусловно, не увеличит внутреннее потребление из-за повсеместного роста цен не только на продукты питания, но и на дома, страхование здоровья, расходы на образование и т.д. Основным препятствием для развития внутреннего рынка и представлено в Китае существованием того фактора, который с другой стороны позволил каждый раз ставить экспортные рекорды: это низкая зарплата китайских рабочих. В 2012 году было небольшое оживление внутреннего потребления (около 13,6%), позднее в первом квартале 2014 года произошел спад на 12,2%, признак больших трудностей переориентирования производства с внешнего экспорта на внутренний.

Достаточно «одного ребенка»: увеличение рабочего перенаселения

В течение последних трех десятилетий, мощный китайский экспорт стали возможным благодаря низкой стоимости рабочей силы, предложение рабочей силы больше, чем необходимое число рабочих, а количество голодных, переезжавших из сельской местности в города, расширилось. Но китайское правительство также опасалось, что избыток доступной рабочей силы, в дополнение к «нормальному» рабочему перенаселению, может определить немало проблем и социальных опасностей. Именно так в 1979 году официально начался год «большой гонки» реформ, так называемой «политики одного ребенка». Такая политика, которая до сих пор способствовала сохранению высоких показателей ВВП Китая, защищенных от вероятных социальных потрясений, где-то год назад стала приводить к негативным последствиям для той же самой экономики. Речь идет не только о старении населения, увеличении доли людей старше 65 лет, но и о том, что рабочая сила в трудоспособном возрасте пошла на резкое снижение, в то время как стоимость рабочей силы, вследствие этого, быстро увеличилась в последние годы. В 2012 году рабочая сила в возрасте от 15 до 59 лет впервые фактически снизилась на 3 миллиона и 450 тысяч, что равно 0,4% от рабочей силы 2011го года. Если скорость снижения останется той же, по оценке китайских официальных органов, то это окажет огромное влияние на заработную плату и будущий экономический рост. И тенденция, по-видимому, может продлиться много десятилетий. Организация Объединенных Наций оценивает, что к 2030 году более 60 миллионов работников должны покинуть «работу». Таким образом, повышение заработной платы стало пугалом, которое раскачивало и встряхивало китайское правительство на недавнем ноябрьском съезде, посвященном этой проблеме. Это, конечно, не тот случай, когда частичная отмена «политики одного ребенка» найдет непосредственное применение в богатой провинции Чжэцзян, к югу от Шанхая, в так называемом «Золотом треугольнике». Речь вообще идет о том, чтобы немного пополнить рабочее перенаселение, которое сжалось до неприемлемого уровня, что привело к увеличению заработной платы и уменьшению прибыли.

Взглянем, прежде всего, на последствия «политики одного ребенка» по темпам роста населения:

Рост населения (в миллиардах единиц)

Коэффициент роста населения (уровень рождаемости к уровню смертности)

Как можно видеть, темпы роста населения, которые в предыдущем десятилетии составляли около 10 на тысячу человек (прирост населения 13 миллионов в год), уменьшаются вдвое и снижаются в среднем до 5 на тысячу в последнее десятилетие, это около 7 миллионов в год.

Последствия для численности активного занятого населения в сумме с рабочим перенаселением, можно увидеть из следующей таблицы:

Следовательно, по сути наблюдается определенная стагнация активного населения, начиная, по крайней мере, с 2005 года.

Однако мы не нашли данных о распределении между занятым и неактивным населением. Тем не менее, данные о процентном соотношении безработицы, которые читаются из следующей таблицы, показывают, что безработица снижается, поэтому в будущем доля занятого населения вырастет:

Уровень активного рабочего населения падает: другими словами, рабочее перенаселение сокращается, что обычно приводит к ослаблению или исчезновению давления на заработную плату, что за последние 2-3 года фактически стало выше с повышением паники иностранных и отечественные инвесторов.

Жилищный вопрос или очень большой дефицит и переполненность жилья

Чтобы противостоять ожидаемому сокращению экспорта и, следовательно, поддержанию высокого уровня ВВП, китайское правительство в последние годы сделало большую ставку на «внутренний спрос» в секторе строительства, что пытался сохранить индексы производства и «преодолеть» (на их взгляд) постоянную городскую перенаселенность, а также недвижимость, которая, безусловно, является основным драйвером внутреннего рынка и потребления. В конце 2008 года правительство Китая приняло масштабный план на сумму около 588 миллионов долларов, что побудило государственные банки сделать то же самое, в то время как «местные органы власти» также увеличили свои расходы, чтобы простимулировать дальнейшую урбанизацию, в общей сложности на около 900 миллионов. Однако эти инвестиции привели не к удовлетворению внутреннего спроса, а к большой нехватке и переполненности жилья, что только задало рост цен на уже построенные дома (например, в 2009 году на 7,8% за год выше). Опасаясь образования «пузыря на рынке недвижимости», подобного американскому пузырю 2007 года, правительство Китая ввело ограничительные меры по кредитованию (повышение налога на недвижимость, ликвидация ипотеки для первой покупки дома и т.д.), обусловив повышение процентной ставки центральным банком. В 2001 году эта мера привела к некоторому замедлению роста цен на жилье, на которое напрямую влияют динамика ставок процента[93], а также замедление общего экономического роста. Обеспокоенное этим замедлением производства, правительство было вынуждено снова снизить ставки процента, но это вызвало новый рост цен на жилье. Поэтому движение происходит в постоянном и неразрешимом противоречии: китайское правительство, как и любая капиталистическая экономика в ситуации сильного экономического кризиса, не может позволить себе поддерживать высокие ставки процента; оно вынуждено уменьшать их, чтобы поддержать или восстановить экономическую активность; но, уменьшая ставку процента, автоматически также растут цены на жилье. Много капитала вкладывается в сектор недвижимости, где прибыль больше из-за большой нехватки жилья, но прежде всего из-за спекуляций на большом расширении сельскохозяйственных земель, заброшенных крестьянами и затем проданных под строительство.

Также в 1998 году, перед лицом краха «азиатских тигров», финансовый кризис поставил китайский экспорт в Юго-Восточную Азию в сложную ситуацию с серьезными последствиями замедления роста ВВП (с 8,8% до 7,2%) и потере рабочих мест. Затем правительство приступило к реформе, стимулирующей внутреннее производство и спрос, в частности сектор недвижимости, что, в свою очередь, должно было простимулировать секторы строительства, электричества, бытовой техники и т.д. Реформа также включала в себя сокращение государственного контроля за строительством и более широкое упрощение кредитования частных компаний. Результатом стала только новая спекулятивная дата: с 2001 по 2004 год цены на жилье выросли на 25%, с пиками до 70% в таких городах, как Шанхай. Затем последовало несколько лет правительственных мер «против пузырей на рынке недвижимости», но с экономическим кризисом 2007 года и чучелом сокращения экспорта мы вернулись к самым массовым инвестициям на внутреннем рынке и особенно на рынке недвижимости. Поэтому правительство только воспроизводит новые условия для нового повышения цен и формирования нового пузыря на рынке недвижимости с очень опасными последствиями.

Это явление известно всем экономикам и крупным городским центрам. Строительство новых (не роскошных) жилищ «объективно» останавливается или замедляется из-за низкого общего уровня жизни и, прежде всего, из-за низкой заработной платы, низких арендных ставок. Чтобы инвестировать капитал в строительство, требуются государственные вклады, низкие ставки процента и другие смягчения: но тогда в связи с большой потребностью в жилье дефицитные дома будут выставлены на продажу или в аренду по высоким ценам, с параллельными инвестициями, особенно в сектор промышленного строительства (склады и т. д.) или в элитные дома. Недавно[94] мы узнали, что цены на жилье в Китае настолько высоки, что они недоступны даже для среднего класса, который должен довольствоваться « арендой гипсокартоновых комнат площадью в несколько квадратных метров, вдвое меньшими по размеру от нормальной комнаты, или получением кроватей в импровизированных общежитиях; Китайские рабочие сектора услуг и служащие уже давно отказались от своей мечты о покупке дома… ».

По сути, в связи с недостатком жилья строится меньше домов, дефицит постоянно увеличивается, а построенные дома настолько дороги, что недоступны даже для среднего класса. Мы говорили, что это типичное явление любой капиталистической экономики, каждого городского центра. Часть построенных домов остаются пустыми или пустующими, в ожидании «хороших» покупателей или арендаторов. С другой стороны, уже заселенные дома из-за роста населения и урбанизации (которая в Китае еще очень высока) становятся переполненными из-за плохого состояния жилья и содержания[95]. Это «заново открывает» необходимость время от времени контролировать цены на жилье и арендную плату, приправленные «находками» подобными недавнему введению своего рода китайский IMU, налога на недвижимость (одновременно с разговорами о том, что «весь мир и все остальные страны» …капиталистические!). Но, по этой причине, хотя строительство элитных домов по высоким ценам может немного сократиться, строительство «обычных» домов по «более доступным» ценам также не будет расти. Между прочим, следует отметить, что представители КПК, по-видимому, в основном являются собственниками крупных зданий, связанных «двояким образом со строительной промышленностью», в основном с крупными спекулянтами (например, в отношении преобразования сельскохозяйственных земель), занятыми землей под застройку, на которой местные администрации особенно спекулируют, чтобы «сделать деньги»). Короче говоря, «внутренний спрос», внутреннее потребление в области строительства, в котором якобы наблюдается «стремление» к «общему возрождению» сектора, экономики и потребления в целом, на самом деле «не существуют» — и, конечно, не потому, что существует большая потребность в жилье, а потому, что цены недоступны для значительной части населения Китая, ни для пролетариата (от голодающих зарплат), ни для большей части той же мелкой буржуазии и, конечно, для остальных больших крестьянских масс, вынужденных постоянно бежать из села из-за голода, долгов и ростовщиков. «Спрос» на недвижимость существует только среди немногих привилегированных секторов, крупных и мелких спекулянтов и всевозможных паразитов; прежде всего, из состава большого центрального политического и бюрократического аппарата и тех провинций, которые независимо своих возможностей поглощали дорогие дома и здания, все они безусловно, не смогут поднять и оживить потребление и поменять судьбу строительного сектора или экономики в целом[96].

Сельское хозяйство или как справиться с развитием всеобщего, подлинного голода?

Несмотря на стремительный рост промышленного сектора и сферы услуг, первичный сектор сельского хозяйства всегда остается жизненно важной и наиболее важной отраслью: на один миллиард и триста миллионов общей численности населения (данные 2012 года)[97], по общей оценке 721 млн (54,3%) по-прежнему живут в сельской зоне, в то время как остальные 45,7% проживает в городах. В 2012 году 35% занятой рабочей силы по-прежнему работали в сельском хозяйстве, но производили только 10% ВВП, в то время как в промышленности 30% занятой рабочей силы производили 45% ВВП и оставшиеся 35% рабочей силы — 45% ВВП в секторе услуг[98]. Первичный сектор производит на 7% больше сельскохозяйственной продукции, чем в ЕС, и на 205% больше, чем в США. Сельскохозяйственное производство составляет 15% ВВП и растет в среднем на 8% годовых[99].

Мы видели, как в течение всего времени, начиная с земельной реформы 1950 года, сельскохозяйственное производство, как это обычно бывает в капиталистическом способе производства, постоянно «приносилось в жертву» промышленному производству. Технологии, сильно развитые в основном в области электроники, информатики и т.д., в крупных промышленных и городских центрах Юго-Восточного побережья, заметно отстают в огромной оставшейся области и, следовательно, почти во всех сельских местностях. Низкие цены на сельскохозяйственную продукцию, установленные государством для того, чтобы накормить городское население, в основном состоящее из пролетариев с очень низкой заработной платой и, следовательно, с небольшими затратами (прежде всего, чтобы угнаться за непрерывным развитием промышленности), не были бы несчастьем, если бы цены на сырье и сельскохозяйственное оборудование также сохранились низкими. Но сильный дефицит инфраструктуры в сельской местности, высокая стоимость оборудования, минеральных удобрений, пестицидов и разного сырье, что привели к сильному и постоянному отставанию сельского хозяйства от промышленности, могут лишь серьезно сократить прибыль сельских кампаний, обеспечив крах сельскохозяйственного производства и все больший исход в города. Так называемых «контрактов солидарности» было недостаточно, позднее действующие 30 лет случайная помощь или в чрезвычайных ситуациях государственное регулирование цен на сельскохозяйственную продукцию тоже не принесли результата, и в 50-х годах установились такие формы управления, как кооперативы и сельскохозяйственные коммуны (последние официально отменены).

Результатом всего этого процесса является то, что в сельском хозяйстве Китая сегодня наблюдается очень сильный дефицит производства продовольствия в зерновом секторе, который является безусловно самым важным. Мы упоминали, как в период 1978-2000 годов производство зерновых снизилось на 12%. В последнее время импорт зерновых постоянно увеличивался и, согласно официальным данным, в 2012 году он достиг 14 млн тонн, что на 150% больше, чем в 2011 году[100]. Снижение производства зерна, очевидно, сопровождается непрерывным и массовым исходом из сельской местности, что в последнее время является «ожидаемым», по прогнозам он должен «привлечь» около 400 миллионов человек. Дальнейшее резкое сокращение сельского населения, которое повысит цены на сельскохозяйственную продукцию в пользу производителей, по-прежнему остающихся в сельской местности из-за возможного дефицита предлагаемой продукции (и относительного увеличения спроса), с другой стороны, делает эти продукты абсолютно недостаточными (как для небольшого количества, так и для высокой цены), чтобы удовлетворить продовольственные потребности населения все еще растущих городов.

Чтобы каким-то образом устранить этот городской дефицит продовольствия и, прежде всего, ослабить сильную внутреннюю социальную напряженность, в течение некоторого времени китайское государство пытается инвестировать капитал в сельскохозяйственный сектор за границей, а не внутри Китая. В течение многих лет Китай приобретал сельскохозяйственные угодья во всех частях света, от Южной Америки до Юго-Восточной Азии, вплоть до Африки: по оценкам, около двух миллионов гектаров сельскохозяйственных земель куплено и процесс все еще продолжается. В июне прошлого года, похоже, было подписано соглашение между китайским государством и Украиной о постепенной покупке (в действительности, концессии на 50 летнее пользование) еще 3 миллионов гектаров сельскохозяйственных земель, что соответствует 9% сельскохозяйственной площади и 5% от общего количества в этой стране. Взамен Украина получит три миллиона долларов от китайского банка импорта-экспорта, чтобы инвестировать (опять же с помощью китайского государства) как в инфраструктуру, так и в развитие сельского хозяйства в целом, посредством строительства заводов по производству удобрений, машины, оборудования, семян и др.

По сути, Китай пытается решить проблему растущих внутренних продовольственных потребностей путем увеличения своих капиталовложений за границей, где есть лучшие условия для развития сельского хозяйства для своих компаний, с точки зрения производительности, по сравнению с внутренними. Таким образом, он делокализует часть своего сельскохозяйственного производства, покупая или захватывая земли, создавая компании с китайским персоналом, обязывая принимающие государства отдавать предпочтение тому же развитию с инфраструктурными работами и поставками сырья по относительно низким ценам. Затем товары должны быть импортированы в Китай по сниженным ценам. Один из способов попытаться решить (или обойти) проблему внутренних потребностей в еде заключается в частичной смене курса миграции из сельской местности — не в уже перегруженные и голодные внутренние городские районы, а за рубеж.

Предварительные выводы

Сейчас мы приостановили работу по частичному обновлению информации об эволюции китайской экономики с 1949 года по сегодняшний день, которая, очевидно, проводилась по всему периоду в целом. Её цель, с учетом использования партийных материалов, опубликованных в последние годы, состояла в том, чтобы предложить, прежде всего, молодым товарищам, которые приближаются к нашей партии, менее поверхностные знания и глобальное видение динамики состояния китайской экономики, чтобы понять, с применением марксистского метода, смысл этого развития с включением дальнейших исследований и обновлений. Как инструмент теоретического и партийного познания, эта работа, очевидно, не имеет академической значимости, но, как и все другие работы, это оружие, которое нужно создавать и в будущем выковывать еще лучше, при подготовке и с учетом классовых революционных ситуаций, которые великие всеобщие кризисы капитализма могут только подготовить и приблизить.

Как мы уже видели, все экономические данные указывают на крупные производственные разработки, глобальную торговлю и капиталовложения, кредитование и т.д. — события, достигнутые за короткий 40-летний период, создали нагрузку на прежнюю экономическую структуру, основанную на сельскохозяйственной экономике, которая привела к реальным социальным потрясениям, библейскому исходу из села и беспрецедентной городской перенаселенности. Цена, которую пришлось заплатить сначала массам бедняков, а затем пролетариям, была очень высока. Поэтому мы считаем, что китайский пролетариат в будущем станет одним из важнейших и боевых отделов мирового пролетариата. На поддержку всемирной коммунистической партии, к которой мы стремимся, будет положительно влиять как общая борьба пролетариата Китая, так и всякая великая борьба мирового пролетариата.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Октябрьская революция, которая политически была пролетарской, знала, что она должна была довести до конца решение буржуазных экономических задач. Потребовалась сталинская контрреволюция, чтобы лишить её пролетарского и коммунистического политического характера.

[2] «Сталин – Маленков: починка, а не новый этап», статья, опубликованная в n.6, 1953 газеты «Il Programma Comunista», которая была тогда органом Интернационалистской Коммунистической Партии и выходила раз в два месяца на итальянском языке.

[3] «Послевоенные перспективы в отношении партийной платформы», «Prometeo» №3, 1946; перепечатано в «За органическую систематизацию коммунистических принципов», издательство «Il Programma Comunista», Милан, 1973, стр.151. Статья вновь была напечатана, в «Programme communiste» nn. 84-85 в марте 1981.

[4] «Комплексные революции», текст 1953г., вновь напечатанный в «Le Proletaire» n.164, 7 января 1974 г.

[5] К. Маркс, Ф. Энгельс «Обращение центрального комитета к Союзу коммунистов» (март 1850). Только неизлечимый левацкий кретинизм может принять этот боевой клич за… моральный императив маоизма, его «перманентной революции», которая ставит себе цель «развивать производство» в беспрестанной борьбе, ведущейся для того, чтобы быстрей пройти этапы, ведущие к государственному капитализму.

[6] Не без колебаний, компромиссов, опасений а, зачастую, и отречений, свойственных всякому мелкобуржуазному движению, в том числе и революционному: на эту тему см. серию статей о «Социальном движении в Китае», опубликованном в «Programme communiste» nn. 28-35.

[7] «Полезной» в той мере, в какой, в отличие от дореволюционной России, наиболее передовые слои буржуазии, немногочисленные, но не лишённые энергии, имели в своём багаже значительные культурные традиции и, начиная с 1911-1912 гг., факт «мужественной борьбы с оружием в руках против феодализма и центрального и местного деспотизма» (см. нашу «Экономическая и социальная структура России сегодня», издательство «Il Programma Comunista», Милан, 1976, стр.446).

[8] Эта попытка, несомненно, поучила импульс от тяжёлого опыта жадности, с которой СССР предоставлял свою «помощь» «братской» республике, попытавшейся осуществить индустриализацию и модернизацию, подобные (но ещё более исчерпывающие) сталинским пятилетним планам: и в этом один из примеров иронии истории для тех, кто верил и продолжает верить в российский или китайский «социализм».

[9] Буржуазные революции не были бы самими собой, если бы они не вызывали на сцену, рядом с демиургом, который творит историю, демиурга, который её разрушает. Мао, как идеолог капиталистической трансформации Китая, не представляет собой исключения из этого правила: он много теоретизировал об устойчивости «классов» и их противоположности в период, который он, однако, не колебался назвать «переходом к социализму», но как результат деятельности надстройки, реализации «идеи» или даже «менталитета». Не надо, следовательно, удивляться, если в его «марксизме», который перевёрнут с ног на голову, это правоверные, или точнее «добрые люди» как индивиды, создают социализм, а инакомыслящие, или точнее, «злые люди», и всегда в качестве индивидов, внедряют или пытаются внедрять капитализм. В итоге действуют два стиля… индивидуального поведения, честного или бесчестного, экономного или расточительного, верного самобытным и незапятнанным национальным традициям или открытого разлагающему соблазну чужеземного мира. Эпигоны могут сегодня лишь развивать, обращая его в погребальный фарс, наследие Великого Кормчего.

[10] Хуа Гофэн (1921–2008) стал председателем ЦК Коммунистической партии Китая в 1976 году, сменив Мао Цзэдуна. За время его недолгого пребывания на посту (до 1980 года) произошел переход к периоду реформ и открытости Китайской Народной Республики, во главе которой стоял Дэн Сяопин.

[11] См. «Китай, друг для врага своего врага» в газете «il programma comunista» nn.16-17, 1977 г.

[12] Так итальянская буржуазия говорит о ФРГ: « До сих пор внимание сосредоточивалось исключительно на успехах экспорта. Однако в 1970-е годы наблюдался сенсационный рост иностранных инвестиций Германии как в третьем мире, так и в Европе и США. В этой роли европейский колосс все чаще занимает место американского колосса » (Corriere della Sera, 13 февраля 1978 г.).

Хорошо известно, что с точки зрения проникновения капитала в свою сферу влияния американцы, конечно, боятся не СССР, а скорее Германии и Японии. Очевидно, однако, что маоисты, которые справедливо выводят империалистический характер Соединенных Штатов из их иностранных инвестиций, по соображениям очевидности (и намеренно) игнорируют угрожающий экспорт капитала Германии, который хотел бы подражать СССР, но не может конкурировать. Но мы знаем, как обстоят дела: достаточно, чтобы национальные интересы Китая изменились, так чтобы немецкий капитал стал считаться злом, тогда как другие будут признаны полезными для «развития народов».

[13] « Разумеется, внутри стран третьего мира существует борьба между различными политическими силами. Среди этих сил имеются и революционеры, решительно стоящие за доведение до конца национально-демократической революции, и различные прогрессивные и промежуточные элементы, а также небольшое число реакционеров и даже отдельные агенты империализма или социал-империализма. […]

Однако сложное переплетение всех этих обстоятельств отнюдь не изменяет тот существенный факт, что третий мир является основной силой в борьбе против империализма и гегемонизма ».

[14] Мы не можем не заметить здесь, что утверждали Хуа Гофэн и Дэн Сяопинь по случаю недавнего визита Барра в Пекин:

« Все возрастающее вмешательство Жискарда в Африку рассматривается положительно так же, как оно стремится сдержать советское влияние, не будучи достаточно сильным в долгосрочной перспективе, чтобы блокировать любое развитие в пользу Китая » (Le Monde, 18.1 0,1978). Хороший пример поддержки борьбы третьего мира против империализма!

[15] См. «Kommunistisches Programm» № 17, февраль 1978 г., исследование России в статье «Призыв к Востоку — Призыв к Западу!».

[16] « В настоящее время остаётся в силе неизбежность мировой войны главным образом между капиталистическими Соединёнными Штатами Америки и реставрировавшим капитализм Советским Союзом. Как видно, положение о том, что логика вещей сильнее всякой иной логики, отнюдь не устарело ». Оговорка о возможном военном союзе с США против Советского Союза очевидна.

[17] Nach Enrica Collotti Pischel, «Внешняя политика Китая после Мао, исторические условия и тенденции» в «Politica Internazionale», № 2, 1977.

[18] Сегодня Люйшунькоу, район города Далянь. Английское колониальное название Порт-Артур происходит от имени лейтенанта Королевского флота Уильяма К. Артура, который использовал канонерскую лодку HMS Algerine для обеспечения безопасности порта во время Второй опиумной войны (1856-1860).

[19] Сегодня Далянь, после русско-японской войны портовый город находился под контролем Японии с 1905 по 1945 год и получил название Дайрен. Под властью России город назывался Дальний.

[20] Однако отношения Китая с Японией не безоблачны. Долго обсуждаемый «мирный договор» между двумя основными азиатскими державами, в котором китайцы, разумеется, хотят включить «оговорку против гегемонии», направленную против СССР, неохотно заключается, поскольку Япония не хочет связывать себя узами брака с СССР, но держится открытой.

[21] Антониу Агостиньо Нето (1922–1979), ангольский врач и поэт, первый президент Анголы с 1975 по 1979 год. Агостиньо Нето был одним из первых членов MPLA, «Народного движения за освобождение Анголы», и рано стал его председателем. Умер в московской больнице в 1976 году, его тело было сохранено специалистами из Мавзолея Ленина и похоронено в огромном мавзолее в Луанде, столице Анголы.

[22] Колин Легум, статья «Советский Союз, Китай и Запад в Южной Африке», «Foreign Affairs», июль 1976 года (цитируется из итальянского перевода в «Affari Esteri») https://www.foreignaffairs.com/articles/southern-africa/1976-07-01/soviet-union-china-and-west-southern-africa.

[23] Там же.

[24] см. «Классовые бои и столкновения между государствами в Индокитае» в «Il Programma Comunista» n.17, февраль 1978 г.

[25] «Corriere della Sera», 8.2.78

[26] Троцкий, «Коммунистический Интернационал после Ленина».

[27] Троцкий, «Коммунистический Интернационал после Ленина».

[28] Протоколы Второго Конгресса Коммунистического Интернационала.

[29] Троцкий, «Коммунистический Интернационал после Ленина».

[30] 31 марта, по словам Чэнь Дусю, тогдашнего лидера КПК: «Интернационал телеграфирует нам спрятать, похоронить все оружие, имеющееся у рабочих, во избежание военного столкновения между Чан Кайши и рабочими». Командир Первой дивизии, находившейся в рабочем районе, получив приказ Чана покинуть город — это означало, что Чан подготовил военное действие против пролетариев, — продолжал делать предложения коммунистическим лидерам и посланникам Интернационала отказаться повиноваться и во главе своих войск арестовать Чана за контрреволюционный заговор. Но парализованный политикой необходимости хвостизма и заключения мира с Гоминьданом, Интернационал отказался, удовлетворившись письмом Чану с уважительной просьбой пересмотреть свое решение, и в конечном итоге он позволил этим солдатам уйти. см. Гарольд Исаакс, «Трагедия китайской революции».

[31] В телеграмме Сталина от 1 июня предусматривалось, среди прочего, что «с перегибами [крестьянского движения] должны бороться не солдаты, а крестьянские союзы». Некий Мао Цзэдун был президентом Национальной федерации крестьянских союзов и начал усердно применять эту директиву, что заставило Роя заявить, что Мао находится в крайне правом крыле КПК. см. North, Eudin «Миссия М.Н.Роя в Китае», 1977 (Рой был тогда новым посланником КИ в КПК). Несколько месяцев назад Мао в отчете КПК, где указывалось, что крестьянские союзы в Хунани насчитывают 2 миллиона зарегистрированных членов, однако написал, что донос на предполагаемых «лишних» крестьян служит только для «саботажа революции»…

[32] См. Гарольд Исаакс, там же. 30 июня. Всеобщий профсоюз (под руководством КПК) опубликовал официальное заявление, чтобы вбить последний гвоздь: « По соображению укрепления единства армии с рабочим классом, а также чтобы клевете врагов негде было зацепиться, 28 июня наш комитет принял решение о разоружении Рабочей дружины. Весь арсенал был передан городскому гарнизону Революционной армии ».

[33] см. Отторино Перроне «Тактика Коминтерна», 1976. Этот текст был опубликован ранее в Prometeo, теоретическом обзоре Интернационалистической коммунистической партии, в 1946 году.

[34] Отчет общего собрания в Марселе от 11-13 июля 1964 года, «Programme Communiste» n.32. Нам нечего добавить к мощной критике Троцкого, направленной против ориентаций Интернационала, на которые мы могли бы здесь очень кратко сослаться. Это не те же позиции, которые он выдвигал в последующий период, и против которых полемизировало наше течение. Троцкий утверждал, что «необходимо выдвигать промежуточный лозунг: учредительное собрание и демократическая конституция в Китае». Так он впал в демократическую ориентацию, с которой сам боролся, под лозунгом демократической диктатуры рабочих и крестьян с точки зрения поэтапной революции, как если бы она была более коротким путём. Но история не знает коротких путей; тактика, основанная на целесообразности или интерклассизме, может привести только к поражению, причем отягощающий фактор делает восстановление революционного движения на правильной теоретической и программной основе более сложным и отдаленным во времени.

[35] «Слияние великого вклада революционной борьбы современных стран в единую историческую интернационалистическую доктрину», отчеты, связанные с марсельским и флорентийским встречами в июле и ноябре 1964, «Il Programma Comunista», n. 23, 1964 и nn.2-3-4, 1965, воспроизведенные ныне в «Сборнике партийных собраний», n. 13, «Il Programma Comunista», с. 20-36.

[36] «Народный Китай лишь повторяет путь всякого крупного капитализма», «Il Programma Comunista», n.4, 1989.

[37] В 1993 году Китай экспортировал в Японию на 20,6 млрд долларов и импортировал на 17,3 млрд долларов (+21,3% и +44,6% по сравнению с 1992); кроме того, прямые инвестиции Японии увеличились в течение первой половины 1994, на 56,3% в годовом исчислении, в результате чего Китай поднялся на 2-е место японских инвестиций с 13-го всего за пять лет.

[38] См. M. Dinucci, «Geografia dello sviluppo umano», Zanichelli, pp. 185-188.

[39] См. «Le Monde diplomatique/ Il manifesto», Р. Лью, «В волнующемся море китайского развития», декабрь 1994 г. и «Le Monde diplomatique/ Il manifesto», март 1995 г. Дж. Л. Рокка, «Население и местные жители объединились против центральной власти», а также за данные о забастовках, представленные ниже.

[40] Р. Лью. цитировано по «The China Monitor», янв. февраль 1994.

[41] См. «Обстановка временных политических контрастов: Азиатско-Тихоокеанский регион», в «Programma Comunista», n. 2/95.

[42] Следует еще раз подчеркнуть, что военные расходы быстро растут по всей Юго-Восточной Азии; помимо Китая и Японии, еще в четырех странах (Южная Корея, Тайвань, Сингапур и Гонконг) общие годовые расходы выше, чем в Латинской Америке; кроме того, вопреки тому, что они объявили ранее, США не будут сокращать присутствие более 10 000 солдат, дислоцированных в Восточной Азии, согласно отчету Министерства обороны, в котором подчеркивается стратегический интерес США в сохранении открытости Южно-Китайского моря (см. «Война и мир», май 95, где сообщается новость из «Дальневосточного экономического вестника» от 03.09.95).

[43] У. Оверхолт, «Пробуждение Китая», Il Saggiatore, pp. 298/299.

[44] См. «Panorama Difesa», n. 108 марта 1994 г. и Les equilibres militaires, Дюно-Париж, 1995 г.

[45] Документ с тем же названием частично воспроизведен в «Limes» n. 1/95, pp. 123/127.

[46] См. Р. Отомо, «Но в Японии прошлое еще не прошло», в «Limes» n. 1/95.

[47] «Мир пушек и страданий», в «Il Programma Comunista», № 7/06.

[48] См. наши тексты «Диалоги со Сталиным» (1952) и «Экономическая и социальная структура России сегодня» (1955-57), вместе с другими текстами о России).

[49] См. «Особенности китайской исторической эволюции», Il programma comunista, nn 23-24, 1957 и 7-8, 1958.

[50] См. например тексты, собранные в К. Маркс, Ф. Энгельс, «Индия, Китая, Россия», Il Saggiatore, и в К. Маркс, «Китай», Editori Riuniti.

[51] Данные взяты из «Manca all’appuntamento dell’80 la ‘super pianificata’ industria russa», Il programma comunista, nn.1-2, 5-6/1976.

[52] Данные о промышленном и сталелитейном производстве, указанные ниже, взяты из различных статей, опубликованных в Il programma comunista в 1960-х годах: в частности, в n. 10-11-12, 1962 и n. 9-17, 1969; а также «Китай и сталь», Il programma comunista, № 1/1997.

[53] Storia della Cina. Dalle origini ai nostri giorni, Enciclopedia Tascabile, стр. 82

[54] F. Lemoine, L’economia cinese, Il Mulino.

[55] La storia — La biblioteca di Repubblica, vol. 14, стр. 734

[56] Соч. взято из China Quaterly, n. 1929/1967.

[57] Мао, Противоречие между рабочим классом и буржуазией — главное противоречие в Китае.

[58] О государственном капитализме, прозванном «социализмом», см. «Китайские вариации на социалистическом рынке», Il programma comunista, № 17, 1969, а также «Марки и капитализм становятся социализмом», Il programma comunista, 9, 1956.

[59] F. Lemoine, L’economia cinese, Il Mulino.

[60] См. Примечание 39.

[61] «Новый статус государственных компаний в России, обновленная копия фашистской Хартии труда», Il programma comunista, nn.1-2-3/1966.

[62] F. Lemoine, L’economia cinese, Il Mulino.

[63] F. Lemoine, L’economia cinese, стр. 39.

[64] «Китайский реформизм в действии», Il programma comunista, n. 3/1988.

[65] См. также «Китай и СССР между «реальным социализмом» и «примордиальным социализмом»», Il programma comunista, n. 1/1988.

[66] Конституция 1954 г. ст. 5-12 обращается к частной и индивидуальной инициативе на основе четырех признанных и охраняемых форм земельной и промышленной собственности.

[67] Об этом аспекте см. «Китайский реформизм в действии», цит. выше.

[68] «Не имеет значения, черная кошка или белая, если она ловит мышей»

[69] Il sole 24 ore, 14/1/1992.

[70] Дипломатическая компания Le Monde сообщает о ряде забастовок числом от 6000 до 12000 в течение 1993 года во всех секторах, с занятием предприятий, разрушением зданий, столкновениями с полицией и т. д.

[71] См. «Длинный марш китайского империализма», «Il Programma Comunista», n. 5, 1995.

[72] F. Lemoine, L’economia cinese, таблица 2.4, стр. 49.

[73] См. «Китай и сталь», Il programma comunista, № 1/1997.

[74] См. вставку «Обновление курса капитализма» (с соответствующими таблицами), дополнение к n.2/97 Il programma comunista.

[75] Всемирная торговая организация (ВТО), сменившая Генеральное соглашение по тарифам и торговле (ГАТТ) в 1995 году.

[76] Экономические данные, представленные ниже, взяты из F. Lemoine, L’economia cinese.

[77] F. Lemoine, L’economia cinese.

[78] Данные взяты из базы данных Conference Board TotalEconomy, январь 2010 г.

[79] Источник: CIA WorldFactbook.

[80] Например, Программа международных сопоставлений (IPC), которая работает под эгидой Всемирного банка.

[81] Данило Трайно, «Закат Американской империи», Corriere della sera, 11.06.2013.

[82] Информационное агентство TM News (22.4.2013): «США: ожидается исторический пересмотр ВВП с июля на 3% выше». Помимо вопиющего нарушения бухгалтерского учета при таком исправлении, возникает «спонтанный» вопрос: подобное касается только США?

[83] См. «Первая мировая держава: экономика Китая превосходит США», в Libre — Associazione di idee, 15/2/2013 (www.libreidee.org).

[84]Согласно имеющимся у нас данным (источник: DieWelt).

[85] Источник: Die Welt.

[86] Rita Fatiguso, в «Il Sole 24 Ore», 16/4/2014.

[87] См. также «Латинская Америка на распутье», «Il Programma Comunista», n.2, 2012.

[88] Данные на конец 2012 года.

[89] По данным рейтингового агентства Fitch.

[90]Углубленный анализ отношений между капиталом, приносящим проценты, и ростовщическим капиталом см. К. Маркс, «Капитал», том III, гл. 36.

[91]Опять же по данным рейтингового агентства Fitch.

[92] «Китай замедляет темп и фокусируется на внутреннем спросе», Limes, 18.01.2012.

[93] См. Маркс К. в «Капитале», том III, раздел «Превращение добавочной прибыли в земельную ренту», гл. 46: «Рента за строительные участки. Рента с рудников. Цена земли». Объяснив, как вообще цена земли увеличивается с ростом земельной ренты, Маркс пишет: « Цена земли может повыситься, хотя рента не повышается; именно: 1) просто вследствие понижения ставки процента, благодаря чему рента продаётся дороже, а потому капитализированная рента, цена земли, возрастает ».

[94] Мирко Мискео, «Муниципальный налог на имущество появился в Китае», Limes, 30/7/2013.

[95] В этой связи см. «Проблема общественных работ в Италии» в нашем тексте «Собственность и капитал»: « Таким образом, обеспеченность жильем итальянского населения не только уменьшилась в абсолютных цифрах, хотя она должна увеличиться по демографическим причинам, а также по причинам уменьшения плотности и расчистки под пашню, но темпы сокращения были усугублены политикой блокировки аренды. Это означает, что с уменьшением количества домов и увеличением числа жителей концентрация населения, которая уже была одной из худших в Европе, росла пугающим образом, особенно за счет бедных классов, втиснутых в старые и разваленные дома, они платили меньше за жилье, но также меньше пользовались им и часто вообще не имели. […] Отсюда следует, что выхлоп от всех особых законов приносит пользу только домам богатых классов, построенных не для бедных: представление о том, что пролетариат будет платить меньшую долю своего дохода за все дома, в которых он когда-то жил, уступает тому, что рабочие переплачивают тысячу раз, из-за высоких цен и налогов, оставаясь в трущобах, и тем самым оплачивая дома, построенные для синьоров ». Понятно, что проблема строительства не специфически итальянская.

[96] В доказательство того, что проблема не «китайская» или «итальянская», а общая, как типичная для капитализма, вот что мы писали о России 1956 года, в «Экономической и социальной структуре России сегодня»: « все указывает на то, что изобилие строек направлено не на обеспечение жильем этих примитивных и нетребовательных слоёв, а на обеспечение проституированных социальных слоев — слоев мелкой буржуазии, представителей рабочей аристократии или рабочих-доносчиков — стремящихся к экзистенциальному и снобистскому образу жизни, скопированному по моде западного капиталистического мира. Мы делаем этот вывод из важности расходов на дома и из выговоров, раздаваемых на съездах самими руководителями, которые тем не менее имеют дома в городе и «дачи» или виллы за городом, где мы находим все ухищрения безвкусного и тривиального современного буржуазного строительства ».

[97] Источник: «Country Sheet – China», 2012 г., под редакцией Палаты консорциума по интернационализации (http://www.pr.camcom.it/internazionaliizzazione/2014-materiale-news-ed-eventi/cina-scheda-paese).

[98] Источник: Статистический ежегодник Китая.

[99] Данные за 2011 г. взяты из: Gianni, Origoni, Grippo & Partners, Legal Update.

[100] См. Л’Индро. Независимый ежедневный анализ (www.lindro.it), 27.09.2013.

Robin Goodfellow

ОБ ОТНОСИТЕЛЬНОЙ ПРИБАВОЧНОЙ СТОИМОСТИ В БРАЗИЛИИ

2014

Оглавление

1 - Введение

Существует постоянная традиция бразильских левых интеллектуалов к минимизации или отрицанию какого-либо развития капиталистического способа производства в Бразилии, а также в Китае, Индии или России. Это традиция видит империализм непреодолимым препятствием для развития и становится все абсурднее.

Утверждение, что в промышленном плане нации этих стран уступают старым капиталистическим нациям, совершенно верно, но отрицание того, что эти же страны могут обогнать по темпам давно сложившиеся нации и тем самым добиться всеобщего выравнивания и одновременно дестабилизации положения старых наций на мировом рынке, будет демонстрацией глубокой слепоты.

Этот анализ основан на идее, что производительность и, следовательно, конкурентоспособность наиболее развитых стран высока, так как валоризация капитала основана на преобладании производства относительной прибавочной стоимости, а в Бразилии, Китае и т.д. валоризация капитала основана главным образом на производстве абсолютной прибавочной стоимости. Отсюда следует, что их производительность и конкурентоспособность низки.

Такая концепция основывается на максимальной путанице в фундаментальных понятиях марксизма и незнании применения закона стоимости на международном уровне.

2 - Производство относительной прибавочной стоимости и продолжительность рабочего дня

Понятно, что для Маркса абсолютная прибавочная стоимость[1] может существовать, только если существует некоторая степень производительности, а относительная прибавочная стоимость может существовать, только если существует определенная продолжительность рабочего дня. Как только капиталистическое производство утверждается исторически, оно сопровождается ростом производительности, но процесс труда достается по наследству от предыдущих способов производства, и повышение производительности труда может двигаться только в узких пределах, только за счет расширения рабочего дня, производства абсолютной прибавочной стоимости и расширения производства до возможного максимума валоризации.

Но тогда с промышленной революцией, механизацией, капитал может реально подчинять себе труд. Открывается новый период капиталистического производства, связанный с крупной промышленностью. Маркс с привычной осторожностью точно датирует начало промышленной революции: 1735 год. С развитием техники, капитал будет способен раздвинуть границы производства прибавочной стоимости. С одной стороны, развитие производительности труда, а вместе с ней относительной прибавочной стоимости, а с другой, увеличение продолжительности рабочего дня и машин, позволяющих действительно сломить сопротивление пролетариата и присоединившимся к рабочим мужчинам женщин и детей. В какой-то пропорции производство относительной прибавочной стоимости и производство абсолютной прибавочной стоимости не являются взаимоисключающими, и это наблюдается в промышленной революции. Начиная со второй трети XIX века эти два явления переходят в оппозицию друг к другу. С тех пор капиталистический класс выбирает развитие относительной прибавочной стоимости путем увеличения производительности и интенсивности труда , компенсируя сокращение рабочего дня. Но тенденция к увеличению рабочего времени не исчезает, она проявляется через сверхурочную работу, посменную работу, поиск компенсации уменьшения сверхприбылей, повышение пенсионного возраста, борьбу за юридическое увеличение рабочего времени и т.д.

В такой стране, как Франция, за двести лет, годовое рабочее время уменьшилось примерно вдвое (3000 часов в 1800 году; около 1600 часов в настоящее время). Сегодня уровень ВВП Бразилии близок к Франции, и он, вероятно, должен превысить эту планку в ближайшие годы. Если попытаться радикально противопоставить Бразилию и Францию относительно способа валоризации капитала, то получится, что рабочее время будет иметь тенденцию к увеличению в Бразилии, а во Франции рабочее время будет иметь тенденцию к снижению.

Прежде чем анализировать имеющиеся статистические данные, необходимо уточнить свою точку зрения.

Искать в буржуазной статистике аналоги категорий научного социализма необходимо с большой осторожностью (например, в данных не проводится никакого различия между производительными и непроизводительными работниками). Помимо слабости теорий, на которых эти статистики основаны, мы не можем забывать, что класс капиталистов манипулирует данными и изменяет их под себя. Но все-таки, несмотря на необходимые коррекции и грубые приближения, имеющиеся данные говорят сами за себя, поэтому в основных тенденциях нет сомнений.

Согласно этим основным тенденциям, каковы основы эволюции настоящего среднего рабочего дня в Бразилии? Несмотря на трудности в получении достаточного последовательного ряда в течение значительного периода, скажем, тридцати лет, мы находим, что Бразилия следует исторически долгосрочной перспективе самых развитых стран к уменьшению среднего рабочего дня. Мы будем рассматривать период с 1982 по 2012[2]. Первый результат, который следует из сравнения эволюции отработанных часов (ОЧ) в год, с развитием числа занятого населения (ЗН), является подтверждением общей тенденции уменьшения среднегодового рабочего дня[3]. График на рисунке 1 показывает, что темпы роста занятого населения за этот период почти равны 100%, это превышает предыдущие темпы роста равные примерно 75%.

Рисунок 2 представляет развитие среднегодового рабочего дня в течение рассматриваемого периода.

Следует отметить, что между 1982 и 1988 годами средний день, даже в соответствии с законом о 48 часах в неделю (1943), уже показывает тенденцию к снижению (около - 3,1%), и в течение трех лет после закона о 44 часах в неделю (Конституция 1988 года), снижение более выражено (около 8,4%). Эта тенденция показывает, что закон о 44 часах был следствием уже действующей тенденции и что последние пятнадцать лет, средняя рабочая неделя колебалась в пределах 40 часов. Кроме того, выдвигается текущее требование на какой-то момент о принятии закона о 40 часах, что является следствием этой тенденции к сокращению.

Для укрепления нашего опровержения этой традиции, утверждающей, что доля населения, работающая в среднем более 44 часов, не изменилась вплоть до сегодняшнего дня, или даже помимо того, мы можем разработать структуру, основанную на имеющихся данных. Часть 1 показано распределение в процентном соотношении от численности занятого населения в Бразилии по длительности среднего рабочего времени, в диапазонах по несколько лет[4].

Доля занятого населения по длительности рабочего дня (в %)

Доля населения, работающая более 44 часов снижалась систематически с 1986 года, почти на 48%, а те, кто работает между 40 и 44 часов, также систематически возрастает почти на 37% за период 1995-2012. Следует отметить, что для сотрудников, занятых на стабильных работах, отпуск составляет 30 дней и есть около десяти праздничных выходных. В грубых подсчетах годовое рабочее время для полной занятости на около 20% выше, чем во Франции (страны с одним из самых низких периодом рабочего времени).

Все эти результаты показывают, что общая тенденция эволюции среднегодового рабочего дня в Бразилии идет в разрез с выводами тех, кто утверждает, что доля трудового населения, работающих более 44 часов, нисколько не изменилась и даже «структурно» преобладает, отражая « господство производства абсолютной прибавочной стоимости ». Очевидно, что если баланс сил благоприятен, и если назревает потребность, то капиталистический класс заставляет пролетариат производить абсолютную прибавочную стоимость даже в процессе труда на основе современной техники, как Маркс показал в I томе «Капитала», что не отменяет выделенную тенденцию.

Таким образом, Бразилия следует исторически долгосрочной перспективе большинства развитых стран, в то время как последние, особенно в свете последствий растущей конкуренции, как правило, вновь увеличивают рабочее время (например, во Франции пролетариат сталкивается с желанием ввести 35-часовую рабочую неделю, с увеличением эффективного рабочего времени, увеличением количества трудовых лет до полного выхода на пенсию, при снижением установленного законом пенсионного возраста - с 60 лет до 62 лет, в случае, который становится все меньше и меньше, и так далее).

Поэтому, с одной стороны, нет ни единой развитой страны, которая бы постоянно уменьшала продолжительность рабочего времени, в последнее время они имеют тенденцию к его увеличению, в то время как с другой стороны, в таких странах, как Бразилия, Китай или Россия, рабочий день также увеличивается, что характерно для извлечения абсолютной прибавочной стоимости.

3 - Процесс труда и производство прибавочной стоимости

Стеоретической точки зрения второй способ подчеркивает производство абсолютной прибавочной стоимости и стоит рассмотреть этот рабочий процесс без производства относительной прибавочной стоимости. В I томе «Капитала», Маркс сравнивает английского текстильного производителя, который применяет машины, с китайским производителем, который прядет инструментами, унаследованными от докапиталистических форм производства

« Так, например, если английский и китайский прядильщики работают равное число часов и с равной интенсивностью, то в течение недели они создадут равные стоимости. Однако, несмотря на это равенство, существует колоссальное различие между стоимостью недельного продукта англичанина, который работает с помощью мощных автоматов, и стоимостью недельного продукта китайца, который имеет только ручную прялку. В то самое время, в течение которого китаец перерабатывает один фунт хлопка, англичанин перерабатывает много сотен фунтов. В сотни раз большая сумма старых стоимостей присоединяется к стоимости продукта англичанина, продукта, в котором эти старые стоимости сохраняются в новой полезной форме и могут, таким образом, снова функционировать в качестве капитала »

(Капитал том I глава 22)

В такой конфигурации производитель в Манчестере разоряет китайского производителя.

Сегодня на мировом рынке, Китай стал крупнейшим производителем одежды и забрасывает мир дешевой одеждой.

Следует спросить, это производство функционирует с применением старых прялок или с помощью машин, работающих на электроэнергии?

Просто посмотрите на китайские фабрики, чтобы узреть, что какой бы ни была важность учета рабочего времени, какими бы ни были ужасающие условия труда, навязанная почти военная дисциплина, порождаемое ею преждевременное старение работников, все же производство основано на использовании машин. Та же ситуация в Бразилии в автомобильной и аэрокосмической, металлургической и других отраслях промышленности, включая текстильную.

Вопрос о том, требует ли этот процесс труда значительных затрат труда по сравнению с авансированным постоянным капиталом. Другими словами, если в неких странах мы имеем дело с некоторыми секторами или в целом с техническим строением капитала ниже, чем в среднем по развитым странам, и с возможностью эффективно конкурировать с самыми развитыми странами, поскольку производимые ими товары идентичны, то не следует игнорировать то, что данное производство работает с помощью современной техники, порой равной той, что используется в более развитых странах (нет ничего более похожего на китайский компьютер в Китае, чем китайский компьютер в Соединенных Штатах, Бразилии и Франции).

4 - Эволюция реальной заработной платы

Третий аргумент, который могут привести и даже взять себе за правило бразильские левые интеллектуалы, ищущие повод для спора, состоит в утверждении, что эта производительность только слабо касается товаров, входящих в воспроизводство рабочей силы. Например, для Китая высокая производительность коснулась бы только товаров для экспорта или предметов роскоши, потребляемых нуворишами. Аргумент был бы тем более весомым, если зарплаты действительно хватало только на жизнь «впроголодь», на покупку минимума товаров.

Этот аргумент был уже очень модным в восьмидесятых годах в дурном бразильском левом марксизме. Он призван объяснить затруднения и даже невозможность капиталистического развития в Бразилии. Следовательно, он утверждает, будто составные элементы воспроизводства рабочей силы не изменились, что они исторически не способны поменяться, что совокупная сумма заработной платы не увеличилась и не может увеличиться; короче, это означало бы повторить вариант абсолютного обнищания пролетарского класса, при котором статистика находилась бы на минимуме, оцениваемые уровень жизни и тип потребления измученного рабочего класса на первый взгляд были бы в самом низу.

Давайте обратим внимание на эволюцию общей суммы средней заработной платы в Бразилии[5]. Учитывая затруднения определения и счета товаров, необходимых для воспроизводства рабочей силы, которые должны учитывать семью трудящегося, включая незарабатывающих членов семьи, и необходимые товары помимо средств к существованию, и т.д., мы вычислим здесь приблизительный косвенный показатель общей тенденции эволюции суммы заработной платы. Этот индекс выражает эволюцию способности ежегодной средней номинальной зарплаты покупать средства к существованию, необходимые для ежегодного воспроизводства рабочей силы одного трудящегося. Этот показатель будет назван «способностью к существованию», что имеет тенденцию к росту, это указывает на то, что трудящийся может купить все больше товаров, и сигнализирует о тенденции к увеличению общей суммы заработной платы.

Есть также другая трудность в природе из статистических данных об общей сумме заработной платы на период, предшествующей в 1994 (установка «Plan Real»). Вместо анализируемого периода мы рассмотрим период 1994-2012. «Способность к существованию» будет определяться соотношением между средней годовой номинальной компенсацией на одного работника к средней цене необходимого прожиточного минимума, потребляемого в течение одного года[6] на одного работника.

Товары, которые составляют средства к существованию, определены «базовой корзиной», в соответствии с Законом № 399, вступившим в силу в 1938 году.

Рисунок 3 показывает эволюцию трех компонентов: среднегодовая номинальная заработная плата (СНЗП), среднегодовая цена средств к существованию (СЦСС) и «способность к существованию» (СС). Стоимости были рассчитаны от базового индекса 1994 года (100). Денежные стоимости в реалах, как и в других разделах этой работы, являются дефляционными стоимостями за январь 2013 года. Взглянем на изгибы трендов\тенденций этих кривых трех компонентов (пунктирные линии), рисунок показывает, что: после периода понижения, среднегодовой темп роста цен средств к существованию увеличился с кризисом 2001 года, но в свою очередь средняя годовая номинальная заработная плата растет быстрее, чем в 2003-2004. Что касается тенденции «способности к существованию», после относительно неизменного состояния до 2002 года, показатель имеет постоянный рост, что свидетельствует о тенденции заработной платы, выплачиваемой рабочему (номинальная заработная плата), позволяющей ему купить больше товаров, чем обсуждаемые «способности к существованию». Во всяком случае, она выше чем тенденция средней стоимости средств к существованию на протяжении всего периода. Другими словами, такое поведение свидетельствует об увеличении средней реальной заработной платы, опровергая третий аргумент.

В ревизионистской литературе в пользу извлечения абсолютной прибавочной стоимости также существует аргумент, который не имеет ничего общего с темой и показывает, как «кафедральный» марксизм бесстыдно распространяет самые фантастические ревизионистские утверждения. Согласно этой точке зрения, в Бразилии преобладает производство абсолютной прибавочной стоимости, потому что цена рабочей силы ниже её стоимости. Для Маркса, абсолютная прибавочная стоимость относится только к расширению рабочего дня и, следовательно, не включают в себя стоимость рабочей силы[7].

Тем не менее, цена рабочей силы находится около её стоимости, колеблясь, в зависимости от спроса и предложения на рабочую силу и, конечно, развития перенаселения (абсолютного и / или относительного). В варианте современного капиталистического производства - реального подчинения труда капиталу - вероятность благоприятного отношения сил к капиталу увеличивается и, следовательно, увеличение относительного перенаселения наиболее явно раскрывает связь с развитием органического состава капитала, производительности труда и относительной прибавочной стоимости.

То есть падение цены рабочей силы ниже ее стоимости не особенность формального подчинения труда капиталу или производства абсолютной прибавочной стоимости, а проходит через всю историю капиталистического способа производства.

5 - Закон стоимости на международном уровне

Отсюда следует, что это чистый плод воображения - противопоставлять мир, лишенный производительности и основанный на производстве абсолютной прибавочной стоимости, и мир высокой производительности, основанный на производстве относительной прибавочной стоимости.

Для Маркса закон стоимости в интернациональном применении претерпевает значительные изменения:

Производительность труда учитывается здесь как интенсивность каждый раз, когда конкуренция не обязывает богатую страну возвращать эту стоимость на уровень менее развитых стран. Пока международное разделение труда работает в пользу более развитых стран, поэтому производимые ими товары избегают конкуренции в менее развитых странах, богатая нация может выгодным образом эксплуатировать бедную нацию в торговле.

Например, рабочий день в стране А, богатой стране, на мировом рынке будет равен трем рабочим дням в бедной стране - производительность в стране А будет в три раза выше, чем в стране Б. Мы видим, что Франция и Бразилия имеют более или менее одинаковый ВВП, но ВВП во Франции производится двадцатью миллионами людей, работающих около 1600 часов в год, чуть больше чем за 32 миллиарда часов. Для достижения той же стоимости на мировом рынке, Бразилия должна мобилизовать около 100 миллионов человек, которые работают более 2000 часов в год, или 200 млрд часов. Очень грубо получаем, что один рабочий час во Франции обменивается на 6 рабочих часов в Бразилии. Более производительная страна эксплуатирует другую путем обмена в международной торговле.

Если наблюдается рост производительности, а вместе с ним и относительной прибавочной стоимости, то видимая стоимость на одного активного трудящегося[8] при прочих равных условиях также должна увеличиваться. Разве это верно только для Франции, но не для Бразилии? Рисунок 4 показывает тенденцию эволюции видимой стоимости на одного активного трудящегося (ВСА), меру видимой интенсивности национального труда в мировом рынке. Как можно увидеть, это явление увеличения также относится к Бразилии и показывает, что эта нация также подчиняется закону стоимости на международном уровне, все больше вступая в большую игру международного разделения труда. Отношения господства являются не застывшими и абсолютными, а развивающимися и относительными.

Тенденция к росту этого показателя, свидетельствует о потенциале нации к завоеванию выгодных позиций по сравнению с другими странами в международном разделении труда. Те кто поддерживает тезис о постоянстве преобладания абсолютной прибавочной стоимости в Бразилии, хотя и не признает преобразование закона стоимости на международном уровне, и, следовательно, не берет в счет такой показатель, считает, что видимая стоимость на одного активного трудящегося не должна расти.

Среди различных трудностей получения показателей является то, что численность занятого населения в буржуазных статистиках включает в себя как производительный труд, так и непроизводительный труд.

Это означает, что размер этой стоимости гораздо выше, чем величина, вычисленная здесь. Рисунок 4 показывает эволюцию измерения видимой стоимости на одного активного трудящегося (на январь 2013 года) за период 1982-2012[9]. Эта стоимость увеличилась с 40500 реалов в 1982 году до 53700 реалов в 2012: чуть более чем на 32% в течение 30 лет, то есть, почти 0,94% в год с учетом как производительного, так и непроизводительного труда. Этот результат показывает, что капиталистический способ производства в Бразилии, пусть даже не впечатляет, но все же имеет тенденцию к росту, увеличивая свой потенциал для продвижения вверх по лестнице наций на мировом рынке.

Еще одно соображение, которое усиливает этот результат представлен на рисунке 5: сравнение тенденций в ежегодных темпах изменения занятого населения (ЗН) и годовые темпы изменения в видимой стоимости на одного активного трудящегося (ВСА). Мы можем наблюдать тенденцию к увеличению темпов роста видимой стоимости на одного активного трудящегося, в то время как тенденция темпа роста занятого населения снижается, и это в рамках уменьшения среднего рабочего дня. Поэтому тенденция диаметрально противоположна той, что подтверждается защитниками утверждения об «инвариантном» преобладании абсолютной прибавочной стоимости в Бразилии.

Теперь предположим, что Бразилия может производить тот же продукт, что и Франция, например, батарейных кур. В этом случае, поскольку стоимость производимых товаров гораздо ниже, это может толкнуть самую богатую страну в разорительную конкуренцию. Самые богатые страны должны значительно сокращать или даже отказываться от производства и отыскивать производство с более высокой добавленной стоимостью, таких как куры в органическом сельском хозяйстве. Международное разделение труда меняется и развивается. Эти различия производительности отражены в стоимости валют. Тогда будет легко понять, что например между китайской валютой, юанем[10], и долларом началась скрытая война.

Отметим также, что мы не обсуждали здесь уровень заработной платы в каждой стране. Наименее производительная страна является наиболее конкурентоспособной не из-за низкой заработной платы, как хочется представить буржуазной экономической теории, а потому, что стоимость её товаров ниже, и если заработная плата повышается, то это не уменьшает её конкурентоспособности, как надеются реформисты. При прочих равных условиях, именно прибыль падает. Единство мирового пролетариата должно быть достигнуто на трупах тех теорий, которые подталкивают к разрыву между пролетариями и к снижению заработной платы.

Требуются значительные научные усилия для восстановления и развития марксистской теории закона стоимости на международном уровне (наша презентация очень упрощена, мы должны также принимать во внимание влияние различий интенсивности, квалификации и т.д.) и вместо того, чтобы придерживаясь сомнительных концепций, вроде связанных с «финансовым капиталом», наши аналитики лучше бы посвятили свои таланты этой задаче.

Нельзя отрицать реальность, что Китай и Бразилия имеют возможность достичь уровня развитых стран, как показано на рисунке 6 сравнительной эволюции ВВП по отношению к тому же показателю США, мирового экономического лидера.

Справедливо предположить, что уровень экспорта Китая является относительно высоким для страны такого размера; будет правильным также отделить долю китайского экспорта (50%) от экспорта производственных центров, принадлежащих транснациональным корпорациям[11] (особенно американским); мы также можем выделить слабость примеров чистой торговли, которую карикатурно изображает производство iPad. Она отражает важность сборочных работ во внешней торговле Китая. Но называть превращение Китая в глобальную фабрику только уступкой со стороны развитого мира будет отрицанием его автономного развития. Если сборка остается основным компонентом экспортной деятельности, нельзя забывать о других аспектах развития Китая. Доля экспорта в ВВП, безусловно, очень высока для страны такого размера, но это не единственный рынок сбыта для китайского производства.

« Отток излишков на две трети состоял из сборочных работ. Привлеченные низкой стоимостью входа в эту деятельность, иностранные инвесторы создали в Китае глобальные производственные площадки, тесно связанные с быстро растущим внешним спросом, особенно в электронных товарах. Но «простая торговля» также внесла свой вклад в рост общего профицита, обеспечив переход от небольшого дефицита к огромному профициту. Этот поворот связан, в основном, с инвестициями китайских предприятий в двух областях тяжелой промышленности: «машины» и «неблагородные металлы». Международный спрос и национальная политика импортозамещения привели к резкому росту положительного сальдо торгового баланса » («Изменение баланса китайской экономики: состояние дел» Francoise Lemoine и Denis Unal).

Характер экспорта и импорта наглядно показывает автономное развитие.

После падения Муссолини, американцы думали, что было важным дать итальянцам уроки политики; и это рассмешило самих итальянцев. Мандарин - язык, который особенно подходит для каламбуров, и можно подумать, что старейшая цивилизация в мире громко рассмеется в тот день, когда какой-нибудь американский консультант пожелает дать китайцам уроки торговли. Кроме того, иностранные инвестиции, в значительной степени также остаются под контролем государства, развивают национальную промышленность, банки и транснациональные банки Китая (это также относится и к России, Индии, Бразилии). Последний рейтинг 500 лучших мировых компаний Fortune Magazine, говорит, что Китай занимает второе место со своими 95 предприятиями, что на 16 больше, чем в предыдущем году.

В этой картине не все в розовом цвете, потому что в основном это государственные предприятия, занимающиеся промышленностью (сталелитейная, автомобильная, химическая) или финансами (промышленный и коммерческий банк Китая).

Рейтинг крупнейших китайских компаний показывает, что среди 123 компаний с оборотом более 100 млрд юаней есть только 16 частных компаний. Номер 1 - нефтяная компания Sinopec, за которой следует крупнейший национальный производитель нефти и газа (China National Petroleum Corporation, материнская компания PetroChina). Чтобы получить десятку, необходимо добавить State Grid, Industrial and Commercial Bank of China, China Construction Bank, Agricultural Bank of China, Bank of China, China Mobile, China State Construction и China National Offshore Oil Corporation или 8 других государственных предприятий. Эти государственные предприятия имеют лишь относительную рентабельность, как показано в распределении результатов: новые китайские коммерческие банки в этом рейтинге получают более 55% из общей суммы прибыли 89 китайских компаний[12]. Отмеченные факты и диспропорции не должны отвлекать от другой динамики, характерной для частных компаний. В ноябре 2013 года, в Китае было 15 040 000 предприятий (ежемесячный прирост составляет более 1%) с уставным капиталом 95 290 млрд юаней. Среди них есть 446 400 иностранных предприятий, капитал которых составил 12 320 млрд юаней (2,02 триллиона долларов США) (Источник: Главное государственное управление промышленности и торговли).

Наряду с национализированными промышленностью и финансами, а также предприятиями, финансируемыми главным образом иностранными компаниями, динамически развивается частный капитализм. Он представлен большинством (61% в 2012 году) китайских инвестиций за границей. Если эти направления несравнимы с иностранными инвестициями в Китай[13], текущие потоки (87,8 млрд долларов за рубеж против 121 млрд долларов из-за рубежа в 2012 году) показывают разницу более 40%.

На самом деле это старый прогноз Маркса, что в настоящее время подтверждается:

« Ныне благодаря конкуренции на мировом рынке, возникшей после того, как написаны цитированные строки, мы значительно подвинулись в этом вопросе. Теперь речь идет не только о снижении заработной платы в Англии до уровня континентальной Европы, но и о снижении европейского уровня зарплат до китайского уровня в более или менее ближайшем будущем. «Если Китай», — говорил своим избирателям член парламента Стейплтон, — «если Китай станет великой промышленной державой, то я не вижу, каким образом рабочее население Европы может выдержать борьбу с ним, не опускаясь до уровня своих конкурентов »

(Маркс, Капитал I том)

Динамика китайского капитализма еще далека от завершения. Демократическая Республика является одним из возможных требований этих групп предпринимателей, среднего класса и, конечно, пролетариата. Именно он, став основным бенефициаром, обеспечит поворот этих новых нерешительных классов к демократической республике.

Кризис 2007-2009 годов, последствия которого далеко не везде устранены, поразил Китай, как и другие страны. Уровень накопления, а также политика поддержки позволили ограничить последствия этого кризиса. Здесь также последствия этой поддержки далеки от преодоления. Следующие кризисы нанесут еще больший удар по Китаю. Более того, по мере того, как Китай поднимается по промышленной лестнице стран быстрее, чем другие страны, он оставляет свободными последние ступеньки. Как только другие страны смогут реализовать то, что он способен производить, они смогут эффективно конкурировать с ним. Почему? Поскольку китайский труд в результате более быстрого роста производительности приобретает более высокий удельный вес на мировом рынке, юань дорожает и снижает конкурентоспособность китайских товаров, одновременно открывая возможности для новой конкуренции.

Какие последствия нас ждут? В той мере, в какой Китай подчиняется иностранным заказчикам, они будут размещать часть своей продукции в других местах (Samsung, например, ориентируется на Вьетнам, Foxconn присматривается к Индонезии), в то время как другие, то есть некоторые американские компании, вернут свое производство. Но, как мы уже упоминали, некоторые рынки, подобные, например, глобальному текстильному рынку, также наводнены местными капиталистами и именно они переносят производство в наиболее конкурентоспособные страны мира. Другим следствием является то, что происходит новое разделение труда. Низкопрофильные товары, как правило, производятся в новых индустриальных странах, а Китай продолжает производить более сложные технологии, стремится к разработке политики маркировки по ограничению конкуренции, производя предметы роскоши, тем самым поднимаясь к производству самых высокопрофильных товаров и вступая в ожесточенную конкуренцию с сильнейшими позициями наиболее развитых капиталистических стран. Создается организация труда, в которой больше внимания уделяется автоматизации. Методы, которые раньше были нерентабельными, становятся таковыми. Здесь быстро и схематично изложены последствия применения закона стоимости на международном уровне.

Наконец, мы должны спросить, почему, несмотря на то, что общие тенденции показывают обратную ситуацию, тезис производства абсолютной прибавочной стоимости в таких странах, как Бразилия, Китай и т.д. до сих пор так упорно остается на плаву? Аргумент, который на первый взгляд кажется сложным, говорит, что империализм удерживает международное разделение труда в прежнем виде, поддерживая производство абсолютной прибавочной стоимости в «угнетенных странах» и производство относительной прибавочной стоимости в «господствующих странах», чтобы компенсировать тенденцию к «снижению мировой нормы прибыли» капитала. Чтобы не перегружать эту работу, мы не будем здесь подробно рассматривать аргументы против этой позиции, что наследует традиции Гроссмана, Маттика и Ко[14].

Достаточно будет сказать, что не существует «глобальной нормы прибыли» совокупного капитала. Мы не можем путать уровень абстракции Маркса в некоторых работах, когда он игнорирует внешнюю торговлю, изучая капитал в целом, дабы проанализировать конкретные события, с пониманием капитала как Deus Ex Machina, как абстрактной тотальности. Даже когда Маркс анализирует, например, в II томе Капитала, схемы воспроизводства на высоком уровне абстракции, чтобы изучить явления этих схем, для которых предполагается одна нация в мире, единая свободная торговля, то это ясно показывает, что это абстрактная модель, и что внешняя торговля является необходимым моментом капиталистического способа производства[15].

Тем не менее, «глобальная норма прибыли» означает наличие выравнивания национальных норм прибыли на международном уровне, как если бы нации были «ветвями» экономической «мировой нации», проявлением «тотальности капитала». Для Маркса такого выравнивания не существует[16], это аргумент, что лежит в основе концепции Гроссмана и его последователей в вопросе внешней торговли. Настоящее выравнивание норм прибыли между различными фракциями капитала предполагает сходство в производительности и интенсивности труда между ветвями национального рынка капитала, но на мировом рынке, так как мы быстро напомнили выше, между нациями есть неравенство в производительности и интенсивности труда, неравенство в уровне развития производительных сил национального труда.

То есть страны, которые занимают самые высокие места в международной конкуренции, показывают другим нациям путь, по которому следует идти. Следовательно, существует не метафизическая иерархия, удерживающая международное разделение труда и угнетающая нации «неимпериалистического» лагеря, оставляя их в рамках производства абсолютной прибавочной стоимости, а другой лагерь - в рамках производства относительной прибавочной стоимости. Это разделение труда является выражением мирового рынка, состоящего из его различных моментов - национальных рынков - с различными уровнями производительности и интенсивности труда, а следовательно, с различными нормами прибыли, что выравниваются на национальном уровне, но не на международном уровне.

Вывод

Мы не будем вдаваться в подробности этих сложных вопросов, которые не могут быть сведены к конкуренции между национальными государствами. Транснациональные компании преодолевают государства, закладывая основы для глобального общественного планирования, планирования, что становится все более необходимым, по собственному признанию буржуазии, производительные силы, которые она привела в движение и ускользают из её рук, грозят обернуться против развития человечества. Буржуазия стремится выйти за национальные границы, но не способна на это; транснациональные компании преодолевают их и ставят под сомнение, но в то же самое время они стремятся сохранить их, чтобы играть на их противоречиях и максимизировать свою прибыль. Потребность в коммунистической революции стала все более насущной необходимостью, рабочее движение завоевало демократическую республику в Бразилии, Индии, России, то есть то поле боя, где может развернуться финальная битва между буржуазией и пролетариатом (что не означает, что нет необходимости бороться за углубление демократии). Её появление в Китае будет событием величайшей важности. Кризис доллара или китайская революция, что произойдет в первую очередь?

Наконец, противопоставление производства относительной прибавочной стоимости в «центре» и производства абсолютной прибавочной стоимости на «периферии» не имеет никакого основания. Поиск максимальной прибавочной стоимости в БРИКС и других подобных странах совершается обоими способами: извлечение абсолютной и относительной прибавочной стоимости, хотя, конечно, средний технический состав капитала каждой из этих стран по-прежнему ниже, чем в более развитых странах. Доказав через иллюстрации общих тенденций, что производство относительной прибавочной стоимости существует в Бразилии и Китае, мы должны отказаться от этого доказательства и отказаться от марксизма? Тем не менее, данные, представленные по Бразилии, показывают, что, с точки зрения основных тенденций, доля заработной платы в добавленной стоимости, несмотря на взлеты и падения, является относительно постоянной в течение анализируемого периода. Если доля заработной платы уменьшается, то, несомненно, наблюдается рост относительной прибавочной стоимости, но если она не уменьшается, марксистская теория говорит нам, что необходимо учитывать непроизводительные классы и труд, не создающий стоимости. Для марксизма, одновременно рост производительного труда увеличивает не только прибавочную стоимость, кроме нее растет, и даже быстрее, современный средний непроизводительный класс, не создающий прибавочной стоимости. Результатом этого феномена, проанализированного Марксом, является то, что стоимость, создаваемая каждым производительным работником, то есть, каждым пролетарием, гораздо выше, чем при учете всех работников. Этим способом марксизм утверждает свое научное превосходство над политической экономией.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] « Удлинение рабочего дня за те границы, в которых рабочий был бы в состоянии произвести только эквивалент стоимости своей рабочей силы, и присвоение этого прибавочного труда капиталом — вот в чём состоит производство абсолютной прибавочной стоимости ».

« Производство абсолютной прибавочной стоимости образует всеобщую основу капиталистической системы и исходный пункт производства относительной прибавочной стоимости. При производстве относительной прибавочной стоимости рабочий день уже с самого начала разделён на две части: необходимый труд и прибавочный труд. С целью удлинить прибавочный труд сокращается необходимый труд посредством методов, позволяющих произвести эквивалент заработной платы в более короткое время » Капитал том I глава 14.

[2] Разработка надежной серии данных для продолжительности рабочего дня в течение длительного периода сталкивается с дополнительными трудностями из-за изменений в методологиях сбора данных, проводимых IBGE (Бразильский институт географии и статистики), официальным национальным статистическим органом (аналог INSEE во Франции). Что касается рабочих часов и рабочего дня, то основными источниками информации являются PNAD (национальные исследования домашних хозяйств) и SME (ежемесячное исследование занятости), которые систематически проводятся с начала 1980 года. Мы выбираем период с 1982 по 2012 год из NOS DEPARARMOS интересной технической экономической работы, которая стремятся объяснить эти методологические изменения и отличительные акценты этих двух исследований в этот период. Barbosa Filho, F.H.; Pessoa, S.A. Pessoal ocupado, horas trabalhadas, jornada de trabalo e produtividade no Brasil. Ensaios IBRE of Economia Brasileira, FGV 2013, с.207-224. Мы не будем здесь останавливаться на деталях построения серии рабочих часов этого периода, поскольку это потребовало бы большого отступления от технических особенностей статистической обработки. Здесь достаточно сказать, что этот способ не лишен последовательности в строгих рамках политической экономии.

[3] Когда мы говорим здесь, что заинтересованы только в основных тенденциях, мы ориентируемся на среднегодовые показатели, а не на точечные колебания, вызванные периодами ускорения производства для подготовки фондов, периодами плохих продаж, кризисами капитала и т. д.

[4] Критерии отбора были следующие: 1986 (перед законом о 44 часах), 1989 (сразу после принятия закона), 1992 (кризис), 1995 (межкризисный период), 1998 (кризис), 2008 (мы не нашли данные за 2009 год - кризис), 2012 (конец анализируемого периода). Числа в полях, отмеченных звездочкой (*), были отклонены, так как они не отвечают статистическим критериям, используемых в длинных рядах.

[5] Маркс выделяет три вида заработной платы: номинальную заработную плату, реальную заработную плату и относительную заработную плату.

« Итак, денежная цена труда, номинальная заработная плата, не совпадает с реальной заработной платой, т. е. с тем количеством товаров, которое действительно дается в обмен на заработную плату. Поэтому, говоря о повышении или понижении заработной платы, мы должны иметь в виду не только денежную цену труда, не только номинальную заработную плату.

Но ни номинальная заработная плата, т. е. та сумма денег, за которую рабочий продает себя капиталисту, ни реальная заработная плата, т. е. то количество товаров, которое он может купить на эти деньги, не исчерпывают заключающихся в заработной плате отношений.

Заработная плата, кроме того, определяется в первую очередь своим отношением к барышу, к прибыли капиталиста; это — сравнительная, относительная заработная плата » (Маркс. Наемный труд и капитал).

[6] В общих чертах метод, использованный для расчета «прожиточного минимума», заключался в: а) расчете средней минимальной заработной платы на одного работника - Национальной заработной платы, деленной на занятое население за определенный год ; б) расчете средней цены необходимых средств к существованию – расчете среднегодовой цены товаров первой необходимости. средства к существованию, потребленные в течение одного года на одного работника. Все денежные суммы были выражены в текущей стоимости на январь 2013 года.

[7] « Производство абсолютной прибавочной стоимости связано только с длиной рабочего дня; производство относительной прибавочной стоимости революционизирует в корне как технические процессы труда, так и общественные группировки. Следовательно, производство относительной прибавочной стоимости предполагает специфически капиталистический способ производства » (Маркс, Капитал I том).

[8] Термин «видимая» относится к описанному выше изменению, которое стоимость претерпевает в своем выражении на мировом рынке. С точки зрения марксистской теории, эта стоимость создается только производительными работниками.

[9] Метод расчета ВСА относительно сложен и имеет некоторые трудности при получении его основных компонентов. Его расчет включает две величины: произведенную внутри страны массу стоимости и общее количество производительных рабочих, которые её производят. Однако первая величина стоимости требует получения данных о постоянном капитале, переменном капитале и прибавочной стоимости. Как мы знаем, политическая экономия не рассматривает постоянный капитал, имея в своем распоряжении только грубые меры, связанные с основным капиталом. Что касается второй, то, как мы уже говорили, буржуазная статистика не проводит различия между производительным и непроизводительным трудом. Тем не менее, мы можем получить этот показатель относительно грубо, что уже достаточно с точки зрения основных тенденций. Основными этапами используемой методологии являются: а) получение общей стоимости, произведенной на национальном уровне: вычитание амортизации основного капитала из ВВП; б) из скорректированных рядов среднего рабочего дня по стране (использовавшегося ранее) и работающего населения получается коэффициент, величина которого зависит от годового общего количества средних часов, отработанных одним занятым работником (с учетом общего количества средних часов, отработанных ежегодно); в) этот коэффициент применяется к количеству занятого населения; г) деление ВВП на результат расчета этапа в).

[10] Женьминьби («народная валюта») — валюта Китая, единицей которой является юань.

[11] Это делает вопрос о повышении курса китайской валюты более противоречивым. С точки зрения производства относительной прибавочной стоимости, нормы прибавочной стоимости, свободная торговля является оптимальным решением, поскольку она позволяет приобретать товары по более низким ценам. Потому, американский капитал найдет в этом наибольшую выгоду. Но как только это производство начинает разорять внутреннее производство, а вместе с ним и массу произведенной прибавочной стоимости, возникает угроза, отчего возникает протекционистское давление и повышение курса юаня к доллару – в соответствии с действием закона стоимости в международном масштабе.

[12] Таким образом, «господство финансового капитала» оказывается не там, где его обычно находит вульгарный марксизм!!

[13] 2,260 млрд долларов против 532 млрд долларов по некоторым данным.

[14] Рост стоимости товаров в Китае приводит к увеличению издержек производства, включая заработную плату. Учитывая это увеличение, внедрение новых технологий, основанных на более высоком техническом составе капитала, вызвало бы рост издержек производства и было бы нерентабельно. При таком увеличении внедрение этих новых техник, позволяющих сэкономить на авансированном капитале в области заработной платы за счет уменьшения количества операций, необходимых для производства (увеличения органического состава капитала и производительности труда), может снизить издержки производства, до тех пор пока увеличение стоимости, затраченной на внедрение этих технологий, остается меньше, чем сэкономленная стоимость в области заработной платы.

[15] Пример из II тома « Капиталистическое производство вообще не существует без внешней торговли » (Маркс, «Капитал» II том).

[16] Обобщающий отрывок по этому вопросу : « Выравнивание стоимостей рабочим временем, а тем более выравнивание цен издержек общей нормой прибыли не происходит между различными странами в такой непосредственной форме » (Маркс, теории прибавочной стоимости, II том).

Robin Goodfellow

КАПИТАЛИСТИЧЕСКИЙ СПОСОБ ПРОИЗВОДСТВА ЗАМЕДЛЯЕТ ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЙ ПРОГРЕСС: ПРЕДЕЛЫ ИЗДЕРЖЕК ПРОИЗВОДСТВА

2014

Оглавление

1 – Введение

Мы разобрали в нашем предыдущем тексте, что буржуазия и ее апологеты не переставали рефлекторно способствовать «техническому прогрессу», «передовым технологиям» относительно «промышленных революций», и её четыре этапов. Тем не менее, современное техническое развитие скрывает возможности феноменальных успехов в производительности труда, уменьшении сложности задач и, в конечном итоге, сокращении рабочего времени, что остается одним из основных эффектов внедрения машин в производство, его объективной целью и освобождением пролетариата.

В этом тексте, мы выделим[1] факторы, которые способствуют торможению развития технического прогресса, изучив влияние заработной платы на введение новых машин.

2 — Взгляды Маркса

В первом томе «Капитала» Маркс писал:

« Если рассматривать машины исключительно как средство удешевления продукта, то граница их применения определяется тем, что труд, которого стоит их производство, должен быть меньше того труда, который замещается их применением. Однако для капитала эта граница очерчивается более узко. Так как он оплачивает не применяемый труд, а стоимость применяемой рабочей силы, то для него применение машины целесообразно лишь в пределах разности между стоимостью машины и стоимостью замещаемой ею рабочей силы. Так как разделение рабочего дня на необходимый труд и прибавочный труд в разных странах различно, так же как оно различно и в одной и той же стране, но в разные периоды или в один и тот же период, но в разных отраслях производства; так как, далее, действительная заработная плата рабочего то падает ниже, то поднимается выше стоимости его рабочей силы, то эта разница между ценой машины и ценой замещаемой ею рабочей силы может претерпевать большие колебания, хотя бы разница между количеством труда, необходимым для производства машины, и общим количеством замещаемого его труда и оставалась без изменения. Но только первая разница и определяет для самого капиталиста издержки производства товара и оказывает на него влияние при посредстве принудительных законов конкуренции. Поэтому в Англии в настоящее время изобретаются машины, которые находят себе применение только в Северной Америке, как Германия в XVI и XVII веках изобретала машины, которые применялись только в Голландии, и как некоторые французские изобретения XVIII века эксплуатировались только в Англии. Сама машина в странах, более старых по развитию, своим применением в некоторых отраслях предприятий производит такой избыток труда (redundancy of labour, говорит Рикардо) в других отраслях, что в последних понижение заработной платы ниже стоимости рабочей силы препятствует применению машин и делает его излишним, часто прямо-невозможным с точки зрения капитала, прибыль которого ведь происходит не из сокращения применяемого труда вообще, а из сокращения оплачиваемого труда»

(Маркс, Капитал I том гл.13)

Таким образом, капиталист учитывает издержки производства, а не стоимость или цену производства товаров.

В примечании ко второму немецкому изданию Капитала Маркс непосредственно добавляет, что по причине своей общественной организации коммунистическое общество достигнет высшей экономической эффективности, поскольку будет учитывать совокупность труда, затраченного на производство, а не только издержки производства.

« В коммунистическом обществе машины имели бы совершенно другой простор, чем в буржуазном обществе »

(Маркс, Капитал I том гл.13)

Если мы принимаем теорию стоимости, то, следовательно, эта точка зрения Маркса остается полностью в силе.

Проиллюстрировав это, мы постараемся показать, что чем более развивается и процветает капиталистический способ производства, тем более замедляется – относительно — технический прогресс.

3 – Пример

Рассмотрим пример. Для простоты будем считать, что постоянный капитал состоит только из основного капитала (представьте себе водяную турбину для производства электроэнергии), а оборот основного капитала равен единице. Таким образом, нет никакой разницы между авансированным постоянным капиталом и капиталом, затраченным на производство товара.

Мы также предположим, что потенциальные достижения в производительности труда, не оказывает никакого влияния на стоимость рабочей силы. Мы игнорируем здесь процесс валоризации\девалоризации капитала. Отношение прибавочной стоимости к переменному капиталу остается постоянным; норма прибавочной стоимости останется одной и той же (100%).

Предположим, стоимость товара заключается в следующем:

Ситуация A:

200c + 1000𝑣 + 1000𝑚 = 2200

Предположим, появляется новая машина, более эффективная турбина, и делает возможным сокращение массы живого труда, необходимой для производства товаров, вдвое. Сегодня там, где требовалось 10 работников (Ситуация A), будет достаточно 5 работников с этой новой машиной (Ситуация В).

Какую максимальную стоимость, обозначенную как X, может иметь эта машина, чтобы быть включенной в производство?

Ситуация B:

X c + 500𝑣 + 500𝑚 = X + 1000

Результат будет сильно отличаться с точки зрения капиталиста и позиции коммунистического общества. Мы рассмотрим оба подхода к этому вопросу.

3.1.Позиция капиталиста

Капиталист сравнивает издержки производства в обеих ситуациях. В ситуации A стоимость производства равна (200c + 1000𝑣) = 1200. В ситуации B стоимость производства равна (Xc + 500𝑣) = 500 + X.

Капиталист согласится внедрить новую машину, если издержки производства товара в ситуации В ниже, чем в ситуации А. Поэтому машина должна иметь стоимость:

1200 = 500 + X

Пусть X = 700.

Если стоимость машины ниже, чем 700, то она будет введена капиталистом в производство, потому что она снижает издержки производства. При этом принимается во внимание издержки на постоянный капитал и, в области живого труда, издержки на рабочую силу. Стоимость машины может лежать в промежутке от 200 до 700 с разницей 500, потому что задействованный переменный капитал сокращен вдвое, и переход от 1000 к 500 является обратной разницей 500. Дополнительное рабочее время по созданию машины не может превышать стоимость рабочей силы, замещаемой её применением. Например, если машина стоит 400, что больше два раза, чем прежняя машина, но если при этом она увеличивает в два раза производительность живого труда мы получаем следующий результат:

Ситуация B при X = 400

400c + 500𝑣 + 500𝑚 = 1400

Издержки производства снизились с 1200 до 900, а стоимость товаров упала с 2200 до 1400.

Тем не менее, если машина стоит 800, то издержки производства увеличатся. Вместо 1200 будет затрачено 1300 (800c + 500𝑣). Так как издержки производства повысились, то в этом случае капиталист не купит машину. Она не будет введена в эксплуатацию, хотя рабочее время, необходимое для производства товаров, уменьшается с применением этой машины. Действительно, хотя стоимость производства товара возрастает, рабочее время необходимое для производства уменьшается.

Если предположить, что стоимость машины равна 800, то стоимость товара упадает с 2200 (ситуации A) до 1800 (800c + 500𝑣 + 500𝑚). Поэтому, хотя машина и может уменьшить страдания людей, она не может быть применена в рамках капиталистического способа производства, поскольку её использование увеличивает издержки производства. Такой парадокс недопустим в коммунистическом обществе, потому что оно учитывает все рабочее время, а не только часть, включенную в издержки производства.

3.2. Позиция коммунистического общества

В рамках коммунистического общества выбор основан на всем рабочем времени. Если продукт требует около 2200 часов затраченного рабочего времени и новое оборудование снижает рабочее время, то это оборудование теоретически может быть использовано. Того факта, что оно порождает снижение общего рабочее времени, уже достаточно для оправдания его введения[2].

Рабочее время, расходуемое на производство машины, может быть значительно выше, чем при капиталистическом способе производства.

Возвращаясь к нашему примеру, мы получаем следующее уравнение[3]:

200c + 1000𝑣 + 1000𝑚 = Xc + 500𝑣 + 500𝑚

Когда снижается общее рабочее время, машина представляет интерес для внедрения. Поэтому, чтобы принять во внимание технический прогресс, движимый применением новой более эффективной машины, достаточно, чтобы общее рабочее составляло менее 2200. Максимальное рабочее время, которое можно потратить на машину составит:

X = 1200 т.е. 2200 – 1000

В капиталистическом способе производства стоимость вводимой в производство машины не может превысить 700, в то время как в коммунистическом обществе можно потратить до 1200 часов на её изготовление. Пределы технического прогресса расширены. Машина, представленная 800 рабочими часами, в рамках капиталистического производства не будет применяться, в то время как она способствует уменьшению общего рабочего времени на 400 часов (1800 часов вместо 2200 часов). Капиталистический способ производства принуждает человека к труду с целью выжимания максимума прибавочного труда.

Промышленная революция установила принцип неограниченного увеличения производительности труда, но оно не может быть полностью осуществлено в капиталистическом способе производства, потому что этот способ производства развивает производительные силы ради ограниченной цели: получения максимальной прибавочной стоимости. Капиталистический способ производства является препятствием для технического прогресса.

4 – Вывод

Мы можем составить таблицу изменений в стоимости машины, а также ее последствий для издержек производства и стоимости товаров.

Первоначальный пример — уменьшение вдвое живого рабочего времени с внедрением новой машины. Это сокращение живого труда с 2000 до 1000, сохраняя при этом такое же распределение между переменным капиталом и прибавочной стоимостью. В таблице переменный капитал и прибавочная стоимость, следовательно, равны по 500.

Затем мы перейдем к различным примерам стоимости машины, уменьшая каждый раз на 100.

Когда рабочее время, посвященное производству машины, больше чем 700 и меньше чем 1200, только коммунистическое общество способно внедрить такую машину. Это часть таблицы окрашена в красный цвет. На планке 700 находится теоретический порог технического прогресса, который может быть достигнут в рамках капиталистического способа производства (при запасах для понесенных рисков из-за колебаний цен). Эта часть показана черным шрифтом. Ниже 200 технический прогресс уменьшает не только живой труд, но и постоянный капитал. Эта часть записана зелеными символами.

Следующий график намечает перспективу вышеупомянутой таблицы.

В результате:

1. Если стоимость машины превышает 700, то не находит применение в рамках капиталистического способа производства.
2. Если стоимость машины между от 1200 до 700, то машина может найти применение в рамках коммунистического общества, так как сокращает рабочее время.

5 – Экономический расчет капиталиста: ненадежность расчета

Здесь мы рассуждали случай, если бы капиталист освоил параметры, на которых мог бы основывать свои расчеты. Маркс показывает, что это не всегда так. Поэтому во многих случаях необходимо, чтобы увеличение производительности на основе издержек производства было оправдано, чтобы капиталист решил внедрить новую машину. В дополнение к специфическим факторам риска, связанным с нестабильностью машины (неудачи, трудности правильного осуществления рабочего процесса) мы не будем обсуждать здесь факторы, специфичные для классовой борьбы, делающие экономические расчеты неопределенными. Машина, стоимость которой равна 680, теоретически, может быть введена капиталистом, но колебания заработной платы в сторону понижения (более вероятно, что машина освободит рабочих, и их конкуренция приведет к снижению заработной платы) могут поставить под сомнение сделанный выбор. Если в этой отрасли выбор не подвергается сомнению, то Маркс показывает, что этот процесс предусматривает ограничение на введение машин в других отраслях промышленности. Независимо от колебаний цены рабочей силы, движение самой стоимости, девалоризация рабочей силы может бросить вызов техническому прогрессу. В самом деле, увеличение производительности за счет введения машины может привести к снижению стоимости рабочей силы, если материальные элементы, составляющие её, будут воспроизводиться с меньшими затратами времени[4]. То же самое касается элементов постоянного капитала. Поэтому существует противоречивая природа технического прогресса, в котором увеличение производительности за счет снижения издержек производства ставит под сомнение экономический расчет показателя, привязанного к предыдущим издержкам.

Каковы бы ни были причины, существует область вокруг границы, своего рода «ничья земля» технического прогресса, нестабильная, переходная серая зона, которую капиталист не может рассмотреть с уверенностью, и этот момент также является дополнительным фактором для замедления технологического прогресса. На теоретическом уровне технический прогресс подходит к практическому порогу, неясному и неустойчивому, что отодвигает предел рентабельности технического прогресса.

Если мы продолжим анализировать наш пример в таблице, то могли бы проиллюстрировать эту зону на серой области, в которой теоретически жизнеспособность технический прогресс никак не гарантируется.

С другой стороны, механизация и технический прогресс в руках класса капиталистов выглядят как оружие, предназначенное, чтобы разбить социальные и зарплатные требования пролетариата. Повышение заработной платы содействует внедрению машин, разрушающих позиции пролетариата, воссоздавая промышленную резервную армию и усиливая конкуренцию между работниками.

По мере того, как деньги, стоимость и цены будут уничтожены, экономический расчет будет включать в себя общее рабочее время, а не только издержки производства. Коммунистическое общество не знает этой нестабильности и риска в процессе принятия решений.

6 – Эволюция технического прогресса

Вопрос, стоящий перед нами сейчас — как развивается собственное ограничение капиталистического способа производства. Каково влияние производительности труда? Относительный тормоз технического прогресса, поставленный капиталистическим способом производства, возрастает с развитием этого способа производства или наоборот смягчается?

Чтобы сделать это, мы можем сравнить результаты[5], полученные с помощью двух разных обществ: коммунистическое общество и капиталистический способ производства. Если под влиянием параметров, которые мы хотим понять, растет относительная разница между коммунизмом и капитализмом, то мы можем заключить, что развитие капиталистического способа производства сильнее замедляет технический прогресс.

Чтобы обобщить результаты в абстрактной форме, действительной для всех случаев, вернемся к нашему примеру.

6.1. Численный пример

В исходной ситуации (А) у нас есть товар, стоимость которого составляет 2200. Она включает в себя 200 постоянного капитала и 1000 переменного капитала. Таким образом, издержки производства 1200. При добавлении прибавочной стоимости, мы получаем, что общая стоимость товаров составляет 2200. Органическое строение капитала равно 0.2 (200/1000) и норма прибавочной стоимости равна 100% (1000/1000).

Таблица принимает во внимание различные предположения об изменении производительности (колонка 1). Предполагается, что новая машина, скорее всего, уменьшит живой труд в 1,5 или 2 или более раз. Каждая строка в таблице будет соответствовать увеличению производительности, что очень важно.

В следующей колонке (колонка 2) мы находим максимально возможное рабочее время для производства машины в коммунистическом обществе.

Следующая колонка (3) устанавливает предельную стоимость машины в рамках капиталистического способа производства.

Колонка 4 показывает соотношение между коммунизмом и капиталистического способа производства, сравнивая между собой два предела.

В колонке 5 приведены пределы дополнительного рабочего времени, которые можно потратить на машину для данного уровня производительности труда в коммунистическом обществе. При добавлении к первоначальному рабочему времени постоянного капитала, мы получим результат в колонке 2.

В колонке 6 содержится дополнительная стоимость машины в рамках капитализма. Это дополнительная стоимость добавляется к первоначальной стоимости машины с образованием предельной стоимости в столбце 3.

Колонка 7 вычисляет отношение данных колонки 5 к данным колонки 6.

Колонка 8 вычисляет количество переменного капитала, учитывая уровень производительности.

В колонке 9 вычисляется сумма прибавочной стоимости.

Колонка 10 показывает время, отведенное для продукта в коммунизме, и в последней колонке стоимость товара при капитализме.

Краткая информация о колонках.

• Индикатор производительности
• Предел рабочего времени необходимого для производства машины в коммунистическом обществе
• Предел машины для КСП
• Отношение времени в колонке 2 и стоимости в колонке 3
• Предел дополнительного рабочего времени для машины в коммунистическом обществе
• Дополнительная стоимость к стоимости машины в КСП
• Отношение колонки 5 к колонке 6
• Переменный капитал
• Прибавочная стоимость
• Предел общего рабочего времени в коммунистическом обществе
• Предельная стоимость товаров в КСП

Каковы основные результаты вытекают из этой таблицы?

Пример показывает, что отношение между предельными дополнительными стоимостями постоянен и не зависит от уровня производительности. Но в данном случае, норма прибавочной стоимости считается постоянной. Обобщим числовой пример через алгебраические представления, что позволит нам рассмотреть все возможные случаи.

6.2. Обобщение

Предельная стоимость в коммунизме равна сумме затраченного рабочего времени

(1) (𝑣 + 𝑚) α

где 𝑣: переменный капитала, 𝑚: прибавочная стоимость и α: показатель производительности.

По отношению к показателю в таблице α = (1 — 1 / 𝑝′)

В капиталистическом способе производства учет распространяется только на переменный капитал

(2) 𝑣 α

отношение коммунизма к капитализму представлено как

(3) (𝑣 + 𝑚) α / 𝑣 α.

Мы можем упростить этот отношение

(4) 𝑣 + 𝑚 / 𝑣.

С другой стороны, 𝑚 = 𝑣 𝑚′, где 𝑚′ норма прибавочной стоимости

Поэтому мы получаем 𝑣 (1 + 𝑚′) / 𝑣 что после дальнейшего упрощения дает:

(5) 1 + 𝑚′.

Отношение между коммунизмом и капитализмом, следовательно, 1 + 𝑚′.

𝑚′ — норма прибавочной стоимости, степень эксплуатации возрастает с развитием капиталистического производства, мы можем сделать вывод, что чем более развит капиталистический способ производства, тем больше он замедляет относительный технический прогресс.

Когда мы принимаем во внимание изначальные условия, а также не только изменения в стоимости, то есть, когда мы рассматриваем данный органический состав, мы находим, что в таблице, разница между коммунизмом и капитализмом растет с развитием производительности. Когда производительность стремится к бесконечности, и, следовательно, когда α стремится к 1, отношение стремится к 1,833.

Мы можем обобщить результаты, показанные в таблице.

Предел общих издержек на машину в коммунизме равен:

(1) c + (𝑣 + 𝑚) α

Для капиталистического способа производства, эта предельная стоимость составляет:

(2) c + 𝑣 α

Мы знаем, что 𝑚 = 𝑣 𝑚′. Прибавочная стоимость равна переменному капиталу, умноженному на степень эксплуатации.

Таким образом, мы можем изменить уравнение (1):

(3) c + 𝑣 α (1 + 𝑚′)

С другой стороны, c = 𝑣 𝑛. Постоянный капитал равен переменному капиталу, умноженному на органическое строение капитала (𝑛). Учитывая эти результаты, мы можем изменить уравнения (3) и (2), теперь они становятся:

(4) 𝑣 𝑛 + 𝑣 α (1 + 𝑚′) или 𝑣 (𝑛 + α (1 + 𝑚′))

(5) 𝑣 𝑛 + 𝑣 α или 𝑣 (n + α)

Если мы формируем отношение коммунизма к капитализму или (4) / (5), получаем:

(6) 𝑣 (𝑛 + α (1 + 𝑚′)) / 𝑣 (𝑛 + α).

Это уравнение упрощается до

(7) (𝑛 + α (1 + 𝑚′)) / (𝑛 + α) или 𝑛 + α + α 𝑚′ / 𝑛 + α

и становится

(8) 1 + 𝑚′ α / 𝑛 + α

Когда производительность стремится к бесконечности, значит α стремится к 1, это приводит к уравнению:

1 + 𝑚′ / 𝑛 + 1 или 1 + норма прибыли.

Чем более капиталистический способ производства становится производительным, процветающим, тем более он замедляет технологический прогресс. С развитием капиталистического производства, когда капитал становится все более важным, и начинается тенденция к снижению нормы прибыли, разница между потенциальными техническими достижениями снижается. Чем больше капитала накапливается, тем больше он выдыхается, а разрыв уменьшается, буржуазное общество должно зародить другое общество.

Из последнего уравнения легко найти первый большой результат, который мы выделили. Просто можно взять начальные условия равные нулю, то есть, при допущении, что нет постоянного капитала. В этом случае уравнение 1 + 𝑚′ / 𝑛 + 1 становится 1 + 𝑚′ для 𝑛 равной нулю.

Эти результаты стоят среди причин, занимающих не последнюю очередь, когда судьба человечества требует срочно избавления от смертоносного способа производства, который несет значительный скачок в общественном развитии, но стал затруднять свободное развитие вида и его освоение жилищных условий, стихийных бедствий и общественного воспроизводства.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Маркс показывает, что после определенного момента, капиталистический способ производства несовместим с любым рациональным улучшением. Причина в том, что распространение некоторых из этих достижений напрямую ставит под угрозу существование слишком многих капиталистов. Это заставило бы ускорить их исчезновение, столь невыносимое для существования капитала, толкая к чрезмерным концентрации и централизации капитала.

« Что ещё могло бы лучше характеризовать капиталистический способ производства, чем эта необходимость навязать ему принудительным законом государства соблюдение элементарнейших правил гигиены и охраны здоровья?

« Фабричный акт 1864 г. выбелил и вычистил в гончарном производстве более 200 мастерских, после того как они по 20 лет или даже совсем воздерживались от таких операций» (вот оно, «воздержание» капитала!). «В этих мастерских занято 27 878 рабочих, дышавших до сих пор во время чрезмерной дневной, а часто и ночной работы отвратительным воздухом, вследствие чего это вообще сравнительно безвредное производство постоянно грозило болезнью и смертью. Фабричный акт заставил сильно увеличить количество приспособлений для вентиляции »

В то же время эта область применения фабричного акта ярко показывает, что капиталистический способ производства по самому своему существу за известной границей исключает всякое рациональное улучшение. Мы уже неоднократно отмечали, что английские врачи в один голос признают 500 куб. футов воздуха на человека едва лишь достаточным минимумом при непрерывной работе. Хорошо! Раз фабричный акт всеми своими принудительными мерами косвенно ускоряет превращение мелких мастерских в фабрики, а потому косвенно посягает на право собственности мелких капиталистов и обеспечивает крупным монополию, то обеспечение по закону необходимого количества воздуха на каждого рабочего одним махом прямо экспроприировало бы тысячи мелких капиталистов! Это поразило бы самый корень капиталистического способа производства, т. е. самовозрастание капитала, и крупного и мелкого, совершающееся при посредстве «свободной» купли и потребления рабочей силы. Потому-то перед этими 500 кубических футов воздуха у фабричного законодательства захватывает дух. Санитарные учреждения, комиссии по обследованию промышленности, фабричные инспектора снова и снова говорят о необходимости этих 500 кубических футов и невозможности вырвать их у капитала. Таким образом, они фактически заявляют, что чахотка и другие лёгочные болезни рабочих являются условием существования капитала » (Маркс, Капитал I том, гл.13).

С другой стороны, монополия ассоциируется с паразитизмом и ограничением технического прогресса.

« Но тем не менее, как и всякая монополия, она порождает неизбежно стремление к застою и загниванию. Поскольку устанавливаются, хотя бы на время, монопольные цены, постольку исчезают до известной степени побудительные причины к техническому, а следовательно, и ко всякому другому прогрессу, движению вперёд; постольку является далее экономическая возможность искусственно задерживать технический прогресс. Пример: в Америке некий Оуэнс изобрёл бутылочную машину, производящую революцию в выделке бутылок. Немецкий картель бутылочных фабрикантов скупает патенты Оуэнса и кладёт их под сукно, задерживает их применение » (Ленин, Империализм, как высшая стадия капитализма).

[2] Мы оставим в стороне мотивы, такие, как обеспечение безопасности, которые могли бы оправдать использование машин, которые повышают общее рабочее время в обществе для обеспечения выполнения опасных и вредных работ в особенных отраслях.

[3] Конечно, в коммунистическом обществе, денежная форма будет упразднена; тем не менее существует общественный учет на основе рабочего времени, затраченного ассоциированным трудом. Этот труд считается непосредственно общественным, поскольку признается полезным для общества. Труд общественен еще до своего выполнения, потому что опосредован обществом. После своего выполнения он не проходит через посредничество абстрактного труда и денег на рынке после завершения производства, как в буржуазном обществе. Стоимость и её формы будут отменены. Капиталистический способ учета, основанный на издержках производства, выраженных в деньгах, как мы видим, вызывает новое ограничение, которое отодвигает пределы технического прогресса. В наших примерах нельзя забывать о конкретных условиях каждого общества, которые, по понятным причинам связаны со сравнением расчетов, мы не подчеркиваем систематически.

« При общественном производстве денежный капитал отпадает. Общество распределяет рабочую силу и средства производства между различными отраслями производства. Производители могут, пожалуй, получать бумажные удостоверения, по которым они извлекают из общественных запасов предметов потребления то количество продуктов, которое соответствует времени их труда. Эти удостоверения не деньги. Они не совершают обращения » (Маркс, Капитал II том, гл.18).

[4] Эти вопросы процессов валоризации и девалоризации стоят отдельного анализа, и рассмотреть их здесь не представляется возможным.

[5] Это предполагает, что мы возвратим их к общим количественным критериям (к рабочему времени), но нельзя забывать про большие качественные различия (коммунизм не знает формы стоимости).

Robin Goodfellow — Марксизм и промышленная революция 2004

ROBIN GOODFELLOW

МАРКСИЗМ И ПРОМЫШЛЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Октябрь 2014

Оглавление

1. Промышленная революция

В главе «Капитала» (I том), посвященной крупной промышленности, Маркс начинает с подглавы «Развитие машин и механического производства».

Он напоминает об следующем фундаментальном моменте революционного коммунизма: любой прогресс в производительной силе труда есть прогресс в эксплуатации пролетарской рабочей силы и совершенствовании этой эксплуатации. Следовательно, «капиталистическое применение машин» является лишь « особым методом производства относительной прибавочной стоимости »[1].

Необходимо будет заново взглянуть на положения в области технического прогресса; последний направлен прямо против пролетариата. Поэтому представление, связывающее марксизм с культом «прогресса», ошибочно[2]. Из этого не следует делать вывод, что если Маркс не был «за» технический прогресс, то он был «против». Как всегда, мысль Маркса диалектична. Если машинизм является синонимом развития относительной прибавочной стоимости, синонимом увеличения эксплуатации рабочей силы, синонимом валоризации капитала путем увеличения прибавочной стоимости, он в то же время является носителем неограниченного развития производительности, что объявляется материальными основами бесклассового общества.

Экономика часто ассоциируется с медициной. Что касается органических тел, то сравнение не лишено достоинств. Фактически, многие из классических экономистов были еще и врачами (Петти, Кенэ,…). Если экономисты являются докторами капитализма, то их можно разделить на две великие школы; одна рекомендует кровопускание и клизмы, в то время как другая одобряет прием психотропных, допинговых и эйфорических препаратов. Маркс же играет роль судебного медэксперта[3]. Это не биология капитала, а его некролог[4]. Именно с точки зрения будущего общества тело подлежит вскрытию. Будущее общество отрицательным образом присутствует на протяжении всей его работы. Научная точка зрения и революционная точка зрения не разделены окончательно[5]. Не будучи ни экономистом, ни философом, ни социологом, Маркс остается только коммунистом, то есть критиком теоретических представлений о господствующих классах и актором в их революционном свержении.

Понятие «промышленная революция»[6] является частью марксизма[7]. Поэтому то, что определяет «первую» промышленную революцию – если принять, что были другие — это появление машины.

« Поэтому прежде всего необходимо исследовать, каким образом средство труда из орудия превращается в машину, или чем отличается машина от ремесленного инструмента » (Маркс, Капитал том I).

Более того, Маркс немедленно предупреждает нас, что нельзя ожидать четкого, абстрактного определения машины. Такая попытка, характерная для метафизического образа мышления, предполагающего, что всегда можно классифицировать реальность априори, обречена на провал[8].

Прежде всего, этот прогресс направлен, как мы видели, против пролетариата, из которого пытаются извлечь максимум прибавочной стоимости. В то же время по целому ряду причин, которые мы не будем здесь обсуждать, капиталистический способ производства ведет к торможению этого же технического прогресса, ограничивает его потенциал, рассеивает его возможности и тратит впустую производительные силы. С этой точки зрения машина невиновна в пороках, которые она вызывает; речь идет только о её капиталистическом использовании.

2.Машина и промышленная революция

2.1 Компоненты машины

Что же тогда есть машина? Маркс показывает, что любой разработанный механизм состоит из трех принципиально разных частей:

Двигателя:

« Машина-двигатель действует как движущая сила всего механизма. Она или сама порождает свою двигательную силу, как паровая машина, калорическая машина, электромагнитная машина и т. д., или же получает импульс извне, от какой-либо готовой силы природы, как водяное колесо от падающей воды, крыло ветряка от ветра и т. д. » (Маркс, Капитал том I).

Отметим здесь, что источник энергии двигателя безразличен для концепции, что не означает, что он не важен в историческом исследовании, особенно с учетом последствий, которые это может повлечь за собой для формы всего устройства, как и для социальной организации в целом.

Передаточного механизма:

« Передаточный механизм, состоящий из маховых колёс, подвижных валов, шестерён, эксцентриков, стержней, передаточных лент, ремней, промежуточных приспособлений и принадлежностей самого различного рода, регулирует движение, изменяет, если это необходимо, его форму, например превращает из перпендикулярного в круговое, распределяет его и переносит на рабочие машины » (Маркс, Капитал том I).

Машины-орудия:

« Рабочая машина […] — это такой механизм, который, получив соответственное движение [здесь не имеет значения, от какого типа двигателя и какого передаточного механизма он работает прим.], совершает своими орудиями те самые операции, которые раньше совершал рабочий подобными же орудиями » (Маркс, Капитал том I).

Из перечисленных трех элементов только один является характерным для промышленной революции XVIII века: рабочая машина. Функция двух других компонентов заключается только в передаче движения, которое позволяет рабочей машине воздействовать на объект труда. Даже если человек остается двигателем, передающим энергию, революция достигается заменой человека станком.

2.2 Революционные последствия

2.2.1 Неограниченное развитие производительности труда

По своей сути, в своей концепции промышленная революция предполагает исключение человеческих рук из конечного процесса производства — инструмента, атакующего объект труда[9].

Поэтому промышленная революция приводит не к созданию машин, которые являются продолжением руки, как это было с инструментом, а к исключению человека из процесса производства. Исключая человека из процесса производства, человек открывает грандиозные перспективы для производительности труда. С одной стороны, количество инструментов, действующих одновременно, можно приумножить, с другой стороны, увеличить их скорость выполнения.

Следовательно, потенциально в своей концепции промышленная революция порождает перспективу неограниченного развития производительности и, следовательно, перспективы бесклассового общества. С промышленной революцией буржуазия приводит в движение производительные силы, которые вступают в конфликт с ограниченными целями капиталистического производства поиска максимальной прибавочной стоимости. Этот конфликт между тенденцией к неограниченному развитию производительных сил и ограниченными производственными отношениями, характерными для капиталистического способа производства, приводит к общим кризисам перепроизводства (катастрофическим кризисам в том смысле, что общество по социальным причинам время от времени подвергается разрушению, как от стихийного бедствия), которые периодически напоминают нам о том, что пришло время для нового общества. Тенденция этих кризисов все более масштабна и ведет к насильственному ниспровержению капитала.

Именно поэтому социализм говорит о промышленной революции через феномен машинизма. Это не только вопрос технологического развития, нового изобретения в истории человечества[10]. Её прибытие закладывает материальные основы коммунизма, позволяя неограниченное развитие производительности, обеспечивая постоянное сокращение необходимого труда, закладывая основы общества изобилия.

2.2.2 Развитие ассоциированного труда

Но это еще не все! Машинизм вызывает процесс труда, специфический для капиталистического способа производства, и постоянно создает ассоциированный общественный труд. Он создает класс ассоциированных производителей, которые должны освободиться от диктатуры капитала, чтобы иметь возможность реализовать потенциал машин, довести степень производительной силы труда до другого, превосходящего уровня.

« В мануфактуре расчленение общественного процесса труда является чисто субъективным, комбинацией частичных рабочих; к системе машин крупная промышленность обладает вполне объективным производственным организмом, который рабочий застаёт как уже готовое материальное условие производства. В простой кооперации и даже в кооперации, специализированной вследствие разделения труда, вытеснение обособленного рабочего обобществлённым рабочим всё ещё представляется более или менее случайным. Машины же, за некоторыми исключениями, о которых будет упомянуто позже, функционируют только в руках непосредственно обобществлённого или совместного труда. Следовательно, кооперативный характер процесса труда становится здесь технической необходимостью, диктуемой природой самого средства труда » (Маркс, Капитал том I).

2.2.3. Специфически капиталистический процесс труда: реальное подчинение труда капиталу

Мы часто обсуждали тот факт, что капиталистический способ производства претерпел качественную модификацию своего процесса производства и особенно своего процесса труда. Маркс говорит нам, что подчинение труда капиталу становится реальным[11]. Это в точности соответствует наступлению промышленной революции. Как только процесс труда становится особенно капиталистическим, весь производительный аппарат оказывается втянутым в постоянные потрясения. Это движение, которое первоначально происходит путем распространения из одной сферы производства в другую, в свою очередь влияет на другие слои общества, в частности на средства транспорта и связи.

« Переворот в способе производства, совершившийся в одной сфере промышленности, обусловливает переворот в других сферах. Это относится прежде всего к таким отраслям промышленности, которые переплетаются между собой как фазы одного общего процесса, хотя общественное разделение труда до такой степени изолировало их, что каждая из них производит самостоятельный товар. Так, например, машинное прядение выдвинуло необходимость машинного ткачества, а оба вместе сделали необходимой механико-химическую революцию в белильном, ситцепечатном и красильном производствах. Таким же образом, с другой стороны, революция в хлопчатобумажном прядении вызвала изобретение джина, машины для отделения хлопковых волокон от семян, благодаря чему только и сделалось возможным производство хлопка в необходимом теперь крупном масштабе » (Маркс, Капитал том I).

Начатое с промышленной революцией[12], реальное подчинение труда капиталу начинает быстро продвижение между последней четвертью XVIII и первой третью XIX веков.

Поэтому, как только завершится промышленная революция, как только будет установлен процесс труда, характерный для капиталистического способа производства, который определяется реальным подчинением труда капиталу, будут заложены материальные основы коммунизма. С этого момента появляется не только возможность коммунизма, но и необходимость освободить производительные силы от оков капиталистических производственных отношений. Кроме того, так как коммунизм возможен, что его современное сознание рождается с марксизмом и формированием пролетарского класса как независимой политической партии. Согласно материалистическому пониманию истории, современный научный социализм, в противовес к утопическому социализму, утвердился уже в конце первой половины XIX века.

3. От машины-орудия к паровой машине

3.1 Общий механизм

Вернемся к демонстрации Маркса. Мы оставили его с машиной-орудием и сердцем промышленной революции. Все устройство принимает следующую форму, а рабочая машина является ключевым элементом, который определяет промышленную революцию:

3.2 Двигатель и паровая машина

Как только промышленная революция заменит человека, который управляет инструментом, машиной, общее распространение этого процесса открывает еще один важный компонент этого механизма: двигатель.

« Поскольку предположено, что человек действует уже только как простая двигательная сила и что, следовательно, место его орудия заступила машина-орудие, то силы природы могут заменить его и как двигательную силу » (Маркс, Капитал том I).

Машинизм включает в себя поиск регулярности, постоянства, мощности и контроля над ней, скорости повторения действия двигателя. Маркс рассматривает различные движущие силы, которые в совокупности представляют собой уроки прошлого в отношении использования определенных источников энергии[13]. Именно в этом контексте подходит паровая машина. Если она не лежит в основе промышленной революции (поскольку, опять же, эту роль играет машина-орудие, а не производство энергии), если она рождена от промышленной революции больше, чем была её причиной[14], то, тем не менее, она позволяет выйти за пределы, с которыми сталкиваются другие двигательные силы.

« Только с изобретением второй машины Уатта, так называемой паровой машины двойного действия[15], был найден первичный двигатель, который, потребляя уголь и воду, сам производит двигательную силу и мощность которого находится всецело под контролем человека » (Маркс, Капитал том I).

3.3 Обратный эффект паровой машины

Паровая машина также будет иметь важные последствия. Её мобильность позволяет сосредоточить в городах производство, которое до сих пор распространялось в деревнях. Комментатор того времени отметил, что « Паровая машина — мать промышленных городов »[16].

С другой стороны, это техническое приложение универсально по объему. Таким образом, мы находим это, в частности, в транспортной революции (например, железная дорога, паровая навигация), которая является следствием промышленной революции.

Другой аспект паровой машины заслуживает особого внимания. Это повод для Фридриха Энгельса написать одну из самых красивых страниц по диалектике[17]. Диалектический аспект отношений и переворотов не присутствует систематически в своем пространстве данного времени. Когда его нет, диалектическая мысль позволяет нам его предвидеть. Как только человеку удалось управлять огнем, силой трения, значительнейшего события, из когда-либо произошедших, он превратил механическое движение в тепло. Лишь тысячи лет спустя диалектика процесса закрывает свой цикл после преобразования тепла в механическое движение и, следовательно, с открытием паровой машины.

Новый этап наступает, как только после изобретения машин, затем и сами машины стали производиться с помощью с машин. Поэтому крупная промышленность « стала на свои собственные ноги »[18] . Это явление относительно машин происходит в первой трети XIX века. Во второй трети строительство железных дорог и паровое судоходство сделали необходимыми «циклопические машины»[19] для постройки первичных двигателей. Этот этап, как мы видели, касается машин, предназначенных, в частности, для создания первичных двигателей для океанского судоходства, и относится ко второй трети XIX века; следовательно, на столетие позже начала промышленной революции.

В наши дни, когда появилась микроэлектроника, может показаться заманчивым противопоставить этой фазе промышленной революции более современную фазу, на которой этот гигантизм если не исчез, то, по крайней мере, был бы сведен к минимуму. Но представить, что современные производительные силы перестали быть крупными, значит игнорировать, например, атомные электростанции и их огромные градирни и их особенно сложные котельные для топливных баков, значит игнорировать современный сталелитейный завод с его прокатным станом, значит игнорировать всю нефтехимическую отрасль с её крекинговыми и перерабатывающими установками, значит игнорировать производство гигантских танкеров и других судов непревзойденных размеров, значит игнорировать грузовые самолеты, которые могут доставить за один рейс столько, что хватит на питание целого города, и скоростные поезда, значит игнорировать внушительные сооружения, туннели (например, туннель под Ла-Маншем или туннельный мост, соединяющий Данию со Швецией), мосты длинной протяженности, высотные здания. Хотя гигантский ускоритель элементарных частиц в США не был завершен, то ускоритель ЦЕРН, который в три раза меньше с его 27-километровым кольцом, остается самой сложной машиной, когда-либо созданной человеком. И последнее, но не менее важное: военный арсенал теперь способен многократно уничтожить планету. Короче говоря, буржуазия никогда не использовала так много фараонских производительных (и разрушительных) сил. Будь то в бесконечно малой или в безгранично большой области, как никогда ранее, буржуазия руководит развитием производительных сил, которые показывают, на что способен человеческий род. Если «Манифест Коммунистической партии» — это апология буржуазии, то необходимо написать еще один.

4. На пути к полной автоматизации

С тех пор во всех компонентах механической системы человек был исключен. Мы приближаемся к концепции автоматической системы. Поэтому полная автоматизация процесса производства является частью концепции промышленной революции. Изолированная машина уступает место системе машин, которую Маркс называет «Maschinerie» (на немецком языке), которую чаще всего переводят как «машинизм», но которую также можно перевести как «машинерия».

« […] тогда и двигательная машина приобретает самостоятельную форму, совершенно свободную от тех ограничений, которые свойственны человеческой силе. С этого времени отдельная рабочая машина, которую мы рассматривали до сих пор, низводится до степени простого элемента машинного производства. Одна машина-двигатель может теперь приводить в движение много рабочих машин одновременно ». (Маркс, Капитал том I).

Диалектический характер созданных этим способом взаимоотношений развивается Марксом в следующем предложении:

« С увеличением количества рабочих машин, одновременно приводимых в движение, растёт и машина-двигатель, а вместе с тем передаточный механизм разрастается в широко разветвлённый аппарат » (Маркс, Капитал том I).

Взаимное развитие этих различных элементов в конечном итоге приводит к автоматической системе машин, которая составляет разработанное оборудование[20].

« В расчленённой системе рабочих машин, получающих своё движение через посредство передаточных механизмов от одного центрального автомата, машинное производство приобретает свой наиболее развитый вид. На место отдельной машины приходит это механическое чудовище, тело которого занимает целые фабричные здания и демоническая сила которого, сначала скрытая в почти торжественно-размеренных движениях его исполинских членов, прорывается в лихорадочно-бешеной пляске его бесчисленных собственно рабочих органов » (Маркс, Капитал том I).

Прежде чем закрыть эту главу, давайте отметим две вещи, которые могут быть полезны при анализе реальных масштабов других «промышленных революций».

• Кроме транспорта, революция в промышленности и сельском хозяйстве произвела переворот в средствах связи, в частности, это телеграф.
• Машина позволяет изготавливать формы, недоступные для самого искусного и опытного ручного труда.

В итоге :

Действительная промышленная революция начинается в 18 веке. Эта концепция является частью марксизма.

Это не просто список изобретений или просто «технологическая» революция; промышленная революция нарушает условия производства, создавая, с одной стороны, класс современного пролетариата и ассоциированный труд, с другой стороны, производительный потенциал для создания материальной основы бесклассового общества. Социальные классы не только больше не нужны, но и становятся препятствием для этого развития.

В этих условиях само понятие «второй» промышленной революции или серии последовательных технологических революций теряет значительную часть своей материальной основы. Именно на основе машинизма открывается перспектива неограниченного увеличения производительности труда, независимо от технических форм, в которых он осуществляется, и различных моментов, которые он переживает во время история капиталистического способа производства. Курс, открытый промышленной революцией (впредь без порядкового номера), затем протекает с определенными эволюциями, разрывами и особенностями, которые необходимо выявить и которые необходимо проанализировать, но в соответствии с тем, что возникает с зарождением машин.

5. «Вторая промышленная революция»

5.1 Первый итог

Мы показали, что концепция промышленной революции принадлежит коммунистической теории и что она должна быть связана с предвидением коммунизма, материальные основы которого стали возможными благодаря самому развитию машинизма.

Теперь мы можем обратиться к понятию «вторая промышленная революция». Мы видели, что с промышленной революцией это был не просто список изобретений, а качественный скачок в капиталистическом способе производства с появлением специфически капиталистической технологии, которая позволяет капиталу реально подчинять труд. Поскольку, напомним, концепция промышленной революции исчерпывает вопрос развития производительности и автоматизации, материальные основы новой промышленной революции значительно меняются; больше нет доказанной материальной базы для обоснования концепции типа «промышленной революции», масштабы, а также последствия которой мы попытались показать. Но то, что концепция исчерпана, несмотря на то, что такая концепция никогда полностью не достигает реальности и нуждается в совершенствовании, не означает, что она уже воплощена. Между началом промышленной революции и иллюзорным миром, где все производство было бы автоматизировано, находится именно то место, где концепция реализуется, чтобы реальность приблизилась к концепции и, при необходимости, уточнила её. Поэтому мы можем тут же поставить под сомнение масштабы такой концепции, как «вторая промышленная революция». Понятие отсутствует в марксизме, в то время как Маркс и Энгельс были её современниками, если мы ссылаемся на определенные значения термина. В то же время, поскольку в раскрытии концепции есть особенности, особые моменты, ускорения и качественные скачки, важно понять их и объяснить значение. Несомненно, что с понятием «вторая промышленная революция» мы находимся в идеологическом тумане, где любит блуждать интеллигенция, представляющая буржуазию. Поэтому мы должны одновременно критиковать эту идеологию и, если это имеет смысл, показать, что происходит в ходе капиталистического способа производства на самом деле.

5.2 Запутанная и переменчивая концепция: наиболее согласованный вариант

Понятие «вторая промышленная революция» сразу предстает под знаком наиболее полной интеллектуальной неразберихи. Существует ли она вообще? Когда она началась? Каковы её особенности? По всем этим вопросам царит наибольшее разнообразие мнений.

Начнем с самого согласованного мнения. То, что подается в исторических программах, преподаваемых в средних школах во Франции. Чему буржуазия учит молодежь?

Она говорит , что в последние десятилетия XIX века, новые открытия и нововведения трансформирует условия жизни. Мы перечислим следующее:

• Новые источники энергии с помощью электричества и нефти (динамо-машина в 1871 году, дистанционная передача электроэнергии, гидроэлектростанция — 1878, лампа накаливания — 1879, двигатель внутреннего сгорания – 1893, и дизельный двигатель открывают будущее нефти);
• Новые средства связи (телефон — 1876, фонограф — 1877, TSF – 1890-е, кино — 1895)
• Рост химической промышленности (искусственный текстиль, пластмассы, удобрения, парфюмерия и синтетические красители)
• Распространение алюминия ставшего благодаря электролизу менее дорогим металлом. В свою очередь, металлургия железа переживает новый виток прогресса.
• Новые виды транспорта (пароходы, вытесняющие парусный флот, велосипед, появление автомобиля, изобретение авиации) и создание новых коммуникационных маршрутов (Суэц, Панама, трансконтинентальные железные дороги).
• И другие элементы, связанные с научным и медицинским развитием, такие как снижение смертности под воздействием работы Пастера.

Согласно этой точке зрения, вторая промышленная революция происходит в 1870-х годах и основана на ряде открытий, ведущих к новой материальной цивилизации (электричество, автомобиль, химия и т. д.).

Но поскольку границы нелегко установить[21] , некоторые авторы считают необходимым укрепить свою точку зрения, выдвигая более «структурные» аспекты. Так, Ив Крозе и Кристиан Ле Бас в I томе «Мировая экономика — от промышленной революции до 1945 года», опубликованном Hachette, считают, что наука сыграла лишь незначительную роль во время первой промышленной революции, в то время как в конце XIX века она смогла стать «прямым центром производства» и воздействовать на «производственные структуры». Подобную идею защищает, например, Франк Ашар, преподаватель истории науки: « В 1870-х годах Европа и, в частности, Великобритания узнали то, что историки называли второй промышленной революцией: развитие промышленности, основанной на научных исследованиях » (Cahiers de science et vie – Le cas du champ électromagnétique).

5.3 Концепция, обращенная против революционной теории

На первый взгляд нельзя не удивляться разнице между грандиозным анализом содержания промышленной революции, установленным, как мы видели, революционным коммунизмом (автоматизация, устранение человека в процессе производства, неограниченный рост производительности, новый, специфически капиталистический процесс труда, развитие ассоциированного труда, материальные основы коммунизма) и, с другой стороны, нищета буржуазной аргументации, которая сводится к перечислению изобретений. Не то чтобы некоторые изобретения не имели значения — электрический свет и автомобиль само собой разумеющимися для большинства в странах, где наиболее развит капиталистический способ производства[22], но здесь мы имеем дело с целым рядом изобретений, которые ничем не связаны, без какой-либо концептуальной силы. Там, где для социализма есть концепция с революционным социальным значением (и к тому же обозначается как таковая[23]) для буржуазных историков мы находим историю технологии, когда революция не просто история источников энергии. Если следовать такому энергетическому подходу, то [первая] промышленная революция будет характеризоваться углем, паровым двигателем и железной дорогой, а вторая — электричеством, пластмассой и автомобилем. Но, по сути, ничего не сказано о разрыве, о качественном скачке, который мог бы оправдать звание новой промышленной революции. Поэтому мы можем видеть, что вся сила коммунистического анализа и его последствия исчерпывается, замалчивается, игнорируется или смягчается в пользу чисто технологического видения. Радикальная критика капиталистического способа производства, объявление о его преодолении, грандиозное социальное и политическое измерение этой концепции сведены на нет в пользу истории энергетики, транспорта и средств связи.

Что касается включения науки в капитал, то с самого начала капиталистического производства знания обращаются против пролетариата и развиваются в одностороннем порядке, капитал овладевает ими. Это явление усиливается с ростом мануфактурного производства и достигает кульминации в крупной промышленности: наука становится независимой производительной силой, призванной на службу капиталу. Однако разные науки развиваются с разной скоростью, и если некоторые из них, такие как механика, родились до наступления современного капитализма, то именно с его наступлением науки развиваются (неравномерно), в зависимости от внутренней сложности[24] , при этом они получают необходимый импульс для своего развития[25]. Современный капиталистический способ производства постоянно сотрясает условия производства.

Поэтому вопрос приобретает совершенно новый свет. Понятие «вторая промышленная революция» здесь появляется только как средство релятивизации, подслащивания, фильтрации и разоружения понятия «промышленная революция». Речь идет о том, чтобы вписать понятие в порядок, заставить шагать в ногу, лишить его любого революционного значения. Речь идет о том, чтобы обойти смысл, придаваемый ему научным социализмом, чтобы перетащить концепцию, беззубую, кастрированную, в буржуазный лагерь. За заявлением о насильственном свержении капиталистического способа производства следует его триумфальное шествие к прогрессу, прерываемое последовательными «промышленными революциями».

С точки зрения буржуазных историков, здесь есть упущение, что показательно. На хорошем французском языке, когда мы говорим о «второй промышленной революции» — «seconde révolution industrielle» (так же, как мы говорим о «второй мировой войне» — «seconde guerre mondiale»), это означает, что мы не ожидаем третью, иначе мы должны были бы сказать «вторая» как «deuxième». Следовательно, «вторая» как «seconde» существует только для того, чтобы релятивизировать «промышленную революцию», превратить её в «первую промышленную революцию» и этим самым втянуть её в буржуазную колею.

Однако это не означает, что не существует определенных конкретных периодов, когда скопление изобретений или конкретное изобретение, открытий, научных достижений не приобретает особого значения. Социализм имеет представление о классификации этих результатов, но, как мы увидим, это не имеет отношения к перечислению открытий и еще меньше — к истории источников энергии.

В любом случае мы пришли к первому результату: в первоначальном понимании этого термина концепция «второй промышленной революции» не имеет конкретного содержания по сравнению с концепцией промышленной революции. Более того, оно прямо направлено против пролетарской теории с желанием понизить концепцию до уровня технологической революции, опошляя её под углом простой истории изобретений и источников энергии. Эта концепция допускает всю путаницу, поскольку, в зависимости от перспективы технологий, из которой ведется оценка, мы можем по-разному отсчитывать «вторую», а затем «третью»,… промышленные революции. Например, те, кто одобрил всплеск научных изобретений 1870-х годов в качестве «второй» промышленной революции, назовут эпоху, открывшуюся с появлением вычислительной техники, микропроцессоров в 1950-х годах, «третьей» промышленной революцией. С другой стороны, другие, которых мы анализируем ниже, назвали бы последний период является периодом «второй» промышленной революции. Вряд ли третья промышленная революция завершена (?), что не мешает некоторым объявлять о перспективе четвертой промышленной революции, основанной на Интернете, интеллектуальных роботах и заводах. Согласно получающим стипендию специалистам по капиталистическому способу производства, фабрика 4.0 уже вовсю работает.

Короче говоря, скажем, прямо что по отношению ко всем этим заблуждениям коммунизм признает только одну, текущую и основополагающую для современного капитализма, которая также означает его преодоление.

5.4 Торгаши в засаде на фронте мысли

Перейдем ко второй группе мнений об этом выражении «второй промышленной революции». Он тоже включает в себя множество оттенков. Начнем с самого радикального, возглавляющего то, что другие еще называют «третьей промышленной революцией». Эта группа состоит из капитанов индустрии электроники и информационных технологий. Она утверждает, что именно Интернет стал причиной второй промышленной революции. Например, глава Cisco, компании с оборотом в 12,5 миллиардов долларов, являющейся ведущим в мире поставщиком сетевых решений для Интернета, заявляет:

« Пять лет назад мы предсказывали, что окажемся в центре второй промышленной революции, которая глубоко изменит будущее страны, бизнеса и людей. Сегодня Интернет уже стал основным двигателем экономического роста […] Вторая промышленная революция только начинается, и государства и компании во всем мире обращаются к Cisco в качестве эксперта по Интернету, чтобы помочь им адаптировать свои бизнес-модели и свои страны к этой новой эре. Поэтому мы очень довольны результатами, которых мы достигли во всех продуктовых линейках, сферах бизнеса и географических центрах » (Джон Т. Чемберс, президент Cisco Systems, 11 августа 2000 г.).

То же самое мнение, с другой стороны масштаба бизнеса, с этим новым создателем: « С университетским образованием (HEC) я решил специализироваться на маркетинге в 1985 году, и я основал Aequalis в 1991 году. В начале 1995 года я впервые услышал об Интернете и начал заниматься серфингом. У меня была идея в 1997 году. После того, как я разработал несколько веб-сайтов для наших клиентов, я хотел разработать свой собственный продукт, потому что был убежден в огромном потенциале Интернета: своего рода вторая промышленная революция, когда поезда отправляются один за другим » (Роберт Пальм, основатель стартапа в Швейцарии).

Здесь мы без труда заключаем о том, что концептуализация напрямую связана с непосредственными интересами капитала. Это делается для того, чтобы убедить клиентов в том, что они имеют дело не с третьей промышленной революцией, что свела бы к минимуму событие, а со второй, столь необычное событие, происходит только каждые два или три столетия. Такое откровение не может не вдохновить их на покупку этих необходимых товаров, чтобы не пропустить новый Иерусалим.

5.5 Шарлатаны, нанятые консалтингом

В том же духе, но с другой линией, которая обусловлена различными местами, которые занимают эти действующие лица, мы находим литературу Andersen (не того, кто пишет сказки, а того, кто фальсифицирует счета…). Капиталисты, большие или малые, непосредственно связанные с интернет-сектором, заинтересованы в драматизации и преувеличении своего предложения. Консалтинговые фирмы, которые не могут из-за своей позиции игнорировать успехи своих клиентов из всех отраслей бизнеса, играют ту же песню, но наделяют её более «историческим» звучанием. Andersen особенно выделялся в 2001 году, когда разразился скандал с Enron. Затем обнаружится, что эта компания скрывала подделку счетов и уничтожение документов. Учитывая тот факт, что мы рассматриваем аудит, то есть деятельность, основанную на документах и бухгалтерских документах, которые имеют определенную объективность, независимо от того, выражены ли эти счета в общем знаменателе, долларах и в определенных рамках, плане счетов, мы можем измерить широту этих компаний, когда дело доходит до более субъективной деятельности, такой как консалтинг. Используя легковерие и наивность лидеров бизнеса и акционеров, эти компании могут сказать что угодно, если это обещает легкий и значительный доход. Они несут часть ответственности за формирование «интернет-пузыря» конца 90-х годов и за интенсивные и бредовые спекуляции, охватившие капиталистическую планету, основанные на идиотских соображениях «новой экономики».

Итак, предоставим слово современным шарлатанам:

« Можем ли мы говорить о третьей промышленной революции? Выражение промышленной революции все чаще используется в связи с революцией, связанной с информационными и коммуникационными технологиями. Но как именно мы узнаем промышленную революцию? С точки зрения эволюции мировой экономики, вопрос заключается в том, чтобы понять, как появление новых технологий может вызвать глубокую трансформацию биржи, основы нашей экономики. Любая выгода, которую людям удается достичь во времени и пространстве, в котором организованы их обмены, превращается для них в дополнительное богатство.

Промышленная революция характеризуется новым источником энергии, двигателем и появлением нового способа общения и обмена.

В XIX веке, первая промышленная революция, как угольная энергия, как паровая машина и как новый железнодорожный способ коммуникаций.

Вторая промышленная революция начинается с Первой мировой войной. Новый источник энергии, нефть, позволил разработать двигатель внутреннего сгорания, а затем всю автомобильную и авиационную промышленность. Эти новые средства коммуникации вызывают сильный рост мировой экономики, движимый Соединенными Штатами.

Третья промышленная революция характеризуется новым источником энергии, информацией; появляются новые двигательные силы компьютерных и информационных систем; развивается новый способ общения и обмена с сетями и Интернетом.

Если эта непосредственная сетевая экономика, которую мы переживаем, действительно является признаком глубоких перемен, тогда осмелимся же поприветствовать третью промышленную революцию! » (Ален Ричмонд для Andersen).

Достаточно сослаться на анализ промышленной революции, сделанный социализмом, чтобы измерить, в какой степени Andersen возводит в ранг методологии упрощение, не говоря уже о глупости. Как и в случае с авторами выше, Andersen не обременяет себя историей, даже историей от буржуазных историков!

Согласно этой речи, вторая промышленная революция произошла накануне Первой мировой войны, почти через полвека после начала, предложенного буржуазными историками. Но это не вопрос анализа фактов. Согласно предписаниям консалтинговых фирм, речь идет об извлечении из фактов псевдорациональной систематизации, которая будет предметом сетки анализа. По такой логике мы получаем «методологию» анализа промышленной революции благодаря тройке «источник энергии — двигатель — средство связи»[26], Идеал такого типа компаний заключается в том, чтобы затем перепродавать такие методологии, применяя их менее опытными консультантами и, следовательно, менее оплачиваемыми. Поэтому поиск методологий является неотъемлемой частью их системы мышления, позволяющей им улучшать свои коммерческие возможности и получать максимальную прибыль, даже если это означает использование лопатки для обуви или удара кувалдой, в случае представленных видов разработанной абстрактной «методологии». Попутно можно заметить, как этот оторванный интеллектуальный подход приводит к тупости, если не к самому вопиющему цинизму. Действительно, совмещение второй промышленной революции с империалистической бойней, одной из крупнейших, кризисом в период между двумя мировыми войнами и его кульминацией во Второй мировой войне, которая ознаменует появление компьютеров и, следовательно, начало «третьей» промышленной революции, без упоминания каких-либо из этих фактов и утверждение, что это был период «значительного прогресса мировой экономики», оставляют желать лучшего в отношении интеллектуальных способностей некоторых представителей буржуазии.

Следовательно, фракции класса капиталистов, непосредственно связанные с капиталистическим производством в Интернет-секторе, доказывают существование новой промышленной революции (второй или третьей в зависимости от их близости к сектору). Когда мы будем более конкретно рассматривать третью промышленную революцию, мы увидим другие факторы, составляющие дискурс.

5.6 Ничто не ново под луной

Теперь взглянем на последнюю основную манеру речи. Она звучит из уст некоторых экологических кругов, для которых грядет вторая промышленная революция, которая будет подтверждена солнечной революцией.

« С точки зрения истории цивилизации солнечная эра сигнализирует об отказе от агломерации. Поскольку экономическая деятельность всегда должна следовать за источниками энергии, ориентация на децентрализованные источники энергии ведет к общей децентрализации. Глобальная солнечная экономика сделает технически невозможным концентрацию ресурсов и капитала. Поскольку солнечные ресурсы неисчерпаемы, может развиться возможность создания модели устойчивой цивилизации. Поскольку солнце не может быть приватизировано, никто не сможет угрожать элементам этой модели цивилизации.

Результатом является увеличение индивидуальной, социальной и экономической свободы, которая не препятствует свободе других. Ориентация на глобальную солнечную экономику требует второй промышленной революции, которая, с другой стороны, должна быть технической революцией в энергетике. Она разовьет преимущества первой промышленной революции, но преодолеет её жизненные недостатки. Она позволит обобщить индустриально-техническую эволюцию сил производительности труда для всего человечества » (Герман Шеер, (1944-2010), экс-президент Европейской ассоциации по солнечной энергии Eurosolar, лауреат Нобелевской премии за 1999 год, член и заместитель СДПГ).

В этом видении истории промышленная революция охватила источники ископаемой энергии: сначала уголь (для «первой» промышленной революции), а затем нефть (для «второй») с вытекающими отсюда последствиями выбросов углекислого газа. Здесь у нас есть только энергетическая история, независимая от истории производства, отношений между классами и формами эксплуатации. В конечном счете, изобретение огня рассматривается как использование биомассы для производства энергии. Вся историческая арка человеческого вида сводится к эволюции и освоению источников энергии. Многолетняя борьба человека за господство над природой и восхождение к пределу, когда бесклассовое общество становится не только возможным, но и необходимым, является лишь одним моментом в истории ископаемого хозяйства и истории вида, что занимается загрязнением. Связь между капиталистическим способом производства и уничтожением природы никогда не подчеркивается, вместо чего говорится о вегетарианских увлечениях[27], анти-вивисекции, отказе от качественных различий между человеческим видом и другими видами (антиспесишизм). Здесь нет необходимости в социальной революции для высвобождения производительных сил, человеческому роду достаточно осознать опасность, которую несет истощение природных ресурсов, обратиться к эксплуатации новых форм энергии для восстановления естественного баланса. Наши противники демонстрируют запутанную слепоту в отношении определения капиталистических производственных отношений; сказать, что солнце свободно и не может быть присвоено, значит забыть тот факт, что для освоения его энергии не обойтись без технических инфраструктур. То есть в рамках капиталистического способа производства нужно авансировать постоянный капитал. Человеческий труд для их установки, мониторинг и их поддержание так же необходимы. То есть переменный капитал тоже должен быть авансирован. И класс, который авансирует этот капитал и который имеет монополию на него, является классом капиталистов. Для размещения этих объектов обычно необходима земля, которая может быть монополизирована и принадлежать землевладельцам. Более того, как мы уже знаем, цель капиталистического производства, будь то производство зеленой энергии или производство на основе ископаемых источниках энергии, состоит в том, чтобы производить максимальную прибавочную стоимость. Желая поставить себя выше борющихся классов, экологическая идеология нацелена только на консервацию действующего способа производства.

5.7 Два равняется трём

Наконец приходит последняя категория действующих лиц. Они старше, чем фокусники-торгаши интернет-революции, в некотором роде, тем не менее, их глупые и оплаченные наследники. Эта группа принадлежит к мыслителям второй промышленной революции, связанной с кибернетикой. Среди них мы находим одного из основателей этой дисциплины и одного из отцов теории информации, Норберта Винера. « […] Кажется, как отмечает Норберт Винер, мы сейчас находимся в начале «второй промышленной революции», сравнимой с той, что произошла в прошлом веке. Эта революция является результатом применения кибернетики: в то время как первая промышленная революция сопровождала введение более удобных методов получения энергии, вторая происходит от новых возможностей, с которыми мы сталкиваемся при автоматической реализации определенных психических процессов […] » (Роберт Валле, 1952 год. Основатель в 1950 году кружка кибернетических исследований).

К кибернетике мы еще вернемся в разделе, посвященном «третьей промышленной революции».

Кибернетика, как и искусственный интеллект, допускает философскую и методологическую ошибку, путая мысли и расчеты, и в результате сравнивает компьютер с мозгом. Все это объединяет критику буржуазных концепций автоматизма и автоматизации, на которые у нас здесь нет свободного времени — за исключением нескольких элементов, обсуждаемых в следующей главе — но это важная задача в работе по защите и развитию коммунистической теории.

Поскольку анализ потерял всякую строгость, как мы показали, с того момента, как мы начинаем нумеровать серию «промышленных революций», возникает путаница и некоторая взаимозаменяемость между характеристиками «второй» и «третьей» промышленных революций, даже так называемой «четвертой». Вот почему мы уже можем видеть всплывающие здесь аргументы, выдвигаемые сторонниками «третьей промышленной или технологической революции», которую мы рассмотрим в следующей главе.

В заключение по этому вопросу, каким бы образом мы ни представляли эту «вторую промышленную революцию», мы видим, что она, прежде всего, враждебна революционному коммунизму, так, независимо от того, представлена она как концепция, опошляющая понятие промышленной революции и лишающая его какого-либо революционного значения или как коммерческий аргумент, или как новый золотой век, допускающий гармоничное развитие капитализма без необходимости прибегать к методам, защищаемым социализмом: социальной революции и революционной диктатуре.

5.8 Взгляд на проблему со стороны марксизма

Однако это не означает, что не существует определенных конкретных периодов, когда происходит накопление изобретений (или появление конкретного изобретения), открытий, научных достижений, или они не имеют особого значения. Социализм имеет представление о классификации этих результатов, но, как мы увидим, это не имеет отношения к перечислению открытий и еще меньше — к истории источников энергии.

Маркс (умерший в 1883 году) и еще больше Энгельс (умерший в 1895 году) стали свидетелями этой «второй промышленной революции». Хотя они научно обосновывают концепцию «промышленной революции», они не торопятся заявить о второй промышленной революции. Не потому, что они проигнорировали изобретения, на которые ссылаются историки. Например, Энгельс официально раскритикует узкие эмпирические взгляды на электричество, а вместе Маркс и Энгельс испытают восторг от дистанционной транспортировки электроэнергии (Депре), применения химии к производству (Либих)… — но по той веской причине, что явления, о которых мы уже говорили и которые были известны при их жизни, лишь воплощали в жизнь концепцию, открытую ранее. В осуществлении этой концепции, электричество имеет особое значение и с этой точки зрения знаменует качественный скачок, сигнализирующий об использовании всех форм энергии. Поэтому электричество продолжает, в этом качественном скачке, движение, вызванное еще паровой машиной, которое, как мы видели, относилось к части машинизма (двигателя).

« Шум, который поднял Фирек по поводу электротехнической революции, ничего не смысля в этом деле, только реклама для изданной им брошюры. Но в действительности это колоссальная революция. Паровая машина научила нас превращать тепло в механическое движение, но использование электричества откроет нам путь к тому, чтобы превращать все виды энергии — теплоту, механическое движение, электричество, магнетизм, свет — одну в другую и обратно и применять их в промышленности. Круг завершен. Новейшее открытие Депре, состоящее в том, что электрический ток очень высокого напряжения при сравнительно малой потере энергии можно передавать по простому телеграфному проводу на такие расстояния, о каких до сих пор и мечтать не смели, и использовать в конечном пункте, — дело это еще только в зародыше, — это открытие окончательно освобождает промышленность почти от всяких границ, полагаемых местными условиями, делает возможным использование также и самой отдаленной водяной энергии, и если вначале оно будет полезно только для городов, то в конце концов оно станет самым мощным рычагом для устранения противоположности между городом и деревней [28]. Совершенно ясно, однако, что благодаря этому производительные силы настолько вырастут, что управление ими будет все более и более не под силу буржуазии. Тупица Фирек видит в этом лишь новый аргумент для своего излюбленного огосударствления: то, чего не может сделать буржуазия, должен сделать Бисмарк » (Энгельс Бернштейну, 28 февраля — 1 марта 1883).

Показывая масштабы использования электричества, мы, тем не менее, не делаем вывод, что технологический разрыв в то же время означает концептуальный разрыв. Действительно, каждый новый прогресс производительной силы труда, науки и техники всегда в большей или меньшей степени реализует концепцию промышленной революции. И, как всегда, прогресс производительных сил является синонимом как возросшей эксплуатации, так и потенциала освобождения. Курс, открытый промышленной революцией, не закрывается, он сопровождает все капиталистическое развитие до его революционного преодоления.

6. «Третья промышленная революция»

6.1 Напоминание для тех, кто не совсем понял

Как мы уже видели, для научного социализма характеристика промышленной революции заключается в том, что ручной труд удаляется из процесса производства. Поэтому идея автоматизации производства сразу же оказывается включённой в эту концепцию.

Однажды, во время одной из дискуссий, товарищ выступил против сохранения ручного труда, его реальности в современном обществе и аргументировал это, основываясь на собственном опыте и своем обучении на профессию токаря и слесаря-фрезеровщика. Этот аргумент стоит проанализировать, тем более что социализм всегда делал акцент на отмене различия между ручным и «интеллектуальным» трудом исторической целью своих действий[29].

Как известно, концепция не сразу воплощается в жизнь. И если концептуально машина должна будет вытеснить человека из процесса производства, то это не значит все производство тут же будет выполняться автоматически. Подобное представление о процессе, инициированном промышленной революцией, предполагает, что человек, сидя за рабочим местом, должен будет наблюдать за тем, как на его глазах собирается куча предметов, что сортируются, транспортируются, готовятся и падают прямиком в рот.

Помимо того, что высокая степень автоматизации подразумевает, что капиталистическое производство исчезло и что представление полностью автоматизированного общества явно абсурдно[30], это значит игнорировать, что означает понятие.

Со временем последнее становится действительностью. Реальность приближается к понятию, никогда полностью не сливаясь с ним, так же, как понятие только стремится к представлению реальности, не претендуя на полное её понимание; оно тоже должно развиваться, чтобы приблизиться к реальности. Другими словами, то, что происходит на наших глазах с последовательной и одновременной мобилизацией различных наук, и что буржуазные историки спешат квалифицировать как «технологические революции», является осуществлением концепции «промышленной революции», начавшейся с 1735 года.

Наш товарищ токарь-фрезеровщик, возможно, задавался вопросом, почему ему пришлось учиться своей профессии, и почему он давно не практиковал свои знания или что-то еще? Вспомним основы токарного дела: ему приходилось фиксировать деталь на зажимном патроне ключом, который поворачивался рукой. Затем нужно было выбрать режущий инструмент и закрепить его в резцедержателе, убедившись в качестве его режущей кромки. Токарь устанавливал скорость резьбы, заливал смазочно-охлаждающую жидкость и направлял инструмент, задав глубину резьбы в соответствии с формой, которую необходимо было придать детали. Рука в собственном виде уже была исключена из механической обработки, из точения; станок делал это вместо неё. Точно так же электродвигатель освободил руку или другую силу от необходимости прямого вмешательства, от необходимости приводить в движение токарный станок. Оставалось только руководить орудием и обслуживать станок. С появлением машин с цифровым программным управлением, был сделан новый шаг. Это программируемый автомат, который отвечает за управление станком по данным, заранее введенным оператором. Но в то же время теперь требуется меньше токарей, а их навыки нуждаются в повышении квалификации. Это явление в сочетании с другими формами механической обработки или производства деталей, использованием новых материалов — например, пластика — которые заменяют сталь, объясняет, в частности, почему многие люди остановились на этапе обучения или им пришлось проходить переподготовку[31], в то время как производительность труда сделала новые шаги вперед. Разрекламированная «фабрика 4.0»[32] дает новое обещание; конечный клиент или его представитель сам формирует желаемый компонент с помощью программного обеспечения для моделирования. Через Интернет созданная модель передается на машину, которая её производит. Обширная индивидуализация и массовое производство все больше проникают друг в друга, поскольку производительность труда увеличивается, а старые навыки вновь вытесняются.

Поскольку капиталистический способ производства заинтересован в людях лишь в той мере, в какой он может извлекать из них прибыль в виде прибавочной стоимости, производимую в течение неоплачиваемого рабочего времени, ему безразлично, что станет с этими людьми, когда технологические изменения сделают их первоначальные навыки и приобретенные ноу-хау внезапно устаревшими. Они присоединятся к большой армии отставших от прогресса. Коммунистическое общество поставит эти вопросы иначе, уделив особое внимание многопрофильному и полноценному обучению людей не только техническим аспектам, особым для данного момента того или иного технического развития, но прежде всего возможностям развития собственных способностей реагирования на переменчивые ситуации, приобретения новых теоретических и практических знаний, построения общего видения процесса производства и т. д.

6.2 Мертворожденная концепция и источник интеллектуальной путаницы

Можно задаться вопросом, так ли полезно посвящать конкретную главу критике концепции «третьей» промышленной революции, ведь с учетом сказанного нами в двух предыдущих главах эта концепция заранее начинает разваливаться.

Третья промышленная революция логически возникает после второй, сказал бы месье де ла Палис[33]. Однако, анализируя происхождение концепции «второй промышленной революции», мы изрядно показали, что её не случалось в принципе, что она не опиралась на какую-либо прочную историческую или научную основу и что у неё была только одна цель: низвести революционную теорию до уровня пошлого технологического эволюционизма, хитро раскритиковать, обесценить концепцию промышленной революции, разработанную научным социализмом. Мы также подчеркнули, что, поскольку существовала особенность (сингулярность), как в случае с электричеством, она была принята во внимание материалистической концепцией истории.

Более того, как мы видели, идея «второй» промышленной революции была далеко не согласованной ни по своему содержанию, ни по своей периодизации. Следуя этому методу, для некоторых, она датируется с конца XIX века, с применением электричества, в то время как для других, она датируется с середины XX века с введением электроники. Суждения так запутаны, что та «промышленная революция», что является третьей для одних, для других является только второй. Оставим без внимания тех, для кого она еще впереди.

Тем не менее, остается проанализировать аргументы сторонников второй промышленной революции (или третьей, в зависимости от современной классификации), теоретические основы которой восходят к 1940-м годам. Однако не предрекая специфики отстаиваемой точки зрения, в частности, кибернетики, мы должны помнить, что концепция второй промышленной революции была применена к периоду, берущему начало в конце XIX века, но гораздо позднее обозначенного времени. Действительно, этот дизайн появился после Второй мировой войны. Потому предполагаемая третья революция уже началась, когда вторая еще не была признана…

Следовательно, так же, как это было со второй промышленной революцией, и в еще большем масштабе, идея третьей промышленной революции также ставится под знак интеллектуальной путаницы[34]. Впрочем, иначе и быть не могло.

Для многих комментаторов два качественных изменения позволяют нам утверждать, что мы живем новой «технологической революцией»:

• Компьютер, который дополняет или «увеличивает возможности, присущие человеческому мозгу: память, принятие решений на основе параметров и т.д. Это фундаментальный переворот по сравнению с прошлым »
• «Развитие коммуникаций, предоставляемых сетью Интернет»

Хотя, как мы видели, у Маркса феномен машинизма ознаменовал качественный перелом и основывал реальную концепцию, в этом случае все совсем не так.

Два упомянутых выше явления сильно разбросаны по времени, даже если они имеют очевидную связь, поскольку Интернет в его самых современных формах, таких как Web, представляет собой реализацию обещаний информатики. Для других, это транзистор и микропроцессор, которые являются векторами новой технологической революции. Обратите внимание на семантический сдвиг. Мы переходим от «промышленной» революции к «технологической» революции. Угол зрения производителя заменяется углом зрения потребителя. Сытый по горло высокотехнологичным производством, непроизводительный средний класс ошеломлен и воодушевлен чудесами технологии. Какие бы маркеры ни выдвигались для этой новой революции, мы имеем в виду компьютер и четко сформулированную природу его антропоморфного характера — продолжение мозга.

С приравниванием мысли к расчету и расчета к мысли перед нами встает великая армия метафизики. Это мощная армия, которая объединяет лучшие умы правящего класса, а также его интеллектуальную банду: проплаченных журналистов, коррумпированных юристов, разгромленных ученых, идиотских консультантов, торгашеских шарлатанов, бездарных инженеров, глупых психологов, ленивых студентов, исследователей без будущего, изобретателей по выходным, занудных философов… Регулярно побеждаемая под открытым небом, армия метафизики часто падает навзничь, но не бросает оружия, не распускается, не ослабевает. Едва рассеявшись, она перестраивается еще шире. Она продолжает ходить от ошибок к неудачам, от Харибды до Сциллы, от поражения к поражению, растущая масса гипнотически верующих, которые сомкнут глаза только при виде пламени революции.

Современный компьютер появился во время Второй мировой войны. Его предок появился уже в XIX веке. Современный компьютер родился под эгидой метафоры мозга. Заимствования из биологии, живого мира и антропоморфизма значительны: в роли мозга компьютер или процессор, памяти — временные или постоянные единицы хранения информации, а так же нейронная сеть, чип, мышь, клон, не говоря уже о вирусе или черве. В том же порыве, но в обратную сторону, биология вооружается терминами из информатики и информационных теорий или кибернетики: «генетическая программа», «сигнал» и многие другие, ведущие её в теоретические тупики[35].

6.3 Компьютер, современная реализация старого проекта

6.3.1 Прародитель компьютера

Сторонники «третьей» промышленной революции (если не называют её «второй») делают из компьютера главное изобретение, которое, по их мнению, оправдывает этот разрыв в нумерации. Напомним, что на английском языке машина, которую мы называем «ordinateur», называется «computer», калькулятором, и что чуть заключена в поиске способов автоматизации вычислительных процедур, которые уже были механизированы со времен Паскаля с помощью первых вычислительных машин.

Прародитель самого компьютера зарождается в XIX веке. Еще в ходе промышленной революции, начавшейся в XVIII веке, было осмыслено понятие, обозначающее устранение рук из процесса производства, автоматизацию умственного труда (см. цитату Лейбница в примечаниях). Очень рано появились вычислительные машины, изобретенные Паскалем, или так же система Жаккарда[36], основанная на перфорированных картах, которые предвосхищали современные компьютеры. Тем не менее, первым великим прародителем компьютера является Чарльз Бэббидж, который занимает видное место среди теоретиков машинизма, критикуемых Марксом в «Капитале».

Получение надежных логарифмических и тригонометрических таблиц было все более насущной проблемой по мере растущих потребностей вычислений в астрономии, навигации, артиллерии, финансовом учете и т.д. Были созданы важные вычислительные центры[37] с применением многих людей, чья функция состояла в расчете этих таблиц. Эти калькуляторы (по-английски компьютеры) часто считали дважды, чтобы избежать ошибок.

Раздраженный многочисленными ошибками, которые он находил в таблицах, и необходимостью часто посещать такие вычислительные центры, Чарльз Бэббидж разработал машину, способную автоматически выполнять вычисления конечных разностей[38] и печатать их так, чтобы устранять ошибки, возникающие на протяжении всей производственной цепочки. Он не смог завершить изобретение, но машина была реконструирована в рамках механических знаний того времени (все еще неоднозначный метод) и выставлена в Музее науки в Лондоне.

Что говорили современники о перспективах, открываемых Бэббиджем: « В других случаях механические схемы заменяли более простые инструменты или ручной труд машинами… Но изобретение, о котором я говорю… заменяет интеллектуальную деятельность механическими способностями […] Изобретение мистера Бэббиджа ставит машину на место калькулятора », — сказал Генри Колбрук, президент астрономического общества.

Это происходит в 1824 году и показывает, что мы не можем отделить влияние машин на ручной труд (постепенное исключение руки человека из непосредственного процесса труда) и на умственный труд, с исключением мозга из процесса производства. Это конечно в рамках возможностей машины. Она не способна заменить богатство диалектической мысли, которую человек использует в своей коллективной рефлексии. Но она может легко заменить его и даже выполнять задачи, которые ему недоступны, если требуемые действия ограничены расчетом и формальной логикой или могут быть сведены к ней.

Бэббидж все еще боролся за реализацию своей машины, когда встретил Аду Лавлейс, дочь лорда Байрона, имя которой гораздо позже будет знакомо как язык программирования, названный в её честь. Их встреча привела к идее универсальной машины, способной выполнять все виды вычислений путем изменения программы. Так родилась «аналитическая машина». В ней есть все органы современного компьютера. Но там, где современный метафизик видит память, Бэббидж увидел хранилище, а вместо процессора и мозга в терминологии современной метафизики, он возвел мельницу. В этом случае Бэббидж также не смог завершить свою машину (она также выставлена в Музее науки в Лондоне, сыну Бэббиджа удалось частично ее использовать). Помимо финансовых и организационных трудностей, в этих неудачах следует видеть проявление механических ограничений для выполнения расчетов[39], концепция Бэббиджа также разделяла данные и результаты запрограммированных инструкций. Если диалектика не отделяет окончательно следствие и причину, процесс и результат, то метафизика лишь частично усвоит этот способ видения в форме обратной связи. При таком подходе данные и команды больше не были разделены между собой, так как учитывалось влияние результатов вычислений на исходные команды.

6.3.2 Метафизика нашего старого врага и её воплощения

Еще до рождения компьютера в строгом смысле этого слова, его теоретические основы в том виде, в каком их представляют метафизики, были уже мертвы.

Однако в конце XIX века амбиции метафизической мысли не были столь большими. Они были соразмерны нависшим над ней угрозам. Геометрия Евклида была моделью непротиворечивости во вселенной математики. На основе небольшого числа аксиом, которые ограничены интуицией и здравым смыслом, были доказаны теоремы, которые, в свою очередь, послужили основанием для других теорем. Появление неевклидовой геометрии (Больяи, Лобачевский, Риман и Гаусс до них) перевернуло все устройство. Не все надежды были обязательно потеряны. Геометрия ускользала. Разве арифметика не могла быть спасительным кругом и заложить этот фундамент? Похоже, арифметика множеств Георга Кантора одержала крупную победу, иногда вопреки интуиции[40]. Кантор классифицировал бесконечности. Он поместил множество дискретной, счетной бесконечности (1, 2, 3, …, множество целых или, лучше, рациональных чисел) перед множеством потенциально непрерывной бесконечности (множество действительных чисел) и признал существование других классов бесконечностей. Существовала ли еще одна бесконечность между дискретной и потенциально непрерывной? Всю оставшуюся жизнь Кантор будет стремиться доказать, что она невозможна. Этот вопрос будет преследовать его до такой степени, что станет одной из причин его безумия. Однако теория подверглась критике. Она была далеко не единодушно принятой в математическом сообществе. Дэвид Гильберт, отец математики того времени, который признал её самым фундаментальным открытием своего времени, не хотел быть изгнан из нового рая.

Гильберт продолжил работу, начатую двести пятьдесят лет назад Рене Декартом и Пьером де Ферма, и разработал формальную аксиоматику, позволяющую свести геометрию к арифметике. Со своей стороны, Фреге приложил немало усилий для рационализации символического и аксиоматического.

Век закончился, когда математический Конгресс в Париже, Гильберт поставил 23 вопроса математики XX века вместе с соответствующими задачами[41]. Для Гильберта это был вопрос обоснования математики, доказательства её непротиворечивости[42] . Первый вопрос был посвящен бесконечности Кантора, а второй был призван продемонстрировать, что арифметические аксиомы были согласованными (непротиворечивыми), то есть упростить, доказать, что на основе набора аксиом мы не можем одновременно доказать предложение и его опровержение, что мы действительно имеем дело с системой, где А отличается от не-А, что в логике также называется законом тождества.

Как только вопрос был задан, несколько неприятных парадоксов потрясли основу, заставив, в частности, Фреге преклонить колено; что он и сделал с самым выдающимся стоицизмом и интеллектуальной честностью[43] .

В 1928 году на Болонском конгрессе Гильберт вновь озвучил свои требования[44] . Три года спустя молодой математик Курт Гёдель рассеивает сомнения касаемо вопроса Гильберта. Ответ удивляет мир. Исходя из набора заданных аксиом, возможно, что суждения неразрешимы, что они не могут быть ни доказаны, ни опровергнуты. Существует незавершенность. Позже (Гёдель -1938-1940 -, Коэн — 1963 -) будет показано, что гипотеза Кантора относится к этой области неразрешимых суждений.

Доказательство Гёделя ознаменует конец амбиций метафизической мысли [45]. Оно поспособствует переходу буржуазной мысли от формы детерминизма к форме релятивизма, её приверженности колеблющейся вероятности [46] и укрепит идею о том, что знание изначально было недоступно человеку [47].

Со своей стороны, математика под влиянием различных изменений, происходящих с тех пор, как была поставлена под сомнение евклидова геометрия, изолировала себя, постоянно стремясь к приданию самой себе легитимности [48] . Вместо того, чтобы открываться обществу и принимать во внимание его пределы, математика заключает в себе все больше и больше абстракций[49]. В этом движении аксиомы эволюционировали от ранга очевидных истин до уровня гипотез, которые могли бы быть приняты во внимание одним фактом их плодотворности[50].

Поиск универсального алгоритма, то есть алгоритма, позволяющего автоматически решать любую проблему, идея, что у любой проблемы есть решение в алгоритме, и что существует универсальный алгоритм для решения всех проблем, оставались одним из фундаментальных заданий математических наук. Этот вопрос, открытый Лейбницем[51] , все еще не решен, когда Гильберт положил на стол ящик Пандоры из 23 вопросов.

С того момента, как система является согласованной и полной, доказывается, что она разрешима, то есть существует процедура, позволяющая определить, истинно утверждение или нет. Но после открытия Гёделем, затем работ Чёрча (1936) или Тьюринга (1936), возможность реализации универсального алгоритма исчезла.

Задолго до того, как метафизическая мысль продемонстрировала, даже в узких интеллектуальных рамках[52] логики, что ее настигла сложность реальности, диалектика изначально выдвинула свои претензии на правильное понимание всего реального. Эта формальная логика может свободно перемещаться в математической сфере, где по существу[53] , в аксиомах, мы утверждаем отсутствие тождества противоположностей, исключение третьего[54] и т. д. и поэтому в результате любопытного, но соответствующего идеологии метафизики, изменения шкалы ценностей, математика предстает как королева наук[55], что, однако, не означало, что формальная логика, перешагнув определенные границы или определенный типом использования, не сталкивается с трудностями (в том числе в области своих предпочтений) для правильного понимания реальности.

Марксизм также не презирает формальную логику. Он не отрицает сильных результатов, которых достигла и достигает эта логика. Он признает её силу и эффективность, когда ей удается развернуть свой метод. Он не забывает и её красоту. Достаточно увидеть, как математики возвращаются из своих путешествий, когда их глаза все еще ослеплены увиденным. Формальная логика не является неизменной наукой, и нельзя отрицать, что начиная с Буля формальная логика совершенствуется, её формализация улучшается, новые возможности (интуиционистская логика, трехвалентная логика и т.д.) изучаются, и если в начале XX века можно считать, что она опирается на около двадцати независимых принципов, которые позволяют ей выйти за пределы бесплодных тавтологий, как того хотят оппоненты[56], это никоим образом не меняет ее сути.

Совершенствование формальной логики расширило степень её адаптации, её формализация стала более эффективной, но это не произвело качественного скачка по своей сути. Её принципы, с тех пор лучше определенные и даже расширенные, не меняют общую природу. Марксизм не упрекает её в том, что она ограничивается этими принципами[57]. Марксизм, с другой стороны, оспаривает научные подходы, в том числе математические, которые хотели бы остаться исключительно в рамках формального метода. После определенной степени сложности, которая варьируется в зависимости от области, соответствующей природе изучаемого объекта, диалектика становится необходимостью. Так обстоит дело с математикой, когда кто-то приближается к высшей математике, и Маркс, как и Энгельс, показал это, в частности, в отношении дифференциального вычисления. Марксизм утверждает, что то, что остается от философии, состоит из законов мышления: формальной логики и диалектики. Поэтому марксизм не отвергает формальную логику. Категории формальной логики всегда могут быть использованы до тех пор, пока они эффективны, и Энгельс не лишает себя их. Напротив, марксизм считает, что после некоторой степени сложности (и это в некоторой степени относится и к математике) логика становится неприменимой, потому что мы имеем дело с миром в движении, в котором противоположности взаимно проникают друг в друга, или простые количественные вариации порождают качественные скачки и наоборот,…. Критика логики сама по себе, парадоксы Рассела[58], не являются ли они отголоском диалектики, стучащейся в двери упорядоченного мира формальной логики?

6.3.3 Винер и кибернетика

Еще до появления компьютера Норберт Винер (1894-1964), отец кибернетики, интересовался автоматизацией принятия решений.

Не в обиду пацифистам, война — мощный фактор накопления и научно-технического прогресса. Именно осознание того факта, что человек больше не мог достаточно быстро направлять и рассчитывать средства противовоздушной обороны, учитывая скорость и высоту современных самолетов, еще раз подтвердило необходимость доверить принятие решения машине, только способной сделать правильный выбор в нужное время.

Чтобы решить вопросы, возникшие в такой ситуации, необходимо было мобилизовать и изучить теории обработки информации, коммуникации и автоматических вычислений. Эти работы лежат в основе кибернетики[59] , основателем которой является Норберт Винер. Термин берет начало в древнегреческом языке, где он означает «пилот», «штурвал» и, следовательно, относится к искусству управления кораблем, науке о правлении[60], направлении общества с помощью машин.

В основе кибернетики мы находим концепции обратной связи (feed-back) и памяти. Для достижения цели, несмотря на внешние помехи, обратная связь позволяет быстро корректировать параметры системы путем обратного воздействия[61] . Что касается «памяти», то здесь можно воспользоваться преимуществами предыдущих стратегий, оказавшимися положительными.

Этого было недостаточно для ученых-метафизиков, включая Норберта Винера, чтобы увидеть в этом новую науку[62] и, более того, новую промышленную революцию[63] (см. цитату в конце главы о второй промышленной революции).

Эти концепции предшествуют рождению вычислительной машины в строгом смысле этого слова[64]. Даже если нельзя отрицать, что открываемые ими перспективы вписываются в рамки влияний и сопутствующих работ, и в особенности общего способа мышления, характерного для господствующих рамок мышления буржуазии: метафизики. Для метафизика мы находимся в мире «или-или». Вещи либо таковы, либо нет; вещи либо есть, либо их нет. Он анализирует реальность не в её движении, в её развитии от зарождения до смерти, а в качестве одного состояния. С другой стороны, диалектика, которая стремится проникнуть в законы движения, размышляет, что вещи «как то», «так и другое»; противоположности не просто поляризованы, они взаимопроникают и в определенной степени переходят от одного к другому. Противоположности имеют динамику, движение, отрицательное связано с положительным, и в этом движении положительное отрицается отрицательным, которое, в свою очередь, так же отрицается. Количество превращается в качество и наоборот. По всем этим вопросам полезно перечитать работу Энгельса «Диалектика природы», игнорируемая и презираемая нынешним революционным коммунистическим течением, под влиянием идеалистических марксистов, таких как Лукач, Корш или Паннекук[65] .

Защита диалектики заслуживает многих других направлений работы. Здесь достаточно подтвердить тесную связь, существующую между различными теориями, которые вращаются вокруг кибернетики, искусственного интеллекта, «когнитивных наук» и метафизики. Однако метафизика намного старше буржуазии. С этой точки зрения теория кибернетики являются частью древней традиции, согласно которой формальная логика, привилегированная форма мысли буржуазной мысли, является единственным научным методом для общего понимания мира. В противовес ей существует другая форма мышления, которая охватывает и превосходит первую и которая делает диалектику своим методом. Она неразрывно связана с социализмом, классовой борьбой, насильственным свержением буржуазии, диктатурой пролетариата, достаточно сказать, что она вызывает отвращение у господствующего класса и его ученых (даже если последние вынуждены неосознанно принимать ее).

6.3.4 К вычислительной машине

Хотя теории кибернетики появились еще до появления компьютера, они не отделены от определенного числа разработок, которые также приведут к созданию компьютера. Довольно сложно провести черту между электронным двоичным калькулятором и компьютером. Оставаясь на уровне концепции, какими бы ни были технические разработки (механика против электроники) или усиление логики (булева алгебра, бинарное исчисление), лежащей в их основе, мы могли бы сказать, что различные машины, реализованные до 1945 года, с теоретической точки зрения уже являются таковыми, как машины Бэббиджа. Однако между машиной Бэббиджа и компьютером, машиной фон Неймана, есть разница. Программа и инструкции подлежат специальной обработке, что качественно отличается от данных в машине Бэббиджа. Они находятся вне системы. Это объясняет, почему мы также называем машины Бэббиджа «машинами с внешним программированием».

Джон фон Нейман будет синтезировать достижения и идеологии своего времени (явное признание двоичных вычислений, расширенная концептуализация вычислительной машины Тьюринга[66], возможность основывать логические рассуждения и булеву алгебру на электрических[67], затем электронных схемах, метафорический образ компьютера как мозга, ассимиляция двоичных вычислений к мыслительному процессу[68]), преобразовав машину Бэббиджа. Обрабатывая программу в одной плоскости с данными, помещая их в память, полученная машина имела те же свойства, что и машина Тьюринга, и поэтому могла выполнять все алгоритмы. Диалектика часто настаивает на том, что количество превращается в качество. Но обратное утверждение так же верно и прекрасно проиллюстрировано здесь. Бэббидж и его машины все еще были узниками механики[69]. Новая концепция материи, переход от Ньютона к Эйнштейну, рост мощи электроники позволили обеспечить точность и скорость исполнения, которых не могла гарантировать механика, ограниченная комбинацией зазоров и масс.

Однако, несмотря на это, с точки зрения логики, машина остается ограниченной исключительно миром формальной логики, вычислений. Она игнорирует качества и все законы движения, которые может понять только диалектика. Машина не терпит расставления точек над i. Неявное, интуиция, воображение, ирония, короче говоря истинный разум, ей недоступны.

Следовательно, «решения», принимаемые машиной, возможны только в том случае, если мы сможем перечислить их различные параметры в рамках формальной логики. Пока это возможно, мы можем рассмотреть возможность автоматизации решения[70]. Очевидно, что автоматизация «принятия решений», не более чем «интерактивность», априори никак не связана с компьютером. Любой лифт может убедить нас в этом. Тем не менее, как только она заявляет о намерении пойти дальше, информатика, руководствуясь, кроме того, исключительно интересами капитала, быстро сталкивается с пределами. Например, в 1980-х годах мы увидели появление проекта по созданию «экспертных систем», то есть систем, способных воспроизводить поведение и решения эксперта в данной области (например, диагностика неисправностей или медицинская консультация). Тем не менее, быстро, проект по моделированию реального опыта для превращения его в компьютерную программу оказался сложной задачей. Этот проект может быть реализован только отчасти за счет чрезмерного упрощения проблем, если вы не можете уменьшить опыт до формальных параметров. Но иллюзия упряма, и круги, запертые социальным разделением труда в эту иллюзию (инженеры, информатики …), мало учатся на своих ошибках. Каждый раз мы откладываем преодоление пределов до завтрашнего дня (когда машина или сеть станут более мощными). Как правило, так не происходит[71]. Это истинное осознание не может быть достигнуто до тех пор, пока метафизика будет господствовать над научной и технической мыслью. И она будет господствовать до тех пор, пока социалистическая революция не освободит человеческую мысль от ее предрассудков.

6.4 Эластичная и меркантильная концепция

Помимо кибернетики, мы знаем по меньшей мере три утверждения третьей промышленной революции. Это правда, что все они имеют общие корни, даже если их цели различаются. В 1980-х годах третья промышленная революция нашла свой источник в роботизации. В 90-х годах её чемпионом была мультимедиа, а в конце десятилетия эстафета принял Интернет. Фабрика 4.0, новый взгляд, берет на себя и то, и другое.

6.4.1 Робототехника

Если мы оставим в стороне Терминатора, собаку Sony и несколько других достижений или проектов, чтобы сосредоточиться на промышленных роботах, внедренных, в частности, на автосборочных заводах, мы фактически найдем понятие робота — это тип программируемых орудий-машин, способных двигаться с более чем тремя степенями свободы, что дает им такое необычное движение, которое делает их похожими на птицу с длинной шеей. И здесь, благодаря электронике и программированию, мы смогли преодолеть определенные механические ограничения. Установка этих машин стала поводом для появления многочисленных фантазий правящего класса, некоторые из которых, как обычно, были просто заинтересованы, другие были связаны с предполагаемыми экономическими и социальными последствиями развития таких машин. Конечно, теоретически наша партия уже описала это столетием ранее (см. ссылки на Маркса выше, особенно в 15 главе I тома «Капитала»). Это также были завышенные ожидания, что типично для метафизического мышления, к возможностям и областям применения этих машин. Само по себе их название – робот — было метафизической программой. Опьянев от первых впечатлений, мы поняли, что для того, чтобы добиться от них совершенной эффективности, необходимо спроектировать изготовление деталей, их форму и состав с учетом того, что они будут проходить через руки робота. С другой стороны, относительная хрупкость машин грозит поломками, ограничивающими рентабельность. Поэтому их невозможно применять в любой среде без особой осторожности.

6.4.2 Мультимедиа

Мультимедиа — это объединение на цифровом носителе текстов, звуков, неподвижных или анимированных изображений под эгидой информационного программирования. Многие тонкие умы пожелали увидеть в этом явлении, важность которого мы не отрицаем, новую революцию. Например: « после Гутенберга и изобретения печатного станка еще одно технологическое новшество или, скорее, «концепция» вот-вот произведет революцию в мире коммуникации: мультимедиа или всеобщая цифровизация » (Французское ноу-хау и мультимедиа, CFCE, с.13, 1992). Это грандиозное зрелище должно было отправить в исторический музей изобретения Гутенберга и Люмьера, Ньепса и Шарля Кро. Но отличительной чертой, характерной как для печати[72], так и для устройств воспроизведения изображений и звука, является то, что они позволяют воспроизвести носители человеческой мысли и выражения: тексты, речи, иллюстрации, рисунки, музыкальные произведения и т.д. Искусство, которое развилось после промышленной революции, отмечено печатью воспроизводимости. Фотография, в отличие от живописи, кино[73] , в отличие от театра, делает возможным легкое воспроизводство результата, стоимость этого воспроизводства бесконечно ниже стоимости производства. Следует также отметить, что заразная «интеллектуальная собственность», характерная для буржуазного права, становится все более реакционной. Такие технологии позволяют воспроизводить работы в невиданных размерах, как с точки зрения экономики, так и с точки зрения качества самого воспроизводства. В то же время подрываемое право интеллектуальной собственности становится одним из основных препятствий на пути распространения контента.

Поэтому программные или цифровые технологии не могут в полной мере воспроизводить информацию, знания и доступ к культуре с максимально коротким рабочим временем, чем время их производства[74] .

Воспроизводимость, потому, является неотъемлемой частью средств массовой информации, которые существовали до эпохи «мультимедиа». То же самое касается и общения на расстоянии. Телефон, телевизор, факс и телеграф ранее усилили и распространили колебания звука, изображения или текста. Поэтому мультимедиа не может претендовать на добавление чего-то нового в то, что характеризует промышленную революцию. Она предлагает, что уже немало, возможность объединения в новой форме, включая, в частности, интерактивность, различных средств массовой информации. Это возможность удаленно осуществлять все виды обменов и транзакций, управлять машинами и т. д. , что очевидно будет ценным фактором в развитии производительных сил после пролетарской революции.

6.4.3 Интернет

Мы уже показали в главе, посвященной второй промышленной революции, меркантильные аспекты, характерные для «интернет-революции». Мы не будем возвращаться к этому.

То, что было впечатляющим феноменом Интернета, так это скорость его создания. Он подвел всех к общему стандарту, не обязательно лучшему с технической точки зрения, и позволил людям взаимодействовать в глобальном масштабе. Этим он помог реализовать обещания информационных технологий и сетей. Интернет внес свой вклад в объединение средств коммуникации в глобальном масштабе. Например, электронная почта существовала долгое время, но ей так и не удалось навязать свое использование за пределами нескольких кругов. Сегодня всего за несколько лет интернет стал основным вектором для передачи информации между компаниями с точки зрения экономической структуры и между людьми в целом.

Промышленная революция тоже сопровождалась революцией в средствах транспорта и связи. В частности, мы видели, что телеграф был составляющей революции в средствах общения, характерных для промышленной революции[75].

« В восемнадцатом веке особым образом отмечены два открытия; оба принадлежат французской нации: воздушный шар и телеграф […] Телеграф сокращает расстояния. Быстрый посланник мыслей, он, кажется, соперничает с самой скоростью мысли » Доклад Лаканаля в 1794 году Комитету народного просвещения.

В сатирических стихах под названием «Телеграф» Виктор Гюго в 1819 году изображает зло, которое оно несет. Флобер и Дюма также попробуют свои силы в критике. Позже журналист Zola или другие профессионалы СМИ жалуются на его влияние на информацию, журналистику и критическое мышление.

« Неистовый поток информации, выходящей за рамки […] распространившись повсюду, до неузнаваемости изменил журналистику, убил большие дискуссионные статьи, убил литературную критику, с каждым днем все больше места отводилось рассылкам, большим и малым новостям, протоколам репортеров и интервьюеров… » (1888).

« Информация, новости, точные или неточные, занимают все более заметное место в колонках наших газет, и телеграфный стиль все больше и больше заменяет стиль мастеров. Мы «американизируемся» каждый день […] Пресса подвергается полному преобразованию. Читатель требует краткости превыше всего […] И, прежде всего, никакой доктрины! Никакой принципиальной выдержки! […] Публика еще никогда не была так охотлива до скандалов! » (Эдуар Локруа. Предисловие к Ежегоднику прессы. 1889)[76].

Мы не говорим, что ничего не ново под луной, и что с XIX века ничего не было изобретено, что, очевидно, было бы абсурдом, но оценка возможностей этих изобретений вносит концептуальные разрывы, например, оправданность концепции, как в случае с промышленной революцией.

Каким бы ни было реальное влияние на организацию общества, на открываемые перспективы, строго говоря, в движении интернета нет промышленной революции. Здесь, как и везде, воплощается та же концепция, требующая для своего раскрытия заимствование форм движения, характерных для различных наук. Ибо рациональный элемент, который скрыт под различными толкованиями третьей или четвертой промышленной или технологической революции, это возникновение субатомной науки. Открытия радиоактивности, электронов, лучшего понимания фотоэлектрического эффекта, доказательства относительности времени, доказательства существования атомов, появления квантового мира, все эти огромные открытия, которые в равной степени являются победой диалектической мысли, отвергают метафизическую концепцию неизменной материи, и обеспечат теоретические элементы, которые позволят шагнуть еще дальше, чем механика и электричество, в то время как химия и биология также приобретут силу. Здесь у нас есть обратное воздействие на технику наук, достигших определенной зрелости, и появление новой науки. Эти перевороты в научной мысли, эта научная революция, если угодно, произошли в первой половине XX века. Последние полвека и с тех пор, несмотря на значительный рост числа ученых и исследователей, подобных теоретических мутаций не наблюдалось; но произошло усовершенствование того, что имеется.

6.5 Неустойчивая концепция

6.5.1 Утерянная революция?

Некоторые из тех, кто празднует наступление третьей промышленной революции, подтвержденную более полувека назад лучшими умами буржуазии, вряд ли присоединились в качестве арьергарда к великой армии метафизики, и её авангард уже давно выразил сомнение в реальном размахе этой революции. Разве Солоу, лауреат Нобелевской премии по экономике, не назвал своим именем парадокс?: « Мы видим компьютеры везде, кроме статистики производительности ».

Стало невозможным полностью отрицать кризисы перепроизводства, которые периодически сотрясающие капиталистическое производство и прогрессирующее снижение роста производительности труда, вопрос окрашен тревогой:

« В то время как все согласны с тем, что инвестиции и инновации являются двигателем производительности труда, определяющим долгосрочный рост и процветание, здесь мы столкнулись со странным спадом производительности в странах с развитой экономикой.

Тем не менее, в MIT (Массачусетский технологический институт) и ОЭСР (Организация экономического сотрудничества и развития) нет недостатка экономистов, чтобы объяснить, что новые информационные и коммуникационные технологии (НИКТ) принципиально повысят производительность труда во всех странах. Потому что с падением цен эти технологии распространяются во всех бизнес-сферах, постоянно улучшая свои характеристики благодаря закону Мура. Но на этот раз факты, кажется, противоречат теории: за исключением 2000 года крупные инвестиции в НИКТ не оказали ожидаемого эффекта на рост производительности в странах с развитой экономикой. Это возвращение парадокса Роберта Солоу, американского экономиста, лауреата Нобелевской премии в 1987 году, что был удивлен, что распространение компьютеров не произвело никакого влияния на статистику.

Это сравнимо с тем, как некоторые старые добрые экономические законы перестали функционировать: «У нас было хорошее увеличение капитала на одного работника, это не ускорило рост производительность труда, которое замедлилось во всем мире,» предупреждает экономист Патрик Артюс из Natixis […]. Подводя итог общей путаницы, Жильбер Сетт, экономист Банка Франции, сказал: «В то время как распространение информационных и коммуникационных технологий на предприятиях должно логически ускорить рост производительности в экономике, она резко замедлились и задолго до кризиса 2008 года» » (Валери Сегон, «Экономисты сталкиваются с таинственным спадом производительности», Le Monde, 30/06/2014).

В 2000-е годы, ответ на этот вопрос дал возможность некоторым отраслям буржуазной политэкономии, «новой экономики», проявить себя в безумствах экономической науки, послужив хорошей теоретическим трамплином для потока спекуляций, что в конечном итоге охватили биржи и открыли первый кризис перепроизводства XXI века.

Мы также (см. сайт Robin Goodfellow) обсуждали эти парадоксы, как заблуждения новой экономики, и показали, что по большей части, в дополнение к техническим вопросам, в рамках этого явления, объяснение должно заключаться в растущем значении непроизводительного труда и влиянии международной конкуренции на экономику формирования цен.

6.5.2 Наконец, четвертая?

Некоторые говорят о перенасыщении технологических революций, другие говорят нам, как мы уже видели, что в основе четвёртой промышленной революции лежит «умный» завод. Другие фракции буржуазии, смотря еще шире, предсказывают не меньше, чем преобразование цивилизации за счет конвергенции нанотехнологий, биологии и биотехнологии, информатики и информации, когнитивных наук и коммуникации (NBIC).

С тех пор, как мы отказались от силы первоначальной концепции и ищем «промышленные революции» за очередными технологическими инновациями, ничего не мешает заявить, что после «третьей», мы встретим «четвертую» промышленную революцию. Кандидатов много: завод 4.0, 3D-принтер, NBIC, «Big Data»…

NBIC, как утверждают его глашатаи, сможет реализовать мечты Возрождения (как говорит Михаил Роко, профессор машиностроения) и обеспечит перемену в цивилизацию (согласно Джеймсу Кантону, калифорнийскому футурологу). Программа особенно привлекательна; кульминацией этой метафизической программы является бессмертие души. После того, как мысль уподобилась вычислению, как только жизнь и материя оказались представлены в виде алгоритмов, остается только объединить NBIC, чтобы рассмотреть с «трансгуманистической» точки зрения[77] перенос сознания человека на машины[78], которые самостоятельно развиваются и взаимодействуют с людьми. В ожидании того благословенного дня, когда в великом симбиозе с природой это надувательство будет хорошо видно, мы должны вернуться к нашей суровой реальности, основанной на эксплуатации пролетариата капиталом.

6.6 Подлинная революция

Мы уже давно опровергли так называемые основы второй и третьей промышленной революции, пытаясь показать рациональное зерно за этими представленными мистификациями. С этой точки зрения, есть мало пространства для четвертой промышленной революции. И это не мистический бред метафизической мысли, что может заставить нас поменять свое мнение. Однако было бы, с одной стороны, несколько поспешно абстрагироваться от того, как социализм классифицирует науки и рассматривает их развитие, а с другой стороны, не видеть, что, вопреки всему, возможна еще одна революция.

Мы часто забываем, что, когда исторический материализм считает, что определяющим фактором в истории (в конечном счете) является производство и воспроизводство условий непосредственной жизни, оно включает в себя воспроизводство вида[79].

Если машина революционизирует производство средств к существованию, то в настоящее время биология имеет потенциал, чтобы отделить пол от функции воспроизводства человеческого рода. Оплодотворение в пробирке, искусственное оплодотворение, суррогатное материнство — уже реальность, но до сих пор обращающаяся к половым клеткам; клонирование[80], стволовые клетки и генетические изменения поднимают вопрос о воспроизводстве на другой уровень. Правовые, этические барьеры, выступающие против, не устоят перед достижениями в области молекулярной биологии. Все эти методы, если они устраняют потребность в мужчине, не могут, несмотря на исследования возможностей в создании искусственной матки, потенциал которых некоторые, например Атлан, переоценили, полностью обойтись без женщины.

Сошлемся на Бордигу, который пошутил о том, что мы всегда с удовольствием возвращаемся к старым способам воспроизводства, но факт остается фактом, что перспективы развития биологии делают все более актуальным примирение как между полами, так и межу индивидом и видом.

Существует аспект, к которому почитатели промышленных революций не обращаются по понятной причине: это потенциал, обеспеченный современными технологиями для организации коммунистического общества. Например, электронные деньги, кредитные карты и в целом смарт-карт технологии (например. французская карта медицинского страхования Carte Vitale), RFID-чипы (как Navigo RATP), развитие мобильной телефонии, которая является наиболее распространенным терминалом этой истории, так как уже охватила почти три четверти человечества, Интернет и т.д. — все это обеспечивает новые материальные основы для простого решения вопроса распределения общественного продукта и особенно потребления, оставленного на усмотрение каждого (что предполагает существование социальной контрамарки, «трудового свидетельства», необходимого в нижней фазе коммунистического общества), а также для достижения механизма прямой демократии планетарного масштаба.

7. Вывод: мышление и классификация наук

Мы показали, что нет никаких оснований утверждать, что появление электроники подразумевает приход третьей промышленной революции. Это не означает, что социализм не принимает во внимание — это было бы позором для материалистической концепции истории – историю в целом и истории науки, а также развитие техники. Так мы показали, что до сих пор мы не имеем права говорить о промышленной или технологической революции с момента начала промышленной революции XVIII века. С другой стороны, можно было бы с полным правом говорить о революции в отношении органической материи.

Социализм не рассматривает науку как неразличимое целое. Он не складывает все яйца в одну корзину, как в науке, так и в политике. Он анализирует историю наук, их объект изучения, их эволюцию, их метод и, в частности, их способность усваивать диалектику. Чем более это необходимо, учитывая, что законы движения в рассматриваемой области более сложны, тем более одна научная сфера будет запаздывать от другой. Поэтому органический мир отстает от неорганического мира, биология отстает от механики.

Поэтому социализм рассматривает несколько подходов к науке, не разделяя различные способы её постижения.

С точки зрения их истории развитие наук остается обусловленным развитием производства. Астрономия стоит на первом месте, потому что она особенно необходима животноводческим и земледельческим народам, которые, чтобы обеспечить жизнь и выживание, должны прогнозировать цикл времен года, наблюдать цикл небесных тел, в частности солнца и луны. Небесная сфера также выступает как обширное поле наблюдения, в том числе без оптических инструментов (телескоп – и это только сильная линза — будет изобретен только Галилеем), но также сильно впечатляет своими удивительными климатическими проявлениями (молния, гром, затмения) и дает повод для мистических объяснений. Первые религиозные представления основаны на космогониях. Для усовершенствования астрономии нужна математике. Метод обоих неизбежно ведет к абстракции (абстракции, к тому же подкрепленной их историей и метафизическими концепциями математиков), и то, что они выводят свои концепции из реальности, что забывается. Затем метафизики изумляются, вплоть до того, что видят в этом руку Бога, обнаруживая, что концепции, созданные математикой, иногда позже находят применение в реальности. Потребности города, строительство зданий, а также война и навигация способствуют развитию механики, которая также нуждается в математике. С этой точки зрения можно классифицировать науки в соответствии с их обращением к математике. Мы находим порядок их развития: астрономия, механика, физика, химия, биология.

В течение долгого времени реальное развитие получали только астрономия, механика и математика, даже если очевидно, что естественное развитие интересовали и другие способы мышления, такие как философия, как, например, в случае Аристотеля или Плиния старшего. С эпохой Возрождения, которая действительно стала отправной точкой для научного изучения природы, физика отделилась от химии. Она также была признана наукой, в то время как начали свое развитие науки о жизни (физиология, зоология, ботаника, палеонтология и т.д.).

Помимо этой исторической классификации, другой способ оценки и классификации наук опирается на предмет их изучения. С этой точки зрения социализм классифицирует науки по формам движения:

• Механика (в том числе астрономия) действует на уровне массивных тел. Предметом механики является движение масс (как земных, так и небесных).
• Физика придерживается молекулярного движения.
• Химия — это физика атомов. Это наука о качественных изменениях, которые происходят в результате количественных изменений.
• Энгельс только предвидел научное движение, из которого родилась бы новая концепция материи[81] . Это движение будет принято физиками, а не химиками[82] , отсюда и его название, и оно относится к формам движения и уровню вмешательства, что сильно отличаются от форм классической физики, поскольку углубляются на субатомный уровень. Это атомная физика, физика элементарных частиц. Именно в этой научной революции мы должны искать зерно истины, которое охватывает «третья промышленная революция».
• Энгельс также из-за нехватки материалов будет вынужден почти оставить в стороне формы органического движения [83] . Коммунистическое движение, столь стремящееся повторить глупости буржуазии, тем не менее имеет все основания проявить свою проницательность, включив в себя более чем столетний научный прогресс.

Энгельс считал, что для философа классификация, сделанная Гегелем, была полной. Он различал механизм, химизм и организм. Мы можем отметить высокую степень связи между классификацией Гегеля и Энгельса[84].

Эта классификация не должна создавать впечатление, что различные науки разделены между собой. Она соответствует классификации форм движения, и их расположение следует последовательности, которая присуща этим формам, и не должна быть искусственно диалектической, как у Гегеля, а должна возникать из самого развития форм движения. Мы не намерены продолжать эту тему. Наш набросок не имеет другой цели, кроме как показать, что для социализма существует история науки и техники. Их нельзя поспешно охватить в большое неразличимое целое. Критика науки[85], касающаяся не только социальных последствий, но и методологических предпосылок, приводящих ко многим абсурдным предположениям, относится к обязанностям революционного движения. Такая критика не имеет ничего общего с блаженным восхищением так называемыми «технологическими революциями», в которые буржуазия, подпитываясь этим, любит облачать яростную эксплуатацию пролетариата, эта критика является беспощадной борьбой против буржуазии, её идеологии, её науки и всегда её религии.

[1] Маркс, Капитал I, во втором издании ПСС предложение написано как «Машины — средство производства прибавочной стоимости»

[2] Например: « концепция прогресса далека от того, чтобы заявлять о себе как о сияющей очевидности прошлых лет, которая объединяла в одной вере Виктора Гюго (неумеренного приверженца прогресса) и Арагона, Жюля Ферри и Карла Маркса, сегодня она звучит только в сумеречной атмосфере » (Роберт Редекер,«Прогресс или опиум истории»).

[3] При особых обстоятельствах он был бы причастен к смерти анализируемого.

[4] Амадео Бордига.

[5] « Но что же это за волшебный ключ, который открыл Марксу доступ к самым сокровенным тайнам всех капиталистических явлений и дал ему возможность шутя разрешать такие проблемы, о существовании которых даже и не подозревали такие величайшие умы буржуазно-классической экономии, как Смит и Рикардо? Не что иное, как понимание всего капиталистического хозяйства как исторического явления, считаясь не только с тем, что лежит позади него, как это в лучшем случае делала классическая экономия, но и с тем, что лежит впереди, не только в отношении феодально-хозяйственного прошлого, но и социалистического будущего. Секрет марксовой теории стоимости, его анализа денег, его теории капитала, его учения о норме прибыли, а следовательно, и всей его экономической системы — это преходящая природа капиталистического хозяйства, его крушение, следовательно — и это только другая сторона — социалистическая конечная цель. Именно и только потому, что Маркс рассматривал капиталистическое хозяйство с самого начала как социалист, т. е. с исторической точки зрения, ему удалось расшифровать его иероглифы; а благодаря тому, что он сделал социалистическую точку зрения исходной точкой научного анализа буржуазного общества, он, наоборот, получил возможность научно обосновать социализм » (Роза Люксембург, Реформа или Революция).

[6] В то время как Маркс и Энгельс собираются обосновать его с научной точки зрения, по словам Клода Флена, этот термин появляется во Франции и крепко связан с механизацией прядильных фабрик (Нормандия, Пикардия, Фландрия). Выражение отсылает, но в ироничной форме, к революции 1789 года. В более современном смысле этот термин выходит в 1837 году из-под пера Адольфа Бланки (старшего брата революционера): « Джон Уайетт, Льюис Пол, Ричард Аркрайт, Джеймс Харгривз, Сэмюэль Кромптон, Эдмонд Картрайт, Бертолле и Белл не изобрели бы, во-первых — механический прядильный станок; во-вторых, вращающийся вал, чесальную машину; в-третьих, вращающийся вал с приводным колесом, непрерывную чесальную машину; в-четвертых, свою прялку «Дженни»; в-пятых, Мьюл-Дженни, в-шестых, челнок-самолет; в-седьмых, силовой ткацкий станок; в-восьмых, искусство отбеливания хлопка хлором; и в-девятых, печать тканей с бесконечным цилиндром. Я ограничиваю эту цитату открытиями, которые касаются производства хлопчатобумажных тканей, потому что именно они вызвали промышленную революцию, которая изменила отношения между нациями, которые проникли в нашу цивилизацию и наши знания во всех странах, где наши ткани нашли место, которое, наконец, дало большому количеству рабочих профессию и зарплату, нужную им, чтобы жить и поддерживать свои семьи ». (Адольф Бланки, Курс индустриальной экономики, 1837-1838) [В напечатанном тексте был упущен изобретатель челнока-самолета — Джон Кей (1704-1780) прим.].

Затем термин был поднят в 1884 году британским историком Арнольдом Тойнби (дядя историка цивилизаций). Поль Манту тоже опубликовал в начале XX века знаковое произведение по этому вопросу. Но после Второй мировой войны эта концепция особенно распространилась за пределы «марксистской» сферы. Она будет частично оспариваться (термин «революция» так неблагозвучен в ушах буржуазных историков). Анализ Маркса и все его революционное значение, когда его не игнорируют, остается замаскированным, изуродованным и всегда оспоренным.

[7] « В мануфактуре исходной точкой переворота в способе производства служит рабочая сила, в крупной промышленности — средство труда » Маркс, Капитал том I.

[8] Эта глава «Капитала», посвященная машинам, особенно интересна и в другой стороне вопроса, в отношении развития машин и вообще научно-технического прогресса, поскольку дает много указаний, относящихся к диалектике.

[9] « После того как собственно орудие перешло от человека к механизму, машина заступает место простого орудия. Различие между машиной и орудием с первого же взгляда бросается в глаза, хотя бы первичным двигателем всё ещё оставался сам человек […] Как раз рабочая часть ремесленного инструмента прежде всего и захватывается промышленной революцией, оставляющей за человеком на первое время, наряду с новым трудом по наблюдению за машиной и по исправлению своими руками её ошибок, также и чисто механическую роль двигательной силы […] Машина, от которой исходит промышленная революция, заменяет рабочего, действующего одновременно только одним орудием, таким механизмом, который разом оперирует множеством одинаковых или однородных орудий и приводится в действие одной двигательной силой, какова бы ни была форма последней » Маркс, Капитал том I.

[10] Важность промышленной революции не ускользнула от историка Эрика Хобсбаума : « это самое важное событие в мировой истории со времен появления сельского хозяйства и городов » (цитата по Жаку Брасселю, «Обзор интерпретаций промышленной революции», Revue Région et développement, n°7, 1998).

[11] Раньше это подчинение труда капиталу было только формальным. Капитал господствовал над наемным трудом, преследуя свою исключительную цель, производство максимальной прибавочной стоимости, но процесс труда основывался на средствах производства, унаследованных от старых форм производства.

[12] Со всей присущей ему осторожностью Маркс точно датирует отправную точку промышленной революции, 1735 год, изобретение прядильной машины Джоном Уайеттом.

[13] « Человек представляет собой крайне несовершенное средство для производства однообразного и непрерывного движения [не считая его естественной склонности к «шатанию», как выразился Тейлор…], из всех крупных двигательных сил, унаследованных от [предыдущего периода], сила лошади была наихудшей отчасти потому, что у лошади есть своя собственная голова, отчасти потому, что она дорога […] Что касается ветра, то он слишком непостоянен и не поддаётся контролю […] Между тем и употребление силы воды, как преобладающей двигательной силы, было связано с различными затруднениями. Нельзя было произвольно увеличить её или сделать так, чтобы она появилась там, где её нет […] Точно так же неравномерность действия двигательной силы на мельницах… » (Маркс, Капитал том I).

[14] « И даже паровая машина в том виде, как она была изобретена в конце XVII века, в мануфактурный период, и просуществовала до начала 80-х годов XVIII века, не вызвала никакой промышленной революции. Наоборот, именно создание рабочих машин сделало необходимой революцию в паровой машине » (Маркс, Капитал том I).

[15] То есть после 80-х годов XVIII века и, следовательно, спустя 50 лет после прядильной машины Уайетта и почти через столетие после своего изобретения.

[16] А. Редгрейв в «Reports of the Insp. of Fact. for 30th April 1860», цитируется по Марксу.

[17] Энгельс, Диалектика природы, глава «Теплота».

[18] (Маркс, Капитал том I).

[19] (Маркс, Капитал том I).

[20] « Однако будучи включено в процесс производства капитала, средство труда проходит через различные метаморфозы, из которых последним является машина или, вернее, автоматическая система машин (система машин, являющаяся автоматической, есть лишь наиболее завершенная·, наиболее адекватная форма системы машин, и только она превращает машины в систему), приводимая в движение автоматом, такой движущей силой, которая сама себя приводит в движение » (Маркс, Черновики 1856-59, Grundrisse).

[21] Например, химия набирает обороты с Лавуазье и еще больше с Дальтоном. Мы находимся в самом начале XIX века. Мы можем, кстати, заметить, что такой ученый конца XIX века, как Бертло, который стал министром образования и противником теории Авогадро, посвятил книгу «Революция в химии». Это в духе работы Лавуазье. « Эти открытия и эти научные преобразования в том, как они произошли, приобретают поразительный характер, аналогичный характеру социальной революции, с которой они совпали: они не были совершены постепенно, в результате медленной эволюции и накопленной работы нескольких поколений мыслителей и экспериментаторов. Нет и нет! Напротив, они произошли внезапно: для их осуществления потребовалось пятнадцать лет » (Марселлен Бертло, «Революция в химии. Лавуазье», 1889).

С 1820 года в области электричества также произошли многочисленные изменения (Эрстед, Ампер, Фарадей). Маркс прямо ссылается на это в «Капитале»: « […]С наукой дело обстоит так же, как с естественными силами. Раз закон отклонения магнитной стрелки в сфере действия электрического тока или закон намагничивания железа проходящим вокруг него электрическим током открыты, они уже не стоят ни гроша. Но для эксплуатации этих законов в телеграфии и т. д. требуется очень дорогой и сложный аппарат. Орудие, как мы видели, не вытесняется машиной. Из карликового орудия человеческого организма оно вырастает по размерам и количеству в орудие созданного человеком механизма. Капитал заставляет теперь рабочего работать не ручным орудием, а машиной, которая сама оперирует своими орудиями » (Маркс, Капитал том I).

Что касается швейцарцев, то они претендуют на изобретение легковых автомобилей до конца XVIII века и на изобретение двигателя сгорания в самом начале XIX века (Исаак де Риваз). С другой стороны, восприятие того, что является определяющим в изобретениях, меняется в зависимости от эпохи. Например, историки конца XIX века обычно ставили в один ряд с паровым двигателем изобретение Николя Леблана, которое позволяло производить соду из морской соли. Сода является важным компонентом для многих жизненно важных отраслей промышленности (отбеливание текстиля, производство мыла, посуды, окрашивание).

[22] С этой точки зрения, Ленин (который, как и царь, стал заказчиком Rolls-Royce) сильно недооценил возможности развития автомобиля.

[23] Буржуазные историки, предпочитающие не разбавлять понятие «промышленная революция», а бороться с ним, обычно предлагают термин «индустриализация».

[24] « Собственно научную основу крупной промышленности составляет механика, которая в XVIII веке до известной степени достигла своего завершения лишь в XIX веке, в особенности в более поздние его десятилетия, развиваются те науки, которые непосредственно являются для земледелия специфическими основами в большей степени, чем для промышленности, — химия, геология и физиология » (Маркс, Теории прибавочной стоимости, 2 часть).

[25] « Если, как Вы утверждаете, техника в значительной степени зависит от состояния науки, то в гораздо большей мере наука зависит от состояния и потребностей техники. Если у общества появляется техническая потребность, то это продвигает науку вперед больше, чем десяток университетов. Вся гидростатика (Торричелли и т. д.) была вызвана к жизни потребностью регулировать горные потоки в Италии в XVI и XVII веках. Об электричестве мы узнали кое-что разумное только с тех пор, как была открыта его техническая применимость ». (Ф. Энгельс В. Боргиусу 25 января 1894 г.)

[26] Мы также отметим полную ничтожность интеллектуальных рассуждений, уподобляющих «информацию» энергии, а компьютер — двигателю.

[27] « Труд начинается с изготовления орудий. А что представляют собой наиболее древние орудия, которые мы находим, — наиболее древние, судя по найденным предметам, оставшимся нам в наследство от доисторических людей, и по образу жизни наиболее ранних исторических народов, а также и наиболее примитивных современных дикарей? Эти орудия представляют собой орудия охоты и рыболовства; первые являются одновременно и оружием. Но охота и рыболовство предполагают переход от исключительного употребления растительной пищи к потреблению наряду с ней и мяса, а это знаменует собой новый важный шаг на пути к превращению в человека. Мясная пища содержала в почти готовом виде наиболее важные вещества, в которых нуждается организм для своего обмена веществ; она сократила процесс пищеварения и вместе с ним продолжительность других вегетативных (т. е. соответствующих явлениям растительной жизни) процессов в организме и этим сберегла больше времени, вещества и энергии для активного проявления животной, в собственном смысле слова, жизни. А чем больше формировавшийся человек удалялся от растительного царства, тем больше он возвышался также и над животными. Как приучение диких кошек и собак к потреблению растительной пищи наряду с мясной способствовало тому, что они стали слугами человека, так и привычка к мясной пище наряду с растительной чрезвычайно способствовала увеличению физической силы и самостоятельности формировавшегося человека. Но наиболее существенное влияние мясная пища оказала на мозг, получивший благодаря ей в гораздо большем количестве, чем раньше, те вещества, которые необходимы для его питания и развития, что дало ему возможность быстрей и полней совершенствоваться из поколения в поколение. С позволения господ вегетарианцев, человек не мог стать человеком без мясной пищи, и если потребление мясной пищи у всех известных нам народов в то или иное время влекло за собой даже людоедство (предки берлинцев, велетабы или вильцы, еще в Х столетии поедали своих родителей), то нам теперь до этого уже никакого дела нет.

Употребление мясной пищи привело к двум новым достижениям, имеющим решающее значение: к пользованию огнем и к приручению животных. Первое еще более сократило процесс пищеварения, так как оно доставляло рту, так сказать, уже полупереваренную пищу; второе обогатило запасы мясной пищи, так как наряду с охотой оно открыло новый источник, откуда ее можно было черпать более регулярно, и доставило, кроме того, в виде молока и его продуктов новый, по своему составу по меньшей мере равноценный мясу, предмет питания. Таким образом, оба эти достижения уже непосредственно стали новыми средствами эмансипации для человека. Останавливаться здесь подробно на их косвенных последствиях, как бы важны они ни были для развития человека и общества, мы не можем, так как это слишком отвлекло бы нас в сторону » (Энгельс, «Роль труда в превращении обезьяны в человека»).

Последние исследования показывают, что одной из особенностей разделения австралопитеков на две линии является рацион питания. « С конца 1930-х годов окаменелости гоминидов регулярно обнаруживаются в Южной Африке. Австралопитеки процветали там раньше парантропов и Homo. Но все эти останки происходят из одних и тех же археологических раскопок. Группе геохимиков и биологов удалось реконструировать пищевые тенденции этих трех родов гоминидов.

Для этого они заинтересовались стронцием и барием, содержащимися в зубной эмали окаменелостей нескольких из этих людей. Чем выше положение млекопитающего в пищевой цепи, тем больше содержание этих двух элементов снижается в его биологических тканях, в том числе в этой части зубов. Уникальность исследования заключается в том, как исследователи использовали метод лазерной абляции, который использовался для определения этих измерений. Это было реализовано путем направления лазерного луча вдоль призм роста зубной эмали, что позволило реконструировать изменения питания каждого человека в течение определенного периода его жизни. Результат показывает, что у австралопитеков была гораздо более разнообразная диета, чем у двух других родов гоминидов. Парантропы были явно травоядными, как уже показало изучение их анатомии лица и зубов, а гомо-скорее плотоядными.

Исследователи также измерили изотопный состав стронция, содержащегося в этих образцах. Этот параметр характерен для геологического субстрата, на котором обитают животные. И снова вывод безапелляционен: все исследованные гоминиды жили в одном и том же районе, недалеко от пещер, в которых они сегодня найдены окаменевшими.

Следовательно, кусочки экологической головоломки встают на свои места. Около 2 миллионов лет назад австралопитеки с «оппортунистическим» поведением (которые питались тем, что находили: тушами животных, ягодами и т. д.) уступили место парантропам и Homo, каждый из которых был большим «специалистом», чем их общий предок. Действительно, парантропы потребляли только растения, которые могли быть очень жесткими (корни, луковицы), в то время как Homo, вероятно, с помощью своих каменных орудий, питались в основном охотой. Эти два вида сосуществовали почти миллион лет, прежде чем первые вымерли по неизвестной причине » (CNRS, 7 августа 2012 г., http://www2.cnrs.fr/presse/communique/2741.htm)

[28] Именно в этом смысле Ленин говорил об электрификации в сочетании с властью советов. Сильные умы смеялись над формулой «коммунизм — это советы плюс электрификация всей страны»! Какая приземленность, какое отсутствие романтизма! Но Ленин говорит об электрификации, как о средстве развития промышленности и вывода России на один уровень технического развития с передовыми капиталистическими странами.

« Коммунизм предполагает Советскую власть, как политический орган, дающий возможность массе угнетенных вершить все дела, — без этого коммунизм немыслим. И во всем мире мы видим доказательство этого, потому что идея Советской власти, ее программа во всем мире одерживает безусловную победу. Это мы видим из каждого эпизода борьбы против II Интернационала, который держится помощью полиции, попов и старых буржуазных чиновников рабочего движения. Этим обеспечена политическая сторона, но экономическая может быть обеспечена только тогда, когда действительно в русском пролетарском государстве будут сосредоточены все нити крупной промышленной машины, построенной на основах современной техники, а это значит — электрификация, а для этого нужно понимать основные условия применения электричества и соответственно понимать и промышленность и земледелие » (Ленин, Наше внешнее и внутреннее положение и задачи партии, Речь 21 ноября 1920)

[29] Уже одно это различие указывает на то презрение, с которым буржуазная мысль относится к ручному труду. Как будто возведение стены, строительство дома, вырезание куска ткани не требовали ума, расчета, прогнозирования, точности, словом, интеллектуальных способностей, что необходимы для написания статьи или планирования операции.

[30] Это, однако, основа убеждений многих мелкобуржуазных групп, которые представляют коммунизм как огромный рок-концерт. Подобная модель будущего общества характерна для класса непроизводительного труда, который, не понимает, в силу своей непроизводительности, почему он должен доставлять труд обществу, чтобы что-то потреблять, и желает освободиться от этой обязанности.

[31] Французская станкостроительная промышленность, поскольку она не всегда умела сочетать свои традиционные механические ноу-хау с новыми навыками в области электроники, также была вытеснена конкурентами. То же самое относится и к часовому делу.

[32] Это означает – по дурацкому обычаю, который теперь состоит в систематической нумерации концепций в стилей версий компьютерного программного обеспечения – контроль производственной деятельности и взаимосвязь между машинами, производимыми товарами, материалами, датчиками, в соответствии с логикой «интернета вещей» и «больших данных». См. среди прочего — http://www.lesechos.fr/08/10/2013/LesEchos/21538-048-ECH_l-usine-4-0—nouvelle-revolution-industrielle.htm

[33] Французский персонаж, которому приписывают произносить вслух банальности.

[34] Эта интеллектуальная путаница, к сожалению, также оказывает влияние на основные ряды коммунистического движения или на то, что от него осталось. Ранняя версия текстов, составляющих эту книгу, была впервые распространена и распространена в кругу «Интернациональной дискуссионной сети», которая действовала с 2000 по начало 2010-х годов и в которой высказывались всевозможные глупые мнения об интернете, сетях и «революционном» характере технологических инноваций. Отсюда наша работа по повторению и восстановлению этих концепций с точки зрения революционного коммунизма.

Конечно, это не идея, присущая только коммунистическому движению. Скорее, она отражает проницаемость последнего в те общие места, из которых буржуазия питает свою идеологию.

Например, если процитировать наугад, Анри Вебера, бывшего троцкистского лидера и сенатора Французской социалистической партии, то отмечено, что среди четырех «тяжелых тенденций развитого капитализма», которые «сегодня полностью хлещут своим кнутом социал-демократический компромисс 1945 года и заставляют его трансформироваться», необходимо указать:

« Новая технологическая революция, прежде всего, требует ускоренной модернизации западных экономик, их переориентации на передовые отрасли промышленности и услуги с высокой добавленной стоимостью. Эта передислокация требует больших усилий по адаптации, инновациям, творчеству со стороны руководителей компаний и государств, а также со стороны самих сотрудников. Поэтому звучит призыв подвергнуть сомнению многие приобретенные привычки и преимущества. Статус-кво невозможен, выравнивание снизу недопустимо в богатых обществах, которые продолжают наживаться. Задача левых состоит в том, чтобы определить и навязать адаптацию сверху, которая поддерживает и укрепляет наши социальные стандарты, не препятствуя инициативам » (Анри Вебер, «Будущее социал-демократии», «Le Monde», 3 декабря 1997 г.).

[35] См. «Ni dieu, ni genes», Jean-Jacques Kupiec и Pierre Sonigo; La musique de la vie, Denis Noble.

[36] Еще до начала промышленной революции Базиль Бушон изобрел (1725 г.) перфорированную ленту для программирования ткацкого станка. Изобретение, усовершенствованное в 1728 году его помощником Жаном-Батистом Фальконом, было повторено Жаккардом (Википедия).

[37] Примечательно, что один из этих вычислительных центров, в котором работало около 80 человек, назывался «фабрикой логарифмов».

[38] Это метод, используемый для этого типа расчета; отсюда и название: «дифференциальная машина».

[39] Даже если спустя несколько десятилетий нам удастся реконструировать машину Бэббиджа в пределах знаний того времени (опыт, который всегда неоднозначен, поскольку он все еще основан на современных знаниях), не стоит видеть только случайность в том, что Бэббидж рассердился на своего механика.

[40] « Вижу, но не верю », — писал он своему другу Дедекинду, когда тот показал ему, что в квадрате столько же точек, сколько и на отрезке, равном его стороне.

[41] Сегодняшние математики продолжают эту традицию. Два самых известных списка — это списки Математического Института Клэя (7 вопросов, получивших награды в размере 1 миллиона долларов). Один из них, гипотеза Пуанкаре, была решена Григорием Перельманом, отказавшегося от награды в виде медали Филдса (разновидность Нобелевской премии по математике). Другой список (18 вопросов), частично совпадающий с первым, был составлен Стивеном Смейлом (медаль Филдса в 1966 году). Из 18 вопросов есть один, на который марксизм уже знает ответ: чушь собачья!

Маркс отмечает, что метафизический характер мышления ученых бросается в глаза, как только они покидают сферу своей компетенции, чтобы отправиться в другие области. Вопрос Смейла касается введения динамики в экономическую теорию: « Следующая проблема не относится к чистой математике, а находится на стыке экономики и математики. Она разрешалось только в очень особых случаях. Расширить математическую модель общей теории равновесия, включив в нее корректировки цен.

Существует (статическая) теория равновесия цен в экономике, которая началась с Вальраса и уходит корнями в работы Эрроу и Дебре (см. [Дебре, 1959]). Для тривиального случая одного рынка это сводится к уравнению «предложение равно спросу», и мы легко находим естественную динамику [Samuelson, 1971]. Для многих рынков ситуация сложная. […]

В задаче 8 выполняется поиск динамической модели, состояния которой являются векторами цен (с расширенным определением, включающим другие экономические переменные). Эта теория должна быть совместима с существующей теорией равновесий. Приятной особенностью этого было бы то, что динамика цен с течением времени определяется индивидуальными действиями экономических агентов. Я работал над этой проблемой в течение нескольких лет, думая, что это главная проблема экономических наук »..

Гильберт хотел аксиоматизировать физику, Смейл хотел бы сделать это для экономики. Мы можем гарантировать ему такой же результат. На мгновение вообразить, что дальнейшая математизация такой вульгарной теории, как теория общего равновесия цен, может быть чем-то иным, кроме как штукатуркой на деревянной ножке (и, более того, привести отсюда к другим, еще более абсурдным представлениям), заслуживает только улыбки сочувствия.

[42] « Для любой математически определенной проблемы нужно иметь возможность по необходимости точного решения либо в форме ответа на поставленный ею вопрос, либо путем доказательства невозможности ее решения » (Гильберт, 1925).

[43] « Нет ничего более нежелательного для ученого, чем наблюдать, как подрывается фундамент после завершения его работы. Именно в такое положение поставило меня письмо от мистера Бертрана Рассела, как раз в тот момент, когда моя книга должна была выйти в печать » (Готтлоб Фреге, 1902).

[44] Говоря о решении, Гильберт спрашивает, существует ли процедура, алгоритм, который можно применить к математическому утверждению, чтобы решить, истинно оно или ложно.

[45] Как мы уже говорили, метафизика никогда не бывает полностью обезоружена. На первой странице журнала «Наука и жизнь», № 1013, февраль 2002 г., Жан-Луи Кривин, ведущий мировой логик (двоюродный брат троцкиста и пианиста, к слову), заявляет, что нашел секрет мышления. Любая мысль — это вычисление, и благодаря лямбда-расчету, разработанному Алонзо Черчем, можно записать любую мысль. Только одна загвоздка: эту теорию еще предстоит доказать. Держим пари, что это доказательство будет долгим, потому что его можно было бы получить только через труп диалектики, чего метафизике никогда не удавалось.

[46] Эволюция атомной физики также повергла буржуазию в недоумение. Но новое понимание материи также открыло важные возможности как в области атома, так и в области электроники, если назвать только эти две области. Кстати, характерно, что шестой вопрос Гильберта: «можно ли аксиоматизировать физику?» , так же показательный для метафизического мышления, почти не был предметом комментариев, за исключением быстрого предания забвению по мере теоретических достижений (теория относительности, волновая механика и т. д.).

[47] Крах системы отсчета Гильберта вызвал у него это разочарованное размышление: « Если математическое мышление несовершенно, где же тогда мы сможем найти истину и определенность? ». На языке современного англосаксонского метафизика-позитивиста, который с юмором доводит свою логику до абсурда, это приводит к следующему : « если мы определяем религию как систему мышления, содержащую недоказуемые утверждения, тогда она содержит элементы веры, и Гёдель учит нас, что математика — это не только религия, но и единственная религия, способная доказать, что она является таковой » (Джон Барроу, известный астрофизик).

[48] Вопрос об основании математики, множеств, логики может показаться далекой и безобидной заботой математиков. Было бы упущением забыть, что математические школы (а Франция хорошо представлена в этой области) влияют на преподавание. И однажды мы сталкиваемся с реформой математического образования с более чем неоднозначными последствиями, основанного на «современной математике», в данном случае на теории множеств, поскольку Николя Бурбаки (собирательный псевдоним влиятельной группы математиков), будучи хорошим наследником Гильберта, был сторонником подведения математики к теории множеств. Однако многие бурбакисты критиковали этот подход … начиная с Андре Вейля, который еще в 1962 году в Соединенных Штатах, где он был впервые введен, подписал призыв против преподавания современной математики в средней школе (см. http://michel.delord.free.fr/kline62fr.html). Для убедительности добавим, что ни Гильберт, ни Клейн, на которых ссылались сторонники начального образования, основанного на современной математике, не отстаивали такую точку зрения — Клейн даже прямо ее осудил (см. http://michel.delord.free.fr/buissonbook/intuition.pdf).

[49] Здесь речь идет не о критике абстракции как способа познания, а о тенденции абстрагироваться от реальности, постоянно стремиться к приданию самому себе легитимности.

« Когда математика оперирует действительными величинами, она тоже без дальних околичностей применяет это воззрение. Для земной механики уже масса Земли является бесконечно большой; в астрономии земные массы и соответствующие им метеориты выступают как бесконечно малые; точно таким же образом исчезают для нее расстояния и массы планет солнечной системы, лишь только астрономия, выйдя за пределы ближайших неподвижных звезд, начинает изучать строение нашей звездной системы. Но как только математики укроются в свою неприступную твердыню абстракции, так называемую чистую математику, все эти аналогии забываются; бесконечное становится чем-то совершенно таинственным, и тот способ, каким с ним оперируют в анализе, начинает казаться чем-то совершенно непонятным, противоречащим всякому опыту и всякому смыслу. Те глупости и нелепости, которыми математики не столько объясняли, сколько извиняли этот свой метод, приводящий странным образом всегда к правильным результатам, превосходят самое худшее, действительное и мнимое, фантазерство натурфилософии (например, гегелевской), по адресу которого математики и естествоиспытатели не могут найти достаточных слов для выражения своего ужаса. Они сами делают — притом в гораздо большем масштабе — то, в чем они упрекают Гегеля, а именно доводят абстракции до крайности. Они забывают, что вся так называемая чистая математика занимается абстракциями, что все ее величины суть, строго говоря, воображаемые величины и что все абстракции, доведенные до крайности, превращаются в бессмыслицу или в свою противоположность. Математическое бесконечное заимствовано из действительности, хотя и бессознательным образом, и поэтому оно может быть объяснено только из действительности, а не из самого себя, не из математической абстракции. А когда мы подвергаем действительность исследованию в этом направлении, то мы находим, как мы видели, также и те действительные отношения, из области которых заимствовано математическое отношение бесконечности, и даже наталкиваемся на имеющиеся в природе аналоги того математического приема, посредством которого это отношение проявляется в действии. И тем самым вопрос разъяснен» (Энгельс, «Диалектика природы»).

В том же смысле Маркс критиковал « Недостатки абстрактного естественнонаучного материализма, исключающего исторический процесс, обнаруживаются уже в абстрактных и идеологических представлениях его защитников, едва лишь они решаются выйти за пределы своей специальности » (Маркс, Капитал, I том)

В 1948 году, в год, порвав с четвертым интернационалом и с марксизмом, Жан Ван Хейеноорт, француз голландского происхождения, стал студентом-математиком (в 1945 году он возобновил изучение математики, которое он прервал в 1932 году став секретарем Троцкого). Он получит докторскую степень в 1949 или 1950 году. Завязав с марксизмом, он написал резкий текст против Энгельса и его концепции математики. « Концепция математики Энгельса — это грубая форма эмпиризма » (Жан ван Хейенорт).

Почему марксизм должен принимать за чистую монету представление или представления математиков о математике? Мы как раз находимся в центре вопроса. Жан ван Хейенорт придерживается метафизической точки зрения на математику, представления, которое буржуазные ученые имеют об их дисциплине. Когда мы говорим, что математика « заключает в себе все больше и больше абстракций », мы имеем в виду не интеллектуальный процесс явно необходимой абстракции, а теоретизирование об абсолютном отрыве от природы (и это уже не история — читайте, ван Хейеноорт, как и все ученые-метафизики, у математики была история, а теперь ее больше нет -). Под влиянием математических открытий, разрушивших традиционные представления, основанные на интуиции — по крайней мере, интуиции западного мира, — открытий, сделанных, как правило, вопреки первоначальной воле их первооткрывателей, ученые-метафизики и их союзники-философы-эпистемологи стремятся вернуть математике легитимность, отделяя ее, если не сказать отрезая, от природы. В результате они уносят математику в мир свободных творений разума, разрывают связь с природой, рискуя высушить математику.

Едва Жан ван Хейенорт захочет разделить физику и математику, как реальное движение сближает их. Например, Пьер де ла Арп, математик, профессор Женевского университета, в статье, озаглавленной « Строгость и плодотворность в математике», считает, что « в последние периоды, возможно, именно физики-теоретики наиболее образцово работали над плодотворностью, и математики, которые пытаются обеспечить на своем пути необходимую строгость. Читателю-математику предлагается (повторно) обдумать памятный спор, вызванный в 1993-94 годах статьей Яффе и Куинна. Добавим сюда воспоминание о съезде, проходившем на холме с предначертанным названием Монте Верита; тополог и геодезист Рауль Ботт (1923-2005) образно выразился в перерывах между двумя приступами своего добродушного смеха: « Наша роль как математиков — взять на себя ответственность за образование всех великолепных ублюдков, порожденных плодовитостью физиков ».

Цитируемая статья написана Артуром Джаффе и Фрэнком Куинном «Теоретическая математика»: к культурному синтезу математики и теоретической физики, Бюллетень Американского математического общества 29 (1993), 1–13. И ответы в том же журнале, 30 (1994), 161-211.

Точно так же Рудольф Бкуш, который охотно критикует современное математическое образование, пишет : « Мы должны помнить, что идея практических работ по математике возникла задолго до компьютеров: Эмиль Борель уже говорил об этом во время реформы 1902 года с проектом математической лаборатории, как это было в физике. Наконец, приведенная выше ссылка на электрокинетику напоминает нам, что объекты физики так же идеальны, как и геометрические объекты : что такое U, R, i, которые появляются в законе Ома, или F, m, g, которые появляются в фундаментальном уравнении механики F = mg, в чем они заключаются как исходные данные эксперимента? На самом деле к ним труднее получить доступ, чем к объектам геометрии, и не случайно геометрическая наука сформировалась как наука задолго до механики. В этих условиях можно считать, что различие между математикой и физикой в отношении геометрии основано на традиции, поскольку геометрия очень рано сформировалась как рациональная наука, что привело к забвению ее характера как физической науки » (http://www.sauv.net/bkouche1.php см. также ссылку на работы Бкуша на сайте Мишеля Делора.)

Энгельс желает быть предельно ясным:

« В помещенном выше сочинении (речь идет о работе «Анти-Дюринг», ред.) диалектика рассматривается как наука о наиболее общих законах всякого движения. Это означает, что ее законы должны иметь силу как для движения в природе и человеческой истории, так и для движения мышления. Подобный закон может быть познан в двух из этих трех областей и даже во всех трех без того, чтобы рутинеру-метафизику стало ясно, что он имеет дело с одним и тем же законом. Возьмем пример. Из всех теоретических успехов знания вряд ли какой-нибудь считается столь высоким триумфом человеческого духа, как изобретение исчисления бесконечно малых во второй половине XVII века. Если уж где-нибудь мы имеем перед собой чистое и исключительное деяние человеческого духа, то именно здесь. Тайна, окружающая еще и в наше время те величины, которые применяются в исчислении бесконечно малых, — дифференциалы и бесконечно малые разных порядков, — является лучшим доказательством того, что все еще распространено представление, будто здесь мы имеем дело с чистыми «продуктами свободного творчества и воображения» (выражение Дюринга-старшего) человеческого духа, которым ничто не соответствует в объективном мире. И тем не менее справедливо как раз обратное. Для всех этих воображаемых величин природа дает нам прообразы » (Энгельс, «Диалектика природы»).

[50] Вместо того, чтобы пытаться диалектически доказать аксиомы. « Так называемые аксиомы математики — это те немногие мыслительные определения, которые необходимы в математике в качестве исходного пункта. Математика — это наука о величинах; она исходит из понятия величины. Она дает последней скудную, недостаточную дефиницию и прибавляет затем внешним образом, в качестве аксиом, другие элементарные определенности величины, которые не содержатся в дефиниции, после чего они выступают как недоказанные и, разумеется, также и недоказуемые математически. Анализ величины выявил бы все эти аксиоматические определения как необходимые определения величины. Спенсер прав в том отношении, что кажущаяся нам самоочевидность этих аксиом унаследована нами. Они доказуемы диалектически, поскольку они не чистые тавтологии » (Энгельс, «Диалектика природы»).

На практике математики далеки от основного дискурса, в том смысле, что они далеки от изучения мира аксиом, на самом деле они довольствуются ограниченными и относительно определенными наборами аксиом.

[51] « Когда-нибудь будет открыт общий метод, в рамках которого можно будет свести все рациональные данные к своего рода вычислениям ». (Лейбниц, 1686).

[52] « ( … ) здравый человеческий рассудок, весьма почтенный спутник в четырех стенах своего домашнего обихода, переживает самые удивительные приключения, лишь только он отважится выйти на широкий простор исследования. Метафизический способ понимания, хотя и является правомерным и даже необходимым в известных областях, более или менее обширных, смотря по характеру предмета, рано или поздно достигает каждый раз того предела, за которым он становится односторонним, ограниченным, абстрактным и запутывается в неразрешимых противоречиях » (Энгельс, «Диалектика природы»).

[53] « Абстрактное тождество и его противоположность по отношению к различию уместны только в математике — абстрактной науке, занимающейся умственными построениями, хотя бы и являющимися отражениями реальности, — причем и здесь оно постоянно снимается » (Энгельс, «Диалектика природы»).

[54] Не вся логика выдвигает в качестве аксиомы исключенного третьего или принцип непротиворечивости. Наряду с классической (аристотелевской) логикой развивались и другие логики, такие как, например, интуиционистская или конструктивистская логика Брауэра (1881-1966), которая отказывается принимать во внимание принцип исключенного третьего, когда он кажется неэффективным (см. http://www.matierevolution.org/spip.php?article2784). Конечно, игнорирование этого ipso facto не превращает логику в диалектику; и не более чем предосудителен факт использования исключения третьего. Это даже очень уважаемый закон, пока он ограничивается теми местами, где его имеет смысл применять. То, что он используется в логике Аристотеля, а не Брауэра (и все же не систематически и не во всех случаях), не делает Брауэра диалектиком, превосходящим Аристотеля. Сущность формальной логики неизменна, и, кроме того, Гёдель продемонстрирует, что классическая логика, включающая исключение третьего, может быть переведена в интуиционистскую логику. Гёдель, в частности, подчеркивает, что, несмотря на отрицание закона исключенного третьего, закон непротиворечивости присутствует в интуиционистской логике. Интуиционистская логика не порождает качественного скачка по сравнению с классической логикой. Когда Брауэр принимает или отвергает закон исключенного третьего, в обоих случаях он ставит себя в рамки формальной логики. Утверждение, что исключенное третье не функционирует в рамках исторических объектов, побуждает Брауэра не присоединяться к диалектике, а довольствоваться апорией, довольствоваться недостаточным знанием и не искать метод, позволяющий достичь более высокого знания. Если бы он это сделал, он бы вернулся к критике Гегеля. Брауэр рассматривает исключенное третье вне диалектики. Есть два способа показать границы исключенного третьего: по-гегелевски в рамках диалектики или, как Брауэр, оставаясь в рамках формальной логики. Тем не менее, интуиционистская логика нашла важные применения в компьютерном мире, где она реализована. Какой бы полезной ни была эта логика, она, тем не менее, не является качественным скачком по сравнению с классической логикой. Не смешивая логику Аристотеля с логикой Брауэра, мы разожжем огонь диалектики.

Философию математики Брауэра (и конструкционизм — специалисты выделяют по меньшей мере 6 разновидностей), сторонника Канта, любимого философа ревизионистов, нельзя так же делать образцом для реставрации марксизма. Такая тема заслуживает многих наработок, которые мы здесь не будем предпринимать. Брауэр явно связывает интуиционизм с Кантом. Интуиционизм призван стать формой реновации, обновления, восстановлением кантианства. Мы отказываемся от старой формы интуиционизма, которую можно найти у Канта. Она основывается на времени и пространстве как на чистых формах интуиции, то есть как на априорных условиях чувственного опыта (знания, полученного в результате анализа ощущений). Согласно Брауэру, кантианская концепция, по которой положения геометрии являются априори синтетическими, потерпела поражение от неевклидовой геометрии и развития строгости в математике девятнадцатого века. К тому же Брауэр отвергает взгляд Канта на пространство и предлагает основывать математику исключительно на кантовской концепции времени.

Там, где господствующие математические течения (например, логики, формалисты) пытаются укрыться в башне из слоновой кости, стремясь полностью абстрагировать математику от реальности, чтобы погрузить ее в формализм, который угрожает ее обездвижить, эклектичный Брауэр стремится в полукантианстве найти способ сохранить связь с чувствительной интуицией, стремление к творческой силе математики за пределами логики, которая может привести к скудному и бесплодному взгляду на математику. В этом интерес его реакции (а до него и реакции Пуанкаре). Но это происходит не через решительную защиту материализма и диалектики, а через обращение к несколько нелепому неокантианству, которое является просто постыдным материализмом, чтобы привести к другой логике, которая не выходит, какие бы достижения она ни обеспечивала, из фонда метафизической мысли. Тот факт, что теорема Гёделя преградила путь логицизму и формализму, не дает, однако, права возродить отживающее кантианство.

То, что интуиционизм маргинализирован или даже рассматривается как секта, то, что Пуанкаре, величайший ученый конца девятнадцатого и начала двадцатого веков, независимо от его влияния, на самом деле не оставил никакой школы (крупнейшие французские математики XX в. Вейль, Гротендик, прошедший через Бурбаки, духовного наследника Гильберта) показывает, несмотря на внутреннюю слабость интуиционистской или доинтуиционистской точки зрения, которую марксизм должен безжалостно критиковать, насколько метафизическая мысль проникла в математику и какие уловки должна использовать диалектика, чтобы продвинуться вперед.

[55] Социализм, хотя и релятивизирует, но не отвергает математический метод, наоборот. В своих личных воспоминаниях о Карле Марксе Поль Лафарг рассказывает, что « В высшей математике он находил диалектическое движение в его наиболее логичной и в то же время простейшей форме. Он считал также, что наука только тогда достигает совершенства, когда ей удается пользоваться математикой ». Точно так же Энгельс подверг критике суждение Гегеля о бедности мысли в арифметике (см. «Диалектика природы»).

[56] Однако её защитники лишь причисляют себя к традиции Лейбница, связывающего логику и математику. Лейбниц против Канта — вот философские антиномии, в которых все еще борются основные течения математики спустя столетие после Гегеля.

[57] « Для метафизика вещи и их мысленные отражения, понятия, Суть отдельные, неизменные, застывшие, раз навсегда данные предметы, подлежащие исследованию один после другого и один независимо от другого. Он мыслит сплошными неопосредствованными противоположностями, речь его состоит из: «да — да, нет — нет; что сверх того, то от лукавого». Для него вещь или существует, или не существует, и точно так же вещь не может быть самой собой и в то же время иной. Положительное и отрицательное абсолютно исключают друг друга; причина и следствие по отношению друг к другу тоже находятся в застывшей противоположности » (Энгельс, «Анти Дюринг»).

« Диалектика, которая точно так же не знает hard and fast lines [абсолютно строгих разделительных линий] и безусловного, пригодного повсюду «или — или», которая переводит друг в друга неподвижные метафизические различия, признаёт в надлежащих случаях наряду с «или — или» также «как то, так и другое» и опосредствует противоположности, — является единственным, в высшей инстанции, методом мышления, соответствующим теперешней стадии развития естествознания. Разумеется, для повседневного обихода, для научной мелкой торговли метафизические категории сохраняют свое значение » (Энгельс, «Диалектика природы»). Мы снова можем видеть, что Энгельс призывает не к отказу, а к преодолению / сохранению принципов тождества и исключённого третьего.

[58] Позже Рассел приведет явный пример: есть мужчины, которые бреются сами, а всех мужчин, которые не бреются сами, бреет брадобрей. К какому множеству из двух принадлежит брадобрей?

[59] Кибернетика со всеми законченными основными составляющими концепциями появляется в 1947 году, но основополагающие работы датируются 1942 годом.

[60] Французский физик Андре-Мари Ампер (1775-1836) называет кибернетикой область политики, которая занимается способами правления.

[61] Копия этой концепции присутствовала в научной мысли уже во второй половине XIX века (серводвигатель Фарко, применяемый именно к управлению судами, Клод Бернар в науке о жизни, Максвелл в математической физике, обратные связи магнитного и электрического полей и т. д.).

[62] Интересно подчеркнуть, что кибернетика найдет особенно важный отклик в «социалистических» странах. Они увидят в этом хороший способ еще больше освободиться от едва усвоенной «диалектики», поскольку с момента инволюции революции она не получила широкого распространения, и постоянно приходилось отнимать у нее все революционные черты и превращать в форму рассуждения.

[63] Конечно, до появления кибернетики мы знали, как заставить машины принимать «решения». Об этом свидетельствует любой термостат или предохранительный клапан в паровой машине. Как и в случае с компьютером, электроника обеспечивает скорость и точность, которых не хватало механике.

[64] Если допустить, что компьютер начинается с фон Неймана (1945).

[65] В начале своего существования «Коммунизм или цивилизация» (1976-1994) также находилась под влиянием этих течений, и мы поддержали (см., в частности, третий номер) нападки ультралевых философов против Энгельса и «Диалектики природы». Наша поздняя терпеливая работа по возвращению к Марксу, показала бессмысленность этих позиций, равно как и несостоятельность разногласий по этим вопросам между Марксом и Энгельсом. Однако, помимо начальных и черновых элементов, мы еще не взялись за огромную задачу публикации детальных элементов критики этих позиций. Это остается задачей партии, требующей исполнения.

[66] В 1937-1938 годах Алан Тьюринг, молодой и блестящий математик, разработал машину, названную в его честь. Это не машина в строгом смысле слова, а концепция машины, которая позволяет выполнять весь набор алгоритмов. Тьюринг сыграет важную роль во время Второй мировой войны, участвуя в разработке вычислителей, которые будут взламывать код сообщений немецкой армии. После войны в легендарной статье метафизической мысли «могут ли машины мыслить?» он разработает тест, также названный в его честь. Не имея возможности (и по понятной причине) дать прямой ответ на этот вопрос, Тьюринг легким движением совершает пируэт. Поскольку мы не сможем различить, дается ли ответ человеком или машиной, мы должны считать, что машина может мыслить. На рубеже двадцать первого века метафизическая мысль восторжествовала: чемпион мира по шахматам был побежден машиной, тест Тьюринга нашел одно из своих применений. Мозг и компьютер слились воедино. Метафизическая мысль прославляла чудовищное спаривание блохи и мыши. Шахматы — это игра, в которой все параметры формализованы или, по крайней мере, относительно легко формализуемы (вопрос об относительном весе фигур при схематической обработке может быть более сложным, но он также может быть разбит на параметры. Именно это явление лежит в основе размышлений Эдгара По: « И так как перед вами, читатель, не трактат, а лишь несколько случайных соображений, которые должны послужить предисловием к моему не совсем обычному рассказу, то я пользуюсь случаем заявить, что непритязательная игра в шашки требует куда более высокого умения размышлять и задает уму больше полезных задач, чем мнимая изощрённость шахмат. В шахматах, где фигуры неравноценны и где им присвоены самые разнообразные и причудливые ходы, сложность (как это нередко бывает) ошибочно принимается за глубину. Между тем здесь решает внимание. Стоит ему ослабеть, и вы совершаете оплошность, которая приводит к просчету или поражению. А поскольку шахматные ходы не только многообразны, но и многозначны, то шансы на оплошность соответственно растут, и в девяти случаях из десяти выигрывает не более способный, а более сосредоточенный игрок ».

Компьютеры из-за огромного количества возможных ходов (больше, чем количество атомов в наблюдаемой Вселенной), несмотря на свою вычислительную мощность, не могут учесть все возможные партии. Программы ищут оптимальный ход, исследуя различные возможные пути — напротив, мы процитируем эту реплику чемпиона, которого спросили, сколько путей он исследует : « один ход, но правильный » — на максимально возможное количество ходов (в противостоянии с Каспаровым глубина порядка достигает 6 полуходов, и она увеличивается с ростом мощности машин). Они также используют уже существующие библиотеки сыгранных партий, чтобы в конечном итоге продвинуться дальше в арбитраже. Так мы можем видеть, что количество возможных ходов представляет собой качественную проблему. С другой стороны, степень оптимизации на определенной глубине не создает общей стратегии. Выигранные Каспаровым партии основывались как раз на стратегических способностях человеческого мозга. Например, он сдавал пешку, которую, как он знал, обязательно отобьет примерно на тридцать ходов позже, но при этом не знал точно, когда именно.

Торжествующая метафизическая мысль забывает даже то, о чем сама говорит. Тот факт, что компьютер побеждает, не означает, что можно утверждать, что машина думает. Социализм не только не отрицает, что машина может делать то, что недоступно человеку (будь то его рука или мозг), но даже делает это отличительной чертой системы машин. Тест говорит, что нельзя отличить человека от машины. В девятнадцатом веке, внимательно проанализировав игру на автомате барона Кемпелена, Эдгар По продемонстрировал, что в нем спрятан человек (см. шахматиста Мельцеля). Мы ни на минуту не сомневаемся, что анализ игры Big blue покажет, что за представителем IBM, который ставит фигуры на шахматную доску, скрывается компьютер, настолько верно, что у каждого игрока есть свой стиль.

Тьюринг, гомосексуал и, без сомнения, сотрудник секретных служб, будет доведен до самоубийства. Он съест отравленное яблоко, подобно Белоснежке, чей детский стишок всегда был у него на устах (мультфильм вышел в 1938 году). Хотя это миф, некоторые увидели в логотипе Apple намек на этот эпизод.

[67] В 1937 году, работая под руководством Норберта Винера и Ванневара Буша (отца гипертекста, чей гуманистический оттенок не должен заставить нас забыть, что ученый участвовал в Манхэттенской программе, которая привела к запуску атомной бомбы в Японии), Клод Шеннон, ставший примером для подражания, впоследствии своей теорией информации показал, что правила булевой алгебры полностью достижимы с использованием электрических релейных цепей

[68] В 1943 году Уорен Мак-Каллог и Уолтер Питтс разработали модель искусственного нейрона. Подобно биологическому нейрону, по их убеждению функционирующего в двоичном коде, эта модель вносит свой вклад в отождествление мозга и машины.

[69] Есть поговорка механика: «Зазор — душа механики». Износ деталей, точность обработки, масса деталей, ограничивающая их скорость, были препятствиями для автоматических расчетов, пока те оставались в сфере механики.

[70] Это и к лучшему, и к худшему. Современные крахи теперь случается и при применении компьютера. Машины запрограммированы на продажу при определенном пороге. Как только он достигнут, продажи увеличиваются автоматически, легко усиливая движения фондового рынка. То же самое касается и спекуляций: «высокочастотная торговля» опирается на все более мощные компьютеры, все более эффективные сети и точки доступа к сетям (60% сделок совершаются внутри вторых – источник: письмо Верминнена, № 107, апрель 2012 г.)

[71] Однако успех может быть достигнут до тех пор, пока машина способна обрабатывать очень большое количество объективных данных анализов, датчиков и т. д., детальное изучение которых практически недоступно для человека. Например, сегодня определенные экспертные системы способны диагностировать определенные виды рака на основе анализа генного кода и биомаркеров с более высоким уровнем успеха, чем выходит у врачей-специалистов в этом вопросе. Произошел сдвиг в экспертизе в результате ее развития, несмотря на то, что в любом случае именно люди проектируют экспертную систему, это не настоящая замена роботами.

[72] « Я хотел бы начать свое выступление со своеобразной истории. Мы вступаем в новую эру коммуникаций благодаря революционному, индивидуальному, портативному, персональному инструменту. Расширение нашей памяти, даже расширение нашего воображения, инструмент, который может соединять и объединять людей в сетях распространения знаний за пределами времени и пространства. Но, как и у любого революционного инструмента, у него есть энтузиасты и скептики. С одной стороны, по мнению энтузиастов этот инструмент позволит более широкое распространение культуры и конечно же науки и великих открытий. Он будет способствовать равенству между людьми. Он также будет способствовать развитию критического мышления и творческих способностей и даже созданию новых профессий.

Согласно точке зрения скептиков или наиболее сдержанных людей этот революционный инструмент изолирует людей в своего рода индивидуальном информационном пузыре, создавая новые барьеры между теми, кто знает, как его использовать, и теми, кто не знает, между богатыми, которые могут купить эти инструменты, и теми, кто не могут. Оно гомогенизирует культуру, уже 80% передаваемой ею информации представлено одним языком. Существует риск надежности распространяемой информации, риск кражи идей, шпионажа, подрывной деятельности. Этот новый революционный инструмент может стать инструментом распространения порнографии. Поэтому он требует цензуры и регулирования институтов, которые подорвут его рост. Дамы и господа, что это за инструмент? Компьютер? Нет. Интернет? Нисколько.

Я забыл вам сказать, что действие моего рассказа происходит в XV веке в Сорбонне в 1472 году, когда эта самая Сорбонна вместе с большей частью Европы внедрила первые печатные станки; и что этот революционный инструмент, портативный и индивидуальный, называется справочником » (Жоэль де Росне — на языке латыни. прим. редактора).

[73] « В произведениях киноискусства техническая репродуцируемость продукта не является, как, например, в произведениях литературы или живописи, привходящим извне условием их массового распространения. Техническая репродуцируемость произведений киноискусства непосредственно коренится в технике их производства. Она не только позволяет непосредственное массовое распространение кинофильмов, скорее, она прямо-таки принуждает к этому » (В. Беньямин «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости»).

[74] Анализ аппаратных основ свободного программного обеспечения см. наши тексты под названием: «Программное обеспечение, монополия и издержки производства».

[75] « Революция в способе производства промышленности и земледелия сделала необходимой революцию в общих условиях общественного процесса производства, т. е. в средствах связи и транспорта. Средства связи и транспорта такого общества, стержнем которого, употребляя выражение Фурье, были мелкое земледелие с его подсобной домашней промышленностью и городское ремесло, далеко уже не удовлетворяли потребностей производства в мануфактурный период с его расширенным разделением общественного труда, с его концентрацией средств труда и рабочих, с его колониальными рынками, а потому и на самом деле претерпели переворот. Точно так же средства транспорта и связи, унаследованные от мануфактурного периода, скоро превратились в невыносимые путы для крупной промышленности с ее лихорадочным темпом и массовым характером производства, с ее постоянным перебрасыванием масс капитала и рабочих из одной сферы производства в другую и с созданными ею мировыми рыночными связями. Не говоря уже о полном перевороте в парусном судостроении, связь и транспорт были постепенно приспособлены к способу производства крупной промышленности […] посредством системы речных пароходов, железных дорог, океанских пароходов и телеграфов » (Маркс, Капитал I том).

[76] Цитируется Майклом Палмером в «небольших газетах и крупных агентствах».

[77] Такие признанные компании, как Google, похоже, заметно присутствуют на этом рынке: « Сегодня, Google стал одним из главных архитекторов NBIC революции и активно поддерживает трансгуманизм, а именно опекает авторов Singularity University, который готовит специалистов NBIC. Термин «Сингулярность» относится к моменту, когда человеческий разум будет превзойден искусственным интеллектом, что, как ожидается, вырастет в геометрической прогрессии уже к 2045 году. Рэй Курцвейл, «патриарх» трансгуманизма, лично руководит этим университетом. Этот специалист в области искусственного интеллекта убежден, что NBIC позволит резко сократить смертность в XXI веке. Он был нанят Google в качестве главного инженера для первого искусственного интеллекта в истории поисковой системы » (Лоран Александр, президент DNA Vision, Le Monde, 04/18/2013).

[78] Эта идея используется в блокбастере «Трансцендентность» (2014) с Джонни Деппом в главной роли.

[79] « Согласно материалистическому пониманию, определяющим моментом в истории является в конечном счёте производство и воспроизводство непосредственной жизни. Но само оно, опять-таки, бывает двоякого рода. С одной стороны — производство средств к жизни: предметов питания, одежды, жилища и необходимых для этого орудий; с другой — производство самого человека, продолжение рода » (Энгельс, Происхождение семьи, частной собственности и государства).

Эта не окончательная детерминированность иногда встречается у Энгельса:

« Я определяю Ваше первое основное положение так: согласно материалистическому пониманию истории в историческом процессе определяющим моментом в конечном счете является производство и воспроизводство действительной жизни. Ни я, ни Маркс большего никогда не утверждали. Если же кто-нибудь искажает это положение в том смысле, что экономический момент является будто единственно определяющим моментом, то он превращает это утверждение в ничего не говорящую, абстрактную, бессмысленную фразу. Экономическое положение — это базис, но на ход исторической борьбы также оказывают влияние и во многих случаях определяют преимущественно форму ее различные моменты надстройки: политические формы классовой борьбы и ее результаты — государственный строй, установленный победившим классом после выигранного сражения, и т. п., правовые формы и даже отражение всех этих действительных битв в мозгу .участников, политические, юридические, философские теории, религиозные воззрения и их дальнейшее развитие в систему догм. Существует взаимодействие всех этих моментов, в котором экономическое движение как необходимое в конечном счете прокладывает себе дорогу сквозь бесконечное множество случайностей (то есть вещей и событий, внутренняя связь которых настолько отдалена или настолько трудно доказуема, что мы можем пренебречь ею, считать, что ее не существует). В противном случае применять теорию к любому историческому периоду было бы легче, чем решать простое уравнение первой степени » (письмо Энгельса к Блоху, 1890).

[80] Которое остается больше слепой техникой, что испытанным знанием. Цена провала клонирования высока, и клоны не появляются систематически такими же жизнеспособными (ускоренное старение) как их оригинал.

[81] « Назвав физику механикой молекулярного движения, мы тем не менее не забываем, что это выражение вовсе не охватывает всей области современной физики. Наоборот, эфирные колебания [эта концепция в своем механистической смысле отрицает теорию относительности прим.], обусловливающие явления света и лучистой теплоты, наверное не являются молекулярными движениями в современном смысле слова. […] Но в случае электрических и тепловых явлений снова приходится прежде всего рассматривать молекулярные движения: это и не может быть иначе, пока наше знание эфира столь недостаточно. Но когда мы сумеем дать механику эфира, то в нее разумеется войдет к многое такое, что теперь по необходимости включается в физику ».

« Вся доступная нам природа образует некую систему, некую совокупную связь тел, причем мы понимаем здесь под словом тело все материальные реальности, начиная от звезды и кончая атомом и даже частицей эфира, поскольку признаем реальность последнего » (Энгельс, Диалектика природы).

[82] « Радиоактивность теперь входит в историю физики. Химия вмешивается в это теперь только в качестве метода для идентификации изотопов, образующихся в результате трансмутации.

Попытки переделать историю всегда тщетны, но здесь мы должны поставить точку, спекулятивную точку. Впервые химия и физика столкнулись одновременно с одной и той же загадкой, и химия в конечном итоге была определена как техника, отвечающая на вопросы, задаваемые физиками.

Трудно не видеть в упорстве, с которым Мария Кюри продолжала очищать радий, в то время как Резерфорд приступил к исследованию атомного ядра, переломный момент, одновременно событийный, символический и необратимый, то есть исторический. Ибо установившееся этим способом распределение ролей не подтверждает ранее существовавшее различие, а создает новую картину физики » (Бернадетт Бенсод-Винсент, Изабель Стенжерс, «История химии»).

[83] « Поэтому, собираясь приступить здесь к изучению природы движения, мы вынуждены оставить в стороне органические формы его. Сообразно с уровнем научного знания мы вынуждены будем ограничиться формами движения в неорганической природе » (Энгельс, Диалектика природы).

[84] « Механика — молярное движение; химия — молекулярное движение (ибо и физика отнесена сюда же, и обе ведь относятся к одному и тому же порядку) и атомное движение; организм: движение тел, в котором одно от другого неотделимо » (Энгельс, Диалектика природы).

[85] Напомним левых коммунистов Италии: « Мы бросаем воинственный клич, что озадачит всех, кто ослеплен силой гнилых штампов: долой науку! » (Программа интегрального коммунизма и марксистская теория сознания, Собрание в Милане 1962).

« Революция, сопровожденная волной поколений, неискаженных вашим отупляющим обществом, пересмотрит ваши тексты и формулы, она будет учить новой науке. Она соизволит объяснить свою историю и свою «анти-историю», используя для этого не кафедру, но силу, и, в случае необходимости, террор » (Жизнь в космосе. 1962).

Процитируем также Лафарга « Чтобы заслужить доброй милости капиталистов, Дарвинизм Геккеля желал принизить науку до уровня религии, это только доказывает, что социалисты уже знали: в действительности раболепие ученых стоит священников. Революционеры прошлого века поступили правильно, отрезав голову Лавуазье, отцу современной химии и пособнику финансистов, разрушивших революцию. Дарвинисты из Франции, из Германии и из Англии не сумеют сфальсифицировать научную теорию, чтобы сделать из нее средство интеллектуального угнетения. Наука всегда была и будет революционной; она искоренит предубеждения, посеянные крепким руками класса имущих для поддержания своей пошатнувшейся власти. Дарвиновская теория, которая должна была по-научному обосновать социальное неравенство, напротив вооружает коммунистический материализм новыми аргументами, чтобы призвать к восстанию классы, угнетаемые этим варварским обществом, где те, кто сеет богатство, пожинает только нищету, где все социальные блага забраны наиболее неспособными и наиболее бесполезными, где законы органической эволюции проигнорированы, недооценены и им противодействуют… » (Лафарг, экономический материализм Карла Маркс, II естественная среда: дарвиновская теория).

« При виде бедствий, обрушившихся на Францию в результате этой войны, при виде переживаемого ею кризиса — национального крушения и финансового разорения — средний класс чувствует, что не растленный класс, претендующий на роль рабовладельцев Франции, а единственно лишь отважные устремления и геркулесова сила рабочего класса могут принести спасение !

Средний класс чувствует, что лишь рабочий класс может освободить его от господства попов, превратить науку из орудия классового господства в народную силу, превратить самих ученых из пособников классовых предрассудков, из честолюбивых государственных паразитов и союзников капитала в свободных тружеников мысли! Наука может выполнять свою истинную роль только в Республике Труда » (Маркс, Гражданская война во Франции).

ROBIN GOODFELLOW

ПРОГРАММНОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ, МОНОПОЛИЯ И ИЗДЕРЖКИ ПРОИЗВОДСТВА

2002-2003

Оглавление

1 — Случай Microsoft

2 — Случай Linux

Вступление

Невозможность рыночного ответа

Средний класс входит через заднюю дверь

Антипролетарская и антикоммунистическая идеология, свойственная среднему классу

Переключатель буржуазии

Технический прогресс = прогресс в эксплуатации пролетариата

Бесплатное и социализм

Коммунизм или мелкобуржуазный социализм

Верно ли мелкобуржуазное решение?

Свидетель от капитала

Собор и Базар

Социальная потребность

Сотрудничество поколений

Ассоциированный труд

Заключение

1. Случай Microsoft

Необходимость пробивается сквозь бесконечность случайностей. Когда американский гигантский производитель компьютеров IBM, находившийся в ситуации фактической монополии на рынках больших компьютерных систем, создал фактический стандарт для микрокомпьютеров, выпустив на рынок ПК (персональный компьютер), который, к сожалению, теперь имеет большую известность, чем наша коммунистическая партия, он понятия не имел, что это троянский конь, который, с одной стороны, заставит потерять свое господствующее положение над конкурентами-производителями, а с другой — откроет дорогу к монополии и богатству новой компании, возглавляемой молодым человеком в кроссовках по имени Билл Гейтс.

Чтобы обеспечить основные функции компьютера, он должен быть оснащен операционной системой (ОС). IBM, имея перед глазами выбор, обратилась к небольшой компании Microsoft. Таким образом, одновременно с ПК была разработана операционная система Microsoft (MS-DOS, MS как Microsoft и DOS как дисковая операционная система). ПК стал стандартом, а операционная система стала еще более популярной, поскольку обеспечивала операционную совместимость между различными компьютерами, конкурирующими со стандартом ПК.

Сегодня Microsoft находится в еще более благоприятном положении, чем IBM в дни ее расцвета. 90% из 500 млн компьютеров оснащены ее операционными системами, и это превосходство является предметом восхищения и зависти со стороны конкурентов, жалоб различных пользователей, сталкивающихся с незавершенными продуктами и продающимся по монопольным ценам. Американская администрация, иногда стремящаяся оптимизировать выравнивание норм прибыли и, следовательно, лучше способствовать эксплуатации пролетариата, оказывается поборником свободной конкуренции против монополии. Конечно, буржуазия давно забыла, что « в практической жизни мы находим не только конкуренцию, монополию и их антагонизм, но также и их синтез, который есть не формула, а движение. Монополия производит конкуренцию, конкуренция производит монополию. Монополисты конкурируют между собой, конкуренты становятся монополистами. Если монополисты ограничивают взаимную конкуренцию посредством частичных ассоциаций, то усиливается конкуренция между рабочими; и чем более растёт масса пролетариев по отношению к монополистам данной нации, тем разнузданнее становится конкуренция между монополистами различных наций. Синтез заключается в том, что монополия может держаться лишь благодаря тому, что она постоянно вступает в конкурентную борьбу » (см. «Нищета философии»).

Но более точная цель этого текста — показать, что в конкретном случае устранение монополии Microsoft и восстановление более конкурентного рынка никоим образом не улучшит ситуацию для других капиталистических клиентов индустрии программного обеспечения, таких как отдельные потребители.

Если верить «Le Monde», недостаток Microsoft связан с тем, что администрация США отказалась от создания конкурентной среды путем ослабления Microsoft. Приведенный пример: ATT и его предполагаемое влияние на развитие телекоммуникационного сектора.

Возьмем данные той же газеты. Оборот Microsoft составляет порядка 25 млрд долларов. Этот оборот намного ниже, чем у крупнейших мировых производителей компьютеров (IBM, Hewlett Packard значительно выше этого показателя). Для сравнения, прибыль Microsoft составляет 7 млрд долларов, или около 30% от продаж, а в другие годы она составляла около 40%.

Такая прибыль эффективно отражает монопольное положение, при этом полученная прибыль намного превышает средний общественный индекс прибыли сопоставимых компаний. Часть прибыли компании Microsoft основывается на её квазимонопольной позиции, на её способности устанавливать такой уровень цен, который по отношению к массе проданного программного обеспечения приносит значительную прибыль. Если предположить, что Microsoft платит 25% налога на прибыль, мы получим валовую прибыль около 10 млрд долларов и, следовательно, производственные затраты около 15 млрд долларов.

Если бы мы применили к этим производственным затратам норму прибыли, которая больше соответствовала бы среднему социальному показателю компаний в этом секторе, скажем, 10%, мы бы получили бы оборот порядка 16,5 млрд долларов.

Одна из характеристик программного продукта — почти нулевая стоимость его воспроизводства. На создание первой версии, программирование программного кода уходят тысячи человеко-лет — по крайней мере, для систем мэйнфреймов и крупного прикладного программного обеспечения — но рабочее время на его воспроизводство ничтожно по сравнению со временем, затраченным на производство. С данной точки зрения это можно сравнить с научной работой. Ньютон, возможно, потратил всю жизнь на разработку теории всемирного тяготения, но потом тысячи студентов изучают её за считанные часы. Следовательно, чем шире распространено программное обеспечение, тем ниже его социальная стоимость[1].

Так что же принесет компания, что вступит в конкуренцию с Microsoft?

Для производства и распространения программного обеспечения с функциональными возможностями, эквивалентными функциям Microsoft, конкурирующая компания должна мобилизовать такое же рабочее время. Для создания практически эквивалентного программного обеспечения необходимо использовать практически эквивалентную рабочую силу. Следовательно, — и тем более — конкурирующей компании придется потратить как переменный, так и постоянный капитал, чтобы произвести конкурирующее программное обеспечение, на суммы, сравнимые с суммами, подсчитанными нами для Microsoft. Таким образом, издержки производства Microsoft составляют около 15 млрд долларов, и на конкурентное производство затраты должны быть такими же. Если предположить, что две компании находятся в равных условиях и получают норму прибыли 10%, тогда у каждой компании будет оборот 16,5 млрд долларов. Но для общества в целом затраты на удовлетворение потребности в программном обеспечении вырастут вдвое от 16,5 млрд долларов, или 33 млрд долларов (по сравнению с прежними 25 млрд долларов монополии Microsoft). Другими словами, цена программного обеспечения будет выше, чем текущая цена. Но эта цена больше не будет монопольной, а будет ценой «свободной конкуренции». Мы, конечно, можем возразить против того факта, что конкуренция будет иметь другие эффекты, которые будут способствовать снижению издержек производства.

В Microsoft работает около 45 000 человек по всему миру, в том числе 30 000 в США. Общеизвестно, что сотрудники Microsoft обычно имеют зарплату выше средней и, по крайней мере, в штаб-квартире в Редмонде, особенно благоприятные условия труда (просторные помещения, приятная рабочая среда, комнаты отдыха и т.д.), которые, кроме того, способствуют продолжительному рабочему дню и поддерживают его.

С одной стороны, сотрудники Microsoft получают часть прибыли от монополии Microsoft в соответствии с механизмами, ясно раскрытыми коммунистической теорией, когда речь идет об аристократии в среде рабочего класса. Если предположить, что конкуренция вынудит сотрудников Microsoft довольствоваться средней заработной платой, соответствующей цене на рынке труда, и что благоприятные условия труда будут снижены до среднего уровня, а издержки производства упадут.

С другой стороны, не все сотрудники Microsoft занимаются разработкой программного обеспечения. Часть рабочих мест сопряжена с оборотом, поскольку связана с продажей и распространением программного обеспечения, технической поддержкой и т.д. Если бы Microsoft разделила большую часть своего рынка, количество сотрудников уменьшилось бы, и в то же время уменьшились бы и издержки производства. По мере уменьшения количества сотрудников часть административной работы станет ненужной, и, следовательно, издержки производства снова упадут. Наконец, усиление конкуренции может привести к еще большему падению прибыли (что мы в значительной степени уже учли).

Поэтому предположим, что издержки производства снижаются на 20%, или на 3 млрд долларов, то есть падение больше, чем средняя разница между сотрудниками Microsoft и средней рыночной заработной платой[2]. В результате издержки производства снижаются до 12 млрд долларов. При снижении маржи Microsoft до 5% от издержек производства, мы получаем оборот в 12,6 млрд долларов[3].

Если мы вернемся к нашим предыдущим рассуждениям, компания заплатит для удовлетворения своих потребностей в программном обеспечении 25,2 млрд долларов, или практически столько же, сколько и раньше (25 млрд долларов).

Соскребая слой затрат, возможно, мы сможем найти пространство для второй компании. Две компании — это не совсем свободная конкуренция, это олигополия с большим риском ценовых соглашений. Если для второй компании места почти нет, то и для n компаний места еще меньше. Исходя из этого, восстановление свободной конкуренции не принесет практически никакой выгоды другим фракциям класса капиталистов при одновременном снижении производительности труда, поскольку для получения того же результата потребуется затратить как минимум в два раза больше рабочей силы[4].

Итак, реакция буржуазии на монополию Microsoft — восстановление свободной конкуренции практически не повлияет на цену программного обеспечения, снизит производительность труда в этой отрасли и нанесет ущерб одному из фундаментальных преимуществ монополии Microsoft, а именно созданию фактического стандарта, созданию общих инструментов, известных всем — как правило, стоимость обучения работе с программным обеспечением намного выше, чем цена программного обеспечения – что относительно облегчит обмен документами и информацией. Следовательно, из-за очень экономических характеристик программного продукта мы сталкиваемся с ситуацией, когда монопольная цена потенциально эквивалентна или даже ниже, чем «цена свободной конкуренции». На данном этапе у общества, если оно хочет способствовать дальнейшему развитию производительных сил, есть только одно рациональное решение: передача производства в руки ассоциированных производителей и бесплатное распространение программного обеспечения с целью быстрого приведения всей пользовательской базы к одному уровню и создание общих стандартов. Перевести частную монополию в ранг социальной монополии. Средства производства переходят в руки ассоциированных производителей. Поэтому, даже если это вызывает улыбку у тех, кто не понимал первой строки социализма, Ленин указал на почту как образец социализма. Коммунизм заключается не в том, чтобы поставить предприятие под контроль отчетных «рабочих советов», а в том, чтобы снять ограничения предприятия, основной экономической ячейки буржуазного общества. То, что надлежащий механизм капиталистического производства имеет тенденцию делать спонтанно, социализм подхватывает, рационализирует, освобождает от непроизводительного труда, устраняет весь внутренний меркантилизм, доводит до предела, создавая обширные отрасли промышленности, которые планируют мировое производство и больше не производят для рынка. Объект вражды коммунизма — это маленькое предприятие, многочисленность, многогранность и меркантильность которого — залог растраченной социальной энергии и резервуар контрреволюции, оно представляет собой живое препятствие на пути обобществления производства.

Вот почему Рауль напрасно будет искать «ростки» коммунизма в современном обществе[5]. Выражение неверно, и он сам довольно точно и правильно напоминает, почему коммунистическая теория никогда не поддерживала эту гипотезу, в отличие от того, что произошло с предыдущими способами производства. Капиталистический способ производства не развивает внутри себя «ростки» будущего общества, которое только ожидают постепенного роста коммунизма, он способствует подведению человеческого общества к порогу коммунизма, что не одно и то же. Чем больше он развивает производительные силы, тем больше централизует и концентрирует средства производства, тем больше девалоризирует капитал и тем больше создает условий для социального переворота, запутывая себя неразрешимыми противоречиями. Чтобы переступить порог, о котором идет речь, необходимо полное свержение, которое есть не что иное, как революция.

Буржуазное общество достигает этого общего стандарта в области IT, только обеспечивая монопольную сверхприбыль Microsoft, а также передавая дань различным игрокам IT-индустрии, которые также находятся в сговоре интересов с Microsoft.

Немногие отрасли испытали такой мощный и быстрый технический прогресс, как мир IT. Чтобы поразить воображение, посредственные любители технического прогресса охотно используют сравнение, отчасти ошибочное, с автомобилем. Говорят, если бы автомобиль достиг такой скорости прогресса, у нас бы Rolls-Royce, разгоняющийся до скорости 1000 км/ч, ценой в один евро. Благодаря такому значительному технологическому развитию оборудование быстро устаревает. Но устаревание часто не мешает ему удовлетворить потребность, для которой оно было куплено. Поэтому программные решения Microsoft также являются частью этого запланированного устаревания, тенденции, которую они ускоряют и усиливают. Возьмем, к примеру, XP, последнюю операционную систему от Microsoft. Для правильной работы она требует наличия последних технологических достижений в производительности микропроцессора, в размере центральной памяти (оперативной памяти), в размере запоминающего устройства. По сравнению с предыдущей операционной системой размер программ увеличился более чем вдвое. Ввиду технологических достижений разработчики программного обеспечения уже давно отказались от оптимизации размера своих программ, которые покрывают растущее число потребностей и требуют все больших материальных ресурсов. Как логика программирования, так и сговор интересов производителей и издателей программного обеспечения способствуют быстрому обновлению как аппаратного, так и программного обеспечения — прикладное программное обеспечение (например, текстовые редакторы) также должно быть совместимо с операционной системой – и, таким образом, повышают удельный вес IT-сектора для общества.

Вдали от нытья сторонников либерализма, от возврата к свободной конкуренции, мы увидели, что единственное реальное решение может быть основано только на передаче средств производства в руки ассоциированного труда, что конкурирующая альтернативная компания — классическое решение буржуазии через восстановление конкуренции — в данном конкретном случае не имела реальности из-за самой характерной черты ценообразования в мире программного обеспечения. Однако из-за отсутствия социалистических перспектив имели место и другие реакции на монополию Microsoft. В дополнение к институциональной реакции, продиктованной либеральной и конкурентной идеологией, мы должны теперь проанализировать совершенно другую реакцию: ту, которую символизирует Linux и, в более общем плане, «бесплатное» программное обеспечение или, что не то же самое, «открытое» программное обеспечение.

2. Случай Linux

Вступление

Вслед за первой частью, посвященной Microsoft, мы показываем, что чрезвычайная сложность оспаривания монополии Microsoft посредством свободной конкуренции вызвала в обществе реакцию под знаменем среднего класса. Это феномен свободного программного обеспечения. Его относительный успех в рамках операционной системы Linux был затем передан буржуазии и ее государствам, чтобы заложить прочную экономическую основу. Текст показывает, что этот ответ ни в коей мере не является социалистическим.

Невозможность рыночного ответа

Мы показали, что с точки зрения капиталистической конкуренции не следует ничего ожидать от мобилизации эквивалентного социального труда со стороны других производителей программного обеспечения, чтобы уравновесить влияние Microsoft.

С одной стороны, у нас есть либерально-буржуазный ответ, основанный на свободной конкуренции и антимонопольной борьбе. Этот ответ остается чисто идеологическим, потому что, как мы показали, он не окажет ожидаемого эффекта на общий уровень цен на программное обеспечение. Напротив, для достижения аналогичных результатов потребовались бы гораздо большие расходы общественного труда. Следовательно, этот ответ является реакционным.

Более интересным ответом, отличающимся от ответа буржуазии на монополию Microsoft, является реакция в виде свободного или открытого программного обеспечения, что не одно и то же, символом которой является операционная система Linux.

Средний класс входит через заднюю дверь

Этот ответ исходит не от буржуазии, реплики которой неадекватны самой природе программного продукта, а от среднего класса.

Если западный мир звонит по телефону или смотрит телевизор без особых сложностей (это уже сложнее, когда дело доходит до программирования видеорекордера) и без особых знаний технологий, характерных для телефонии или наземного вещания, более продолжительное использование компьютера — к огорчению многих пользователей, не горящих желанием обременять себя этими знаниями — регулярно приводит к необходимости раскрытия вопросов, относящихся к форматам файлов, настройкам принтера и определенным элементам операционных систем, тонкостям прикладного программного обеспечения и т. д. Как сложный объект, компьютер требует непропорционального распространения компьютерной культуры в обществе для своего эффективного использования. Необходимость производить программное обеспечение и настраивать определенные программные пакеты для адаптации к конкретным потребностям также привела к развитию культуры программирования. Культура тем более уже развита, что позволяет владельцу компьютера выполнять как интеллектуальный, так и материальный труд, производить непосредственный эффект с помощью машины, которую он применяет. Быстро управляемый, изменяемый по желанию, без значительных физических усилий, без пачкания рук и особой пыли, с правом на ошибку, что можно стереть все и начать заново, не тратя много ресурсов, кроме своего рабочего времени, программирование завоевало много последователей.

Потому в обществе был организован значительный потенциал для разработки программного обеспечения, который, в частности, обусловлен сложностью компьютеров, а также необходимостью как можно точнее адаптировать потребности в программном обеспечении. Особенно это касается исследовательской деятельности.

Именно на этой почве могла возникнуть особая реакция на монополию Microsoft, реакция, отмеченная печатью среднего класса. Исследователи, ученые, руководители крупных публичных компаний и администрации, независимые разработчики, студенты, сотрудники компаний-разработчиков программного обеспечения, которые переделывают вечерами то, что они делали днем, молодые энтузиасты – вот основные векторы свободного программного обеспечения.

Они опирались на вызов Microsoft, на технический перфекционизм, на стремление к повышению квалификации и обучению, а также на стремление вернуть себе власть над инструментом (Linux до сих пор не так легко установить и настроить для непосвященных), силы начать наступление на монополию. Они также нашли тип продукта: программное обеспечение и инфраструктура: сеть и Интернет, которые дают им адекватную основу для воссоздания определенной формы ассоциированного труда.

Антипролетарская и антикоммунистическая идеология, свойственная среднему классу

В ответе Раулю, JC достаточно осветил антикоммунистическую идеологию бесплатного программного обеспечения или программного обеспечения с открытым исходным кодом, поэтому мы не останавливаемся на этом подробнее[6].

Переключатель буржуазии

Интересно отметить, что мы перешли от бесплатного программного обеспечения к открытому программному обеспечению, то есть к программному обеспечению, исходный код которого доступен и может быть изменен пользователем[7]. Открытое программное обеспечение не обязательно является бесплатным, и при этом семантическом сдвиге мы должны увидеть шанс переключения с продукта на продукт, обнаруженной инициативой Linux в среде буржуазии, которая увидела возможность победить Microsoft, как только продукт зарекомендовал себя.

Это переключение принимало различные формы. Обе компании увидели возможности для новых рынков, основанных на открытом программном обеспечении, поскольку крупные производители, такие как IBM (чей оборот больше, чем у Microsoft), искали способ отмщения.

С другой стороны, в экономике открытого программного обеспечения, если лицензия, возможно, и бесплатна (это не обязательно), это может не касаться установки, настройки, адаптации к конкретным потребностям пользователя, обучения, обслуживания и т.д. и т.п. «Эксперты», возможно невысокой репутации, оценивают прибыль по всей цепочке программного обеспечения в 40% от общей стоимости. Это, конечно, немаловажно и может быть основным наваром для многих предприятий и администраций. Для компаний-поставщиков такая цепочка действий, конечно, может обеспечит им прибыль.

Здесь стоит выделить еще один аспект этого переключения. Предприятия, работающие в мире открытого программного обеспечения, имеют тенденцию выделять сотрудников или, что более скромно, предоставлять результаты разработок сообществу свободного программного обеспечения. Это ни в коем случае не благотворительная деятельность, но здесь общественный труд — в отличие от частного безвозмездного труда — распределяется между различными пользователями. Предприятие не напрямую, но косвенно берет со своих клиентов оплату за этот труд по разработке (точно так же она взимает косвенную оплату со своих клиентов за труд по коммерческому обороту — не только за тот, что был необходим для поддержания завоеванного рынка, но и для возмещения упущенных покупателей).

Технический прогресс = прогресс в эксплуатации пролетариата

Насколько это реально, снижение цен на программные приложения приведет к снижению цен на элементы постоянного капитала и, следовательно, к снижению цен на товары. Следовательно, это приведет к снижению стоимости рабочей силы. Экономия, достигаемая за счет того, что часть частного труда, который должен стать бесплатным общественным трудом, предоставляется в распоряжение компании, способствует увеличению прибавочной стоимости. Одна часть общества безвозмездно отдает свой труд другой части, в данном случае капиталу, который валоризируется за счет увеличения эксплуатации рабочей силы.

Бесплатное и социализм

Рауль говорит нам, что разработчики свободного программного обеспечения получают большее удовлетворение от того, что с меньшими усилиями (программное обеспечение разрабатывается только один раз) они приумножают и признаки собственного признания (программное обеспечение можно дублировать до бесконечности за относительно низкую стоимость[8]). Пусть так![9], но логика максимального удовлетворения за минимальное время никоим образом не является образцовой, а представляет собой всего лишь стремление капиталистической логики к максимальному результату при минимальных усилиях.

Рауль очарован феноменом бесплатного. Однако мир свободного программного обеспечения не означает бесплатного распространения. Если и говорить о бесплатном, то не будем касаться радиопередач и, в определенной степени, телевидения, определенных газеты или части деятельности компаний — например, выставления сметы — и обратимся к другим формам.

Все, кто трудится безвозмездно — от того, кто печет пирог для соседей, до тех, кто тысячами участвует в различных ассоциациях — имеют одинаковый подход.

Каждый день тысячи добровольцев проводят время в нескольких ассоциациях. Учтем, что они, несомненно, тратят время, руководствуясь гораздо менее скрытыми мотивами, чем круги разработчиков, и не добиваются такого же признания. И здесь производство происходит только единожды (с возможностью всеобщего распространения, что может принести благодарность многих, вроде признания сверстников) до тех пор, пока ассоциативное действие вновь не начнет свой ход.

Помимо этого, есть по крайней мере еще одна область, в которой бесплатный труд играет огромную роль, — это семья. Преобладающая её часть обеспечивается женщинами. Возможно, что Рауль видит в этом «ростки нерыночных отношений», зародыш homo-socialisticus, но до сих пор революционный социализм видел в этом только признак эксплуатации женщин.

Рауль воображает, что программное обеспечение имеет свою специфику, потому что факт копирования практически задаром не приводит к исчезновению оригинала, и что это уникальное средство производства, а также предмет потребления.

Но результаты науки получаются тем же способом. Ученому требуется целая жизнь, чтобы найти ту или иную теорему, но учителю достаточно нескольких часов, чтобы передать её тридцати ученикам. И теорема остается в голове учителя и предыдущих носителей[10]. Наука, внедряясь в производство, очевидно, становится средством производства. Каждого инженера заставляют производить вычисления, составлять правила трех или использовать теорему Пифагора, чтобы взять тривиальные примеры. Компьютер — это машина, способная автоматически обрабатывать алгоритмы. Но алгоритмы не привязаны к компьютеру и даже предшествовали ему.

Когда Рауль с энтузиазмом относится к потенциальным эффектам свободного программного обеспечения, помимо того, что он полностью переоценивает значение программного обеспечения в цепочке затрат и принимает мелкобуржуазные пузыри за пролетарские фонари, он ничего не делает полезного для нас, кроме как описывает — единственное зерно истины в его дискурсе — разрушающее воздействие прогресса производительной силы труда на капиталистические производственные отношения.

Коммунизм или мелкобуржуазный социализм

Поскольку такая деятельность частично относится к процессу противостояния буржуазному обществу и его функционированию, Коммунистическая партия уже давно квалифицирует их как разновидности мелкобуржуазного социализма или буржуазного социализма, см. Манифест Коммунистической партии.

Социализм не заключается в том, чтобы каждый бесплатно выпекал на своей кухне пирог для своего соседа. Социализм это не обобщение экономики, основанной на благотворительности.

Он также не похож на то, как в модели фабричного социализма рабочие советы делятся между собой плодами своего труда, и каждый рабочий возвращается домой с пирогом в сумке.

Напротив, социализм состоит в том, чтобы поставить наиболее развитые производительные силы под контроль ассоциированных производителей, сломать границы предприятия, переориентировать и реорганизовать производительные силы таким образом, чтобы уменьшить труд, необходимый для производства, в самом простом виде для удовлетворения человеческих потребностей с одновременным улучшением здоровья, пищевых и вкусовых качеств пресловутого пирога; превратив останки предприятия в простые производственные помещения.

Верно ли мелкобуржуазное решение?

Несмотря на то, что метод разработки был пропитан мелкобуржуазным духом, факт остается фактом: он сработал, даже если успеху способствовало одобрение буржуазии, переключившейся с продукта на продукт. Эта форма ассоциированного труда не является общественным трудом в строгом смысле этого слова, но становится таковым в частичной форме в том смысле, что этот труд становится бесплатным благодаря посредничеству, которое мы описали выше. По сравнению с организацией, предложенной социализмом, основанной на ассоциированном труде, является ли эта форма организации более эффективной и требующей меньше времени?

Чтобы ответить на эти вопросы, мы должны обратиться к действующим лицам и свидетелям этого типа организаций.

Свидетель от капитала

Статья Эрика Рэймонда «Собор и Базар» является символическим текстом мира Linux. Эрик Рэймонд — опытный программист, а также номинальный руководитель программного обеспечения с открытым исходным кодом, в то время как Ричард Столлман, президент Фонда свободного программного обеспечения, является сторонником свободного программного обеспечения.

Эрик Рэймонд уже был широко вовлечен в мир свободного программного обеспечения в 1980-х годах. Однако он считал, что как только сложность выходит за определенные рамки, становится невозможно разрабатывать программное обеспечение децентрализованным образом, привлекая тысячи людей к кооперации в свое свободное время, что сделает Linux успешным. Он также считал, что необходимо достичь определенного уровня разработки программного обеспечения, прежде чем предоставлять экспериментальную версию в руки опытным пользователям.

Собор и Базар

По этой причине Эрик Рэймонд выступал против стиля разработки, который был запущен Linux с инициативы Линуса Торвальдса — быстрое и частое распространение, массовое делегирование, полная открытость – базарная модель[11] в противоположность соборной модели, описанной выше[12].

Более того, базарная модель не только не закончилась путаницей, но и прогрессировала семимильными шагами.

Думая, что он понял методологические основы базарного стиля, автор с 1996 года пытался применить его на практике в одном из своих проектов. Текст «Собор и Базар» рассказывает историю этого проекта.

Социальная потребность

Автор, столкнувшийся с проблемой, касающейся электронной почты (личная проблема), извлекает первый урок из своего опыта: хорошее программное обеспечение соответствует потребностям разработчика (всякое хорошее программное обеспечение имеет шероховатости там, где есть проблемы).

По словам автора, это могло бы произойти с программным обеспечением от сообщества Linux. В общем, мы увидим формирование точки зрения технической аристократии, технической касты, которая лежит в основе идеологии Linux и в более широком смысле соответствует идеологии среднего класса, мелкой буржуазии.

Это действительно одна из трудностей и предел предприятия. Если разработка программного обеспечения типа Linux зависит от того факта, что оно должно отвечать не социальной потребности, а конкретной нужды разработчика, то социальная разработка поставлена в зависимость от конкретной нужды и выражается только в той степени, в которой она отвечает конкретной нужде. Если конкретное требование совпадает с социальной потребностью, то оно позволит обеспечить удовлетворение последней. Совершенно иная логика, очевидно, выражается в производстве программного обеспечения, предназначенного для рынка. В этом случае, чтобы включенный в нее частный труд стал общественным трудом, он должен быть признан на рынке и, следовательно, отвечать общественной потребности. Компания также несет ответственность по нескольким каналам: обратная связь от продавцов, исследования рынка и потребителей, запросы клиентов, жалобы и управление послепродажным обслуживанием, конкурентный и технологический мониторинг для внесения изменений в продукт, чтобы он всегда лучше соответствовал этим требованиям.

Следовательно, разработка типа Linux тем лучше удовлетворит социальные потребности, чем больше они будут ограничены проблемами разработчиков (операционная система, утилиты разработки). Следовательно, вероятность того, что это программное обеспечение станет сложнее и недоступнее для общества, будет тем выше.

Статья также заканчивается в 1998 году на перспективах разработки браузера Netscape с использованием тех же предполагаемых методов, что и сообщество Linux. Приходится констатировать, что несколько лет спустя это программное обеспечение не прижилось, а регрессировало в своем социальном применении в пользу браузера от Microsoft[13].

Сотрудничество поколений

Затем следует еще одна черта этой технической аристократии: идея о том, что лень способствует разработке программного обеспечения. «Характерная черта великих [программистов] — это их лень. Они знают, что судят не по усилиям, а по результатам. Почти всегда легче начать с чего-то сделанного, чем с нуля » (Эрик Рэймонд).

Мы уже упоминали об этом подробно, эта разработка имеет особые экономические характеристики из-за того, что время воспроизводства не пропорционально времени производства. Следует добавить, что это труд, предполагающий тесное взаимодействие науки с машиной. Он возникает одновременно как интеллектуальный труд и как труд, который позволяет машине функционировать, оказывать услугу, для которой она предназначена.

С другой стороны, как интеллектуальный продукт он особенно гибок, так как строчки кода можно использовать повторно. Фактически это означает, что мы основываемся на труде предыдущих поколений, что в этом типе труда есть сотрудничество между поколениями и внутри поколений, что программное обеспечение не является трудом отдельного человека, даже если такая иллюзия еще остается. Мы имеем дело не с трудом писателя, который вынужден своей рукой писать от первой до последней строчки, но который извлекает выгоду из состояния накопленных знаний своего времени на всех уровнях, не с работой ученого, который унаследовал теории, законы и формализации других, применяя и развивая их, но с формой коллективного письма, которое именно позволяет питать иллюзии относительно своего индивидуального мастерства и одновременно достигать ощутимых результатов.

Сказанное там должно быть дополнено нюансами, что в этих сообществах существует, с одной стороны, соблазн считать нехорошим все, что не сделано самим разработчиком, с другой стороны, наличие наибольших трудностей при сопровождении программы, как правило, плохо документированной из-за нехватки времени и низкого аппетита разработчиков к задаче, считающейся скучной.

Сказав это, Эрик Рэймонд указывает, что в мире свободного программного обеспечения существует огромная доступность программного обеспечения с открытым исходным кодом, что делает перспективу поиска программного обеспечения, которое уже имеет ряд желаемых функций, относительно простой. В этом смысле он показывает пределы, достигнутые капиталистическим способом производства и разделением производственной деятельности на автономные ячейки, составляющие предприятия. Всеобщее распыление труда (интеллектуальный труд прошлых поколений тем более скован, чем более конкурентно его окружение, отчего необходимо преодолеть конкурентную и торговую экономику, что ограниченно и с известными недостатками воплощает монополия) является составной частью развития производительной рабочей силы.

Ассоциированный труд

Многие из других соображений Эрика Рэймонда представляют собой великолепную смесь здравого смысла и наивности, приправленную англосаксонской моралью, противостоя ей, мы не будем защищать идею о том, что ассоциированный труд превосходит индивидуальный труд, что является очевидным для социализма, но не для индивидуалистического сообщества программистов.

Мы уже подчеркнули пределы, которые создает конкуренция капиталистического производства, мешающие обобщению обсуждаемого потенциала, и то, как процесс объединения воплощается в концентрации и централизации капитала, монополии, национализации, мультинациональные или транснациональные фирмы, EIG («объединение с общей экономической целью») и другие межфирменные проекты, которые приводят к выходу за эти пределы, без полного их преодоления. Остается показать, как такая кооперация может быть реализована в рамках, отличных от рыночных или связанных с ними условий труда, и характерных для коммунистического общества. Здесь мы возвращаемся к нашему второстепенному вопросу. Разве эта кооперация превосходит то, за что выступает социализм на основе ассоциированного труда?

Для Эрика Рэймонда это секрет Linux, а именно способность программистов-пользователей становиться со-разработчиками.

В мире программного обеспечения с открытым исходным кодом эта возможность лучше всего использовалась для создания Linux. По словам автора, одна из новых парадигм заключается в том, чтобы быстро и без колебаний обновлять программное обеспечение, не беспокоясь о возможных ошибках, оставаясь при этом внимательным к пользователям (в определенные периоды ядро Linux обновлялось несколько раз в день), все это обслуживается особой инфраструктурой, а именно Интернетом.

Поэтому то, что сделал Линус Торвальдс, не является творением гениального дизайнера, однако « Сохраняя постоянным отношение числа хакеров к числу пользователей, Линус получал и стимул и вознаграждение. Стимул — удовлетворенность своими действиями, вознаграждение — ежедневное улучшение своей работы.

Линус стремился максимизировать количество человеко-часов, затраченных на отладку и разработку, даже ценой нестабильности, если какая-то ошибка окажется трудно устранимой. […] При достаточном количестве глаз, ошибки выплывают на поверхность. Я назову это — законом Линуса » (Эрик Рэймонд)[14] Приведенные выше замечания можно переформулировать следующим образом: « отладка может быть параллельной » (Эрик Рэймонд).

Но Рэймонд не показал, что базарный метод приводит к значительной экономии рабочего времени. Ничто не доказывает, что социальные издержки, создаваемые « тысячами пользователей, работающими над каждым новым релизом », не выше, чем у соборной модели. Конечно, это ускоряет прогресс отладки, поскольку она тем эффективнее, чем больше у нее пользователей, но мы не стремимся показывать, что предельные затраты на отладку менее важны, и, вероятно, это вовсе не так. Дело не в том, что чем больше пользователей, тем больше ошибок обнаруживается. В сопоставимых масштабах затрачиваемое рабочее время будет больше, чем в централизованной логике. За пределами улья рой пчел не производит за то же самое время столько же мёда.

Кто-то может возразить, что качество программного обеспечения улучшается быстрее, но в каком-то смысле невозможно или даже нежелательно следовать этому методу отладки. В этом случае, когда пользователь обнаруживает ошибку и сообщает о ней, он тратит свое время, но это предельное время. Если это учитывать в социальных расходах, гораздо более важным будет основное затраченное рабочее время. Но поскольку это задача, не относящаяся к его традиционной деятельности, это время редко учитывается в оценочном анализе. Это безвозмездное время, предоставляемое обществом, но обществу все равно придется его потратить, если оно пожелает исправить ошибку путем искусственного воспроизведения условий использования программного обеспечения при тестировании. Поэтому все программное обеспечение более или менее содержит ошибки, когда выходит на рынок. В случае Linux, пользователи, одновременно разработчики, могут также предлагать решения для отладки (и, как правило, не для обнаруженной ошибки). В истории не говорится, при каких условиях они находят ошибки? Действуют ли они как пользователи в полном смысле этого слова или отчасти как экспериментаторы, которые из-за своего интереса к продукту, по идеологическим причинам — в частности, из-за враждебности к Microsoft, объяснимой традициями свободного программного обеспечения — предоставляют бесплатный труд для разработки? Какая его часть может быть сродни самоотверженному труду, а какая к предельному? Чем больше объем выделенного труда, тем больше мы должны прийти к выводу, что реализация такого продукта, как Linux, следовательно, предполагает с социальной точки зрения значительную трату частного труда, на которую сообщество, образованное технической аристократией, готово пойти по разным, уже упомянутым, причинам.

Заключение

Реакция буржуазии на монополию Microsoft неэффективна и реакционна. Чтобы добиться большего эффекта, она была вынуждена сплотиться вокруг реакции среднего класса и придать ей надежную основу.

Ответ среднего класса, а именно свободное программное обеспечение, является имеет особый эффект. Он противопоставляет общественному труду множество частного труда и делает этот частный труд бесплатным для общества, то есть капитала, и тем самым обобществляет его.

Поскольку у этого метода был ощутимый успех, что отчасти правда, этот ответ позволяет капиталу увеличивать эксплуатацию пролетариата за счет снижения стоимости товаров и услуг, использующих этот бесплатный частный труд для своего производства… С другой стороны, этот ответ так же утопичен и реакционен. Он предполагает огромные затраты на частный и, как правило, изолированный труд, чтобы уравновесить эффективность ассоциированного труда, применяемого в традиционных предприятиях.

Так что, хотя, как и все идеологии среднего класса, утопичны и реакционны, перспектива свободного программного обеспечения, а точнее, теперь открытого программного обеспечения, получила, за неимением другого ответа, признание от буржуазии. В Штатах крупные производители, такие как IBM, передали инициативу среднему классу, одновременно придав его действиям больше общей согласованности, так что Linux теперь кажется самым серьезным конкурентом Microsoft. В то же время идеал технической мелкой буржуазии угас перед лицом меркантильных соблазнов, которые сопровождают такое переключение и институционализацию открытого программного обеспечения.

Ответ пролетариата, полностью отсутствующего на сцене, основан на обобществлении производства, сотрудничестве ассоциированного труда, разрыве с экономикой предприятия, он является единственным последовательным теоретическим и практическим ответом, единственным, который освобождает производительные силы труда, ставя их на службу человечеству. И это единственный революционный ответ.

[1] Это в определенной степени относится к любому основному капиталу. Дополнительный пассажир в метро, дополнительный посетитель музея практически ничего не добавляют к стоимости.

[2] Выполнение одних и тех же действий в двойном размере в разных компаниях само по себе приводит к увеличению числа сотрудников, которым поручено выполнять фиксированные задачи. Одной из характеристик концентрации и централизации капитала является то, что буржуазные экономисты называют «экономией масштаба».

[3] По этой причине для эквивалентного рынка средняя цена программного обеспечения может быть снижена вдвое. Мы все еще можем думать, что падение, несомненно, могло бы открыть увеличенную долю рынка, хотя бы за счет сокращения мошенничества при копировании программного обеспечения (оценивается в 40% продаж Microsoft).

В то же время, продавая свое программное обеспечение по цене в два раза выше издержек производства, вызванная производственными затратами и более высокой степенью прибыли, относительно среднего социального уровня, Microsoft узаконивает тот факт, что можно копировать одно программное обеспечение из двух. Недавнее изменение в политике лицензирования Microsoft с формой регистрации, предполагающей больший контроль, на самом деле увеличило продажи и прибыль в 2002 году.

[4] Или даже более низкий результат. Одна из трудностей, с которыми сталкивается IT-мир, — это совместимость систем, форматов файлов и т.д. Новая Вавилонская башня, которую она знала и знает до сих пор, в компьютерном мире станет дополнительным препятствием. Более того, пример Сети поучителен. Макс, которому приходится использовать системы и программное обеспечение, отличные от мира ПК и Microsoft, присылает нам файлы, которые мы регулярно не можем прочесть.

[5] Raoul Victor, «Des germes de rapports non marchands au sein du capitalisme le plus moderne» 8 juin 2002, доступно по ссылке https://docplayer.fr/docview/100/147187180/#file=/storage/100/147187180/147187180.pdf

[6] « JC решает два основных вопроса. Первое он резюмирует следующим образом: «Я хочу попытаться установить, что «свободное программное обеспечение» в своей экономической реальности и в идеологии своих основателей не избегает рыночных отношений»; второй: «Меня интересует идея о том, что в условиях капитализма, посредством новых технологических разработок, могут родиться «ростки нерыночных отношений» ». Похоже, дискуссия Рауль Виктора и JC проходила в ныне недоступной франкоязычной рассылке, английский перевод ответа Рауля доступен по ссылке http://www.oekonux.org/texts/marketrelations.html

[7] Аргумент, особенно сомнительный для операционной системы. Если каждый способен её изменить, то это гарантированная Вавилонская башня. Фактически, для установки поставляются хорошо стандартизированные и продаваемые версии Linux (например, Linux Red Hat, названная в честь компании, которая поддерживает эти версии).

[8] Однако мы не будем забывать о затратах, связанных с установкой, обучением и обслуживанием, которые далеко не связаны со стоимостью воспроизводства.

[9] Психология разработчиков, кстати, несколько другая. Речь идет не столько о признании типа производитель-пользователь, даже если это измерение существует, сколько о более сложном сочетании взаимного признания внутри технической касты, в первую очередь с точки зрения технических знаний, и той ауры, возникающей в техническом сообществе и с точки зрения пользования – пользователи, которые обращаются к производителю, часто сами являются членами такой касты.

[10] Такого рода соображения, кстати, придерживается любой шарлатан, занимающийся информационной экономикой. В процессе обмена идеями каждый начинает с идей другого, не отказываясь при этом от своих собственных.

[11] У него возникло искушение назвать это стилем Агоры, т.е. рынка, торговой площади.

[12] JC допускает ошибку, когда говорит, что соборная модель представлена Microsoft. Текст Эрика Рэймонда отсылает к гуру организации Ф. Бруксу, автору книги «Мифический человеко-месяц», для которого практики базарного типа можно отнести к Microsoft.

[13] По состоянию на 2023, все сместилось в сторону Chrome от Google, а так же его базовой основы Chromium (открытое программное обеспечение), которая используется в Microsoft Edge, Яндекс.Браузер и т.д. (прим.пер.).

[14] Рэймонд также делает интересное наблюдение: тот, кто определяет проблему, и тот, кто находит решение, обычно разные люди.

Robin Goodfellow

ПРОИЗВОДИТЕЛЬНЫЙ И НЕПРОИЗВОДИТЕЛЬНЫЙ ТРУД:

О ЧЕМ РЕЧЬ?

Февраль 2008

Оглавление

1 – Введение

2 — Определения производительного и непроизводительного труда

2.1. Напоминание понятий Маркса

2.2. Непроизводительный труд

3 – Производительный труд, непроизводительный труд и социальные классы

4 — Теоретические и практические последствия для революционного лагеря

Приложение 1. Комментарий к цитате

1 – Введение

Во время дебатов движения против «договора первого найма» в марте 2006 был поднят вопрос о производительном и непроизводительном труде, и, вопреки всем ожиданиям, давняя интернациональная дискуссия возобновилась. Таким образом, теоретический вопрос изначально был пропущен за свою «схоластичность», излишнюю сложность и по причине отсутствия интереса к нему, но от него было никуда не деться. Это привело к тому, что в последнем обсуждении генеральной ассамблеи (ассамблеи стали началом движения против «договора первого найма» — прим. пер.) неоднократно поднималась тема об определении производительного труда, в связи с подчеркиванием в этой ассамблее коммунистической теории и её анализа классовой борьбы, в данном случае борьбы против «договора первого найма» 2006 и борьбы пригородов 2005. Идеология участников не позволяла задавать этот концептуальный вопрос, хотя он находится в центре коммунистической теории. Это вопрос влияния средних классов на экономическую борьбу, и он заставил некоторых товарищей допустить, что реальная ситуация с производительным трудом и его эксплуатацией была скрытым от глаз делением на классы в капитализме и, следовательно, признанием относительной применимости метода, активно используемого представителями марксизма. Это доказывает то, что как только классовая борьба начнется, не должно быть даже малейшего колебания в теории, ведь уже сейчас чувствуется потребность в четкой теоретической основе, твердо установленных позициях. Теоретическая работа не просто разминка, но жизненная потребность для революционного действия. И, к сожалению, сложившаяся ситуация — доказательство слабости и теоретической дегенерации движения, отмеченного идеалистами, сторонниками теории упадка или спонтанного действия.

С другой стороны, из различия между производительным и непроизводительным трудом вытекает природа капиталистического производства, характер эксплуатации пролетариата, условия для воспроизводства общества, изменения социальных классов, характер грядущей революции, тактика, которой должна следовать пролетарская партия по отношению к средним классам и т.д..

Поэтому проблема носит далеко не только академический характер. Она непосредственно влияет на оценку классовой борьбы.

Особенно видно, как мистификация, окружающая товарное производство, скрывает понимание общественных отношений и обменов и обобщает взгляд, характерный для вульгарной буржуазной экономики. Было бы нелепо, если бы революционеры не прилагали все усилия, чтобы развеять эту мистификацию.

В общем, уход от анализа того, какой труд является производительным, а какой — непроизводительным, оправдывается следующими тезисами:

• производительный труд совпадает с наемным трудом вообще;
• производительный труд считается производством ощутимого, осязаемого блага;
• производительным трудом считается тот труд, который производит общественно полезные блага;
• уровень компенсации, стоимость заработной платы и уровень квалификации рабочей силы определяются как критерии оценки производительного или непроизводительного характера труда;
• ассимиляция непроизводительного труда и непроизводительных расходов (например, оружие).

Сначала мы разберем всю эту путаницу и восстановим определения из текстов Маркса.

После этого мы уточним, как этот вопрос имеет решающее значение для революционного лагеря:

• он позволит решить вопрос о нынешнем корректном определении контуров пролетариата;
• он позволит проверить, сбылись ли прогнозы, в том числе Маркса, и верна ли революционная теория;
• он относится к каждой теме отношений между классами в обществе сегодня и в будущем революционном столкновении;
• он укрепит теорию борьбы против всех интерпретаций, ведущих к реформистской, пацифистской политике и отрицанию любого революционного значения борьбы пролетариата.

Наконец, мы приведем в Приложении два текста:

Один из них был издан в журнале «Коммунизм или цивилизация» № 9 по этим вопросам, и с его содержанием мы сегодня почти полностью согласны (кроме использования термина «фаза», который мы употребляли в то время, из-за ошибочного перевода Маркса, предложенного Роджером Дэнджвиллем в его издании «неопубликованной главы Капитала» в 10/18). Другой текст – «Хроника кризиса», мы написали его в течение кризиса в 1990-х.

2 — Определения производительного и непроизводительного труда

2.1. Напоминание понятий Маркса

Определение производительного труда, данное Марксом, просто и понятно, оно основано на производстве прибавочной стоимости и, следовательно, на том факте, что рабочая сила (независимо производит ли она материальные блага, какие-либо «вещи» или нет) противоположна капиталу.

« Понятие производительного труда суживается. Капиталистическое производство есть не только производство товара, по самому своему существу оно есть производство прибавочной стоимости. Рабочий производит не для себя, а для капитала. Поэтому уже недостаточно того, что он вообще производит. Он должен производить прибавочную стоимость. Только тот рабочий производителен, который производит для капиталиста прибавочную стоимость или служит самовозрастанию капитала »

(«Капитал», I том)

Следуя своей научной задаче по разоблачению мистификации капитала, раскрывая реальные экономические и социальные отношения, Маркс исходит не из неких феноменальных аспектов труда (к примеру, «полезности» труда, производства ощутимого блага или плохой оплаты труда), но из фактической сущности: он прямо указывает на то, что делает труд в капиталистическом способе производства особенным общественным отношением, которое характеризуется эксплуатацией рабочей силы пролетариата.

Отсюда становится ясной чрезвычайная важность этого вопроса, потому что это вопрос эксплуатации, определения классов и возникающей на этом фоне классовой борьбы.

« Поэтому понятие производительного рабочего включает в себя не только отношение между деятельностью и её полезным эффектом, между рабочим и продуктом его труда, но также и специфически общественное, исторически возникшее производственное отношение, делающее рабочего непосредственным орудием увеличения капитала «.

« Классическая политическая экономия искони видела в производстве прибавочной стоимости решающий признак производительного рабочего »

(«Капитал», I том)

Также пролетариат, производительный класс в капиталистическом способе производства, является единственным эксплуатируемым классом. И наоборот, если есть производительный труд, то есть и непроизводительный труд и непроизводительные трудящиеся.

Любопытно то, что наши оппоненты это отрицают. Правда, действительно очень сложно утверждать, что не существует производительного труда… но далее по тексту мы постараемся понять, почему для них так важно отрицать существование непроизводительного труда.

Поэтому мы продолжим рассматривать то, что Маркс называл определением непроизводительного труда.

« Когда труд покупается, чтобы быть потребленным как потребительная стоимость, как услуга, — а не для того, чтобы в качестве живого фактора занять место стоимости переменного капитала и приобщиться к капиталистическому процессу производства, — то в этом случае труд не есть производительный труд, а наемный рабочий не есть производительный рабочий ».

« Это потребление конституирует не Д — Т — Д’, а Т — Д — Т (последнее — труд, или сама услуга). Деньги здесь функционируют лишь как средство обращения, а не как капитал »

(Неопубликованная глава «Капитала»)

Так, один из первых критериев, определяющих, является ли труд (и, следовательно, трудящийся или группа трудящихся, т.к. вопрос индивидуализации не имеет интереса) производительным или непроизводительным — это признак того, будет ли это обменом на капитал или на уже созданную прибыль.

Этот критерий является особенно важным, потому что помещает в центр один из важнейших элементов общественных отношений, взамен более очевидных и феноменальных критериев наподобие формы труда. Этот критерий формы труда изначально возникает из наблюдения лишь внешнего, т.е. явления, без стремления познать внутреннее, т.е. сущность. Например, садовник, который приходит по договору оказания услуг к собственнику недвижимости сажать розы, выполняет производительный труд. Его босс, как капиталист, вкладывает капитал в выплату заработной платы и ищет контракты с различными лицами, собственниками недвижимости, муниципалитетом, другими фирмами. Давайте предположим теперь, что в субботу, по окончании месяца, этот садовник обслуживает буржуазию в их загородных домах. В этом случае труд не будет производительным с точки зрения капитала. Действительно, оплата будет взиматься с собственного дохода владельцев, которые также являются капиталистами. Случаи взяты для контраста: один и тот же тип труда, и даже одна и та же услуга, предоставляемая одним и тем же лицом, тот же окончательный результат с точки зрения доходов…, и этот пример показывает, что, в конце концов, в нашем вопросе эти параметры не являются ключевыми.

Первый фактор отличия связан с социальным положением обоих главных действующих лиц в обмене, в трудовых отношениях, которые они образовывают между ними: идет ли речь об отношении между капиталистом, владеющим капиталом, и пролетарием, продающим свою рабочую силу, или об отношении между индивидуальным покупателем, использующим свой доход, и продавцом определенной услуги? Во второй части этого текста мы возвратимся к тому факту, что в нашем вопросе не столь важно обращать внимание на индивидов и на тип осуществленных работ. Вышеупомянутый пример показывает, что в особых случаях кто-либо в один момент может быть производительным рабочим и в другой момент — непроизводительным. Мы объясним, что в общественной лестнице такие случаи характерны для целой категории трудящихся.

При обмене своей рабочей силы на доход, как во второй части примера, где мы имеем дело с непроизводительным трудом, наблюдается случай, когда вложенный капитал сам заинтересован в сфере движения (как например, банковский или коммерческий капитал…).

« Движение товарного капитала было проанализировано в «Капитале», кн. II. Если рассматривать совокупный общественный капитал, то одна часть его, хотя и постоянно составляющаяся из новых элементов и изменяющаяся даже по величине, постоянно находится на рынке в виде товара, который должен превратиться в деньги; другая часть находится на рынке в виде денег, которые должны превратиться в товар. Он постоянно находится в процессе этого превращения, этого метаморфоза форм. Поскольку такая функция капитала, находящегося в процессе обращения, вообще обособляется как особая функция особого капитала, фиксируется как функция, вследствие разделения труда принадлежащая особой разновидности капиталистов, постольку товарный капитал становится товарно-торговым, или коммерческим капиталом »

(«Капитал», III том)

2.2. Непроизводительный труд

Ключевым элементом в производстве идеологии капитала является мистификация. Маркс часто отмечал, как реальность в капиталистическом мире была замаскирована тем простым фактом, что настоящие общественные отношения прикрыты системой товаров и денег. Вот почему научная, коммунистическая теория стремится сорвать завесу тайны, чтобы перейти к сущности явлений. Это, очевидно, бесполезно для отнюдь не мелкого буржуа, для которого «истина» — ничего кроме того, что находится прямо перед ним. Как правило, при феноменальном сравнении двух форм наемного труда считается, что они по своей сути одинаковы, потому что имеют общие характеристики. Маркс же критикует эту характерную для буржуазного сознания неспособность отличить две разные социальные и исторические формы.

« Только буржуазная ограниченность, которая считает капиталистическую форму производства абсолютной его формой, а потому единственной естественной формой производства, может смешивать вопрос о том, что такое производительный труд и производительный рабочий с точки зрения капитала, с вопросом о том, что такое вообще производительный труд, и поэтому удовлетворяться тавтологическим ответом, что производителен всякий труд, который вообще производит, дает продукт или какую-либо потребительную стоимость, или вообще результат »

(Неопубликованная глава «Капитала»)

Вполне знакома точка зрения, обычно признаваемая большей частью членов сети, утверждающая, что любой наемный труд — производительный.

« Производительный труд есть лишь сокращенное выражение для всего отношения и того способа, каким рабочая сила и труд фигурируют в капиталистическом процессе производства. Таким образом, если мы говорим о производительном труде, то мы говорим об общественно определенном труде, о труде, который включает совершенно определенное отношение между покупателем и продавцом труда. Производительный труд обменивается прямо на деньги как капитал, т.е. на деньги, которые сами по себе суть капитал, имеют назначение функционировать как капитал и противостоят рабочей силе, как капитал. Следовательно, производительный труд есть такой труд, который для рабочего воспроизводит лишь заранее определенную стоимость его рабочей силы, но зато как создающая стоимость деятельность, этот труд увеличивает стоимость капитала и противопоставляет созданные им стоимости самому рабочему как капитал. Специфическое отношение между овеществленным и живым трудом делает первый капиталом, последний — производительным трудом »

(там же)

Ниже мы разъясним эти различные аргументы методом «контртезисов и тезисов», как это делал Бордига в своих рукописях.

Контртезис: любой наемный труд — производительный труд.

Тезис: Исторически наемный труд зародился в военной сфере. Впоследствии он сначала охватывает такой труд, который является действительно довольно производительным, но следует отметить, что средние классы (аграрии и крестьяне) могут быть производительными в смысле создания стоимости, не будучи при этом наемными работниками (производство прибавочной стоимости, специфическое для капиталистического способа производства). По мере того, как устанавливаются структуры современной организации, которые соответствуют существованию капиталистического способа производства, созданию предприятия, он обобщает функции, необходимые для собственного управления, но при том это непроизводительные функции, выполняемые новыми средними классами, наемными работниками (сотрудники торговли, сотрудники управления, администрации фабрик и предприятий). Точно так же и государственные функционеры не являются производительными наемными работниками. В силу этого, если наемный труд сегодня представляется, в наиболее развитых странах, в подавляющем большинстве трудоспособным населением, нельзя из этого сделать вывод, что вся эта доля трудоспособного населения является производительной. Это ненаучное и феноменальное видение.

« С развитием капиталистического производства все услуги превращаются в наемный труд, а все люди, оказывающие их, превращаются в наемных рабочих, следовательно, имеют этот общий с производительными рабочими характер, тем более дает повод к смешению тех и других, что это есть факт, характеризующий капиталистическое производство и созданный им самим. С другой стороны, оно дает апологетам повод превращать производительного рабочего — на том основании, что он наемный рабочий, — в рабочего, который обменивает на деньги только свои услуги (т. е. свой труд как потребительную стоимость). Таким путем счастливо обходят differentia specifica (специфическое различие) этого «производительного рабочего» и капиталистического производства как производства прибавочной стоимости, как процесса самовозрастания капитала, к которому лишь живой труд присоединяется как исполнитель. Солдат — наемный рабочий, наемник, но из этого не следует, что он производительный рабочий »

(Неопубликованная глава «Капитала»)

Контртезис: производительный труд — именно тот труд, что производит ощутимые блага, конкретный предмет.

Тезис: Товар не обязательно должен быть конкретным материальным предметом. Услуга может быть товаром, в этом случае потребитель покупает, например, время. Знаменитые «персональные услуги», которыми нам прожужжали уши и которые являются только свидетельством того, как капиталистическое общество выбрасывает на обочину своих слабых (больных, пожилых, инвалидов) и развивает особый производительный сектор, ввиду того, что существует достаточный платежеспособный спрос, побуждающий инвесторов капитала создавать предприятия, производящие этот товар в виде услуг, и продвигающие свой капитал в виде зарплаты для найма персонала. В конце дня у потребителя в руках не остается никакого конкретного товара, но потребитель вымыт, ухожен и накормлен.

« Если мы говорим о товаре как о материализованном выражении труда — в смысле меновой стоимости товара, — то речь идет только о воображаемом, т. е. исключительно социальном способе существования товара, не имеющем ничего общего с его телесной реальностью; товар представляется как определенное количество общественного труда или денег. Возможно, что конкретный труд, результатом которого он является, не оставляет на нем никакого следа »

(Маркс, «Теории прибавочной стоимости», I том)

Контртезис: производительный труд — тот труд, что общественно полезен, а непроизводительный труд выполняет ненужные или вредные задачи.

Тезис: Язык, использованный революционной теорией, обязан быть и оставаться научным. Нет ничего хуже чем, когда четко определенные, четко истолкованные понятия путаются со значением этих слов в широком употреблении. Тем не менее, наши оппоненты неявно приравнивают производительный труд к «полезному» и непроизводительный — к «бесполезному».

Существует, следовательно, тенденция к «морализаторству» слов «производительный» и «непроизводительный» и к превращению их в категории суждения. Тем не менее, капиталистический способ производства способствует сокрытию социальных отношений, в частности, с помощью товарного фетишизма и овеществления, для того, чтобы скрыть реальность, поставить все с ног на голову. Коммунистам нужно искать выход из категорий, введенных буржуазной мыслью, и не оставлять наши собственные категории, когда они позволяют демистифицировать труд. Мы подчеркнем еще раз, что единственный критерий, определяющий труд как производительный – это производство прибавочной стоимости.

« Специфический продукт капиталистического процесса производства, прибавочная стоимость, создается лишь благодаря обмену на производительный труд. Его специфическую потребительную стоимость для капитала образует не его определенный полезный характер, так же как и не особые полезные свойства продукта, в котором он овеществляется, а его характер как элемента, создающего меновую стоимость (прибавочную стоимость) »

(Неопубликованная глава «Капитала»)

Мы должны различать то, что полезно для вида в рамках его воспроизводства и то, что производительно с точки зрения капитала.

Что касается человеческой потребности, например, в транспорте, то автомобильный сектор, являясь производительным с точки зрения капитала, при этом создает ряд нелепостей и неприятностей (сотни тысяч убитых и пострадавших, потраченные впустую ресурсы, загрязнение воздуха, потеря времени, бешеный индивидуализм и т.д.). Капиталистический способ производства может затопить нас все более бесполезными гаджетами, хотя эти сектора являются производительными с точки зрения прироста капитала. И наоборот, целые сферы человеческой деятельности, которые были бы полезны с социальной точки зрения или новые методы такой деятельности не являются ни представленными, ни разработанными, потому что они не дают никаких перспектив валоризации капитала. В лучшем случае иногда работа с ними поручается кому-то государством (следовательно, это непроизводительные расходы), в худшем случае они не развиты вообще. В случае, скажем, с экологией можно увидеть, как отрасль способна эффективно развиваться, если начнет производить прибавочную стоимость (см., например, инвестиции в возобновляемые источники энергии; это далеко не уступка менеджмента под напором абстрактных гуманистических мотивов, даже если имеет место сильная технологическая сторона реализации, то все же основная причина применения заключается в прибыли).

Следует помнить, что отличать производительный труд от непроизводительного необходимо, рассматривая его относительно капитала, а не с точки зрения морали[1]. Труд может быть вредным по отношению к человеческому развитию и полностью производительным по отношению к капиталу. И наоборот, труд может быть социально полезным и непроизводительным, как, например, работа пожарных.

« Из предыдущего изложения следует, что быть производительным трудом есть назначение труда, которое само по себе абсолютно ничего общего не имеет с определенным содержанием труда, с его особой полезностью, или своеобразной потребительной стоимостью, в которой он выражается.

Поэтому труд одного и того же содержания может быть производительным и непроизводительным »

(там же)

Контртезис: говоря о совокупном рабочем, Маркс показал, что продукт больше не зависит исключительно от количества индивидуального труда и обратился к кооперации многих рабочих, поэтому подавляющее большинство трудящихся являются производительными рабочими.

Тезис: Производительный труд не измеряется полностью индивидуально, и было бы методологической ошибкой пытаться идентифицировать пролетария как пролетария, являющегося более или менее производительным или пролетарием в некий момент времени. Мы уже упоминали случай с садовником, который оказывает услуги в субботу по окончании месяца. Маркс говорит о коллективном рабочем в цеху или на заводе (относительно производственного процесса), в то время как наши оппоненты рассматривают его на уровне общества[2].

« Как с развитием реального подчинения труда капиталу или специфически капиталистического способа производства не отдельный рабочий, а все более и более общественно комбинированная рабочая сила становится действительным исполнителем совокупного процесса труда, и различные рабочие силы, которые объединяются и образуют совокупную производительную машину, весьма различным образом участвуют в непосредственном процессе создания товаров, или, здесь лучше сказать, продуктов, — один больше работает руками, другой больше головой, один как управляющий, инженер, технолог и т. д., другой как надсмотрщик, третий непосредственно как рабочий физического труда или даже как простой подручный, — то все большее количество функций рабочей силы входит в непосредственное понятие производительного труда, а их носители все больше относятся к категории производительных рабочих, непосредственно эксплуатируемых капиталом и подчиненных его процессу увеличения стоимости и процессу производства вообще.

Если рассматривать совокупного рабочего, из которого состоит цех, то его комбинированная деятельность воплощается непосредственно в совокупном продукте, который вместе с тем есть совокупная масса товаров, причем совершенно безразлично, находится ли функция отдельного рабочего, который является только одним из звеньев этого совокупного рабочего, дальше или ближе к непосредственному ручному труду. Но далее: деятельность этой совокупной рабочей силы есть ее непосредственное производительное потребление капиталом, т. е., следовательно, есть процесс самовозрастания капитала, непосредственное производство прибавочной стоимости, и поэтому — более подробно это будет показано позже — непосредственное превращение прибавочной стоимости в капитал »

(Неопубликованная глава «Капитала»)

После внимательного прочтения отрывка Маркса становится видно, что он имеет в виду — необходимо рассматривать природу производительного труда, избегая её сравнения с чистыми и простыми физическими затратами ручного труда. Речь также идет о разоблачении мистификации и понимании социальных отношений, спрятанных за внешним. Так же, как производительный труд не сводится к изготовлению конкретных предметов, он касается не только тех, кто участвует в процессе производства, не только индивидов, кто находится в прямом, физическом, ощутимом контакте, с произведенной и измененной материей. Мы поднимаем вопрос реального подчинения труда капиталу, где наука включена в производство. Следовательно, результаты предыдущих исследований, теорий, методов, короче говоря, все плоды прошлых исследований и коллективного труда являются условиями для осуществления непосредственной деятельности производительного труда. В этом смысле Маркс упоминает совокупного рабочего, который, в цеху или на заводе, может включать в себя мастера, инженера, техника (которые являются, в этом смысле, частью пролетариата, даже если буржуазная статистика относит их к средним классам, впрочем, наблюдается тенденция соответствия этих рабочих среднеклассовому образу жизни и идеологии[3]). В то же самое время не следует уравнивать весь труд, представленной этими категориями производительного труда; как мы об этом уже сказали, существует относительное взаимопроникновение между производительным и непроизводительным трудом. Созданная стоимость — функция этой совокупной рабочей силы, которая является производительной и непроизводительной одновременно (например, работа директора предприятия как особая капиталистическая функция непроизводительна).

Но переход от уровня предприятия к уровню общества приводит к ошибкам: исследователь национального научно-исследовательского центра не является частью совокупного рабочего, и он как таковой не является производительным трудящимся, также как и главный преподаватель, обучающий будущих инженеров, и журналист, который пишет статьи в технических или научно-популярных журналах. По этой логике придется сложным образом перечислять профессии и бесконечно проверять каждое особое положение, четко выделяя категории в зависимости от их производительного или непроизводительного характера. Это означало бы впасть в метафизику и, в некотором смысле, ставить под сомнение сказанное выше по поводу того, что оба аспекта часто взаимосвязаны. В лоне непроизводительного труда некоторые работы оказываются косвенно производительными, именно те, которые касаются производства и воспроизводства знаний. Но причислять всех «работников умственного труда» к пролетариям из-за того, что они якобы являются частью «совокупного рабочего», было бы излишним. Вышеупомянутая цитата показывает, что Маркс применяет понятие «совокупного рабочего» к цеху и частью к заводу, не распространяя его на все взаимосвязанное общество[4].

Контртезис: только труд рабочих производителен.

Тезис: Это одна и та же повторяющаяся аналитическая ошибка в вопросе о производительном и непроизводительном труде, когда рассмотрение происходит с точки зрения формы труда, а не социальных отношений, что лежат в его основе. Если весь труд рабочего напрямую подчинен капиталу, то он является производительным, но производительный труд не выполняется только рабочими. В XIX веке, как правило, оба уровня часто путались, и развитие капиталистического способа производства мешало пониманию этих категорий. Выше мы рассмотрели пример с техникой и категориями форм труда, ответственными за применение научных результатов в производстве (инженеры и т.д.). Мы также нашли сектор услуг, который не производит материальных благ. Аналогично, мы можем видеть (до сих пор не хватает достоверной статистики) относительную пористость между производительными и непроизводительными работниками, как мы показали в нашем тексте по поводу «договора первого найма» — это студенты, работающие в Макдональдс, молодые пролетарии, трудящиеся одновременно в различных отраслях, уволенные работницы, становящиеся кормилицами или нянями и т.д.

Контртезис: только труд в промышленности является производительным.

Тезис: деление на такие категории, как первичный сектор (сельское хозяйство), вторичный (промышленность) и услуги (третичный сектор), введено политической экономией, которая также предусматривает эту классификацию в качестве иллюстрации исторической преемственности, промышленность перенимает эстафету от отраслей сельского хозяйства, прежде чем вытесняется услугами[5]. Но пролетариат существует во всех этих областях, начиная с сельскохозяйственного пролетариата. Что касается услуг, то они также являются областью, в которой обязательно присутствует пролетариат, следовательно, и производительный труд (например, транспорт, ремонт, техническое обслуживание…). С другой стороны, как в промышленности, так и в сельском хозяйстве или услугах, у нас также есть развитие непроизводительного труда, в том числе и всех задач, связанных с оборотом капитала (банки, страхование, маркетинг, реклама…). Одна из значительных теоретических ошибок, которую порождает этот взгляд, состоит в ориентации только на промышленное производство в качестве единственного показателя развития капиталистической экономики и её цикла, в то время как стоимость и прибавочная стоимость производятся, в разной степени, во всех секторах.

3 – Производительный труд, непроизводительный труд и социальные классы

Конечно, различать производительный и непроизводительный труд полезно не только с научной точки зрения, это также важно для выбора политических действий и тактики, особенно из-за того, что по этому признаку население делится на отдельные социальные классы, интересы которых различны, и в случае пролетариата и буржуазии эти классы находятся в непримиримом противоречии. Выше мы могли также наблюдать, как современные формы оплаты труда способствуют в некоторых случаях к размыванию границ и то, как некоторые слои пролетариата и/или средних классов колеблются между этими двумя категориями.

Мы увидели различия между производительным и непроизводительным трудом. Маркс объясняет, что исторически эти две формы должны расти: увеличение количества производительных работников и параллельное увеличение (еще более быстрое) количества непроизводительных работников.

Общая тенденция этого движения, таким образом, приводит к относительному увеличению среднего класса по отношению к пролетариату, который также увеличивается, но только в абсолютных значениях. Выстраивая перспективы капиталистического развития под влиянием увеличения производительного труда[6], Маркс писал:

« Предположим, что производительность труда повысилась настолько, что если прежде в материальном производстве непосредственно участвовало 2/3 населения, то теперь участвует лишь 1/3. Прежде 2/3 населения доставляли жизненные средства для 3/3 населения; теперь 1/3 — для 3/3. Прежде «чистый доход» (в отличие от дохода работника) составлял 1/3; теперь — 2/3. Теперь нация — если отвлечься от [классовой] противоположности — должна была бы употреблять на непосредственное производство 1/3 своего времени вместо прежних 2/3. При равномерном распределении все имели бы больше времени — 2/3 — для непроизводительного труда и досуга. Но при капиталистическом производстве все представляется антагонистическим и на самом деле является таковым. Наше предположение не означает, что население остается застойным. Ибо если возрастают 3/3, то возрастает и 1/3, и таким образом по своей массе число людей, занятых производительным трудом, могло бы непрерывно увеличиваться. Но относительно, в пропорции ко всему населению, оно все же было бы на 50% меньше, чем прежде. Теперь 2/3 населения состоят частью из владельцев прибыли и ренты, частью из непроизводительных работников (которые вследствие конкуренции тоже плохо оплачиваются), помогающих им проедать доход и дающих или, — если речь идет, например, о политических непроизводительных работниках, — навязывающих им взамен этого эквивалент в виде услуг. Можно предположить, что, за исключением домашней прислуги, солдат, матросов, полицейских, низших чиновников и т. п., содержанок, конюхов, клоунов и скоморохов, эти непроизводительные работники будут в общем стоять на более высокой ступени образования, чем прежде, и что увеличится в особенности число плохо оплачиваемых художников, музыкантов, адвокатов, врачей, ученых, учителей, изобретателей и т. д.

Внутри самого производительного класса возрастет число торговых посредников, в особенности же число лиц, занятых в машиностроении, на постройке железных дорог, в горной промышленности; затем — число рабочих, занятых в сельском хозяйстве скотоводством, занятых добыванием химических, минеральных удобрений и т. д. Далее, число земледельцев, производящих сырье для промышленности, возрастет сравнительно с числом тех земледельцев, которые производят предметы питания; а число тех, кто производит корм для скота, увеличится сравнительно с теми, кто производит продовольствие для людей. […] Количество сельскохозяйственных рабочих уменьшится по сравнению с количеством промышленных рабочих. Наконец, возрастет количество рабочих, занятых производством предметов роскоши, так как повысившийся доход потребляет теперь большее количество предметов роскоши »

(«Теории прибавочной стоимости», I том)

Но почему капитал будет развивать непроизводительный труд, ведь это, по определению, не приносит ему ничего, и даже стоит ему затрат?

Во-первых, такова необходимость, потому что некоторые из этих непроизводительных функций необходимы для управления и в сфере обращения капитала для реализации его самого и прибавочной стоимости. Внутри предприятий (предприятие является современной юридической формой экономической единицы, в которой осуществляется производство и воспроизводство общества) мы находим постоянное развитие соответствующих направлений управления, мониторинга и осуществление полезных функций для капитала, таких как маркетинг, реклама, управление и т.д.. Эти функции в той или иной степени паразитические. Авансирование капитала в этой деятельности способствует установлению средней нормы прибыли, и здесь, как и везде, капитал стремится упорядочить деятельность работников, занятых непроизводительным трудом.

С другой стороны, гипертрофия государственного аппарата, необходимого для администрирования и поддержки развития общества, в то же время давит на общую рентабельность капитала — отсюда повторяющиеся разговоры о необходимости «обезжирить» государственный аппарат (хороший пример — Франция, где государственные служащие представляют 25% наемных трудящихся, см. знаменитый анализ Маркса о развитии государства во Франции в «18-е брюмера Луи Наполеона Бонапарта»).

Также нужно упомянуть развитие фиктивного капитала и земельной ренты, что способствует развитию непроизводительных посредников (брокеры, риэлторы, инвестиционные эксперты…).

В глубине развития всех этих категорий находится их экономическая роль, состоящая в потреблении и растрате прибавочной стоимости, в той функции, которую класс капиталистов не может полностью выполнить во-первых потому, что остается физически в ограниченном числе, и во-вторых так как он разрывается между страстью к накоплению и страстью к расходам. Неистовое развитие производительной силы труда приводит к увеличению вместе с прибавочной стоимостью массы товаров в значительных пропорциях (конфликт валоризации/девалоризации). Поэтому нужно остановить эту тенденцию, присущую накоплению, за счет развития средних классов, чьей социальной ролью является потребление этой прибавочной стоимости и тем самым имитация эффекта накопления. Развитие этих классов, кроме того, является огромным экономическим и социальным барьером между трудом и капиталом.

« Что он (Рикардо прим.) забывает отметить, так это — постоянное увеличение средних классов, стоящих посредине между рабочими, с одной стороны, капиталистами и земельными собственниками, с другой, — средних классов, которые во все возрастающем объеме кормятся большей частью непосредственно за счет дохода, ложатся тяжким бременем на рабочих, составляющих основу общества, и увеличивают социальную устойчивость и силу верхних десяти тысяч »

(«Теории прибавочной стоимости», II том)

Капитал, в ходе своего развития, освобождает огромную силу, которую не способен канализировать, ему необходимо рассеивать значительную её часть, потому что в противном случае она подорвет общество. Следовательно, капитал вынужден растрачивать её, развивая паразитизм, ненужный труд. Социальная функция современного наемного среднего класса — в основном, растрата прибавочной стоимости. Таким образом, преимущество, которое получает себе капитал при росте непроизводительного труда, состоит в развитии среднего класса, с одной стороны, позволяя ему поглощать социальный излишек, преимущественно в потреблении, а с другой стороны, этот средний класс служит социальным буфером в классовой борьбе. Существование и развитие среднего класса нового типа, отличного от старых производительных средних классов, было предусмотрено Марксом, даже если это мало заметно в его работах.

Для Маркса капиталистическое производство с развитием производительности труда и относительной прибавочной стоимости (форма прибавочной стоимости, характерная для реального подчинения труда капиталу) имеет тенденцию к относительному увеличению непроизводительного труда по отношению к производительному труду, массы тех, кто живет за счет прибавочного труда, «чистого дохода», по сравнению с теми, кто вынужден жить своим трудом.

« Высшим идеалом капиталистического производства — соответственно относительному росту чистого продукта — является максимально возможное сокращение числа людей, живущих на заработную плату, и максимально возможное увеличение числа людей, живущих за счет чистого продукта »

(Неопубликованная глава «Капитала», Маркс)

Все это также оказывает огромное давление на плечи пролетариата. В то же самое время видны прекрасные перспективы огромного роста производительности в будущем обществе — при существенном снижении рабочего времени — который будет достигаться не только, к примеру, централизацией производства путем сбрасывания оков, в которые собственники предприятий запирают рабочих, и обобществлением производительного труда на всех членов общества.

Развитие производительной силы труда с целью получения максимальной прибавочной стоимости приводит к увеличению нормы прибыли и массы прибавочной стоимости, произведенной рабочим (при прочих равных условиях), и одновременно к увеличению количества произведенных товаров, а также относительному росту скорости производства. Вместе с увеличением эксплуатации стало возможным существование среднего класса, живущего прибавочным трудом.

4 – Теоретические и практические последствия для революционного лагеря

Наши оппоненты, как правило, не проявляют аппетита к теоретической работе, и мы с радостью возвращаем себе имидж теоретиков. Для них изучение производительного или непроизводительного характера труда или определенной категории рабочих похоже на дискуссию о половой принадлежности ангелов[7]. Тем не менее, вопрос о производительном и непроизводительном труде был вновь поднят в теме об определении классового характера движения (во время обсуждения студенческого движения против «договора первого найма» весной 2006). Это означает, что как бы мы ни пытались уходить от вопроса в одной теме, мы возвращаемся к нему с другого бока, и эти вопросы на самом деле важны для определения отношения партии пролетариата к разным классам, и особенно отношения к средним классам.

Однако различие между производительным трудом и непроизводительным не совпадает полностью с историческим отличием пролетариата от старых средних классов (ремесленники, крестьяне, существовавшие не на основе развитого капиталистического способа производства, были производительными).

При господстве формального подчинения труда капиталу общество по-прежнему в значительной степени состоит из крестьян, ремесленников, чей труд создает стоимость, но коммунистическая теория определяет средние классы в том смысле, что он находится между буржуазией и пролетариатом. Старые средние классы производят стоимость, но не прибавочную стоимость. Они постоянно уменьшаются в количестве, как лавочники или мелкие крестьянские собственники. Современный же средний класс не производит ничего. Он увеличивается, оказывая давление на пролетариат, как мы показали выше, следуя Марксу.

Как тактика по отношению к этим классам (особенно к крестьянству) была теоретическим и практическим фундаментальным вопросом для всего коммунистического движения XIX и XX веков, так и сегодня коммунисты не могут обходить этот вопрос, спрятавшись за мифом о производительном характере всего наемного труда, потому что эта позиция, как мы покажем ниже, приводит к серьезным ошибкам.

Тактика, которую в прошлом защищала коммунистическая партия, состоит в том, что пролетариат должен завоевать и сплотить часть средних классов, например, как мы помним, таким средним классом в русской революции было крестьянство. Но эти классы обречены на значительное сокращение с расширением капиталистического способа производства, и этот факт теория предсказывала и доказала ранее (например, сегодня менее 3% рабочей силы во Франции заняты в сельском хозяйстве, и хотя доля наемных работников растет, это явление широко ожидалось в странах более современного капиталистического развития, таких как Англия или Германия). Упадок старых средних классов как консервативного фактора в обществе может рассматриваться революционерами положительно. Таким образом, Троцкий, например, в работе «Терроризм и коммунизм», увидел в этих классах краеугольный камень демократической идеологии и объяснил это как исторический закат демократии.

С другой стороны, современный капитализм, с господством реального подчинения труда капиталу видит параллельно с увеличением численности пролетариата значительный рост наемных средних классов, которые работают в сфере распределения, управления (общественного или частного), то есть непрямых паразитов.

Поэтому, когда речь идет о средних классах прошлого, мы включаем в него непроизводительные (чиновники, сотрудники торговли) и производительные (крестьяне, ремесленники …) элементы.

В этом разделе мы рассмотрим последствия, к которым обязательно приведут суждения наших оппонентов о том, что огромная масса трудоспособного населения состоит из производительных работников.

Очень сомнительно, что наши оппоненты знают об огромных политических и теоретических последствиях своей позиции. Для них изначально не существует пользы говорить об этих старых, устаревших понятиях, обсуждение которых не имеет смысла. Тем не менее, они возвращаются к вопросу о производительном труде в движениях социального протеста, было бы интересно предупредить их о результатах, к которым ведет прямой отказ от выделения этого различия (между производительным и непроизводительным трудом), ведь это значит не меньше, чем отказ от любой революционной позиции.

С точки зрения практики эта проблема может быть обобщена и заключена в простом вопросе: «Где находится враг»? Если признак пролетариата определяются размером заработной платы в пропорции к «условиям жизни», если различия между производительным и непроизводительным трудом не существует, то пролетариат должен уничтожить это крошечное привилегированное меньшинство, которое так твердо поддерживается полицией и армией. Так как каждый наемный трудящийся — пролетарий, то это значит, что 90% населения крупных современных стран формирует тело революции.

Теперь выясним, произойдет ли революция в этих условиях?

а) потребуется совсем немного насилия, простое нарушение баланса сил в период острого социального кризиса. Непроизводительное меньшинство в этом случае будет приравнено к чисто капиталистическому классу и может быть быстро подавлено или лишено возможности нанести вред. Политический смысл ясен: эта точка зрения вырастет в пацифизм, примирение, отказ от революционного насилия, от коммунистической партии (ах, извините, ведь потребности в партии больше нет) и приведет к нерешительности в своих речах и в своих действиях.

б) Это, прежде всего, факт наличия сознания, а не результата исторического материального процесса и сложных изменений в обществе. Подавляющее большинство огромной массы «пролетариев» (то есть, в их понимании, наемных сотрудников) должно только узнать о своих силах, чтобы затем взять власть. Основная работа революционеров заключалась бы в бесконечных спорах, убеждающих пролетариат и рассказывающих о характере его задачи[8]. Эта точка зрения полностью расходится с теорией отчуждения Маркса, показывающей, что только производительный класс, поскольку он производит и воспроизводит материально все общество, может выработать теорию и на практике перевернуть это общество. Поскольку только производительный труд производит свою противоположность — капитал, он является единственным по-настоящему отчужденным и в одиночку способным изменить условия этого отчуждения. Если это гуманное действие революционно, то потому, что: « кабала человечества в целом заключается в отношении рабочего к производству и все кабальные отношения суть лишь видоизменения и следствия этого отношения » (Маркс, «Экономическо-философские рукописи 1844 года»). Историческая цель пролетариата не состоит в необходимости установления нового классового общества, её причины лежат в том, что развитие материальной базы общества достигло уровня, когда только отмена классов может позволить дальнейшее социальное развитие.

Если даже в своем движении пролетариат окажется способен победить, лишь вовлекая за собой массу среднего класса, недовольства последнего самого по себе недостаточно для действительной угрозы власти капитала, так как он не обладает рычагом, способным разрушить эту власть. Хотя Маркс сказал также, в другом контексте, что средние классы населения выдают пролетариату «входной билет» на сцену революции.

в) Самое главное, что, в сущности, отрицание наличия непроизводительного труда также будет означать, что коммунизм еще не созрел, потому что за огромным ростом производительности труда маскируется относительный рост непроизводительного труда. Наши «революционеры» сумеют, таким образом, оправдать и отрицать размах эксплуатации, жертвой которой является пролетариат. Огромные темпы роста производительности после Второй мировой войны, очевидно, не имеют тот же смысл, если они сводятся к 90% экономически активного населения, считающимся производительными рабочими или реальным пролетариатом. В одном случае — относительное постоянство труда, а в другом — конкретные доказательства внеочередной интенсивности эксплуатации, возложенной на плечи пролетариата. Отказаться от различия между производительным и непроизводительным трудом означает отрицать эксплуатацию пролетариата.

Но где же материальная возможность коммунизма, если не в потенциально бесконечном росте производительности труда в рамках капиталистического способа производства?

Если производственная основа является такой, какой её описывают наши оппоненты, то, несмотря на видимость, она остается узкой, так как основана на подавляющем числе наемных работников. Это означает, что индивидуальная производительность не так сильна, как есть на самом деле. Следовательно, есть мало возможностей для роста, резервы социальной производительности ограничены. Где же лежит возможность резкого сокращения рабочего времени, ведь это необходимое условие социального развития личности путем расширения свободного труда?

Если весь существующий ныне труд или большая его часть является производительным, пока не ясно, как много места существует для достижения любой из целей, не в последнюю очередь для переходного периода, снижения общего рабочего времени, по крайней мере, в два раза. В противном случае это будет означать, что объем богатства общества и вовсе остается достаточно низким, если эта способность должна быть распределена по весь наемный труд, а не только на его производительную часть.

На такой узкой базе обобществление средств производства и обмен ничуть не изменились бы, не став качественным скачком в другое общество, описанным Марксом и Энгельсом в «Манифесте Коммунистической партии».

« На место старого буржуазного общества с его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех ».

Исходя из этого, революционный проект кажется утопическим уравниванием общества, восхваляющим что-то вроде спартанского социализма, который управлял бы нищетой. Не случайно то, что большинство членов сети являются мальтузианцами и перенимают все реакционные аргументы экологов, направленные на критику технического прогресса, утверждающие необходимость его «понижения» (такая идея есть и у Маркса, даже если он не использует это слово). Напомним, что Маркс считал Мальтуса одним из самых решительных буржуазных противников пролетариата.

« Страна тем богаче, чем меньше ее производительное население по отношению к совокупному продукту; совершенно так же, как и для отдельного капиталиста тем лучше, чем меньше нужно ему рабочих для того, чтобы произвести ту же самую прибавочную стоимость. Страна тем богаче, чем меньше, при одном и том же количестве продуктов, производительное население по отношению к непроизводительному. Ведь относительная малочисленность производительного населения была бы только другим выражением относительной высоты производительности труда »

(«Теории прибавочной стоимости», I том)

В то же время признание того факта, что существуют средние классы, и что эти средние классы непроизводительны не означает того, что революционеры должны оставаться равнодушными к общественной жизни, развитию и истории этих классов, которые по определению не являются, в отличие от пролетариата, революционными классами. С другой стороны, возникает вопрос о том, как, по крайней мере, «малые» средние классы (служащие, работники в распределении и торговле, мелкие функционеры…) будут вынуждены перейти на сторону пролетариата.

Этот вопрос должен быть тщательно изучен, и эта работа здесь даже не начата. Важно сначала восстановить теоретическую основу, в рамках которой может быть рассмотрен этот вопрос. Тем не менее, некоторые конкретные аспекты можно рассмотреть.

• Выше было указано, в соответствии с теорией, что чем больше увеличивается основа производительного, тем больше растет основа непроизводительного труда, но это в тенденции, и в относительном сравнении. Следовательно, существует часть общества, имеющая дело с обоими аспектами, следовательно, колеблющаяся между этими двумя представлениями, двумя образами жизни, двумя сознаниями. С одной стороны, есть частичная эксплуатация и неистовое потребление (социальная роль среднего класса). С другой стороны, мы имеем дело с распадом товарного сознания и влиянием иммедиатистской идеологии среднего класса на пролетариат. Из этого следует, что мы сталкиваемся одновременно с отрицательным и положительным фактором для классовой борьбы.
• Какой должна быть тактика коммунистической партии (отметим её основное отсутствие в дискуссиях внутри сети) в отношении выражения интересов пролетариата, выходящих за пределы защиты его непосредственных материальных интересов?
• Присоединение средних классов (или, по крайней мере, части из них) будет возможно в разгар революционного движения, но это будет означать также, что в движении будут гибридные и классово не чистые элементы, несущие свою идеологию. Отсюда вытекает важность вопроса партии, только она может выковать коллективное существо, превосходящее внутренние разногласия в классе, поддерживающее силу исторического видения и революционной традиции пролетариата. Пролетариат существует только тогда, когда он организован в политическую партию.
• В какой степени мелкобуржуазная социалистическая идеология, являющаяся самым высоким уровнем сознания, которого может достигнуть этот класс своими собственными силами, может привести его на порог присоединения к теории пролетариата?
• Как в переходный период будет решаться вопрос о распределении деятельности, увеличения производительности труда, в настоящее время непроизводительных с точки зрения капитала, но общественно полезных секторов (в целях сокращения рабочего времени)? Как превратить труд, непроизводительный для капитала, в «производительную» деятельность для нового общества и т.д.

Все эти и другие вопросы имеют решающее значение для будущего революционного движения. Они заслуживают более близкого обсуждения: реальной глубокой теоретической работы и развития концепции революционной теории.

Приложение 1. Комментарий к цитате на странице 19

« Предположим, что производительность труда повысилась настолько, что если прежде в материальном производстве непосредственно участвовало 2/3 населения, то теперь участвует лишь 1/3. Прежде 2/3 населения доставляли жизненные средства для 3/3 населения; теперь 1/3 — для 3/3. Прежде «чистый доход» (в отличие от дохода работника) составлял 1/3; теперь — 2/3. Теперь нация — если отвлечься от [классовой] противоположности — должна была бы употреблять на непосредственное производство 1/3 своего времени вместо прежних 2/3. При равномерном распределении все имели бы больше времени — 2/3 — для непроизводительного труда и досуга. Но при капиталистическом производстве все представляется антагонистическим и на самом деле является таковым. Наше предположение не означает, что население остается застойным. Ибо если возрастают 3/3, то возрастает и 1/3, и таким образом по своей массе число людей, занятых производительным трудом, могло бы непрерывно увеличиваться. Но относительно, в пропорции ко всему населению, оно все же было бы на 50% меньше, чем прежде. Теперь 2/3 населения состоят частью из владельцев прибыли и ренты, частью из непроизводительных работников (которые вследствие конкуренции тоже плохо оплачиваются), помогающих им проедать доход и дающих или, — если речь идет, например, о политических непроизводительных работниках, — навязывающих им взамен этого эквивалент в виде услуг. Можно предположить, что, за исключением домашней прислуги, солдат, матросов, полицейских, низших чиновников и т. п., содержанок, конюхов, клоунов и скоморохов, эти непроизводительные работники будут в общем стоять на более высокой ступени образования, чем прежде, и что увеличится в особенности число плохо оплачиваемых художников, музыкантов, адвокатов, врачей, ученых, учителей, изобретателей и т. д.

Внутри самого производительного класса возрастет число торговых посредников, в особенности же число лиц, занятых в машиностроении, на постройке железных дорог, в горной промышленности; затем — число рабочих, занятых в сельском хозяйстве скотоводством, занятых добыванием химических, минеральных удобрений и т. д. Далее, число земледельцев, производящих сырье для промышленности, возрастет сравнительно с числом тех земледельцев, которые производят предметы питания; а число тех, кто производит корм для скота, увеличится сравнительно с теми, кто производит продовольствие для людей.[…] Количество сельскохозяйственных рабочих уменьшится по сравнению с количеством промышленных рабочих. Наконец, возрастет количество рабочих, занятых производством предметов роскоши, так как повысившийся доход потребляет теперь большее количество предметов роскоши »

(«Теории прибавочной стоимости», I том)

Маркс в вышеупомянутой цитате сравнивает общество в два различных момента (далее будем упоминать их как первый и второй момент). В обоих случаях мы имеем дело с простым воспроизводством общественного капитала, то есть предполагается, что вся прибавочная стоимость потреблена в индивидуальных целях; никакая часть прибавочной стоимости не накоплена.

Мы можем привести более точный пример, данный Марксом о возникающих между классами отношениях. Допустим, чтобы в первый момент количество пролетариев было равно 10 млрд индивидов. Они представляют 2/3 от наемного населения и, следовательно, другие классы, живущие прибавочным трудом, состоят из 5 млн индивидов. Конечно, как и почти во всех анализах Маркса, предполагается, что капиталистическое производство господствует во всех отраслях деятельности, мы имеем дело с «чистым» капитализмом. В этом контексте мы принимаем то, что средняя зарплата пролетариата и средняя зарплата других классов равны, это допущение скорее благоприятное для пролетариата.

Так как прибавочная стоимость полностью потреблена, отношение между классами эквивалентно по норме прибавочной стоимости. Следовательно, норма прибавочной стоимости доходит до 5/10, то есть 0,5. Прибавочная стоимость материализуется исключительно в доходе других классов общества. Если каждый пролетарий работает 2 000 часов в год, масса живого труда, следовательно, составляет 2000 × 10 000 000 то есть 20 млрд человеко-часов (20×109). В этих 20 млрд часов 2/3 служат для воспроизводства рабочей силы производительного класса и треть остается на содержание других классов. Предполагается, что стоимость постоянного капитала (мертвый труд) будет также равна 20 млрд человеко-часов, общая стоимость производства (себестоимость) будет равна 40 млрд часов (мертвый труд + живой труд).

Какова норма прибыли?

Пусть 𝑚′ — норма прибавочной стоимости, 𝑝′ — норма прибыли, 𝑚 — масса прибавочной стоимости, c — стоимость постоянного капитала, 𝑣 — стоимость переменного капитала и n — органическое строение капитала ( 𝑛 = 𝑐 / 𝑣 ). Живой труд ( 𝑣 + 𝑚 ), предоставленный пролетарским классом, распределяется следующим образом: 2/3 для 𝑣 (доля пролетариата в обществе) или 13,3 млрд человеко-часов, и 1/3 для 𝑚 (доля классов, живущих прибавочным трудом) или 6,7 млрд человеко-часов. Исходя из этого, мы имеем:

С нормой прибавочной стоимости 1/2 и органическим строением 3/2 норма прибыли была равна 20%.

Маркс не рассматривает в примере ситуацию с возможным уменьшением абсолютного количества пролетариев (что вовсе не означает, что такое уменьшение не могло бы возникнуть в той или другой отрасли). Следовательно, наемные средние классы увеличиваются, как о том и говорит теория, и это увеличение, также в соответствии с теорией, относительно к пролетариату. Это предполагает тенденцию к более быстрому росту численности средних классов по отношению к росту численности производительных трудящихся. Можно сказать, что здесь мы видим, как и во многих других анализах, полную обоснованность предвидения коммунистической теории.

Это означает также, что все большая доля прибавочной стоимости идет на содержание этих классов (которые, следовательно, живут на шее пролетариата), в то время как рост величины самой прибавочной стоимости свидетельствует о росте эксплуатации пролетариата.

Давайте предположим, что во второй момент количество пролетариев будет равно 12 млн индивидов. Они представляют теперь 1/3 от населения, в противовес остальным 2/3 наемного населения, что предполагает, что другие классы состоят из 24 млн индивидов. В то время как производительный класс увеличился на 20%, с 10 до 12 млн, средние слои населения увеличились почти в пять раз (с 5 до 24 млн). Норма прибавочной стоимости теперь равна 2, в соответствии с отношением между непроизводительным населением и пролетарским населением (т.е. 𝑚′ = 𝑚 / 𝑣 = (2/3) / (1/3) = 2). Значит, она увеличилась в четыре раза (с 0,5 до 2). В то же время, занятое население выросло больше чем вдвое, с 15 до 36 млн индивидов. В этом конкретном случае, при сравнении двух стран общества на основе простого воспроизводства, где доля потребляемой прибавочной стоимости совпадает с общей прибавочной стоимостью на 100%. Дополнительная прибавочная стоимость, полученная благодаря росту нормы прибавочной стоимости и благодаря увеличению числа пролетариев (массы прибавочной стоимости), исключительно всегда посвящена содержанию непроизводительных классов.

Поэтому во втором моменте, рассматривающем прогресс капиталистического производства

« вместе с прогрессирующим относительным уменьшением переменного капитала по сравнению с постоянным создает все более высокое органическое строение всего капитала, непосредственным результатом чего является то, что при неизменяющейся и даже при повышающейся степени эксплуатации труда норма прибавочной стоимости выражается в постоянно понижающейся общей норме прибыли. […] Следовательно, возрастающая тенденция общей нормы прибыли к понижению есть только выражение прогрессирующего развития общественной производительной силы труда, выражение, свойственное капиталистическому способу производства ».

(«Капитал», III том)

Каким должен быть уровень органического строения, чтобы норма прибыли снизилась?

Чтобы во втором моменте норма прибыли была идентична себе в первом моменте (20 %), органический состав должен быть равным:

Мы знаем, что 𝑚′ = 2 и что 𝑝′ = 0,2. Следовательно:

𝑛 = 2 / 0,2 – 1 = 9

Отсюда следует, что, чтобы норма прибыли снизилась, органическое строение должно превысить 9. Если взять органическое строение равное 10, можно получить норму прибыли

Органическое строение, таким образом, в наших примерах, увеличилось более чем в 6 раз (оно было равно 1,5 в первый момент).

Если предположить, что продолжительность и интенсивность труда остаются неизменными или что увеличение интенсивности компенсируется сокращением рабочего времени, мы можем вычесть стоимость, представленную живым трудом. Пролетарское население обеспечивают 24 млрд часов прямого труда. Переменный капитал представляет одну треть этой массы (пропорционально численности пролетарской части наемного населения), 8 млрд человеко-часов. Соответственно, прибавочная стоимость представлена общей суммой 16 млрд человеко-часов.

Отношение живого труда к мертвому труду, по Марксу, в случае простого воспроизводства равно отношению между двумя основными частями производительного капитала, описанными во втором томе «Капитала», а именно подразделением средств производства и подразделением индивидуальных предметов потребления. Действительно, в простом воспроизводстве обмен между подразделениями I (средства производства) и II (индивидуальные предметы потребления) задается уравнением: 𝑐II = 𝑣I + 𝑚I , где 𝑐II является постоянным капиталом II подразделения, а 𝑣 I и 𝑚 I — соответственно, переменный капитал и прибавочная стоимость в I подразделении. Так как капитал подразделения II равен 𝑐II + 𝑣II + 𝑚II или 𝑣I + 𝑚I + 𝑣II + 𝑚II , то следует, что стоимость производства подразделения II равняется всему живому труду двух подразделений. Стоимость общественного производства равна сумме производства в двух подразделениях. Таким образом, стоимость производства подразделения I равна 𝑐I + 𝑐II , т.е. мертвого труда двух подразделений. Отсюда следует, что отношение между подразделениями равно отношению живого труда к мертвому труду.

Каково отношение в нашем примере?

Напомним, что в первом моменте стоимость, соответствующая живому труду, была равна 20 млрд человеко-часов, а стоимость постоянного капитала (мертвый труд) также равнялась 20 млрд человеко-часов. Отношение между этими двумя стоимостями равно 1. Во втором моменте живой труд составляет 24 млрд часов. Стоимость постоянного капитала можно легко вычислить:

𝑛 = 𝑐 / 𝑣 и 𝑐 = 𝑛 × 𝑣 = 10 × 8 × 109 или 80 млрд. Отношение живого труда к мертвому труду равно 24 / 80 или 0,3.

Как мы увидели, во втором моменте доля производительного класса не более чем треть стоимости, созданной живым трудом (24 млрд человеко-часов), или 8000000000. На предыдущем шаге (первый момент), доля производительного класса была 2/3 этой стоимости (20 млрд часов), или 13,3 млрд. Повышение эксплуатации было таким, что абсолютная стоимость общественной рабочей силы снизилась, несмотря на увеличение числа производительных рабочих.

В этом приведенном Марксом примере все условия, согласно нашим допущениям, являются благоприятными для пролетариата (равная средняя зарплата производительного и непроизводительного классов, нет никакого постоянного капитала[9], используемого непроизводительными классами — в этом случае его следовало бы добавить к прибавочной стоимости). Эти элементы, даже если они связаны с нашим собственным конкретным примером, показывают, что допущение Маркса основано на крайних условиях; фактически наблюдается абсолютное и структурное падение массы заработной платы, и если его не видно, то это априори вступает в противоречие с теорией Маркса, хотя и эти допущения могут быть осуществлены только в исключительных условиях.

В нашем примере мы допустили органическое строение капитала, равное 10, это приводит к стоимости постоянного капитала в 80 млрд и, следовательно, стоимости производства 104 млрд человеко-часов (𝑐 + 𝑣 + 𝑚 = 80 + 8 + 16 = 104). Стоимость постоянного капитала, следовательно, увеличилась в 4 раза (ранее она была равна 20 млрд), стоимость производства в 2,6 раза (ранее была равна 40 млрд), а стоимость, созданная живым трудом, лишь в 1,2 (ранее она была равна 20 млрд). Нескольких числовых примеров уже достаточно для того, чтобы проиллюстрировать некоторые доказательства Маркса, а именно — говорящие, что при увеличении числа рабочих, занятых в производстве постоянного капитала, куда входит сельскохозяйственное производство как производство сырья, увеличивается и число рабочих, занятых в производстве предметов потребления для других классов и, стало быть, производства предметов роскоши.

В случае, представленном Марксом, уровень жизни не только не снижается, но и имеет тенденции к росту, о чем свидетельствуют перспективы разведения скота и, следовательно, потребления мяса, а также увеличение количества предметов роскоши. В этих условиях можно предположить, что уровень жизни пролетариата также повышается (увеличение общей суммы заработной платы без снижения нормы прибавочной стоимости, а также потенциальная возможность реального подчинения труда капиталу). В этом случае уровень производительности совершит чрезвычайный скачок.

В данном примере вся общая прибавочная стоимость служит для содержания непроизводительного населения, приводя к значительному увеличению числа среднего класса. Таким образом, это максимально возможное увеличение прибавочной стоимости[10]. В противном случае, при таком отношении между производительным и непроизводительным классами необходимость рассмотрения вопроса об увеличении прибавочной стоимости и производительности труда еще важнее, чем предполагалось ранее.

В первом моменте примера непроизводительное население составляло 5 млн человек, в то время как во второй момент оно составляет 24 млн человек, увеличившись на 380%. Масса прибавочной стоимости составляла около 6,7 млрд человеко-часов. А во второй момент она составляет 16 млрд то есть, выросла на 140%.

С этой точки зрения темпы роста не равны. Если строго количественно сравнить значения показателей, мы увидим, что темп роста прибавочной стоимости равен скорости роста общей численности населения, которая выросла с 15 млн человек 36 млн, или на 140%. Этот пример, даже учитывая содержащиеся в нем исключительные допущения, особенно показателен в том, как Маркс представляет социальный прогресс: рост производительности труда, приводящий к относительному, но не абсолютному уменьшению численности пролетариата.

Здесь относительное падение численности может быть таким, что пролетариат, в этом примере, больше не представляет большинство занятого населения.

Кроме того, цитата подчеркивает, что развитие производительности труда приводит к следующим последствиям:

• увеличение количества работников, занятых в производстве постоянного капитала.
• относительное и, в основном, абсолютное уменьшение числа сельскохозяйственных рабочих.
• деятельность сельского хозяйства все более склоняется к подразделению I: производству средств производства.
• развитие животноводства.
• такая же ситуация для отраслей, необходимых для сельского хозяйства (удобрения и т.д.).
• такая же ситуация для производства предметов роскоши.

Эти изменения в составе производительного населения отражают сильное увеличение производительных сил труда и возможности, а также необходимость, лежащую в основе капиталистического производства, в среднем классе и в самых современных составляющих, упомянутых выше и имеющих отношение именно к развитию науки (ученые, изобретатели, школьные учителя), что делает инженеров, техников частью производительного населения, о котором Маркс упоминает, говоря о «совокупной мастерской» и «совокупном работнике» при реальном подчинении труда капиталу. Маркс также перечисляет различные интеллектуальные профессии, связанные, в особенности, с досугом (клоуны, скоморохи, музыканты, художники…). Следует добавить, что здесь не упоминаются профессии, связанные со сферой обращения капитала, анализ которых Маркс сделает в третьем томе «Капитала». К этим современным составляющим нужно добавить более классические элементы — государственных служащих, армию, прислуг и т.д.

Как видно, социальный состав капиталистических стран, развившихся в начале XXI века, мало чем отличается от того, что было предсказано Марксом в 1860-х. Хотя Бернштейн посчитал развитие наемного среднего класса опровержением теории Маркса, мы вместо этого видим здесь свидетельство подтверждения революционной теории!

Примечания

[1] Это просто возврат к обычной идеологии, способствующий путанице, где корень критики капитализма лежит в преследовании общих человеческих интересов (например, это касается PI — Perspective Internationaliste), а не сосредоточен на рассмотрении природы капитализма — системы эксплуатации живого труда для производства прибавочной стоимости и превращения её в капитал. Поэтому это защита интересов не пролетариата, а всех честных людей, как модно говорить в этих кругах. Следуя этой гуманистической мысли, именно максимальное развитие сознания у людей и просвещение их глубокого мышления позволят развиться революционному действию. Отсюда их отвращение к поиску революционного класса по признаку производительного труда, их внутренняя ненависть к так называемой «экономической» борьбе и в целом к жизни настоящего пролетария и, наконец, по чисто политическим мотивам, ненависть к принципам коммунистической партии и диктатуры пролетариата.

[2] См., в качестве типичного примера этот отрывок из текста Адама Бьюика: « Игнорируется понятие «совокупного рабочего», введенное Марксом и объясняющее тот факт, что в самом процессе производства участвуют не отдельные лица, но сообщество, состоящее из всех рабочих, в том числе «белых воротничков», работавших на производственном объекте, как и все. Маркс действительно говорил о производстве на предприятии, но сегодня мне кажется справедливым расширить это понятие на все общество (подчеркнуто). Сегодня почти все рабочие способствуют, прямо или косвенно, производству общественного продукта, включая часть его прибавочной стоимости; учителя, например, формируют рабочую силу будущих производителей » («Определение пролетариата и производительного труда», 7 июля, 2003).

[3] И наоборот, есть «подлинные» средние непроизводительные классы, которые по условиям жизни близки к положению пролетариата, при том все-таки не являясь его частью.

[4] Следовательно, не повторяя этой ошибки, было бы интересно, несмотря ни на что, продолжить анализ Маркса, включив развитие форм кооперации, введенных на предприятии, вплоть до современной кооперации, предполагающей наличие удаленных производителей именно на международном уровне (когда товар является продуктом кооперации многочисленных рабочих, рассеянных по нескольким странам, в том числе рабочих в сфере транспорта, логистики и т.д.). С этой точки зрения, техническая форма усложнилась и ослабела одновременно (любой разрыв в цепи вызывает паралич в совокупности).

[5] Если верить статистике, во Франции никогда не преобладала промышленность. В этом случае главенство в экономике напрямую бы перешло от сельского хозяйства к сфере услуг.

[6] Чтобы не загромождать текст, мы отсылаем к подробному прочтению этой цитаты.

[7] Адам Бьюик несколько лет назад был даже возмущен тем, что мы вернулись к теме, он объявил (мы не знаем, от чьего имени), что больше не собирается обсуждать этот вопрос (см. цитируемый текст июля 2003 г.).

[8] Работа Рауля по вопросу о «видимости революционного проекта» является типичным примером. http://internationalist-perspective.org/IP/ip-archive/ip_44_technology-1.html

[9] С чисто научной точки зрения понятия постоянного капитала, переменного капитала и т.д. не применимы к непроизводительному труду. Уже при попытке развития революционной теории, эти понятия выковываются для объяснения явлений, последствия которых важны для теории и практики (так, «постоянный капитал» использованный непроизводительно вычитается из прибавочной стоимости, например, в бухгалтерском учете или торговом отделе).

[10] Действительно, мы предположили, что стоимости средней рабочей силы пролетариата и других классов равны. Но даже если мы можем ожидать относительное приближение условий жизни пролетариата к условиям жизни большей части среднего класса, с развитием капиталистического способа производства средняя продолжительность жизни высших классов будет выше. Таким образом, при равной массе заработной платы, в обществе будет больше наемных работников из среднего класса.

С другой стороны, пример Маркса основывается на двух моментах общества при простом воспроизводстве капитала. Если «органическое строение» непроизводительного труда увеличивается, доля «постоянного капитала» также увеличивается. Мы не обсуждаем здесь условия перехода от одного момента к другому.

PARTITO COMUNISTA INTERNAZIONALISTA

ДОКТРИНА СПОСОБОВ ПРОИЗВОДСТВА

Борьба классов и государств в мире небелых народов, историческое жизненное поле для революционной марксистской критики

Il Programma Comunista, nn. 3-6 июль-август 1958

1 — Доктрина способов производства, применимая ко всем человеческим расам

Великая марксистская последовательность

Желание крепко-накрепко связать воплощение социалистической программы с течением истории только одной из крупных рас человеческого рода, то есть только с белой расой – «кавказцами», арийцами или индоевропейцами – и сделать вывод, будто завершение цикла этой расы делает уже незначительным то, что происходит в других расовых обществах, настолько огромная ошибка, что на её примере легче и даже проще показать все возможные и очень старые заблуждения всех антимарксизмов, чем рассматривать все остальные худшие ревизионистские вырождения.

Подобное выделение «избранного народа» в истории, служит добротной платформой для нового вида расизма и национализма и может стоять только на фундаменте традиционных и конформистских мифическо-философско-научных конструкций, не выходящих за пределы буржуазной культуры. Для фидеистов Бог, возвышающийся над землей, наделяет народ, расово определенную нацию, миссией направлять мир, вплоть до истребления других народов, в случае надобности. Для буржуазной мысли эпохи Просвещения руководство берут на себя те народы, которые первыми обнаружили в себе «имманентный источник» социальной морали и цивилизации, возведя его до «национальной культуры», тем самым проявляя способность к гармоничной организации согласно «естественным» законам и к воспитанию отсталых народов во время просветительских «завоеваний». Для тоталитарной гитлеровской разновидности этой самой буржуазной и современной критической доктрины, рассматриваемая псевдонаука нашла избранную расу или сверхрасу, как ей хотелось говорить, во имя открытия сверхчеловека, свергнувшего богов и полубогов, и наделила эту расу самыми совершенными машинами и самым разрушительным оружием и, в первую очередь, правом нести миру свой порядок. Если господство на планете и… за её пределами должно быть предоставлено еще одной человеческой стае, то мы легко можем соотнести Сталина со славянами, как Гитлера с арийско-германской расой. Когда Гитлер уничтожал миллионы евреев, в конце концов, он опирался на буржуазную версию, более научную и более преступную, как и все формы цивилизации капитала, закона талиона[1] в ответ на мистические и многотысячелетние притязания еврейского народа стать избранниками Бога, того народа, кого исторически стремились узурпировать то христиане, то арабы (попутно выразим дань уважения интернационалистическому потенциалу католической церкви по сравнению со всеми остальными).

На этом бесполезном пьедестале народов, который ничем не лучше зала славы вождей, завоевателей и героев, только формально отличающиеся сталинские ренегаты марксизма и нынешние группы, отрицающие динамику огромного исторического потенциала, что высвобождает или накапливает цветное население, забытое Богом или оставленное без внимания рекламной вывески культуры и знаний…, вызывают лишь смех, прежде всего по причинам, зафиксированным классическими марксистскими отрывками о том, как капитал ломает всякие барьеры для внедрения, обоснования и установления связей по всему земному шару, но так же из-за известного факта, что в вопросах богов и теологии, культуры и письменности, и даже в технических науках очень многие из цветных народов были теми, кто на тысячелетия опередил не только славянских или германо-саксонских выскочек, но даже классическую эпоху греко-римлян и цивилизаций Ближнего Востока, занимавших на протяжении веков первые места.

Смысл марксизма состоит в том, чтобы уничтожить эту исключительность отдельных народов и отдельных рас и предписанные им особые врожденные качества, определяющие их судьбу, так же как и уничтожить индивидуальность и предопределенность отдельного человеческого индивида как исторического фактора. Непонимание назначения первого пункта имеет те же последствия, что и потеря из виду второго пункта; последствия, которые означают возвращение к мелкобуржуазным, анархиствующим и банальным взглядам индивидуализма; последствия, которые приводят бывших или самозваных марксистов к ежедневному растворению силы критики либеральной демократии в страданиях демо-рабочизма и к противопоставлению неоформленного класса и партии, к идиотским концепциям, ничуть не лучше марионеточной «народной демократии» ренегатского коммунизма Москвы или Пекина.

Согласно нашей доктрине материальные условия и развитие производительных сил предшествуют истории, и только этот секрет может (или, лучше сказать, обязан) объяснить нам смену государств, народов и рас, контролирующих мир или его обширные регионы, что не исключает последующей смены народов в этой грандиозной преемственности и определяет другие способы завершения цикла. Наша доктрина, рожденная в эту эпоху, уже дала различные решения относительно центрального географического пути к появлению международного социализма, что ясно из основных текстов и существенных выводов из общих принципов; и до сих пор не исключает, что борьба, на неожиданных территориях и между неожиданными народами, начинает влиять на общее социальное развитие человеческих форм.

Марксизм, несомненно, намного богаче, чем доктрина о гегемонии государств и наций, сильных в войне и завоеваниях или передовых в знаниях, чем доктрина, являющаяся в действительности антидетерминистской и вызывающая скепсис относительно заката одной или всех «цивилизаций», о котором трубит на каждом углу.

Структура и суперструктура

Взаимосвязь между экономической субструктурой (базой) и политической суперструктурой (надстройкой) никогда нельзя было бы выяснить без глубокого наблюдения и обнаружения фактов, театром действий над которыми является надстройка, точно так же как не было бы закона универсального тяготения, подтвержденного спроектированными и запущенными спутниками, без наблюдения движений видимых звезд и найденных в них Кеплером закономерностей и совпадений.

То, что мы заменяем историю государств и народов историей классов, не сводится к хитрому фокусу: избавиться от фактора государств пинком под зад, игнорировать их преемственность и передать слово, словно президенту на бестолковых собраниях, новым протагонистам, чьи имена звучат в каждом такте, но чьей роли не хватает жизненного динамизма, — классам. На деле, в основном, подобная уловка сводится к наивной трактовке о единственном классе, избранном, предопределенном.

Наравне со многими другими конструкциями Маркс начал свой путь, выйдя из узости утопизма, щедрого, но уже пустого пролетарского издания метафизики истории. Здесь мы говорим упрощенно.

Армии, которые обычный историк видит на одной сцене вместе с государственными штабами и великими капитанами, являются всего лишь «продолжением» политических государств, а иногда и самой организованной формой, которую они принимают. Государства являются проявлением и выражением разделения общества на классы; для марксизма даны классы, которые организовали свое господство над человеческим обществом и над теми группами, которые называются народами. Но класс обретает свое государственное выражение только в том случае, если сперва организуется и участвует в первой серии социальной борьбы, вызванной отношениями, в которых он живет, и выступает в качестве политической партии, органа для захвата власти и управления ею. Согласно этой основополагающей формулировке нашего взгляда на историю всякий, кто предлагает классу захват и управление государством без посредничества партийной формы, не отличим от того, кто предлагает ремесленнику и пролетарию взять раскаленный кусок железа руками, а не клешнями; а воину держать меч за острие или винтовку за ствол.

Эти люди, которые кричат об опасностях государства и партии, воплощают знаменитую комическую поговорку об оправданиях дураков и трусов: у плохого работника всегда инструмент виноват!

Поэтому историю можно читать с марксистской силой, когда мы знаем, как проследить связи этой цепочки причин и следствий, движущихся человеческих масс и движущих сил, среди которых на первом месте стоит насилие, повивальная бабка истории: армии и организованная государственная полиция, правящая политическая партия – государственная организация господствующего в обществе класса, начавшего свою историю с организации в эту политическую партию, в её формы и органы, согласно классовому положению в производственных отношениях, конфликте интересов между ним и другими и вообще отличными остальными классами, объединенными тем, что подчиняются или господствуют вместе. Привычный сдвоенный антагонизм, которым часто злоупотребляют, даже не является обязательной отправной точкой для всего долгого пути, который мы только что проследили, оглядываясь назад.

Эту долгую историю классов, сменяющих друг друга в направлении общественной политики и экономики, партий и государств, выражающих их потенциал, потрясений между господствующими и порабощенными классами, столкновений между государствами различного географического положения и расового происхождения, при которых высвобождается большое количество энергии и которые, как правило, имеют место и между государствами, возглавляемыми, даже в туземном обществе, социально схожими классами, на пересечении огромного разнообразия ситуаций и событий ограниченных обществ (то есть национальных обществ, которые мы могли бы обозначить как конечные), доктрина марксистского материализма впервые классифицировала в качестве исторической и причинной последовательности типов, моделей[2]. Нельзя было бы говорить о системе марксистской концепции исторического развития, если бы мы не пришли к критическому пониманию непрерывной серии этих моделей, великой серии социальных форм, способов производства, которая, подобно огромному мосту с многочисленными арками, перекинутому между общим началом — первородной ассоциированной жизнью групп человеческих животных, только вышедших из животного состояния — и концом, из которого мы научно вывели грядущее наступление: коммунистическое общество.

Великая «последовательность» «способов» производства

Марксизм никоим образом не пытается избежать огромной необъятности комбинаций, а также от инверсий, которые переворачивают и переплетают нашу последовательность в разных исторических точках; и в то время как противники высмеивают нашу уверенность в нахождении уникального смысла на пути истории, бесчисленные ревизионистские школы, которые располагаются между ними и нами, засоряют создаваемый открытыми противоречиями чистый воздух, совершенно неверным образом применяя наш метод счета и наш компас, выдвигая жесткие и узкие схемы, только чтобы превратить великие достижения исторической диалектики в насмешку. Среди них — нынешние отрицатели богатой исторической плодотворности столкновений государств и классов среди миллиардов людей цветных народов, в которых за годы нашей жизни кипит столько вулканической активности, сколько разочаровывает пассивность белых обществ, застрявших в самом постыдном моменте своей истории и своего социального вырождения, воспитывая только контрреволюционную трусость и экзистенциальный цинизм.

То, что марксизм богат целым рядом блестящих гипотез в развитии современных обществ, вытекающих из унитарного видения «большой последовательности» моделей производства, и то, что он рассматривает революцию как силу, которая открывает путь даже на самых низких этапах маршрута, казавшегося тупиковым, доказывается не только классическими отсылками и цитатами, упомянутыми на собрании во Флоренции в 1953 и 1958[3], но и в любой период или в любом месте, на основе наиболее известной и популяризированной литературы на всех языках; подтверждение этому приведенный на встрече в Пьомбино[4] текст, который использовался в других областях с целью дать пищу для размышлений: наброски великой работы «Капитал» или «Grundrisse», мастерский сюжет Карла Маркса, который он написал для себя (и для нас), пока не заботясь о придании ему формы, в которой можно представить его хрякам буржуазной культуры. Эта серия черновиков, выгравированных искусной рукой шлифовщика с мускульной силой резчика по камню, была недавно опубликована; и почти всегда мы будем ссылаться на главу, уже приведенную на итальянском языке, с названием: «Формы, предшествующие капиталистическому производству». Но в переводе можно сомневаться, хотя бы потому, что простыми шагами трудно понять смысл текста, написанного в стиле черновой работы без варианта на более позднем этапе.

С помощью этого чудесного текста можно вставить в фонд марксистской литературы ту главу, которую иначе пришлось бы реконструировать по разным другим источникам («Манифест», «Капитал», «Анти-Дюринг»), т.е. продолжение знаменитой страницы Предисловия «К критике политической экономии», появившейся в 1859 г. (первая публичная вышивка на грубой скатерти). Это страница, где «волшебник» раскрывает свою «тайну» о том, как люди живут своей историей, и о драме контраста между производительными силами и старыми производственными отношениями, которые достигли времени революционной казни. Сегодня этот проблеск можно найти в подлинной версии, разработанной в органическом доказательстве, проведенном мощным способом, но, тем не менее, воссозданном с глубокой целесообразностью, потому что в такой работе порядок положений и позиций не строго хронологичен, а непрерывный сюжет «великого последовательности» пусть и выразителен, но не столь явен, груб, как струя от первой плавки, содержащая примеси из-за шлака.

Большой интерес, помимо обсуждаемых в Пьомбино понятий машинного производства, автоматизации, богато описанных на столетие вперед, представляет прежде всего то, что доказывает теорема инвариантности: Маркс никогда не менял скелет конструкции.

И не менее важно, что пассажи и сильные страницы этого текста, возвращенного нам нетронутым из многовековой работы грязной шлифовки, проводимой недостойными мнимыми последователями Учителя, вновь подтверждают полемическое опровержение, которое интегральные марксисты тысячу раз кидали в борьбе против фальсификаторов, а мы — против их главного чемпиона Иосифа Сталина. Марксизм лепит коннотации и рельефы коммунистического общества, выводя их из гнусного буржуазного общества в безжалостном противопоставлении, и научно трактует преемственность капиталистической формы от древних форм, возвышая их и восхищаясь ими в этом противопоставлении буржуазной форме, самой позорной из всех, находящейся на самом дне кривой, по которой движется человечество, Невозможно претендовать на звание диалектика и марксиста, не умея считывать всякий раз, когда речь идет о переходе от предкапитализма к капитализму, резкую констатацию перехода от капитализма к коммунизму. Это положение неправильно понимают не только оппортунисты разных исторических волн (для которых коммунизм черпает большую часть своих коннотаций из «нетленных завоеваний» капиталистической эпохи), но также небольшие группы неортодоксальных левых, которые в своих уклонах обнаруживают свое суеверное уважение к капиталистическим «ценностям» свободы, цивилизации, техники, науки, производительной силы — все термины, которые мы с Марксом, вышедшим из раскаленной струи революционной печи, хотим не унаследовать, а смести с неисчерпаемой ненавистью и презрением.

Дивный план

Для описания коммунизма и его появления нам не нужны никакие другие материалы, кроме тех, что подготовил Маркс в 1858 году, сто лет назад, то есть последовательность способов производства, которая начинается с первобытного племенного коммунизма и догоняет нас, давая зрелый и развитый исторический взгляд на современный способ: рынок — капитал – наемный труд. К тому «обычном оружию» классовой борьбы, которое уже было доктринально отточено в том 1858 году, не надо добавлять изощренных снарядов и ракет. С тех пор мы не утверждаем, что история прекратила ход, но она продолжает спускаться в буржуазную клоаку, и с тех пор в ответ всем, кто возмущен на этот счет, мы, как партия, знаем все нам необходимое.

Эта центральная теорема позволяет нам разоблачить всю всюду распространяемую ревизионистскую ложь. Её легко изложить, не для исчерпания бесконечной темы, а чтобы прояснить и оживить её выстраданное изложение.

К недовольству всех тех болтунов, кто любит рассуждать на эту «тему», мы выскажемся схематично. Если число социальных форм или способов до полного капитализма включительно равно n, то их общее число равно n + 1. Наша революция не одна из многих, но это революция завтрашнего дня; наша форма является следующей формой. Коммунизм теоретически стал бы формой n + 2, если бы появилась еще одна превосходящая форма, которая была бы уже посткапитализмом, но еще не являлась коммунизмом; тем коммунизмом со всеми теми особыми чертами, которые мы рассмотрели, начиная с отличий от капитализма, окружающего нас сейчас, и предшествующих ему форм. Если бы это было так, то сто или более лет назад не наступил бы исторический момент создания инвариантной системы революции, как доктрины, как партии, как сражения[5].

Отрицание некоммунистической формы n + 1 выражает нашу позицию, пусть и символическую, разработанную в результате комплексного исторического и экономического анализа, который ликвидирует два ревизионистских отклонения: сталинское (и, что еще хуже, постсталинское) отклонение, для которого социальная форма с торговлей и наемным трудом в государственных компаниях не является продолжением капитализма (и, следовательно, не записывается в последовательности как n); и «троцкистское» или, вернее, отклонение, ошибочно ссылающееся на Троцкого или компрометирующее его, для которого формой n + 2 будет социализм-коммунизм; в то время как это n + 1 — господство классовой бюрократии.

Принцип уникальности исторического ряда докоммунистических путей также помогает отбросить всякую доктрину построения социализма в одной стране, берущей начало с формы n - 1 или с феодального предкапитализма, и реализующегося до того, как произошел полный факт перехода от n к n + 1 (который может произойти только в интернациональной широте). Одновременно с этим ложным учением отпадает и учение о национальных путях к социализму, согласно которому путь к социализму будет иметь, от страны к стране, разное количество членов ряда, на несколько единиц меньше или больше, чем n.

Похожая глупость может быть отмечена в отрицании национально-освободительного революционного характера цветных народов как революционного перехода, приговаривающего их воображаемым судом к неподвижности и пассивности, пока те не смогут совершить сталинский скачок от n - 1 до n + 1, путем импровизации на пустом месте классовой борьбы между капиталистическими предпринимателями и пролетариями, или, точнее, путем навязывания извне волюнтаристской реализации социализма, в которую нельзя поверить, не примкнув к сталинской пастве.

Бесспорно, что с появлением исторического буржуазного способа производства в крупных регионах мира, являясь одной из характеристик капиталистической формы, переход от внутренней цели, национального рынка (что означает национальную независимость, буржуазное национальное государство), к внешней цели мирового рынка, что является существенным условием для Маркса, общее движение значительно ускоряется, и временные различия в переходе между социальными формами в разных географических областях становятся короче. Буржуазная революция 1848 года в Европе, союзником которой был рабочий класс, через несколько месяцев перескочила от одной великой столицы к другой, и это классический пример марксистской перспективы. С тех пор появление буржуазии и индустриализация мира двигались неукротимыми темпами. Итак, то, что мы всегда называли двойной революцией и что мы теперь будем называть быстрым переходом от n - 1 к n, а затем от n к n + 1, представляет собой весьма вероятную историческую возможность, какой она представилась для России. Но условием для этого перехода был интернациональный размах, т. е. политическая революция и социальные преобразования в странах созревшего капитализма, как переход от капитализма к социализму.

Доктрина Левой доказала, что русская революция, потерпев неудачу и предавшая западные революции (от n к n + 1), была обречена остаться чистой капиталистической революцией (от n - 1 к n). Но, несомненно, последствия сталинистского провала – а не предательства индивидов – видны налицо. Поскольку исторически подлинных коммунистических революций на Западе и даже в России не ожидается, поскольку нет партий, организованных с целью захвата власти, вооруженных правильной революционной программой, то другие докапиталистические страны не могут дать нам двойные революции, подобно той, на которую была надежда в России, в плодотворный для Европы период по прошествии Первой мировой войны.

Интернационалистский и революционный результат состоит в том, что сегодня эти запоздавшие страны уходят от древних докапиталистических форм и делают первый шаг к буржуазной форме, то есть к национальной революции. И в этих, и в западных странах пролетариат отсутствует как класс, если он держится за контрреволюционные партии. В той мере, в какой он присутствует, он обязан: в доктрине, подобно Марксу в 1860 году, провести полную критику национальной и демократической программы; в организации не смешивать свою классовую партийную организацию с мелкобуржуазной; в исторической политике, поскольку его действие — не буржуазная культура и электорализм, а восстание с оружием в руках, поддержать свержение феодальной власти даже «революционными националистами», как сказал Ленин на II Съезде. Логично, что это правило применимо и к восстаниям, особенно когда они «ксенофобны», то есть направлены против белых империалистов, заключивших и незаключивших союз со старыми местными державами или даже зарождающейся местной буржуазией.

Соперничество между империализмами, среди которых сегодня наверняка стоит упомянуть и советский, служащее причиной отказа от поддержки какого-либо восстания цветных народов против империализма Запада, превращается в такую же глупость, как и отказ от пораженчества «а-ля Ленин» в 1914-15 годах на том основании, что удар по итальянскому государству, например, грозил подчинением итальянской буржуазии австрийской буржуазии: классический оппортунизм, требующий раскола!

Классические страницы

Если бы наша слегка грубая схема не выдержала проверки, то все самые яркие страницы марксизма опустели бы от их опровержения в жизни.

В «Коммунистическом манифесте» самая свирепая критика любой буржуазной надстройки превосходно сочетается с величайшим гимном революционной функции буржуазии.

« Открытие Америки и морского пути вокруг Африки создало для подымающейся буржуазии новое поле деятельности. Ост-Индский и китайский рынки, колонизация Америки, обмен с колониями, увеличение количества средств обмена и товаров вообще дали неслыханный до тех пор толчок торговле, мореплаванию, промышленности и тем самым вызвали в распадавшемся феодальном обществе быстрое развитие революционного элемента ».

« Крупная промышленность создала всемирный рынок, подготовленный открытием Америки. Всемирный рынок вызвал колоссальное развитие торговли, мореплавания и средств сухопутного сообщения. Это в свою очередь оказало воздействие на расширение промышленности, и в той же мере, в какой росли промышленность, торговля, мореплавание, железные дороги, развивалась буржуазия, она увеличивала свои капиталы и оттесняла на задний план все классы, унаследованные от средневековья ».

« Буржуазия быстрым усовершенствованием всех орудий производства и бесконечным облегчением средств сообщения вовлекает в цивилизацию все, даже самые варварские, нации. Дешевые цены ее товаров — вот та тяжелая артиллерия, с помощью которой она разрушает все китайские стены и принуждает к капитуляции самую упорную ненависть варваров к иностранцам. Под страхом гибели заставляет она все нации принять буржуазный способ производства, заставляет их вводить у себя так называемую цивилизацию, т. е. становиться буржуа. Словом, она создает себе мир по своему образу и подобию ».

Описание буржуазной функции чрезвычайно диалектично; Когда говорят, что ненависть варваров капитулирует перед подавляющей силой капитала, коммунист занимают позицию в этой борьбе, исход которой исторически полезен для общего курса, но становится рядом не с белым цивилизованным гражданином, а с восставшим варваром.

Далее, отметим неизбежное будущее буржуазного общества и цивилизации, описывая производственные кризисы и их череду, ведущую к еще более глубокому революционному кризису, что как не эти слова ясно показывают, насколько далеки от нас все те, кто боится и восхищается силой техники и механической цивилизации сверхпроизводительного индустриализма?

« Общество обладает слишком большой цивилизацией, имеет слишком много жизненных средств, располагает слишком большой промышленностью и торговлей. Производительные силы, находящиеся в его распоряжении, не служат более развитию буржуазных отношений собственности; напротив, они стали непомерно велики для этих отношений, буржуазные отношения задерживают их развитие; и когда производительные силы начинают преодолевать эти преграды, они приводят в расстройство все буржуазное общество, ставят под угрозу существование буржуазной собственности ».

Только те, кто знает, как следовать этой директиве, ярко прозвучавшей с 1848 года, смогут понять, что Маркс приветствует снос китайской стены на суше или в море и выражает огромное возмущение в сторону методов опиумной войны, резни в пяти портах и Пекине.

Сегодня ужас капиталистической цивилизации имеет причины стать в десять, а то и в сто раз больше. Рука, поднятая против его деяний, даже если она держит лишь копье Мау-мау[6], принадлежит брату коммунистического пролетариата.

Центральные страницы «Капитала»

Величайшая работа Карла Маркса, последовавшая двадцать лет спустя после «Манифеста Коммунистической партии», шла тем же строгим путем и была одновременно трактатом по экономической науке и битвой против мирового капитализма, в которой выбор позиций революционной партии решителен и полон, её основные главы посвящены первоначальному или примитивному накоплению капитала.

Тезис наших противников заключается в том, что способ производства капитала и наемного труда является «естественным» для человеческой экономики, равно как и торговый способ обмена товарами, и что история, ведущая к современной буржуазной эпохе, посвящена освобождению человечества от ужасных сил, которые сковали экономику отсталыми, нецивилизованными и неестественными способами.

Центральное доказательство, которое навсегда опрокидывает этот тезис и которое теоретически больше не потребует будущих «обогащений» данных, состоит в том, чтобы показать, что капиталистический способ не сопровождал человечество с его рождения, но для его возникновения требовалось насилие, столь же неестественное, сколь и бесчеловечное.

Одна из частей доказательства этой эпопеи о буржуазном разбое и истреблении, которые были первоначальным накоплением, касается, начиная с совершенного исходного текста, деяний господствующего класса белой расы, который уже занимался охотой и уничтожением в девственных странах, на заморских континентах и среди несчастных цветных народов.

Вырвать эти страницы из марксизма, чтобы назвать антикапиталистическую революцию внутренним делом белой расы, в антагонизме между хозяевами и пролетариями метрополий, равноценно глупости, характерной оправданию социального сотрудничества классов внутри белой расы в ущерб цветным народам.

Двадцать четвертая глава итальянского издания является, по сути, последней и называется: «Так называемое первоначальное накопление», разделена на хорошо известные абзацы: 1. Тайна первоначального накопления; 2. Экспроприация земли у сельского населения; 3. Кровавое законодательство с конца XV века против экспроприированных (Англия); 4. Генезис капиталистических фермеров; 5. Обратное влияние земледельческой революции на промышленность. Создание внутреннего рынка для промышленного капитала; 6. Генезис промышленного капиталиста; 7. Знаменитый последний абзац, в котором мы неоднократно излагали, напоминая о фальсификациях антимарксистов и их виртуозное опровержение в «Антидюринге»: «Историческая тенденция капиталистического накопления». Или мы так сильно заблуждаемся, что нам не дано наметить план будущего; или этот план был написан раз и навсегда, и не требует улучшения.

То, что набросок всей главы был исторически применен к английской модели, не означает, что мы переносим его на все страны и во все времена. Также нас никогда не останавливало привычное возражение, что «после Маркса» в других странах, охваченных накоплением, не все мелкие крестьяне и ремесленники исчезли полностью, как они исчезли в Англии, а само английское образцовое общество не имеет революционной пролетарской партии и никогда не образовывало сильной партии. Урок модели остается прежним: устройство всей современной мировой истории приводит к ответам, не стирая ни одного абзаца.

Потому что нужно понять, и даже после великой пролетарской интернациональной победы нам требуется ясность и прозрачность родниковой воды, как Маркс ведет путь к социализму через два больших этапа: образование внутреннего рынка с фабрикацией пролетариев без собственности, пауперов (что не означает их нищего или крайне нищего состояния с точки зрения личного потребления) благодаря экспроприации свободных производителей; образование мирового рынка благодаря экспроприации и истреблению заморского населения теми же методами. Но описывая эти варварские фазы, Маркс, то есть революционная партия, диалектически ставит себя по одну сторону с небольшим экспроприированным производителем, порабощенным и угнетенным колониальным цветным населением.

Поворот к прошлому

Уже в который раз мы приглашаем товарищей к верному прочтению написанной Марксом программы Коммунистической партии и четкого описания коммунистического общества, высмеивающего все деяния капиталистов в их прошлой истории, и тем более к прочтению, как те же буржуазные подвиги апологизируются не только как необходимые шаги на пути пролетарской революции, альтернативной панацеи которым никогда не предлагалось, но и как позитивные движения, которые на определенных исторических этапах и в определенных кругах должны поддерживаться с оружием в руках пролетарским классом и его коммунистической партией.

Здесь, как и в других случаях, мы должны обратиться к нескольким цитатам, но они всегда следуют цепочкой, в логическом порядке и в качестве вех, обозначающих длинный отрезок исторического пути. Мы указываем страницы издания «Avanti!» 1915, выпуск VII[7], который мы воспроизводим с некоторыми исправлениями.

Слово «тайна», которое нам так нравится, несмотря на глупые сарказмы, в течение полувека наполнившие наши головы, непосредственно как тайна раскрывается одним махом, и то, что остается добавить потом, находится на странице 727. Распад феодального строя (сельское крепостничество и городская гильдия) высвобождает составные элементы капиталистического общества.

« Исторический процесс, который превращает производителей в наёмных рабочих, выступает, с одной стороны, как их освобождение от феодальных повинностей и цехового принуждения; и только эта одна сторона существует для наших буржуазных историков. Но, с другой стороны, освобождаемые [«вольноотпущенники», рабы, освобожденные хозяином в Риме в итальянском переводе] лишь тогда становятся продавцами самих себя, когда у них отняты все их средства производства и все гарантии существования, обеспеченные старинными феодальными учреждениями [«древним порядком вещей» в итальянском переводе]. И история этой их экспроприации вписана в летописи человечества пламенеющим языком крови и огня ».

Потому читаем, что в коммунистическом способе существуют гарантии существования для всех, обеспеченные обществом, а самих продавцов (ни наемных, ни денежных) больше нет.

Во время дикой экспроприации крестьян в XV веке английское общество…

« …ещё не стояло на той высоте цивилизации, на которой «Wealth of the Nation» [«национальное богатство»], т. е. созидание капитала и беспощадная эксплуатация и пауперизация народной массы, считается ultima Thule [«кульминацией»] всякой государственной мудрости ».

Этого достигли буржуа как Гладстон 1865 года и «коммунисты» современной московской школы, которые хотят обогатить народ, родину и нацию…, и марксизм (с. 736-7).

« Для XVIII века не было ещё в такой степени ясно, как для XIX, что национальное богатство тождественно с народной бедностью ».

XX век объяснит ископаемым последователям Маркса американо-российские вершины «национального дохода».

Ключевой итог (стр. 743).

« Разграбление церковных имуществ, мошенническое отчуждение государственных земель, расхищение общинной собственности, осуществляемое по-узурпаторски и с беспощадным терроризмом, превращение феодальной собственности и собственности кланов в современную частную собственность — таковы разнообразные идиллические методы первоначального накопления. Таким путём удалось завоевать поле для капиталистического земледелия, отдать землю во власть капитала и создать для городской промышленности необходимый приток поставленного вне закона пролетариата ».

В этом отрывке мы можем прочесть, что характер социалистических преобразований также будет заключаться в сломе урбанизации и разрушении чудовищных промышленных ульев, явления, которое сегодня раздувает так называемую Советскую Россию.

В настоящее время в развитых капиталистических странах представляется, что наемные работники мирно и спонтанно предлагают себя капиталу, и экономисты говорят об этом, как о действии «естественных законов». Но нам помогает изучение прошлого.

« Иное видим мы в ту историческую эпоху, когда капиталистическое производство только ещё складывалось. Нарождающейся буржуазии нужна государственная власть, и она действительно применяет государственную власть, чтобы «регулировать» заработную плату, т. е. принудительно удерживать её в границах, благоприятствующих выколачиванию прибавочной стоимости, чтобы удлинять рабочий день и самого рабочего держать в нормальной зависимости от капитала. В этом существенный момент так называемого первоначального накопления » (с. 747-748).

Следует отметить, сколько маниакальных последователей современной буржуазной экономики, отличной от той, что была известна Марксу, открыли к 1950 году, что государство вмешивается в экономику или она вмешивается в государство (любую чепуху можно поймать за голову или за хвост, как пожелается).

Маркс (стр. 752) еще не достиг генезиса класса промышленных капиталистов и собирается начать с капиталистических фермеров.

« Мы рассмотрели те насилия, при помощи которых были созданы поставленные вне закона пролетарии, тот кровавый режим, который превратил их в наёмных рабочих, те грязные высокогосударственные меры, которые, усиливая степень эксплуатации труда, повышали полицейскими способами накопление капитала ».

На странице 718-719 в великолепном описании формирования английского внутреннего рынка Маркс сожалеет о том, что, по мере того как земледельцы превращаются в наемных работников, их семейные средства к существованию, инструменты и продукты сельского хозяйства, особенно пряжа и ткани, преобразуются в товары, превращаются в товары, которые можно получить только за деньги, как рынок промышленного капитала.

« Так рука об руку с экспроприацией прежде самостоятельного крестьянства, с отделением его от средств производства совершается уничтожение сельского побочного промысла, совершается процесс разделения мануфактуры и земледелия.

И только уничтожение сельского домашнего промысла может дать внутреннему рынку данной страны те размеры и ту устойчивость, в которых нуждается капиталистический способ производства ».

Это еще один шаг, напоминающий программу социалистической революции, которая состоит в том, чтобы преодолеть барьеры между городом и деревней, между мануфактурой и агрокультурой, что возможно только в экономике без товаров и без рынка.

Буржуазные преступления за границей

Мы находимся в полном генезисе индустриального капитализма и перехода от внутреннего рынка к мировому рынку. Именно здесь происходит новая череда жестоких зверств, происходящих за пределами границ первой целиком капиталистической страны, Англии.

Цитата, конечно, не нова. « Открытие золотых и серебряных приисков в Америке, искоренение, порабощение и погребение заживо туземного населения в рудниках, первые шаги по завоеванию и разграблению Ост-Индии, превращение Африки в заповедное поле охоты на чернокожих — такова была утренняя заря капиталистической эры производства. Эти идиллические процессы суть главные моменты первоначального накопления. За ними следует торговая война европейских наций, ареной для которой служит земной шар. Война эта начинается отпадением Нидерландов от Испании, принимает гигантские размеры в английской антиякобинской войне и теперь ещё продолжается в виде «опиумных» войн против Китая и так далее ».

Запоминающийся отрывок (стр. 761) указывает на серию смен имперской власти: Португалия, Испания, Голландия, Франция, Англия, которые

« к концу XVII века они систематически объединяются в колониальной системе и системе государственных займов, современной налоговой системе и системе протекционизма. Эти методы отчасти покоятся на грубейшем насилии, как, например, колониальная система. Но все они пользуются государственной властью, т. е. концентрированным и организованным общественным насилием, чтобы ускорить процесс превращения феодального способа производства в капиталистический и сократить его переходные стадии. Насилие является повивальной бабкой всякого старого общества, когда оно беременно новым. Само насилие есть экономическая потенция [«экономический агент» в итальянском переводе] ».

Таким образом, суждение Маркса о колониальной системе, выраженное в столь фундаментальном отрывке, как цитируемый, яснее, чем когда-либо, и с тех пор революционное движение пролетариата противостоит гнусным колониальным начинаниям мировых буржуазных держав.

Ниже приведен горячий список всех злодеяний, совершенных европейскими завоевателями за рубежом. Деяния голландцев в современной Индонезии заставляют содрогаться от ужаса. Среди прочего, они подкупили португальского губернатора Малакку, но войдя в город, убили его, чтобы не платить обговоренную сумму в 21 875 фунтов стерлингов. Набеги на рабочую силу были настолько свирепы, что население крайне плодородной Явы сократилась с восемьдесят тысяч человек в 1750 году до восьми тысяч в 1811 году!

Монополии английской Ост-Индской компании по производству чая, табака, риса и торговли в целом истребили население Китая и Индии неслыханными поборами и насилием, а также вызвали голод, убивший многих, ради одного только накопления.

Крайне свирепыми были методы, использовавшиеся колониальными авантюристами в отношении этих уже густонаселенных и даже цивилизованных стран, из которых они хотели вывозить тропические продукты и в которые они хотели ввозить промышленные продукты европейской промышленности, так же жестокой была система плантаций, которая стремилась интенсифицировать местное производство определенных сельскохозяйственных товаров на огромных участках земли, где туземцам приходилось работать за горсть еды и под силой кнута; Еще хуже ситуация обстояла в «собственно колониях», в которых, как в Америке, затем в Австралии, Южной Африке и т. д., куда одновременно вливалось европейское население и в то же время производительный капитал метрополии. Здесь в первые десятилетия территория даже была очищена от коренного населения неслыханными массовыми убийствами, такими как проделывали испанцы и португальцы в Южной и Центральной Америке, а англичане и французы в Северной.

Маркс (стр. 725) вспоминает эпизоды, в которых был очевиден

« тот же христианский характер первоначального накопления ».

Хорошо известно, как религия оправдывала эти массовые убийства ни в чем не повинных, в основном беззащитных и почти беспомощных, притворяясь, что, так как индейцы не входят в три родословные, упомянутые в Библии, то и души они не имели.

« Пуритане Новой Англии — эти виртуозы трезвого протестантизма — в 1703 г. постановили на своём Законодательном собрании выдавать премию в 40 фунтов стерлингов за каждый индейский скальп и за каждого краснокожего пленника […] в 1744 г., […] были назначены следующие цены: за скальп мужчины 12 лет и старше 100 фунтов стерлингов в новой валюте, за пленника мужского пола 105 фунтов стерлингов, за пленную женщину или ребёнка 55 фунтов стерлингов, за скальп женщины или ребёнка 50 фунтов стерлингов ».

Когда отцы-пилигримы восстали, Англия применила к ним аналогичные меры: охотилась на мятежников с помощью свирепых собак и натравливала индейцев-наемников, чтобы снимать с них скальпы.

Маркс следует этому списку позора, исследуя значение колониальной системы в распространении капиталистического способа производства.

« Колониальная система способствовала форсированному росту торговли и судоходства. «Общества-монополии» (Лютер) были мощными рычагами концентрации капитала. Колонии обеспечивали рынок сбыта для быстро возникающих мануфактур, а монопольное обладание этим рынком обеспечивало усиленное накопление. Сокровища, добытые за пределами Европы посредством прямого грабежа, порабощения туземцев, убийств, притекали в метрополию и тут превращались в капитал ».

Но одного последнего шага будет достаточно, чтобы закрыть столь красноречивый ряд, за исключением более подробного изучения экономической игры в будущем (стр. 769).

« Хлопчатобумажная промышленность, введя в Англии рабство детей, в то же время дала толчок к превращению рабского хозяйства Соединённых Штатов, раньше более или менее патриархального, в коммерческую систему эксплуатации. Вообще для скрытого рабства наёмных рабочих в Европе нужно было в качестве фундамента рабство без оговорок в Новом свете ».

Сегодня, в изменившихся условиях со времен Гражданской войны в США, которая была современницей величайшей работы Маркса, до сих пор существует прямая связь между бушующей капиталистической системой, ведущей к голоду и способствующей войнам на уничтожение, по отношению к белым рабочим метрополии, и жестокостью, причиняемой цветному населению в странах, чья растущая жизненная сила не позволила себя уничтожить.

Маркс ждал революции из Китая

Идея о том, что в действиях против капитализма белой метрополии есть возможное совпадение между внутренней классовой борьбой рабочих и восстанием заморских народов против колониальных набегов и притеснений была включена в марксизм не на рубеже веков, когда Ленин разбирал явления буржуазного империализма, как полагают многие, но гораздо раньше, еще пером Энгельса и Маркса.

В «Neue Rheinische Zeitung» за февраль 1850 года Энгельс сообщает о работах известного христианского миссионера Гуцлаффа, который тридцать лет подряд оставался в Китае и, когда разразилось знаменитое восстание тайпинов, вернулся в Европу; оно вспыхнуло в рядах мелкокрестьянского класса против пекинской монархии из-за серьезного кризиса, начавшегося около 1840 года, когда Англия, вслед за другими европейскими державами, начала навязывать Китаю открытие своих портов для торговли особенно опиумом, что серьезно мешало финансам империи и экономике страны. Движение тайпинов заняло позицию осуждения частной собственности на землю в целом, а не только атаковало феодальную знать и поддерживающую её государственную бюрократию. Энгельс в общих чертах описывает это социальное движение, указывая на то, что экономические истоки революционных движений — это исторический факт, в полной мере проявляющийся даже в тех далеких народах, которые выкарабкиваются из скорлупы тысячелетней неподвижности. Таким образом, он заключает:

« Когда г-н Гуцлафф после двадцатилетнего отсутствия опять попал в среду цивилизованных людей и европейцев, он услышал разговоры о социализме и спросил, что это значит. Когда ему объяснили, он с испугом воскликнул: «Значит, я никуда не могу уйти от этого пагубного учения? Ведь именно это с некоторых пор проповедуется многими из черни в Китае! ».

Энгельс продолжает:

« Пусть китайский социализм имеет столько же общего с европейским, сколько китайская философия с гегелевской [тон ироничный, но, возможно, некоторые достаточно оригинальные позиции древнего китайского мыслителя Лао-Цзы можно считать диалектическими]. Все же отрадно, что самая древняя и самая прочная империя в мире под воздействием тюков ситца английских буржуа за восемь лет очутилась накануне общественного переворота, который, по всяком случае, должен иметь чрезвычайно важные результаты для цивилизации. Когда наши европейские реакционеры в предстоящем им в близком будущем бегстве в Азию доберутся, наконец, до Китайской стены, к вратам, которые ведут к архиреакционной и архиконсервативной твердыне, то, как знать, не прочтут ли они там надпись КИТАЙСКАЯ РЕСПУБЛИКА. СВОБОДА, РАВЕНСТВО, БРАТСТВО ».

В этой краткой заметке великий Энгельс хотел точно заявить, что в Китае, как и везде, мы ожидаем, что цикл социальных форм представит те же самые великие этапы, и что феодальный Китай, как Франция, должен будет преуспеть на республиканском и капиталистическом поле, а значит и театре классовой борьбы за социализм.

В истории так и произошло, но только в 1911 году, с революцией Сунь Ятсена и после длинной череды нападений европейского колониализма на берега Поднебесной, рухнувшей в результате длительной борьбы.

Но другой текст Маркса подтверждает не только ожидание последовательности социальных движений в Китае, вставшем на европейский путь, но и гораздо более продвинутую концепцию: подтвержденную историческую возможность того, что европейские движения могут начаться после социальной революции в далеком Китае.

Восемь писем, которые Маркс отправил «New York Herald Tribune» между 1853 и 1860 годами, были опубликованы в книге под названием «Маркс о Китае».

Эти письма имеют прямое отношение к воспоминаниям об опиумных войнах, приведенных в «Капитале».

В 1833 году монополия на торговлю с Китаем, предоставленная Ост-Индской компанией, была отобрана. Единственный крупный порт, открытый для внешней торговли, находился в Кантоне.

Англия, которая была заинтересована в режиме «открытых ворот», спровоцировала первую опиумную войну с 1839 по 1942 год, и Китаю пришлось капитулировать и согласно условиям Нанкинского договора открыть, вдобавок к Кантону, города Сямынь, Фучжоу, Нинбо и Шанхай, а так же уступить Гонконг Великобритании, что сделало его колонией.

В то время как Соединенные Штаты и Россия выступили с первыми претензиями, в 1850 году началось великое тайпинское движение, которое охватило обширные провинции и образовали столицу в Нанкине с 1853 по 1864 год. Восставшие убивали помещиков и мандаринов Империи, отменяя непомерные налоги и отказавшись от порока наркотиков и опиума, не будучи при этом противниками торговли с иностранцами, они поднимали эгалитарные и коммунистические лозунги. Мао Цзэдун, рассматривая долгие войны китайских крестьян, говорит об аграрном законе тайпинов, который, однако, имеет более подлинное коммунистическое содержание, чем закон, установленный самим Мао, поскольку не провозглашает раздела земель, ни по собственности, ни по применению:

« Вся земля Поднебесной обрабатывается жителями совместно […] Необходимо, чтобы все жители Поднебесной в равной степени […] имея поля, обрабатывали бы их сообща, имея пищу, вкушали бы ее вместе ».

Тайпины не были утопистами, так как у них было государство, которое сопротивлялось четырнадцать лет, а также государственные бригады ремесленников и законы, по которым никто не должен был оставаться голодным и плохо одетым…

В 1856 году под позорным предлогом Англия и Франция развязали вторую опиумную войну, которая после ужасных массовых убийств привела к Тяньцзиньскому договору с Англией. Война возобновилась до кровавого завоевания и разграбления Пекина в 1860 году. Китаю пришлось пойти на многие другие уступки европейцам с заключением Пекинского договора, который был еще хуже Тяньцзиньского договора. Объединенная армия императора и европейцев в 1864 году разгромила героических тайпинов и вошла в Нанкин, пролив реки крови.

Первая статья Маркса

Первая из статей о Китае появилась в Нью-Йорке 14 июня 1853 г. Её предельно откровенным названием было: «Революция в Китае и Европе».

Маркс прямо ставит вопрос о том, какое влияние революция в Китае может оказать на весь цивилизованный мир. Он точно говорит: « Может показаться очень странным и парадоксальным утверждение, что ближайшее восстание народов Европы и ближайший этап их борьбы за республиканские свободы и более экономную форму правления будут, вероятно, в большей мере зависеть от того, что происходит в настоящее время в Небесной империи — прямой противоположности Европы, — чем от какой-либо иной существующей ныне политической причины, в большей мере даже, чем от угроз России и их следствия — перспективы всеобщей европейской войны. И, однако, это отнюдь не парадокс, как в этом могут все убедиться, внимательно рассмотрев обстоятельства дела ».

Не будет лишним отметить, что если рассматриваемая здесь первая перспектива не была реализована до конца крестьянской революции, которая произошла, как мы помним, одиннадцатью годами позже, и не повторилась впоследствии в великих потрясениях Китая, начиная с 1911 года (о чем много говорил Ленин вместе с другими современниками в российской ситуации 1905 года и азиатской ситуации в Турции и Персии); другая перспектива всеобщей европейской войны с участием России, всегда представляемая Марксом и Энгельсом как ликвидация германских империй, откладывалась до 1914 года, а затем обеспечила другую сцепку с русской революцией, но без больших результатов.

Но Маркс погружается в демонстрацию, совсем не теряющую своей ценности по причине по-иному случившегося хода событий. Он говорит, что возможность для социального тайпинского восстания была предоставлена английскими пушками, которые

« принудили Китай ввозить наркотическое снадобье, именуемое опиумом ».

Сила британского оружия сломала вековую изоляцию, в которой был закрыт Китай, и на то были экономические причины. До 1830 года торговый баланс был благоприятным для Китая, страна ввозила серебро из Индии, Англии и Соединенных Штатов, экспортировала чай и другие товары. Контрабандная торговля опиумом, которая вынуждала китайцев платить деньгами, развернула отношения в обратную сторону, и имперская власть совершенно безуспешно запретила торговлю. Коррупция непослушных чиновников спровоцировала мятеж. С другой стороны, английские ткани начали ввозиться в Китай, а местная промышленность и ремесла прядильщиков, ткачей и т.д. были разорены.

Британская пушка, сломав изоляцию, вызвала крах китайской системы; каковы последствия китайского внутреннего краха для Англии и Европы? В этот момент Маркс настаивает на необычайном развитии в те годы британской обрабатывающей промышленности, тогда первой в мире, и одновременно на перспективе крупного торгового кризиса перепроизводства — ожидаемого в 1857 году — который был бы более масштабным, чем предыдущие, вызвав безработицу и нищету в Англии и последствия для всей Европы. Элементом обострения этого кризиса могло стать сопротивление расширению торговли в Китае, вызванное крестьянской революцией.

Здесь нет необходимости вспоминать, что Маркс и Энгельс в последующие десятилетия признавали, что слишком поспешили с ожиданием возвращения великой революционной волны 1848 года. В работе 1853 года большое значение имеет теоретическое обоснование причинно-следственной связи между революцией в Китае и восстанием в более «передовой» и «цивилизованной» Европе.

Заключение письма об опасностях войны и революционных перспективах более чем справедливо спустя более чем столетия, действительно, звучит с нынешним привкусом.

« С начала XVIII века в Европе не было серьезной революции, которой не предшествовал бы торговый и финансовый кризис […] В европейские столицы ежедневно поступают сообщения, полные слухов о всеобщей войне, сменяющиеся назавтра другими сообщениями, из которых следует, что мир обеспечен на неделю или на приблизительно такой срок. Тем не менее, мы можем быть уверены, что какой бы остроты ни достиг конфликт между европейскими державами, […] ярость государей [сегодня мы сказали бы «великих»] и негодование народов в равной мере смягчаются, как только в воздухе повеет процветанием [вам, сторонники процветания и пацифизма!]. Ни войны, ни революции не в силах глубоко потрясти Европу, если они не произойдут в результате всеобщего торгового и промышленного кризиса, сигнал к которому, как всегда, должна подать Англия, представительница европейской промышленности на мировом рынке ».

Впишите вместо слова «Европа» весь «капиталистический мир», а вместо «Англия» – «Америка» и двигайтесь дальше. К черту процветание и мир! И поприветствуйте мину, которая подорвет их из любого уголка цветного мира, кишащего белыми хищниками и убийцами!

Неотъемлемая оригинальность марксизма

Достижения, которыми марксизм уже обладал столетие тому назад, и которые нет потребности развивать, дополнять или обогащать, пользуясь самыми тривиальными из всех терминов, показывает здесь всю свою диалектическую мощь; и речь идет только о защите и восстановлении его от гнусных избыточных вырождений. «Манифест» провозгласил о том, что

« коммунисты повсюду поддерживают всякое революционное движение, направленное против существующих социальных условий ».

Это не означает, что под этим понимаются только «условия», представленные порядком, государственным устройством, свойственными буржуазному капитализму. Фактически, «Манифест» рассматривал страны того времени, и из них только Англия и Франция могли родить движение рабочего класса против буржуазного государства. Во всей остальной Европе коммунистам предписано поддерживать любое антифеодальное и антидеспотическое восстание не только самой буржуазии, но в известных случаях (Польша с 1848 по 1871 год) даже небольшой знати. То, конечно, были заговорщические и повстанческие движения, стремящиеся даже герильей свергнуть сложившуюся власть.

То, что было отпечатано в теории и возведено в стратегическую норму в отношении Европы в 1847–1871 гг., очевидно, сегодня актуально для отсталых государств Азии и Африки, управляемых докапиталистическими государственными формами.

Но, не упуская из виду географические и исторические различия, в обоих случаях существует, в соответствии с сутью марксизма, общие базовые исходные данные. Речь идет не только о концепции перманентной революции, то есть о поддержке этих восстаний и бунтов, чтобы прямо привить им дальнейшее восстание пролетариев против буржуазии. И недостаточно даже знания систематизации общих революционных исторических законов, что именно буржуазные демократы, ранее заключившие союз с рабочими, после победы первыми нападут на них и убьют для предотвращения перманентности революционных волн (этот критерий предсказал, что в 1928 году в Китае Гоминьдан превратится в палача коммунистов, аналогично буржуазной монархии во Франции в 1831 году, второй республике в 1849 году и третьей в 1871 году, не говоря уже о политике первой республики против Бабефа и «равных»).

Это заданный и существенный характер, который выходит за рамки удачного стратегического выбора времени для нападения на бывших союзников (из которых единственным, но гигантским примером является русский Октябрь), воплощен в теории, доктрине, без которой нет революционного движения, и которой, наравне со стратегическим потенциалом, может обладать только партия, в то время как аморфный и непосредственный класс « погружается в доктрину тех, с кем идет рука об руку », вот почему было бы глупо всегда и везде обращаться к нему за советом.

Когда марксистская партия выбирает союзников коммунистов в конвульсивных данных истории, она уже в полной мере обладает безжалостным отрицанием, критикой и, более того, беспощадным разрушением какой-либо «идеологической надстройки» своих союзников по гражданской войне; она не молчит, она не скрывает этого даже на мгновение, несмотря на грохот оружия. «Коммунисты считают презренным делом скрывать свои взгляды и намерения ».

Если бы боевой союз расширился до уровня надстройки (как это бывает со всякой пацифистской, пропагандистской, просветительской, правовой, конституционной или парламентской агитацией), то такая сила отрицания была бы вообще невозможна; это результат, зависящий от существования единой партии пролетарского класса, которая не может быть малочисленной без того, чтобы огромная масса не была поглощена враждебными идеологиями, исповедуемых «союзниками»; которая не может быть многогранной и народнической без потери жизненно важной способности сдерживать целостность теории из-за вхождения в её ряды рабочих, все еще находящимися под влиянием тех, кто им противостоит, или, что еще хуже, слоев мелкой буржуазии, антиреволюционных по своей природе во время борьбы за социализм.

То, что эта доктрина существует с 1848 года, подтверждается не только текстами, жизненная сила которых демонстрируется появлением за столетие множества классовых бойцов по всему миру, но и существованием в мире некоторых стран, в которых фаза финальной классовой борьбы между капиталистами и наемными работниками целиком дозрела. В 1848 году это была Англия, и то обстоятельство, что теоретическая школа была немецкой, а боевой авангард — французским (вспомним этот диалектический отрывок), этого не изменило. Это был Интернационал!

В 1918 году они сражались с оружием и отстаивали теорию по всей континентальной Европе, но этого было недостаточно; и мы уже давно рассмотрели историю оппортунистической инфекции.

На текущем этапе масса пролетариата и его крупнейших партий представляет собой не что иное, как канализационную сеть, по которой циркулируют нечистоты буржуазных политических идеологий, апологии либерализма, пацифизма, прогрессизма, процветания, законности, конституционности и всякого другого позора.

Неумолимый разрыв между противоборствующими классовыми суперструктурами даже в тех промежутках, в которые они физически – субструктурно – брошены против общего врага, содержится в революционной доктрине, поскольку это делает коммунистическую партию резервуаром позиции будущего коммунистического человека-общества и заставляет её провозгласить — здесь мы возвращаемся к «Grundrisse», соединительной ткани целого столетия марксизма — что в условиях необходимости победы буржуазной формы в исторической над докапиталистическими формами, последние, тем не менее были возвышеннее, чем она, и сравнимые с тем общественным строем, к которому мы стремимся, который лежит в основе единственной программы нашей партии, к которому в бою рабочий класс ведет партия.

В достижении этой высокой истины заключается победа, сегодня в теории, завтра в истории, нового человека-общества, означающая позорную смерть индивидуализма, всякой индивидуалистической идеологии и практики; и только партия может добиться такого большого результата.

Как остановить тех, кто ищет гарантии против культа великих людей, великих вождей[8] и (как говорят идиоты) звездности, отыскивая дыры в концепции превосходства сегодняшней партии и завтрашнего класса, который после победы перестанет быть классом? У коммунистической партии нет великих имен и звезд, даже у Маркса или Ленина; это сила, которая черпает свой потенциал из человечества, еще не родившегося и чья жизнь будет только жизнью коллектива и рода, от самых простых ручных функций до самых сложных и трудных умственных действий. Определим партию: проекция в сегодняшнем дне человека-общества завтрашнего дня.

Цель общества — не производство, а Человек

Открываем «Grundrisse», с. 275 и читаем похвалу греко-римскому классическому обществу.

« У древних мы не встречаем ни одного исследования о том, какая форма земельной собственности и т. д. является самой продуктивной, создает наибольшее богатство. Богатство не выступает у них как цель производства, хотя Катон прекрасно мог заниматься исследованием того, какой способ обработки полей является наиболее выгодным; или Брут мог даже ссужать свои деньги за самую высокую ставку процента. Исследуется всегда вопрос: какая форма собственности обеспечивает государству наилучших граждан? Богатство выступает как самоцель лишь у немногих торговых народов — монополистов посреднической торговли [carrying trade в тексте: судоходство или торговый караванизм: финикийцы, карфагеняне … ], живших в норах древнего мира, как евреи в средневековом обществе. Сегодня [то есть в капиталистическое время], с одной стороны, богатство есть вещь, оно воплощено в вещах, материальных продуктах [товарах], которым человек противостоит как субъект; с другой же стороны, богатство как стоимость — это просто власть распоряжаться чужим трудом не в целях господства, а для частного потребления и т. д. Во всех формах богатство принимает вещную форму, будь это вещь или отношение, опосредствованное вещью, находящейся вне индивида и являющейся случайной для него ».

« Поэтому древнее воззрение, согласно которому человек, как бы он ни был ограничен в национальном, религиозном, политическом отношении, все же всегда выступает как цель производства, кажется куда возвышеннее по сравнению с современным миром, где производство выступает как цель человека, а богатство как цель производства »

На этом этапе мы должны с помощью наших бледных скобок разобрать трудную цитату. Объявив идеологическую социальную надстройку классического мира, несмотря на её ограничения (такие как лишение раба статуса свободного гражданина), возвышеннее, чем надстройки современного буржуазного мира, несмотря на научно-технологическое и экономическое превосходство последнего, Маркс с высоты концепции противопоставляет капитализм уже не римской античности, а «нашему» коммунистическому обществу.

« На самом же деле, если отбросить ограниченную [в свою очередь] буржуазную форму, чем же иным является богатство, как не универсальностью потребностей, способностей, средств потребления, производительных сил и т. д. индивидов, созданной универсальным обменом? Чем иным является богатство, как не полным развитием господства человека над силами природы, т. е. как над силами так называемой «природы», так и над силами его собственной природы? [В этот момент докладчик грозно нападает на тех горе-марксистов, которые потворствуют слабости или похоти своих животных чувств и трусливо извиняются за это детерминистскими аргументами]. Чем иным является богатство, как не абсолютным выявлением творческих дарований человека, без каких-либо других предпосылок [означающих миф, бог, имманентную идею, Я, осознающий существование, бытие или желание…], кроме предшествовавшего исторического развития, делающего самоцелью эту целостность развития, т. е. развития всех человеческих сил как таковых, безотносительно к какому бы то ни было заранее установленному масштабу [читай: закону, естественной морали, абсолютной философии и тому подобное]; Человек здесь не воспроизводит себя в какой-либо одной только определенности, а производит себя во всей своей целостности, он не стремится оставаться чем-то окончательно установившимся [развитым], а находится в абсолютном движении становления » (Стремительная череда вопросительных тонов в этом трепетном тексте на оригинальном языке автора в высшей степени заслуживает изложения материалистической диалектики против всего идеализма и метафизики).

(Пронзительный выпад против капиталистического порядка не завершен, его взгляд направлен как из прошлого, так из будущего).

« В буржуазной экономике — и в ту эпоху производства, которой она соответствует — это полное выявление внутренней сущности человека выступает как полнейшее опустошение, этот универсальный процесс овеществления — как полное отчуждение [труда и самого рабочего], а ниспровержение [в человеческой практике] всех определенных односторонних целей [жить, выживать, воспроизводить] — как принесение самоцели [универсально человеческого, а следовательно, и субъективного предназначения] в жертву некоторой совершенно внешней цели [безумного, неумолимого товарного производства]. Поэтому младенческий древний мир представляется, с одной стороны, чем-то более возвышенным, нежели современный. С другой же стороны, древний мир, действительно, возвышеннее современного во всем том, в чем стремятся найти законченный образ, законченную форму [римский народ, афинский полис…] и заранее установленное ограничение. Он дает удовлетворение [труд человека, целью которого является не производство, а сам человек], с ограниченной точки зрения ».

« тогда как современное состояние мира не дает удовлетворения; там же, где оно выступает самоудовлетворенным, оно — пòшло! ».

Зарождающаяся буржуазная цивилизация наступила, потому что она занимает свое место в целостности развития, но от его колыбели наша доктрина нанесла на нем неизгладимыми знаками надгробную надпись.

2 — Поучительные уроки великой истории китайской расы

Сценарий на 4 тысячелетия

Огромная сцена, на сцене которой мы видим одного и того же актера — рассматриваемого с этнографической, национальной, даже государственной точек зрения и традиций тысячелетних языковых систем, письменностей и, в общем смысле, обычаев и «цивилизации» — эта географическая сцена имеет огромные масштабы, и сегодня она включает в себя население равное всей Европе с её бесчисленными меняющимися народами, государствами и «культурами»: всего лишь десять миллионов квадратных километров и шестьсот миллионов человек; одна пятнадцатая часть всех появившихся на планете земель, одна десятая часть из реально обитаемых, и более чем одна пятая часть всего человечества.

Форма исторической территории китайцев очень отличается от неровной и сцепленной территории капризной Европы; для описания, которое обычно не имеет возражений, мы выбираем образ огромного, хорошо поднявшегося каравая. Правая сторона сдобы, которая имеет изгиб живота сказочной плодовитой праматери, а лучше сказать, южный и восточный берега, если смотреть на карту согласно классической ориентации, купаются в живительной воде, а не в угрожающем океане по типу Тихого, в богатых морях, сравнимых со Средиземным, за которыми идут архипелаги неспокойных земель, от Индонезии до Японии, с которых циклонические ветра дуют до великой китайской равнины, все еще теплые, но уже не разрушительные.

На противоположных сторонах Запада и Севера равнинная центральная страна окружена более высокими континентальными землями, гористыми, вплоть до вершин Гималаев и повсюду неровными, и частично пустынными, это натуральный защитный барьер не только от холодных ветров, но и от других человеческих сообществ, с которыми постоянно происходят столкновения.

Великая низменность, культивируемая сегодня и плотно населенная частыми и обширными городами тысячелетнего происхождения, была до появления человека, очевидно, огромным внутренним морем, которое было заполнено ураганами среднеазиатского массива, разрушенного метеорами и земными катаклизмами. Сегодня на географической карте сохранились главные авторы грейдерной трансформации земных рельефов: две большие реки, нижняя Лазурная, Ян-Цзы Цзян, и северная Желтая, Хуан-Хэ, названными так по цвету их вод. Первая из них, немедленно покидающая горы индийского Запада и пролегающая между созданными равнинами, прозрачна на тысячи миль среднего и нижнего течения; Вторая, также начинающаяся с запада от той же гористой утробы и тянущаяся к морю на восток, более мутная (как для римлян Тибр или Flavus, что значит «светловолосый», еще одно русло исторических цивилизаций), еще и потому, что река с огромным прямоугольным изгибом скользит по подножию гор непроницаемой Монголии, чтобы затем вернуться к Китайской равнине и достичь замкнутого Желтого моря, а на тысячу километров ниже, почти параллельным течением Голубая река впадает в более открытое Китайское море.

Широкобассейновые реки, и особенно те, что впадают в Средиземное море (По, Тибр, Арно, Нил, Тигр и Евфрат, Миссисипи и т.д.), сначала механически производят плодородные равнины, затем плотно населенное человечество и «исторические цивилизации», в которых потребности и трудности продуктивной жизни вынуждают человеческий род завоевывать приспособленные средства, необходимые для регулирования рек и использования их оплодотворяющей функции, ограничивая последствия опустошения и заболачивания обрабатываемой земли. История китайской расы, которая считается коренной и не брала начало в горных и засушливых районах, занимая равнину, заключается в обращении с двумя огромными реками, которые тысячи раз уничтожали в своем гневе неисчислимые массы производительных сил и живого человечества, что позже компенсировалось интенсивной химией грязей, принесенных эрозией возвышенностей и оставленных на равнинах отступающими водами. Китайцы были одними из первых, и можно сказать первыми, кто оставил организованную и, следовательно, письменную традицию, и даже сегодня их первородные мифы в красноречии до сих пор раскрывают огромную работу миллионов маленьких людей, которые знали, что их действия, несомненно, связаны с огромными расширениями, мелиорацией болот, направлением рек в полную силу, улучшением культур удобренных и мелиорированных земель до высшего уровня и использованием водных путей вплоть до моря.

Доисторическая социальная форма

Исторические китайские тексты, а также их толкование европейскими историками заставляют нас шагнуть далеко назад, представляя ход событий как серию следующих друг за другом «династий» и гигантских сражений, которые они вели, чтобы разделить территорию и большими волнами воссоединить или отвоевать её после непрекращающихся нашествий народов и армий других рас. Даже в истории других народов трудно отследить эту серию от череды имен, возведенных в символы, до функций масс и организации первобытного общества. Примечательно, что в то время как для Рима последовательность социальных форм начинается с 753 г. до н. э., последовательность китайских династий, не более легендарных, чем Ромул и Нума Помпилий, можно начать с 2697 по 2205 гг. до н.э., причем в период с 2205 по 222 год сменилось «три династии», Ся, Шан и Чжоу, все до единой исторические.

Мы не можем уделить время этому пути изложения, но мы только хотим установить, что, как бы ни были древние времена, монархия не была первой формой социальной организации китайской расы.

Древние тексты приписывают «изобретение» посева земли, их вспашки и, следовательно, стабильного и возделываемого сельскохозяйственного производства, насыпи рек и, следовательно, гидравлического гидромелиорации и т. д. царям и императорам первой мифической династии.

Какие первые признаки традиционной истории говорят нам о предыстории китайского общества? Какие социальные формы должны быть признаны?

Очевидно, что наследственная монархия — это уже развитая и поздняя форма, и не с неё началась прочная организация на особо благоприятной территории первобытных общин. Имена монархов, королей, императоров и их гипотетического происхождения по семейному происхождению является лишь надстройкой, под которой более поздние эпохи представляли традиции древнейшей формы, в которой впоследствии развивались производственные и технологические возможности первых людей.

Первая проблема в хронологическом порядке заключается в том, как осели странствующие и кочевые человеческие группы, подобные стадам животных, в постоянных местах, и древность обычных династических рядов уверенно выражает тот факт, что во всей Азии и, следовательно, вероятно, во всем мире, по крайней мере, если мы говорим о расах и цивилизациях, которые оставили какой-то след, долины Синей и Желтой рек были первыми, кто на долгое занял постоянное место, также предшествуя долине месопотамских рек и долины Нила, Иордана и так далее.

Первой формой человеческого сборища, которая воспроизводится с определенной продолжительностью и сохранностью, в защите от неблагоприятных факторов окружающей среды, имеющих обыкновение рассеивать и гасить её энергию, является блуждающая орда, которая перемещается вместе с матерями, детьми и своим крайне ограниченным обустройством. Средства к существованию в этой форме являются самыми элементарными: охота, прежде всего, и рыболовство, и собирательство случайных плодов растительности, что в отсутствие какого-либо растениеводства быстро заканчиваются даже быстрее, чем за сезон, а также наземная фауна и речной или озерной промысел, что объясняет необходимость для этой человеческой группы собирать шатры и перемещаться в нетронутые и нечасто используемые районы. Та же ситуация и в случае с накоплением резервов растительных и животных продуктов, это функция стала возможной после минимального закрепления на земле, так как необходимо сравнительно продвинутая фаза, в которой параллельно с отловом и подчинением первых домашних животных требуются повозки, в которых можно перевозить не только ослабевших членов орды, но и определенный запас орудий, а так же провизии, законсервированной элементарными методами. Животное стадо стало настоящим продовольственным запасом кочевой орды.

То, что отличает китайскую равнину от окружающей Азии, вскоре названной более развитыми народами местопребыванием «варваров» (слово, которое многими веками позже также использовали семиты, египтяне, греки и римляне), заключается в том, что первая была заселена уже оседлыми племенами, научившимися обрабатывать почву, а вторая продлит на тысячелетия кочевничество орд, неспособных осесть и ставших вскоре блуждать в поисках не только более полезной природной среды, но и добычи скопившейся в деревнях и городах оседлого населения в виде припасов и снаряжения, готового к употреблению завоевателем. Он уже превратился из охотника на животных в охотника на людей из других кочевых и оседлых племен, и воином подходящей организации и тренировки – в то время как оседлый народ также должен был организовать в последовательных различных исторических формах вооруженную оборону своих постоянных мест проживания и труда.

Кажется доказанным, что в доисторический период горный центр Азии не был настолько пустынным и засушливым, как в наше историческое время, и что здесь были налажены связи между обширными государствами с постоянными территориями, находящимися на самых восточных землях Китая, и берегами Средиземного моря. Однако в последние два тысячелетия кочевые орды и воины центральной пустыни чередовали свои непреодолимые вторжения против организованных и развитых народов Китая и европейского Запада.

Остатки первобытного коммунизма

Подобно последовательности человеческих приливов и войн, официальная история Китая колеблется между вторжениями и освобождениями, между расколами и воссоединениями, чего недостаточно, чтобы переписать её в качестве последовательности способов производства; такая скверная попытка была у нынешних китайских «марксистов», которым было бы полезно узнать от европейцев великую доктрину, столь отличную от доставшейся китайцам в качестве надстройки своих тысячелетних исторических форм, доктрину, которую сами европейцы исказили и полностью извратили.

В марксистской концепции (здесь достаточно напомнить с должной краткостью) необъятная Азия является матерью первобытно-коммунистической формы, последние следы которой удалось обнаружить в настоящем времени, больше в Индии, чем в Китае, пусть и спрятанные под тяжестью наслоившихся и очень усложненных классовых форм. В первобытном коммунизме субъектом является клан, самодостаточное и самовоспроизводимое племя. Коммунистическая форма может быть и в случае кочевого племени или орды, и тогда продукты охоты и рыболовства и выращиваемое стадо являются общими как для необходимой им деятельности, так и для потребления. Когда придет время прокомментировать всю теорию порядка большой последовательности Маркса, следует отметить, что первая индивидуально-семейная собственность, которая появляется у скифских кочевников, — это повозка с прицепом, самоходное жилище этого первого населения. В этом смысле собственность на жилье старше, чем на обрабатываемую землю, и, возможно, другой пример можно искать в «цивилизации», для которой характерны землетрясения или жилища на сваях (которые, как мы думаем, должны были появиться в Китае, хотя нам не хватает доказательных данных), народов, поселившихся на болотистой местности и чьи возведенные здания большую часть сезонного цикла уходят на несколько метров под воду. Однако, согласно марксистской теории, персональная собственность как на жилье, так и на вспахиваемую землю является результатом исторического развития, которая зрела уже технологически, и, следовательно, не является изначальными или природными фактами и данными.

В форме осевшего племени единицей является не орда, путешествующая вместе, а деревня, состоящая из плеяды домов, окруженных вырубленными и расчищенными землями, достаточными для потребления деревенской общины, землями, не разделенными между индивидами и семьями, но обрабатываемыми совместно, с общим хранением и потреблением всех продуктов. Регулирование рек большого размаха и протяженности предполагает организацию, которая объединяет многие деревни, проводимую в более сложной форме, для сотрудничества в целях консервации всех необходимых источников жизни, и здесь традиция начнет рассказывать нам о синьорских и монархических формах.

Мы можем сравнить эти обширные территории с первыми редкими человеческими популяциями по тому, что кочевые орды могут, даже пересекаясь в своих путешествиях, еще не воевать за временный контроль над особенно благоприятной зоной – и что стабильные деревни могут спонтанно сотрудничать без споров по поводу границ территорий, с которых каждая собирает свой урожай.

Имея дело с хорошо обустроенным человеческим населением, форма производства в сельской деревне с развитием теряет свою врожденную коммунистическую особенность первым способом («Grundrisse» Маркса), что еще не представляет собой социального деления на классы. Земля распределяется сначала периодическим разделом, затем после долгого развития на этом месте, передается активным представителям племени, применяющим свой собственный труд и труд своих непосредственных членов семьи на этом участке и вместе с ними наслаждающимися урожаем. В этой второй форме трудящийся не отделен от инструментов производства, как это будет происходить в современном мире. Земля и животные, семена, удобрения и инструменты все еще являются «продолжением» человеческой личности, хотя и не благородным механизмом первого племени, в котором даже семейное родство еще не индивидуализировано, весь человек-племя – отдаленный пример человека-общества завтрашнего дня – имеет в качестве своего материального и социального продолжения всю землю и все инструменты и стада, которыми владеет деревня, в то время как в более поздних формах оно будет давать временное фактическое владение своим отдельным компонентам.

Рождение формы свободной индивидуальной собственности, в которой трудящийся на земле не подчиняет себе ни раба, ни крепостного, безусловно, имело фундаментальное значение в истории Китая, но все формы угнетения и эксплуатации всегда и по сей день терзали эту хрупкую и отовсюду преследуемую форму.

В Азии, прежде чем деревня расчленит свою земельную общину на личные наделы, которые сопоставимы с квиритской собственностью римлян, сформированной и защищаемой до последнего гражданина могущественной государственной организацией, в Индии возникает новая характерная форма: великий территориальный вождь или синьор, обладающий вооруженными силами, обязывает аграрные деревни, которые уже имеют в своем лоне достаточно широко распространенное ремесленное производство, в первую очередь стать его данниками продуктов, и гораздо позже, выплачивать деньги и драгоценности. Таким образом, формируется система маленьких княжеских государств, у которых то и дело появляется более могущественный и лучше вооруженный вождь, наслаждающийся данью подданных, подчиненных и объединенных в расширяющихся царствах.

Эта типичная азиатская форма отличается от рабства классических обществ, как и от феодального сервитута европейского средневековья, но широко развивает свои рабовладельческие и феодальные стороны.

Крупные государственные предприятия азиатских владык, как полезные общественные работы, так и великие монументы столичных городов, сделаны массами военнопленных, принужденных к труду и, следовательно, порабощённых. В этих обществах больше нет свободных людей, и общая форма аграрной деревни, выплачивающей дань дворянину или государству означает, что крестьянин больше не свободен, а стаановится крепостным.

Для Китая нелегко проследить долгий осмос всех этих форм или прочитать их появление и исчезновение в традиционных историях. Но, прежде чем перейти к грубой исторической канве, необходимо предвосхитить начальное изложение, сравнив с более широкой трактовкой марксистского анализа всех отношений.

Период древнего аристократического феодализма

Этот период в современных исторических описаниях совпадает с периодом третьей династии Чжоу, которая царила с 1122 по 221 годы до нашей эры. Это было бы в определенном смысле сравнимо с германским феодализмом, который преобладал в Европе после падения Римской империи, поскольку центральная власть была рассеянной и слабой, в то время как провинциальное господство дворян было большим бременем.

Период характеризуется полной анархией власти и непрекращающейся борьбой между местными и конкурирующими семьями; он хорошо напоминает то, что было в европейском Средневековье, когда власть императора была размытой и далекой, в то время как великие унитарные монархии еще не существовали. Последняя часть периода с 403 по 221 год до нашей эры называется «периодом сражающихся царств», потому что некоторые главные династии, покорившие младших князей, борются за гегемонию по всей стране в непрерывной бойне. Военное искусство значительно развилось с введением кавалерии и повсеместного использования наемных войск (еще одна аналогия с Европой многие столетия спустя), и методы борьбы были безжалостны: подавление пленных, истребление после разграбления гражданского населения. В городах и селах их неслыханные страдания, описанные литературой, пережившей один из своих золотых веков (в те же века, когда эллинизм дал Западу свои высшие произведения). Именно эти века (VI и V до н. э.) великие авторы Конфуций и Лао-Цзы, больше, чем основополагающие религии философских и социальных систем, которые с разными акцентами содержат критику социальной несправедливости того времени, являются истинными надстройками классовой реакции крестьянства и простого народа ремесленных и торговых городов, каким на Западе было христианство.

В Лао-Цзы есть только один человеческий протест против эгоистичных вырождений в обществе и призывы к возвращению к природному режиму, к тому, что нахваливалось поэтами как далекий золотой век, и это могло быть только традицией коммунистических форм производства, так что великого Лао-Цзы можно сравнить с гораздо более поздним Жан-Жаком Руссо; и следует помнить, что Маркс и Энгельс видят в «Общественном договоре» эссе о диалектическом методе, желая понять, что Руссо искал путь к будущему в возвращении к прошлому, как это делает марксизм, только на научном уровне. Конфуций, с другой стороны, который, исключив из своей системы все сложные символические космогонии, является истинным реформистом и реформатором, хочет выйти из анархистского «bellum omnium contra omnes» к восстановленной власти, основанной на благосостоянии народа, и намечает истинную систему государственных и общественных обычаев. Конфуций не хочет отказываться от преимуществ гражданского прогресса и культуры и требует моральной дисциплины сверху, которая, однако, использует не насилие, а методы убеждения и мудрости.

Рождение административного государства

Решение насильственного кризиса IV и III веков до н.э., похоже, родилось не из проповеди доктрин и даже не из того, что сегодняшняя история говорит о восстании масс, а именно в той самой войне, то есть в отчаянной борьбе одного из сражающихся царств, знавшего о своей правоте перед другими царствами. Это была династическая семья Цинь или Чинь, от которой страна впоследствии получила свое название и которая продолжила старейшую династию Чжоу. Это привело к большой миграции населения из центра на северо-восток, где была нужда дать отпор ордам монголов, обозначенных тогда названием «гунны» («хунну»), что известны на Западе, всех рас, происходящих из центрально-азиатского массива и Туркестана. Испытание было очень тяжелым из-за реакции и ответных вторжений варваров, но это царство стало очень свирепым и хотело вернуться к завоеванию привлекательного центра и юга страны, преуспев в 207 г. до н.э. через кровавый разгром, одну за другой, всех других армий сражающихся царств. С этой даты начинается не только территориальное объединение всего Китая после отбития атак варваров на всех границах, но и новая и совершенно другая организация государства. Его централизация больше заключается не только в символе богоподобного императора «Сына Неба», но и приобретает совершенно новую конкретную форму. После того, как главы различных местных сеньоров, узурпировавшие право наследования вместо древней инвеституры Императора, были полностью изгнаны и разоружены или даже подавлены, местная власть была передана чиновникам правительственного центра, который базировался при Императоре. С тех пор сеть была двойной, гражданской с одной стороны, военной, с другой. В своем легитимистском аспекте революция, отдаленная от нас почти на две тысячи двести лет, была абсолютно радикальной и не столько предвосхищала римские формы нескольких веков спустя, сколько европейские формы централизованного государства 1600-х и 1700-х годов. На самом деле, желая найти сравнение с этим царством Цинь Шихуанди, первым в очереди, а именно «Августейшим» и «Божественным», мы должны думать и о Короле-Солнце (Roi Soleil), о веке Людовика XIV с его победами и великолепием. Двойная бюрократическая иерархия обеспечивает порядок по всей стране, две ветви администрации имеют наверху премьер-министра и маршала империи и воссоединяются в лице императора. Территория делит все на провинции, провинции на районы, и в каждом ранге повторяется двойная иерархия.

Новый режим предпринял гигантский военный подвиг или наступление, чтобы отбросить варваров ото всех бескрайних границ, действуя против набегов гуннов, аннексировавших различные территории по всем направлениям. «Великий Китай» простирался от Тонкина на западе до Кореи на востоке, достигнув одной из самых больших экспансий. Цинь также вошел в историю благодаря строительству широко известной «Великой стены». Это колоссальный ряд работ, используемый еще издревле, и исторически подвергавшийся разрушениям и непрекращающимся ремонтам, но в конечном итоге ставший непроходимым бастионом в самых разных событиях.

Во внутреннем порядке поворотный момент рождения первого централизованного государства сопровождался ликвидацией любого остаточного общего возделывания земли крестьянами, объединенными в деревни, и земля была приписана отдельным семьям. Хотя в летописях говорится об уничтожении всех потомственных дворян, невозможно справедливо разделить землю на свободные владения.

В то же время власть Цинь провела унитарные реформы языка, письменности, мер, весов, торговых правил, всего законодательства, и можно говорить о контроле государственной власти во всех экономических делах.

Однако создание таких тяжелых административных помостов, которые историки называли бюрократическим феодализмом в противовес привычному аристократическому феодализму, не могло не привести к большему угнетению и эксплуатации народов, пострадавших от очень обременительной системы налогов. Интеллектуалы и сами конфуцианцы, желавшие порядка, а не деспотизма целой иерархии чиновников и придворных, выразили общее недовольство, несмотря на репрессии и давление, зашедшие так далеко, что предали огню древние произведения, описывающие эпоху свободного общего земледелия. Уже второй Хуанди, понесший поражение от восстания, был убит, а столица и великий королевский дворец были разграблены. Но снова все решилось более или менее длительным династическим изменением: принципы объединения всего Китая, всемогущего бюрократического государства, сохранялись, несмотря на хроническую коррупцию его мандаринов. За два столетия до нашей эры формула государства, обременяющего трудящиеся классы и страдающего бюрократическим гигантизмом, бывшего известным всем народам и во все времена, имела в Китае колоссальный пример колоссального постоянства, за исключением очень модернистских критиков марксизма, верующих, что в последние годы изобретена форма, следующая за современным европейским капитализмом, но при этом не социалистическая, в качестве содержания государственного капитализма в современной России!

Альтернативные события унитарной империи

Эта форма государства, как бы она ни была оригинальна, никогда не растворялась с 221 года до нашей эры до 1911 года нашей эры, то есть просуществовала двадцать один век. Были кризисы территориального единства как из-за кратковременного внутреннего раскола между конкурирующими династиями, так и из-за лавинообразных побед варварских захватчиков, но всегда в конце концов почти животная жизнеспособность этой плодородной страны и этого народа с огромной рабочей силой убедилась что каждый захватчик был отброшен от границ и что единство правительства было достигнуто с победой царства или лучше организованной армии, подавившей внешних и внутренних врагов, поглотив их внутрь своей превосходящей системы.

Века зверской борьбы, страданий и даже сокращения населения чередовались другими веками оздоровления и великолепия. В седьмом, восьмом и девятом веках после Рождества Христа великая династия Тан одержала победу над двумя великими тюркскими ханствами Востока и Запада, завоевала Туркестан и восстановила великий караванный шелковый путь, прорвав изоляцию от Европы и западного мира, в котором Византийская империя пребывала в кризисе, столкнувшись с силой ислама в Малой Азии. После разнёсшейся славы Сун около тысячного года на границах образовались варварские царства, а в XIII и части XIV веков Китай переживает монгольскую ханскую династию. Но с восхождения знаменитой династии Мин с 1368 по 1643 год, после настоящей национальной революции, свергнувшей монгольских ханов, открывается новый золотой период, когда промышленность и торговля дополняют фундаментальную аграрную экономику богатого Китая, это тот «Катай», о котором ошеломленные европейские путешественники должны будут рассказывать в своих свидетельствах. Общественные обычаи, культура, мудрость, искусство достигают высот, которым в их всевозможных памятниках нечему завидовать европейскому ренессансу тех же веков, и перед которыми буржуазная западная культура, за редким исключением, не исповедует ничего, кроме грубого невежества. В общественной жизни они являются стихийно возникшими капиталистическими формами в неблагородном смысле. Промышленность, которая достигает высокого уровня производства как для внутреннего потребления, так и для экспорта, предлагает товары неоценимой художественной ценности: это касается известных в мире шелковых тканей, несравненного керамического искусства и художественных изделий из фарфора, которые гораздо ценнее лучших европейских изделий. Механические искусства были чрезвычайно развиты, о чем впервые свидетельствовал сам Марко Поло, певший настоящие гимны китайской цивилизации и её тонкости того времени. Поскольку существует индустриальная экономика с высоким и культурным классом мастеров мануфактур, внутренняя торговля имеет огромное развитие, чему способствуют совершенные каналы, соединяющие великие реки; а высокоразвитая внешняя торговля до Африки обеспечивает поистине процветающее морское судоходство.

Литература, поэзия, искусство, театр, драма, общественная архитектура; во всех областях этот период оставил ослепительный след. И после начального этапа Мин, освободив Китай, попыталась покорить монгольское ханство, выйдя за пределы Стены, но серия серьезных поражений задушили мечту о паназиатском государстве, что добавило бы к Поднебесной империи страну, оказавшую давление на саму Европу, Чингисхана и Тамерлана, первого монгольско-тюркского, второго исламского, и после неудачи знаменитая династия впервые обеспечила стране длительный мирный период, который был условием большого расцвета.

Вернувшись в русло национальной традиции, Мин противостоял буддизму, проникшему в Китай из Индии, конфуцианству как национальной религии, возвеличивавшему учение о подчинении личности коллективным интересам, и не препятствовал известному распространению христианства, открыв двери торговцам, а также миссионерам из Европы.

Новая фаза иноземного завоевания ждала Китай после падения династии Мин в 1644 году. Это появление династии маньчжуров, пришедших с далекого северо-востока (Маньчжурия находится на берегу Японского моря). Но грубые маньчжуры породили феномен быстрого поглощения и растворения в цивилизации Северного Китая, как это произошло в контакте варваров с Римской и Греко-Византийской империями. Династия просуществовала до нашего века, как и ее военные формы, причем традиционные, так как гарнизоны содержались в населенных пунктах обособленно от гражданских и в определенном смысле имели вид оккупационной армии. Но вся социальная структура населения оставалась, согласно национальным традициям, в сети огромной государственной бюрократии и сложной налоговой системы, в то время как жизнеспособность и производительность во всех технических и культурных областях социальных форм европейских народов явно вышли за пределы замедляющегося позднекитайского мира. Перед дьявольским лицом эмиссаров западного капитализма этот мир, столь плодотворный и богатый древними проявлениями, замкнулся в себе и, казалось, хотел вернуться в тень, в то время как подавляющее большинство сельских работников продолжало пребывать в тысячелетнем страдании, неся тяжкое бремя общества, возглавляемого изысканными и образованными, праздными и паразитическими классами.

Исторический конец китайского изоляционизма

Если большая стабильность исторических конструкций является неизбежной константой китайской социальной эволюции, следовательно, усилия по обновлению, направленные на создание новых социальных форм, должны быть длительными и жестокими. Для того чтобы революционные силы, прорастающие в дряхлом аграрно-бюрократическом обществе, наконец смогли преодолеть сопротивление противостоящего лагеря консервации, потребовалась титаническая работа, охватывающая целый век, ведь она продолжалась с первой опиумной войны и основания народной республики, то есть с первого шокирующего воздействия, через подверженного внешним вибрациям мумифицированного строения маньчжурской монархии и до установления Китая в форме современного государства.

Возможно, нет другой нации, в истории которой произошло такое большое количество изменений, революций, войн и контрреволюций за тот же период времени, что и столетие китайской революции. Но что больше всего поражает воображение, так это то, как китайская революция, которая, хотя и нацелена на национальные цели, развивается в тесной диалектической связи с созреванием великих мировых событий, доказывая именно в стране Великой стены то, как историческая эволюция имеет тенденцию объединять народы и расы в единый механизм, размером с планету. В-третьих, крайне интересно получить возможность воссоздать, изучая последние сто лет истории Китая, исторический цикл капиталистического империализма. На самом деле, именно в Китае, то есть в большой стране, слишком отсталой для отражения финансовой и политической агрессии иностранного империализма, но достаточно развитой на уровне организации государства, чтобы не превратиться целиком в колониальные владения, как это произошло в Индии в XIX веке, империализм раскрывает свои глубочайшие противоречия. Не случайно современный Китай становится общей почвой, на которой сталкиваются национальная революция, социалистическая революция и империалистическая война.

Сразу понятно, насколько сложен анализ этой темы. Тем не менее, нетрудно разделить большую цепочку событий на различные фазы следующим образом:

1) Опиумная война и восстание тайпинов.

Этот период продолжается с 1840 по 1900 год и включает в себя первую (1840-1844), вторую (1857-1858) и третью (1857-1860) опиумные войны; великое восстание тайпинов; японо-китайскую войну и территориальный грабеж Китая; конституционно-либеральное движение Кан Ювэя.

Может показаться, что эти события составлены беспорядочно, но если обратить внимание на их сущность, то их прочная связь сразу будет заметна. Военная атака, которую империализм, в то время в лице Англии и Франции, неоднократно предпринимал против Китая, чтобы сломать его изоляционистские доспехи, направлена исключительно на устранение препятствий, которые реакционно противостоят капиталистической торговой монополии. Историческая сила в полном развитии — капиталистический империализм — который благодаря непреклонным экономическим законам имеет тенденцию постоянно расширять границы мирового рынка, не может почтительно останавливаться перед табу закона, наивно принятого маньчжурской династией для закрытия портов. Империя, запретившая опиум, была вынуждена под силой оружия вновь разрешить его потребление. Китай, который не производит смертоносный наркотик, вынужден после трех жестоких войн импортировать его из Индии во растущих размерах и легализовать свободную продажу в пределах империи, несмотря на физиологический ущерб, наносимый населению, и пугающее утекание серебра за границу.

Поэтому Китай станет принудительно сформированным рынком западного капитализма, который не замедлит свести страну к статусу колонии, применяя протекционизм наоборот, поэтому китайское правительство не будет иметь полномочий для повышения таможенных пошлин на импортируемые товары выше определенного лимита, установленного — уникальный случай в истории! — самими иностранными экспортерами через свои правительства. Это, конечно, создаст непревзойденное препятствие для развития китайского национального капитализма. Так, имперское правительство, пережив неоднократные поражения, понесенные во время войны, окажется не способным изготавливать современное оружие, единственно возможное армейское средство для противостояния иноземным разбойникам, скорее, оно будет вынуждено обращаться к ним же, чтобы заполучить вооружение для своей армии наемников.

Опиумные войны, нарушившие экономический баланс Китая, спровоцируют глубокие социальные кризисы. Но государство больше не сможет предотвращать его последствия, потому что военное поражение и унижение, понесенные империей, привели к деморализации её вооруженных сил и внушили мужество угнетенным классам. Империализм под лицемерным предлогом распространения западной цивилизации в Китае, наводненном миссионерами, по-своему решил вопрос о восстановлении двухтысячелетнего китайского государства, не приняв в расчет чаяния угнетенных. Торпедами[9] и пушками, он по обыкновению превратил самодержавную монархию, выразительницу всех сил аграрной и бюрократической реакции, в колониальный протекторат, подобно индийским княжествам. Эндогенные силы китайской революции отреагируют совершенно по-разному: крестьяне, радикальная мелкая буржуазия, первый пролетариат. Их движение стремится изменить больше, чем просто политическую ориентацию, а точнее саму основу китайского государства, стараясь превратить его из машины насилия бюрократического полуфеодализма в политический орган общества нового типа.

Современная революционная эра открывается в Китае восстанием тайпинов, которое можно определить как последнюю крестьянскую войну в истории Китая и первую неудачную попытку создания антиконфуцианского и демократического государства. Движение началось в 1848 году и продолжалось до 1865 года. В некоторых отношениях это можно считать китайской версией феномена, который так же известен в истории классового господства в Европе: благородная попытка крестьян изо всех сил сломать железные опоры аграрного феодализма, без поддержки городских революционных классов, когда пролетариат еще не образовался. Из-за незрелости исторических условий и судя по программе героически революционного субстрата восстание тайпинов можно сравнить с немецкой крестьянской войной 1525 года, описанной Энгельсом на незабываемых страницах. Но для китайских крестьян это предприятие намного сложнее, потому что в Китае власть государства по прошествии веков достигла высокой степени концентрации и осуществляется жестко иерархической бюрократией, так что сердце власти находится за пределами сельской местности, в городах, где располагаются маньчжурский гарнизонный лагерь и узлы административного аппарата.

Более удачливые, чем немецкие крестьяне, тайпины сумели основать государство Тайпин тянь го (Империя великого процветания), которое просуществовало пятнадцать лет (1851-1865) со столицей в Нанкине. В случае победы над маньчжурами, оно предвосхитило бы основание современного китайского государства на столетие; но, проиграв им, оно в равной степени способствовало, пусть и в долгосрочной перспективе, распаду реакционной монархии. Чтобы спасти себя от внутренней революции, последняя после некоторых колебаний была вынуждена принять решительную денежную и вооруженную поддержку от англо-французских империалистов. С тех пор стало ясно, что китайская демократическая революция может развиваться только при условии борьбы с коалицией феодализма и империализма.

Период распада китайского сегрегационизма заканчивается японо-китайской войной 1894-1895 годов, в которой с разгромом одержала победу Япония, самый молодой из империалистических разбойников, разграбивший Китай. Война стала своего рода свидетельством о рождении нового империализма, который не уходил корнями в историю Запада, но был порожден капитализмом, возникшим в результате революционного преодоления устаревших производственных форм азиатской страны.

Положительная сторона тяжелого военного поражения Китая, состоит именно в практической демонстрации возможности подъема азиатских стран на технический уровень ненавистных и вызывающих зависть стран Запада, как это сделала Япония. Великая стена законодательных запретов, которые должны были защищать старую Поднебесную от иностранного заражения, теперь окончательно рухнула, если даже азиатская страна, прежде бедная и отсталая, не обратила внимания на эти законы. Теперь будет необходимо сделать большой скачок до исторического уровня государств, мучающих и пожирающих Китай, или смириться с тем, чтобы оставаться продолжением иностранного империализма. Эта дилемма прекрасно усваивается потоками коренной буржуазии, которая формировалась в разломах, освобожденных от иностранного финансового капитала. Но из-за характера и социального происхождения движения она не может ничего, кроме как попытаться найти путь реформ сверху. Таким образом, с героическим подъемом тайпинов происходит просвещение законной партии реформаторов, чьим лидером стал писатель Кан Ювэй. Они самообманываются той идеей, что достаточно «просветить» молодого императора и побудить его подписать ряд новаторских указов, но последовавшая ужасная реакция партии суда и армии, недвусмысленно докажет, что Китай, если не желает оставаться порабощенным на неопределенный срок, не сможет избежать, как европейские страны в XVII и XVIII веках, хирургии социальной революции.

2) Искра буржуазной революции. Первая революция (1900-1912).

Это период, который начинается с восстания боксеров (1900). С этого момента китайское революционное движение полностью берет на себя двойную задачу внутренней социальной подрывной деятельности и национальной борьбы против подчинения иностранцами. Именно в первом десятилетии века происходит значительное увеличение капиталистических форм, что приводит к развитию собственных социальных классов капиталистического общества: буржуазии и пролетариата. Впервые возникают политические организации по образцу западных партий, такие как революционная лига Сунь Ятсена. Но антимонархическая революция 1911 года, которая сумеет свергнуть с императорского престола маньчжурскую династию и основать республику с президентом Сунь Ятсеном, не сможет помешать касте генералов, наследию особого военного порядка маньчжур, захватить власть и разбить на различные военные сатрапии то единство китайского государства, которое хорошо или плохо умела защищать и увековечивать самодержавная монархия. Необходимое социальное обновление страны будет задавлено в зародыше. Это, по сути, незавершенная революция, и другие должны будут в этом убедиться. С этого момента революционное движение будет прорезаться серией ломанных линий. Революция, которая непреодолимо стремится вырваться из социального подполья, вспыхнет на поверхности, но каждый раз после восторженной победы последует стремительное отступление. Однако это одна из четырех восточных демократических революций, которые были для Ленина прелюдией к Первой мировой войне и пробуждению Востока (Китай, Турция, Персия, Россия, 1905).

3) Годы милитаристской реакции (1912-1919).

Это период господства «полевых командиров», профессиональных генералов, которые яростно оспаривают власть, позволяя себя покупать различными конкурирующими империалистическими державами. Как и все эпохи контрреволюции, милитаристская реакция является «учителем» революции. Разгромленные силы революционного лагеря пересматривают свои ошибки и совершенствуются в своей подготовке.

4) Революционное возрождение (1919-1925).

Это чрезвычайно интересный период, потому что в нем пересекаются последствия двух исторических процессов огромной важности: начавшаяся инволюция Коммунистического Интернационала, который сходит с пути первоначальной программы, и осознание своих классовых целей китайской буржуазией. Такие явления, как потом покажут события, находятся друг к другу в причинно-следственных отношениях. Фактически, это будет полное вырождение политических директив по национальным и колониальным вопросам, которые были одобрены на II Конгрессе Интернационала (июль-август 1920 г.), оно направит движение крестьян и рабочих, контролируемых Коммунистической партией Китая, на неверный путь и позволит Гоминьдану действовать безнаказанно после разрыва союза с КПК, союза, который будет исследован и осознан только в конце этого периода.

5) Серия внутренних гражданских войн. Первая революционная гражданская война (1925-1927).

Период начинается с формирования национально-народного правительства, в котором участвуют КПК и Гоминьдан, и экспедиции против блока милитаристского Севера революционной национальной армии, которая выдвигается со своей центральной базы в Квантуне (провинция, где находится Кантон). В апреле 1927 года экспедиция завершилась победой для южан с завоеванием Нанкина; но сразу после этого Гоминьдан развернул свои силы против коммунистического союзника, спровоцировав чудовищные расправы над крестьянами в сельской местности и пролетариями в крупных городских центрах Шанхая, Уханя, Кантона.

Сталинская историография традиционно определяет этот драматический поворот Первой гражданской войны в Китае как «предательство» Чан Кайши. Но если связать слова с классовым содержанием событий, то видно, что, если говорить о «предательстве», то не надо в этом обвинять бандитов из Гоминьдана, навязанных Коммунистической партии Китая, левое крыло которой безуспешно выступило против союза; программа «двойной революции», которая была предложена Марксом и Энгельсом в 1848 году в Германии и успешно осуществлена Лениным в 1917 году в России, была полностью принесена в жертву.

Катастрофы, хуже произошедшей после свержения фронта Гоминьдана, не могло произойти, потому что упущение возможности социалистической революции и казнь тысяч пролетариев не были компенсированы победой демократической революции. Фактически, даже гражданская война между севером и югом осталась в рядах незавершенных революций, так как националистический режим Гоминьдана, несмотря на угрозу партизанской войны с КПК, отдаст себя сомнительной политике ведения переговоров с аграрной внутренней реакцией и зарубежным империализмом.

6) Вторая гражданская война. Конфликт между КПК и Гоминьданом (1927-1937).

Это период, когда Гоминдан превращается в поддержку законной власти, которая последовала за господством милитаристов, в то время как Коммунистическая партия лишается всякого юридического признания. Так началась вооруженная борьба между националистами и коммунистами, которая продолжалась до начала войны между Китаем и Японией (июль 1937 года).

Но открытый конфликт с Гоминьданом, конечно же, не означает, что КПК возвратилась на платформу II Конгресса Коммунистического Интернационала, наоборот, в связи с наработками российской государственной политики, которая решительно движется к окончательному выдавливанию большевизма, КПК остается полностью побежденной, и руководство партией берет на себя течение Мао Цзэдуна (1934 г.), то самое, которому после победы над Гоминьданом придется создать в Китае Народную Республику, основанную на блоке «четырех классов».

Отступив перед силами Чан Кайши, «красные армии» породят так называемые «советские регионы», настоящие территориальные военные очаги, в провинциях Цзянси (юго-восток Китая), Хунань и Хубэй. Но с 1935 года руководство КПК заменяет лозунг республики рабочих и крестьян, как победного правительства Китая, на лозунг народной республики, с «национальной» буржуазией как одним из классов, принимающим участие в государственной жизни страны.

Именно в этот период «красные армии», чтобы избежать «кампаний по уничтожению», начатых Чан Кайши, покидают свои базы в провинциях Цзянси и Фуцзянь и проходят 10 000-километровый марш в Шэньси (северо-запад Китая), описывающий огромную кривую с юга на крайний северо-запад (Великий поход).

7) Годы возобновления сотрудничества между КПК и Гоминьданом в антияпонской войне (1937-1945).

После нападения Японии на Маньчжурию и установления Маньчжоу-го (1932-33) КПК возобновляет свои призывы к созданию единого антияпонского фронта, но Гоминьдан игнорирует их, фактически удваивая атаки на коммунистические войска. Но после начала японо-китайского конфликта Гоминьдан был вынужден договориться с КПК о проведении совместных операций против агрессора, чтобы избежать полного срыва, вызванного поражениями, нанесенными японцами. После 7 июля 1937 года, в начале японской атаки, красная армия изменила свое название на национально-революционную армию, санкционировав тем самым, даже в области символов и внешних форм, окончательный переход к чисто национальной и демократичной программе. В свою очередь, Гоминьдан признал законность КПК (22-23 сентября). Чтобы приветствовать примирение между традиционными противниками, аплодисменты Москвы были оформлены в виде китайско-советского договора о ненападении.

Но хотя КПК остается верной соглашениям, заключенным с Гоминьданом, последняя, проводя политику двойной игры, добивается тайных соглашений с Японией и в то же время пытается ослабить власть коммунистов. Для достижения этих целей Гоминьдан без колебаний начинает реальные наступления на коммунистические войска, иногда даже действуя в союзе с японскими войсками (1939, 1940, 1941). Только после Перл-Харбора (1941 г.) Чан Кайши объявляет войну Японии. Сотрудничество между КПК и Гоминьданом фактически прекратилось с 1941 года. Но, упорно следуя своей политике лояльности, КПК, во время крупного японского наступления на Китай в 1944 году, возобновляет военное и политическое сотрудничество между двумя партиями.

После капитуляции Японии в августе 1945 года с последующим освобождением Китая последовали переговоры между КПК и Гоминьданом о посредничестве американцев, а в октябре — совместное заявление Мао Цзэдуна и Чан Кайши закрепило соглашение.

8) Третья гражданская война и основание Народной республики (1946-1949).

Период начинается с наступления Чан Кайши (июль 1946 г.), который добивается первоначального успеха, сумев выгнать коммунистов даже из их столицы Яньань в Шэньси (северо-запад Китая). Но начиная с марта следующего года, Гоминьдан переход к обороне в Шаньдуне и северном Шэньси. Летом войска Народной армии пересекают Желтую реку и ломают оборонительную систему Гоминьдана, занимая линию Голубой реки. 30 октября 1948 года Шэньян (Мукден) завоеван. В 1949 году весь северный Китай был очищен от Гоминьдана; В апреле народная армия пересекла Голубую реку, а Гоминьдан перенесла столицу в Кантон.

21-30 сентября Китайская народный политический консультативный совет провозглашает республику в Пекине.

Чан Кайши вынужден бежать на остров Формоза под защитой Америки.

В 1950 году (июнь) началась корейская война.

Признак полного вырождения сперва русской революции и, потом, китайской революции заключается в том, что эта война, как мы предвидели в то время, закончилась, не вызвав ни мирового конфликта, ни социальной революции.

Итог высокого потенциала

Сделанный нами обзор более чем сорока веков истории человеческого сообщества, которое закрепилось на территории, возможно, раньше всего остального человечества, в четко определенном географическом регионе Земли, позволил нам, пусть и в грубых набросках и крупных временных рамках, увидеть эту массу людей в постоянном кипении между потрясениями, столкновениями и бурями, и доказать, что в прошлом веке, несомненно, богатство материи охватывает не только традиционную историю смены монархов и капитанов, но также показывает, что интимные социальные формы и экономические отношения в настоящее время находятся в текучем состоянии и возбуждаются бурными волнами трансформации.

На протяжении тысячелетий это были не только эндогенные силы этой огромной и плотной человеческой магмы, но и часто внешние отношения с другими обществами, которые развивались в глубоко отличающихся материальных условиях и которые находились на более низкой стадии, между воюющей ордой и организованным в гражданском и цивилизованном отношении государством, и пытались наброситься на блага, созданные интенсивно трудящимися Китая на плодородных землях; но на предпоследнем историческом этапе внешними силами, угрожающими сочной мякоти китайской «сдобы», были уже не варварские фаланги тюрков и монголов вблизи границы, а приплывшие через моря имперские пираты «цивилизованного» капиталистического мира белой расы с его все более мощной производительной организацией и не менее «прогрессивным» снабжением оружий и средств уничтожения.

Ответные реакции, развившиеся в этих драматических эпизодах мировой истории в пределах желтой магмы, были количественно огромными, они взволновали и втянули в закрученные людские водовороты сотни миллионов, было видно, как уничтоженные армии продвигались и отступали, как приливы, оставляя почву непрекращающихся войн засеянной большим числом жертв; массы, иногда поддаваясь уничтожению производительных сил гигантского масштаба, иногда поднимаясь в отчаянных восстаниях, чтобы открыть новый путь. Внутренние конвульсии этого социального недра, которые составляют почти четверть от человеческого рода, в последние десятилетия имели интенсивность, намного выше той, что наблюдается внутри белой расы, но последняя целиком держится в рамках неумолимой государственной системы, под своими либеральными красками и периодически позволяет мобилизовать себя как стадо в воюющих иерархических армиях.

Было бы безумием со стороны испорченных критиков не приписать никакой возможности распада в развязке этой драмы, происходящей в китайском географическом театре, потому что ожидаемая судьба этого общества и всех других неевроарийских народов находится в зависимости от разрыва социального фронта в развитых капиталистических странах; в то время как в них, особенно после третьей волны оппортунизма, возникшей в результате гниения русской революции сорок лет назад, линия предстоящего перелома перечеркнута тупой и отвратительной связкой классового сотрудничества.

Тысячелетняя отсталость Азии

С тех пор, как русский Октябрь и победа международного пролетариата погрязли в трясине «меркантильного продуктивизма», самым революционным фактом в современной истории стало разрушение традиционной социальной неподвижности Азии.

Столетие назад это было диагностировано Марксом в одной из синтетических глав первого тома «Капитала» о социальном разделении труда, радикальный переворот которого относительно современной промышленной формы ожидает наша программа. Описывая индийскую деревенскую общину, которая, несмотря на подчинение династическому государству, достигает полного равновесия в распределении аграрного, ремесленного и рудиментарного административного и культурного труда, Маркс пишет:

« Закон, регулирующий разделение общинного труда, действует здесь с непреложной силой закона природы: каждый отдельный ремесленник, например кузнец и т. д., выполняет все относящиеся к его профессии операции традиционным способом, однако совершенно самостоятельно, не признавая над собой никакой власти в пределах мастерской. Простота производственного механизма этих самодовлеющих общин, которые постоянно воспроизводят себя в одной и той же форме и, будучи разрушены, возникают снова в том же самом месте, под тем же самым именем [примечание, взято из: Raffles, «History of Java»] , объясняет тайну неизменности азиатских обществ, находящейся в столь резком контрасте с постоянным разрушением и новообразованием азиатских государств и быстрой сменой их династий. Структура основных экономических элементов этого общества не затрагивается бурями, происходящими в облачной сфере политики ».

Даже там, где, как в скором времени в Китае, были ликвидированы сельские общины, и первоначальное периодическое распределение земли среди семей, работавших на ней, превратилось в передающуюся по наследству частную собственность непосредственного земледельца, ему постоянно угрожает превращение в крепостного, принадлежащего классу земельных аристократов или даже центрального государства, собирающего налоги, и возникает постоянная борьба; тем не менее, ситуация все еще складывается на самостоятельное разрешение без выхода за пределы формы, и это продлится почти два тысячелетия. На этот раз мы попросим описание у марксиста чистой воды Троцкого («Сталин», «Три концепции русской революции»), где он демонстрирует, что крестьянин не может завоевать власть для себя, но может двигаться только за городскими классами, которые будут образовывать новое общество, вчера буржуазия, завтра пролетариат.

« Правда, в старом Китае революции ставили у власти крестьянство, точнее, военных вождей крестьянского восстания. Это приводило каждый раз к переделу земли и учреждению новой «крестьянской» династии, после чего история начиналась сначала: новое сосредоточение земель, новая аристократия, новое ростовщичество, новое восстание. Пока революция сохраняет свой чисто крестьянский характер, общество не выходит из этих безнадежных круговоротов. Такова основа старой азиатской, в том числе и старой русской истории. В Европе, начиная с исхода средних веков, каждое победоносное крестьянское восстание ставило у власти не крестьянское правительство, а левую бюргерскую партию. Точнее сказать, крестьянское восстание оказывалось победоносным ровно в той мере, в какой ему удавалось упрочить позиции революционной части городского населения. В буржуазной России XX века не могло больше быть и речи о захвате власти революционным крестьянством ».

Этим Троцкий высказывает осуждение русских народников и эсеров, которые предполагали свержение феодального царизма революцией в деревне, основанием крестьянского правительства и более абсурдным, все еще аграрным социализмом (как нынешние плетущиеся в хвосте последователи сталинизма, замаскированного под марксизм-ленинизм), на основе мелкого землевладения.

Сегодня безнадежная ситуация азиатских замкнутых циклов была нарушена по завершению длительной борьбы, в которой крестьяне были организованы и возглавлены городскими классами, и которую сегодня неверно, но удобно называть «народной». В демократической революции Сунь Ятсена 1911 года буржуазия зарождающейся промышленности и торговли преобладала с привычной свитой интеллектуалов, студентов и ремесленников. В следующей фазе вмешательство промышленных рабочих было удивительно запущено несчастными и мрачными событиями русской и европейской революции после Первой мировой войны.

Вековая отсталость Европы

В то время как Китай проживал эти тысячи лет, Европа, авангард мира — по мнению некоторых марксистов, достигший банкротства — постыдно потратила впустую столетие, рискуя свести на нет даже этот большой скачок заморских народов. Еще в 1848 году программа марксизма, о которой мы сотни раз вспоминали в этот час позорного отступления, заключалась в том, чтобы выдвинуть кандидатуру пролетариата на руководство антифеодальной революцией, непосредственно противостоя капиталистической буржуазии, которая под давлением борьбы рабочего класса должна была, затаив дыхание, приблизиться к власти и быть отброшенной от неё. Но только в России, через семьдесят лет после исторической конструкции «Манифеста», буржуазия была вынуждена отпить из этой чаши Керенского, а вместе с ней и все порочные мелкобуржуазные классы деревни и города, и их партии, коррумпирующие всюду потенциал, который доверен только рабочему классу.

Между тем буржуазия, дыхание которой было привнесено с началом английского капитализма, после своей либеральной революции пыталась остановить историю общества своим собственным экономическим методом, и, несмотря на ужасные испытания, она до сих пор преуспела в этом благодаря вспышкам двух мировых войн, в которых пролетарии сражались на её стороне.

После Первой войны, когда одна из исторических волн оппортунизма саботировала любую энергию, заряд которой был все еще направлен в сторону марксистской революционной программы, последовала контратака, связанная с именами России, III Интернационала, Ленина. Но после болезненного разрыва между политикой российской власти и политикой мирового рабочего класса победила дальнейшая разрушительная волна оппортунизма, и, среди прочих преступлений, она возжелала, чтобы пролетариат, как и в 1914 году, во второй раз встал на чью-то сторону под буржуазными знаменами, не исключая гитлеровское. После выхода из этого мучительного союза с капиталистическим империализмом, означавшего подражание последнему, но, к сожалению, без малейшего понимания этого рабочими Запада, вместо программы классовой борьбы и уничтожения либеральной буржуазии — о чем уже не было и речи, если не в мошеннических вариантах дальнейшего продвижения крепостнической реакции — рабочим была предложена национально-народная программа, в которой на первом месте стоит спасение частной собственности, парламентского государства и буржуазных конституций.

Работа сталинизма заключалась в том, чтобы по-настоящему превратить Европу в Азию, но не в том идиотском смысле, в котором западная пропаганда со времен Ленина использовала подобный лозунг, а в смысле заключения белой расы на долгие века в тюрьму буржуазной социальной формы, так же как желтая раса была заключена в деспотично-феодальную форму, и гордость Европы составляет выход за пределы этой формы с поднятыми к небу якобинскими мечами и факелами и во славу диктатуры.

Но Азия уже не топчется на месте, она блуждает и борется. Честь Азии, позор Европе!

Единый мировой путь контрреволюции

Марксизм утверждает, что учение, данное европейской историей XIX века, о характере помощи, которую следует ожидать пролетариату от других «левых городских классов» в революционной борьбе, применимо в Азии и Китае, особенно в двадцатом веке.

Французская революция и китайская революция представляют собой набор позитивных фактов, которые выражают ту же последовательность исторических законов, что и классовая борьба, обнаруженных и запечатленных непревзойденным образом в классических произведениях Маркса.

Англия была первой страной, в которой победили социальные формы, за которые боролась Франция с 1789 года, и задолго до того, как Франция отрубила голову своему королю и начала применять жестокий террор и диктатуру.

Но в марксистской конструкции так же классической является «антиякобинская война», а затем и антинаполеоновская война, которую уже капиталистическая Англия вела, возглавляя европейские феодальные коалиции вплоть до восстановления разрушенной монархии; и не менее классическим образом марксизм рассматривает эти войны как продолжение торговых войн против великих Людовиков той же монархической династии.

Когда в 1848 году китайские крестьяне начали движение против земельной знати и монархии по мотивам «cahiers de doléances»[10], с помощью которых французские крепостные впервые пробили звонким колоколом в Бастилии, либеральная Англия и Франция не сочувствовали конституционному и парламентскому Китаю, но помогали феодальной династии скрутить в рог революцию, то есть они воспроизвели события первой антиякобинской войны в Азии, в которой меркантильные мотивы становятся еще более бесстыдными и очевидными, как их заклеймил Маркс своим огненным словом.

После реставрации бурбонов, обеспеченного больше англичанами в Ватерлоо, чем Александром из России, в 1831 году Париж восстал, чтобы свергнуть абсолютную монархию, образуя блок четырех классов: буржуазии, городских служащих, лавочников и крестьян; достигнута конституционная и буржуазная монархия, но попытка рабочих провозгласить республику была впервые кроваво задушена.

В 1848 году аналогичная ситуация повторилась в республике, но после борьбы за нее рабочие вновь потребовали, чтобы она стала социалистической, и уже во второй раз были разбиты буржуазными и мелкобуржуазными «союзниками», которые в марксистской конструкции были отнюдь не союзниками, а врагами, спешившими вонзить нож в спину или приставить револьвер к затылку, в быстром течении исторической фазы, от союза к вражде, в том же направлении.

В 1871 году рабочие так же заплатили кровью после свержения второй империи, возникшей из государственного переворота и рухнувшей на полях сражений. Буржуазия и мелкая буржуазия, провозгласившие республику после поражения, заключают соглашение с захватчиком, пока красный Париж не будет утоплен в крови.

Трижды мы играли с контрреволюцией в игру, чтобы дать волю «городским левым», а затем попытаться отодвинуть их; трижды мы, революционные марксисты Европы XIX века, проигрывали.

Трижды китайские рабочие и коммунисты проходили через то же самое.

В апреле 1927 года, после победы экспедиции против северного милитаристского блока, Чан Кайши повернул свой фронт и напал на Кантон, город своих союзников-коммунистов, устроив ужасную бойню.

Коммунисты, которые по указанию уже нереволюционной Москвы объединились с буржуазией, отбросив организационную цель и заменив программу китайской революции, которая, как и русская, как однажды вспомнил Троцкий, « будет социалистической или её не произойдет », на глупую народную и мелкобуржуазную программу, и брошены Москвой для контратаки во второй раз и были, несмотря на героизм забастовщиков крупных центров, кроваво раздавлены.

Буржуазный гоминьдановский Китай, как мы показали, укрепил свою позицию, но все больше и больше сдвигал свою программу вправо, пока не предпочел, как это было предвидено, и по заветам Версальского Тьера, вести переговоры с японскими захватчиками, чем вероятно увидеть своими глазами успешную коммуну Шанхая или Нанкина.

В этот момент те же, кто предал уроки революционного интернационалистского марксизма (которым бы легко мог воспользоваться всякий, кто еще не хулил, что национальные пути к социализму различны, и что социализм в каждой стране проводится самостоятельно), инсценировали то, что претендует на победу над японцами и Чаном Кайши, и состоит в изгнании последнего во имя реализации своей программы, общего начала для Гоминдана и Сунь Ятсена, левобуржуазного Китая, который отказался от перехода к социалистической революции, с целью назвать социализмом еще более низший государственный капитализм, чем есть в России, так как он не только сводился только к промышленности, но даже ограничился в этом секторе лишь половиной, оставив остальное частной буржуазии, четвертому классу блока.

Эта горькая история показывает, что путь буржуазной контрреволюции не является национальным или континентальным, но он одинаков в Европе и Азии, во Франции и в Китае с разностью этих фаз в одно столетие.

Диалектически это учит нас тому, что путь революции также един во всем мире. И это обусловлено программой неразделимых этапов, в которой один следует за другим, в главе с соответствующими партиями, и хотя временный революционный потенциал промышленной, коммерческой или аграрной крупной буржуазии, мелкой ремесленной и крестьянской буржуазии и всего сословия служащих и интеллигенции, всегда составлявших толпу городских левых, служил развитию историей на определенных этапах, далее им придется испытать бремя пролетарской диктатуры и красного террора и погибнуть. И это должно быть провозглашено и поддержано в провозглашении Коммунистической партии даже во времена, когда эти классы будут свергнуты, чтобы они «скатились своей фракцией» по измученному склону истории.

3 — Вывод

Мировая программа коммунистической революционной формы

Мы подняли паруса, взяв курс на раскрытие национального и колониального вопроса, который выводит на сцену все формы или способы производства от самых древних до самых современных — в соответствии с линией, проведенной для России 1917-21 годов классической речью Ленина о продовольственном налоге и с нетерпением ждем возвращения к сущности всех историко-географических аспектов огромной драмы, за которой мы так пристально следим — повторяя краеугольные камни уже приведенных нами «Grundrisse» Маркса.

Мы рассматриваем каждую давнюю или существующую социальную форму, вблизи или далеко, сравнивая её характеристики с выделенными нашей доктриной атрибутами врага номер один, с меркантильной формой с наемным трудом, то есть капитализмом. И, прежде всего, в качестве программной доктрины и боевой привычки, мы озвучиваем призыв к анти-меркантильной форме завтрашнего дня, основную формулу которой мы дали в конце первой части: отныне не люди для безумия производства, но производство для безмятежной полноты жизни человека, человека-вида, если можно так сказать, поскольку мы начинаем с узкой родственной племенной орды, и далее выходим за пределы расы и нации, к человеку-человечеству.

Перед кратким перечнем различных форм, сопровождающихся нашими словами и цитатами Маркса, мы дадим высшей исторической теореме еще одно строгое выражение. Поверхностный урок социализма, путанно подтвержденный домарксистсткими теоретиками и тысячами более поздних разновидностей марксистских предателей, состоит в желании осудить буржуазный капитализм как «присвоение» отдельными лицами объектов, отвоеванных человеком у природы на протяжении поколений. Наш урок социализма — это уничтожение капитализма, поскольку он был «экспроприацией» всего человечества (и в первую очередь это касается того, что индивид оказался низведен к форме, наиболее возвеличиваемой буржуазной идеологией, «свободного рабочего»), «экспроприацией» его объективной связи с природой и с тем способом, которым человек сквозь последовательность поколений преобразовал свою материальную сферу серией славных и мучительных завоеваний.

Объективная связь между природными условиями, в которых трудиться человек, и самим человеком как единым и коллективным субъектом все еще жива в древнейших формах, разрушаемых капитализмом; она умирает в бессмысленной буржуазной форме, в которой рабочий имеет лишь субъективное существование, и весь мир природы и достижений его рода противостоят ему как чужаку, как врагу, как « монстру, что стремится его пожрать, рассеивающему иллюзию, что свободный индивид может жить, питаясь объективным существом, но которое на деле пожирает его ».

Поверхностная форма пролетарской революции как изгнания узурпаторов, согрешивших против Святого Духа, позволила свести социалистические требования к самым глупым результатам, так как они не только остаются в буржуазной меркантильной форме, но даже находятся за пределами исторической орбиты человечества или его компонентов, это всего лишь профсоюзное, корпоративное, коммунальное или государственное присвоение капитала, подпитываемые дегенеративными и параноидальными представлениями о персональном и частном присвоении.

Последовательность форм: Европа

В первичном племенном коммунизме, будь то кочевая орда или деревня, закрепленная на аграрной территории, всё является собственностью, временной или стабильной, всей общины. Каждый её член является владельцем или совладельцем всех условий труда, наравне с другими: земля, стада, первые орудия труда, продукты труда. Это материальное продолжение органического тела человека и его конечностей. Собственность является продолжением человека, как орудия производства — продолжением его цепкой руки. Этот первобытный человек существует объективно в отношениях с предметами и природой, но не субъективно, как сегодня, в мифе о принимающем решения гражданине, перед которым природа и её реальное человеческое завоевание закрыты, как дверь, захлопнутая перед носом.

Во вторичной племенной форме собственность остается общей для всех, но существует временное разделение условий труда между семейными группами, и соответственно обрабатываемой земли. Форма собственности остается общей, форма владения передается отдельным людям, но связь между человеком и условиями его труда еще остается неразрывной. Эта эволюция идет следом за эволюцией семьи: от группового брака между членами орды обеих полов, высокой антииндивидуалистической формы «фратрии», которую мастерски описал Энгельс, к моногамии.

Форма свободной трудовой собственности. Классическая римская форма. Земля общины разделена между гражданами и их семьями, трудящимися на ней. Часть земли остается общей: ager publicus, и вся община имеет право ее использовать. Каждый член общины является собственником. В центре находится особенно воинственный город-государство (полис, civitas). Городской собственник также является боевым солдатом. Население растет, город завоевывает новые земли, которые он делит между легионерами.

Германская форма. Город имеет меньшее значение, чем в римской форме. Главы семей живут далеко друг от друга (они обрабатывают менее плодородные земли и живут менее плотно расселенными полукочевыми народами) и собираются лишь периодически, чтобы обдумать и разделить или по очереди использовать земли. Государство не централизовано.

В этих формах трудящийся крепко связан с условиями труда. Порвали ли эту связь формы рабовладения или крепостного права (ужасы, ненавистные буржуазному либерализму)? Ответ нашей доктрины глубже, чем кажется на первый взгляд. Раб и крепостной в меньшей степени отрезаны от условий труда, чем современный свободный рабочий. Когда свободные племена в своих странствиях или в своей географической оседлости становятся слишком многочисленными для доступного расширения, между ними вспыхивает война. Война — это явление разделения труда; некоторые члены орды, возможно, принимавшие участие в охоте, привыкшие к кровавому уделу, наделяются обязанностью защищать жизни и труд каждого. Вражеское племя уничтожено, какова его судьба? Энгельс излагает, как среди древних американцев-аборигенов было принято истреблять побежденных; это спасало победившее племя от смешения кровей, но, прежде всего, детерминистически, от печального будущего классового разделения и восхождения государственной власти. В европейско-римской форме возникает рабство. Но поскольку земля поделена между гражданами, поголовно земледельцами и солдатами, то это же происходит и среди пленных после того, как они последуют за триумфальными колесницами высшей единицы, города-общины. Рабство представляет частную форму в Европе.

По прошествии долгой истории свободные граждане поделились на патрициев и плебеев (относительно различия по происхождению, согласно учению Маркса, оно состоит в том, что плебеи имеют полную квиритскую собственность на землю, на которой трудятся, и право пользования ager publicus, которым они сначала управляли, а затем частично отчужденным патрициям, так возникает крупная земельная собственность), но каждый мог быть рабовладельцем.

Раб считается объективной частью условий труда свободного человека, завоеванных в бою вместе с землей. Но раб в этой объективной и пассивной форме не отрезан от земли и её плодов; он ест вместе с хозяином, и по причинам нового общественного разделения труда и в общих интересах первый должен будет есть лишь столько, сколько может съесть второй. Раб сводится к условиям животного стада, которое хозяин защищает и кормит, и (поскольку каннибализм в его редких проявлениях исчез) он служит, как говорит само Бытие, как помощник человека, а также вол, но это не дает мяса как последний.

Бегло рассмотрим остальные стигматы римской формы. Город преобладает над деревней по причинам политического и военного руководства, но аграрный труд более благороден, чем ремесленный труд цивилизации (в средние века — наоборот). Постепенно городские семьи и благородные рода, которые в идеале относятся к родословным чистых первоначальных племен, больше не определяются наследственной кровью, а территориальными округами районов проживания, к которым имеют доступ все свободные. Это закреплено в чудесных конституциях афинских демосов и римских комициев, которые только скопировал неблагородный капиталистический век, не зная, как преодолеть их, и не освобождая себя от средневекового промыслового корпоративизма, кроме как в теории (что уж говорить о целых толпах несчастных псевдо-марксистов, не знающих, что следующим этапом может быть только отмена общественного разделения труда).

Вернемся к трудному чтению «Grundrisse» и обрисуем германскую форму. У этих народов также появляется пленный раб, но, возможно, только на службе у кондотьеров. Рабство возникло позже, и в особенности, когда волна кочевых народов разорвала унитарную связь римского имперского государства, высшую гарантию стабильности свободного рабочего на его земле, то есть его человеческую связь с условиями труда, единственное и благороднейшее выражение свобод, что были известны человечеству. Крепостничество, столь презираемое буржуазным идиотизмом, это форма, возникающая не из акта насилия, а в результате консенсусного разделения социальных задач. Член тевтонской орды, спустившийся с колесницы на землю, предпочел мирную жизнь: у него нет государства и родины, как у римского легионера-крестьянина. Он не мог больше работать или, по крайней мере, собирать плоды своих усилий без признания военного синьора в классовой форме, организованного в очень мало централизованное государство. Крепостной обрабатывает землю, а его синьор достает меч и проливает свою кровь, чтобы обезопасить землю. Вместе они потребляют земледельческий продукт.

Синтез заключается в том, что во всех этих формах рабочий остается привязанным к условиям труда. Раб и крепостной не идут на войну, но именно за них сражаются свободный гражданин, плебей или патриций (пехота и кавалерия) или средневековый рыцарь, рискуя жизнью, потому что связи между человеком и условиями труда не угрожает только побежденный враг.

Всеобщий первобытный коммунизм, коммунизм периодически перераспределяемых владений, свободная трудовая собственность, рабство, крепостное право.

Далее последовательность продолжается в капитализме. Описывать его в отдельности уже излишне, поскольку он дышит на нас со всех сторон. Маркс далеко не в числе тех экономистов, что стремятся отыскать его вечные законы, которые завтрашние преступники захотят навязать самому социализму. Маркс описывает конец и смерть капиталистического мира, вынося ему приговор за то, что он, кардинально отличаясь от всех прошлых форм и будущей коммунистической формы, стал первым и единственным способом производства, совершившим преступление против природы, отделив плоть живого человека от объективных условий его жизни и трудовой активности; и словно мускулистый мастер своего дела Маркс доводит дело до конца мощными ударами, приковывая капитализм к тотальному позору и неизбежному революционному разрушению.

Последовательность форм: Азия

Огромный континент, где родилась эта человеческая социальная форма, был искусственно исключен из колоссальной дуги, охватывающей тысячелетия! Такой поступок можно назвать только глупостью тех, кто считает марксизм ребенком, рожденным только в буржуазном обществе, бесплодно копируя концепцию освобождения наемного рабочего от буржуазии в предшествующих теориях освобождения раба от господина или крепостного от дворянина или подданного от монарха.

Одно и то же действительно и доктринальное содержание вдыхает жизнь в азиатскую и европейскую последовательности способов производства в конструкции Маркса.

Она начинается с двух изначальных форм общей собственности и владения первобытного племени: но пересечение одних племен с другими племенами в значительной степени приводит к ожидаемому образованию центральной власти, встающей над всеми племенами. Для историка-идеалиста этот центр принимает формы Бога, Мифа, жреческой касты, Пророка, Героя, Вождя, Царя, Императора-Сына Неба. Для нас различие, ничего не меняющее в универсальной линии великой последовательности, заключается в том, что главную опасность для исходной миролюбивой фратрии представляет не соседняя человеческая единица, а скорее гнев природы, голод, наводнение, сейсмологический катаклизм. Отсюда своеобразное разделение труда, в результате которого сельская община была вынуждена отдавать в виде дани часть продукта своего труда центральной единице, регулировавшей реки и организовывавшей обустройство территории первыми крупными общественными работами. Так возникло первое государство, иерархические магистраты, гражданские армии — какой, возможно, будет далекая недремлющая армия, призванная для войны с природой, в интересах человечества завтрашнего дня…

Из этих форм возникла и свободная крестьянская собственность, не так сильно защищаемая центральной властью, как в классических европейских формах, а также рабство и крепостничество. Но рабы были скорее рабами государства, представленного в своей необходимой функции деспотом (который родился от великой легендарной фигуры патриарха; отсюда и определение азиатской патриархальной формы), чем рабами богатых частных лиц, и когда местное дворянство желало излишне надавить на крепостных, то с этим боролась монархическая и административная власть. Образ короля, главы трудового класса (Троцкий) была известна и Европе: оклеветанная Южная Италия была ареной ожесточенной борьбы с баронами (искорененными на два с лишним века и скверно возрожденными в электоральных целях, во второй и более гнусной половине двадцатого века гнилыми демагогами, посмевшими заикаться о Марксе и Ленине) проводимой швабскими, анжуйскими и испанскими королями параллельно с реальными восстаниями аграрных деревень и городских толп.

Также в азиатской последовательности впервые появляется город, где центральная власть имеет свои узлы «гражданского и военного гения», а городское ремесленное мастерство возникает, как в европейском средневековье. Раньше, чем в Европе здесь появляются деньги и внутренний, а также международный рынок. Раньше, чем в Европе интеллектуальные и образованные классы, ненасытные поклонники денежно-товарной системы, давили на общество и лишь оттягивали свое сознательное обличение со стороны плодотворного класса ручного труда, которое, как это сделал Бабеф после Французской революции, противопоставило в движении истории Силу против Разума — требование, непосильное для крестьянина.

Однако сегодня Сила поднимается снизу в грозных потрясениях, и в исторический момент, когда западные безрезервные, отрезанные от естественных своих условий труда, пролетарии, похоже, забыли о том, как бросали камни восстания в образованных, квалифицированных в бюрократических специальностях, преторианцев и государственных и классовых головорезов всех мастей.

Единый мировой маршрут антимеркантильной диктатуры

Нет необходимости вспоминать, что славянская форма является связующим звеном между европейской и азиатской формами, вдоволь было сказано о том, как Россия дала пример государственного феодализма; затем государственного капитализма, поскольку его революция разрезала пуповину, связывающую её с мировой революционной динамикой, описанной марксистской концепцией, а затем раздавила выражавшую её организацию.

Ненависть китайского и восточного крестьянина к внутреннему и иностранному меркантилизму, тревожащему его связь с небольшими продуктами земли, могла бы быть направлена на сложный, но правильный путь меньшинством азиатского промышленного пролетариата городов, который написал страницы восстания, не уступающие европейской традиции, возглавив революцию.

Помощи революционной пролетарской России действительно было бы достаточно для того, чтобы в современном Китае восторжествовала диктатура пролетариата, ныне лишенного какой-либо связи с условиями труда, то есть которому «нечего терять кроме своих цепей», но который «приобретет же весь мир» — мир природно-технологической объективности — если бы капиталистической контрреволюции не удалось своими победами после Первой империалистической войны, как всегда с помощью предателей, разорвать связь между многочисленными массами европейских пролетариев и российским пролетариатом.

Ленинский тезис о синхронизации борьбы против империалистического капитала рабочих метрополий и цветных крепостных Востока восторжествовал, но в решающие годы между 1917 и 1923 годами высшая битва была проиграна, и истории будет суждено повториться завтра.

И тогда не должно быть никаких сомнений, что теоретическая победа изображения глубокой сущности капитализма как отделения рабочего от условий труда означает не внедрение холодного определения в пассивную науку, а передачу зажигательной искры (для диалектического материализма) разрушительной борьбы против капиталистического строя. Рабочий отрезан от своей связи с землей, орудиями труда и продуктом труда, потому что он больше не может достичь какого-либо из этих условий; он сводится к мертвой и утраченной субъективной функции, потому что он может прикоснуться только малого: той горстки грязных денег, выданных в виде заработной платы, его единственной собственности.

Марксистская характеристика капиталистического способа в терминах, описанных нами, ставящих превыше него все предшествующие исторические формы, в которых человек не был изгнан из природы и низведен до орудия чудовищного производственного автоматизма, выражает единственную атакуемую мишень революционной пролетарской диктатуры: омерзительный товарно-денежный механизм. Без удара по нему победит капиталистический монстр, а не социализм, как это уже случилось в России. Но столкновение произойдет вновь, и в нем будет участвовать мировой и многорасовый пролетариат, который столкнется с противостоящей десятикратной силой завтрашнего дня.

Необходимой основой этого неизменного цикла является единство доктрины, запечатлевшей исторические процессы белой расы и цветной расы, единство, полностью найденная в фундаментальных скрижалях революции, уже установленных сто лет назад Карлом Марксом — которого мы не позволим себе возвысить до пророка и представителя класса, лишенного капиталом его продолжения в природе и в жизни, и перед лицом которого фальсификаторы доктрины завтра будут опозорены и истреблены.

[1] Just talionis (лат.) или talion: возмездие за подобное подобным: принцип уголовного права во многих старых законах, например, в еврейском (око за око, зуб за зуб) и в германском праве.

[2] Слово «modello» здесь подводит к слову «modo», которое в словосочетании «modo di produzione» переводится как «способ производства», вместе с термином «serie» текст подводит к математическому пониманию последовательности способов производства как серии, ряда натуральных чисел. Название следующего подраздела в оригинале звучит как «La grande «serie» dei «modi» di produzione».

[3] Встреча 6–7 декабря 1953 г. «Империализм и колониальная борьба» (n.23/1953 «Il programma comunista»). Последующая встреча во Флоренции 25-26 января 1958 г. «Борьба классов и государств в мире небелых народов, историческое жизненное поле для революционной марксистской критики» описана в этой книге.

[4] Встреча в Пьомбино 21-22 сентября 1957 на тему «Траектория и катастрофа капиталистической формы в классической монолитной теоретической конструкции марксизма» (n.19-20/1957 «Il programma comunista»), с цитатами из Черновиков 1857-59, так же известными как Grundrisse.

[5] Текст «Историческая инвариантность марксизма» опирается на факт исторической потребности в классовой теории, и согласно принципу причинности, выводит, что появление научной теории о бесклассовом обществе в 1842-48 годах позволяет заключить о готовности буржуазного общества к революционному переходу.

[6] Восстание Мау-Мау — произошедшее в 1950-е годы восстание народов Кении (главным образом, кикуйю, а также эмбу и меру) против английской практики отъёма земли у африканцев. Есть предположение, что с ростом движения в качестве названия было принято сокращение фразы на суахили: «Mzungu Aende Ulaya, Mwafrika Apate Uhuru», что означает «Пусть европейцы вернутся в Европу, Пусть африканцы восстановят независимость».

[7] В этом переводе указаны страницы второго издания полного собрания сочинений.

[8] В оригинале battilocchismo. Battilocchio (итал.) примерно переводится как «великие люди». Это тщеславный и пустой человек нашего времени. Слово «battilocchio» происходит от французского «battant l’oeil», термин, используемый для обозначения женского головного убора, закрывающего глаза. В неаполитанском оно метафорически обозначает человека, который производит впечатление всегда сонного и растерянного потому, что этот головной убор мешает хорошо видеть. Принято считать, что вожди масс, так называемые «великие люди», являются движущими причинами и силами истории, тогда как они являются лишь «стихийным, непреодолимым выражением» определенных потребностей.

[9] На современном языке «торпеда» — это подводное самоходное взрывное устройство, но исторически этот термин также применялся к примитивным морским минам и лонжеронным торпедам. Они использовались от случая к случаю в период раннего Нового времени до конца XIX века.

[10] «Тетради жалоб» или Наказы – журналы жалоб и просьб от народа к депутатам.

PARTITO COMUNISTA INTERNAZIONALE

БАЛКАНСКАЯ ВОЙНА

Оглавление

Косово и Балканы в тисках империализма

Вступление

Война — это продолжение политики другими средствами

Сербская буржуазия против всех

Мир — это продолжение войны другими способами

От бомбардировок до военной оккупации

Трагедия пролетариата

Вопрос самоопределения на Балканах

«Ультралевые» и война, или как лучше отречься от революционного пораженчества и пролетарского интернационализма

Вступление

Защитники Сербии…

…Защитники НАТО

LCR призывает к империализму

Требование независимости Косово

Фразы и бездействие против войны

* * *

Интернационалистские традиции сербского пролетариата

Вступление

Социализм в Сербии: пролетариат и война

Балканская коммунистическая федерация

* * *

Платформа Независимой рабочей партии Югославии

Избирательная платформа против абсолютистского и милитаристского наступления сербской буржуазии

Предисловие к Балканской войне

Вступление

«Большие державы» и Югославия

Последствия кризиса капитализма

Трясина национализма

* * *

Балканская война

Вступление

* * *

* * *

* * *

Косово и Балканы в тисках империализма

«le prolétaire» No 449 май-июнь 1999

Вступление

24марта — 10 июня: 399 вылетов, 79 дней непрерывных бомбардировок сербских и косовских городов военно-воздушными силами крупнейших империалистических держав мира, собранными в НАТО. Более тысячи погибших мирных жителей, тысячи убитых сербских солдат; систематическое разрушение мостов, аэропортов, заводов, электростанций, больниц, казарм, складов боеприпасов, железнодорожных путей, телевизионных станций и т. д.; югославская экономика откатилась на пятьдесят лет назад. Некоторые газеты оценивают стоимость восстановления в 50 миллиардов долларов (и 77 миллиардов долларов-стоимость войны на сегодняшний день, то есть без учета расходов на содержание войск НАТО). В одном только Косово восстановление, по разным данным, займет от 5 до 10 лет.

Таковы некоторые результаты «гуманитарного вмешательства» великих сверхдемократических держав под звуки канонады в Югославии. Впервые со времен Второй мировой войны не было официального объявления войны или даже обычного фигового листка резолюции ООН, а было холодное решение вмешаться в войну против страны, которая недостаточно быстро подчинилась воле великих западных держав и государств — США в частности. Предлог: прекратить систематические репрессии и «этнические чистки» в отношении албаноязычных жителей Косово. То, что это был всего лишь предлог, подтверждается тем фактом, что в течение 10 лет эти великие державы не беспокоились о судьбе косовских албанцев. «Этнические чистки», то есть насильственное перемещение целых групп населения, принадлежащих к разным этническим или религиозным группам, происходили десятки раз за последние десятилетия: вспомним ли мы рождение Израиля, депортации населения в Африке и Азии; давайте прежде всего подумаем о том, что ультрацивилизованная Европа, в которой мы живем, основана на крупнейшей этнической чистке в истории: после войны миллионы и миллионы людей были изгнаны из своих домов, чтобы новая граница охватывала как можно меньше инородцев…

Этнические чистки — это исторический плод общества, разделенного на классы, доведенный капиталистическим обществом до высшей степени. Пока существует капитализм, пока буржуазные классы остаются у власти, расовая дискриминация, ксенофобия, этнические чистки не исчезнут. Чтобы они навсегда исчезли из общественной жизни, необходима социальная и классовая сила, в корне противоположная буржуазии и всем имущим классам; этой силой является пролетариат, как только, как сказано в «Манифесте», он образует класс сам по себе, революционный класс, возглавляемый высшим революционным органом, которым является классовая партия, Коммунистическая революционная партия и, следовательно, Интернационал.

79 дней непрерывных бомбардировок, в которых, наряду с американским, британским, немецким, итальянским и другими империалистами, французский империализм во главе с «социалистами», «коммунистами» и скромными «экологистами», принял далеко не последнюю роль, гордясь тем, что выстроил «вторую военную силу», несомненно, сильно отстающую от американцев, но впереди англичан, немцев и т. д. Военные трехцветного флага приветствуют то, что их оружие показало чудеса — как когда-то говорили, — что процент успешных «миссий» был намного выше, чем в Ираке. Один из оружейных подвигов, о котором французская пресса хранила полное молчание: обстрел НАТО колонны косовских беженцев, в результате которого погибли 75 человек, был делом рук французских «Ягуаров»! Своим участием в убийствах французский империализм гарантировал себе сохранение зоны влияния в регионе и зоны оккупации Косово.

Война — это продолжение политики другими средствами

У военного вмешательства всегда есть несколько причин. Есть внутренние политические причины: объединение различных классов населения для военных действий; есть дипломатические и военные причины, соглашения между союзными государствами; и, наконец, есть экономические причины. Идеологические мотивы, которые выдвигает каждая буржуазия, никогда не являются ничем иным, как прикрытием её особых интересов, ловушкой для пролетариев. Это имело место вчера, когда союзники заявили, что вступают в Альянс, чтобы защищать демократические идеалы от фашистского тоталитаризма. Так обстоит дело сегодня, когда государства НАТО заявляют, что бомбят, в защиту прав человека и спасения населения от этнических чисток. Где здесь ловушка?

На самом деле ловушка двоякая: и «агрессоры», и «жертвы агрессии» опираются на одну и ту же идеологию, ссылаются на одни и те же международные соглашения, закрепленные в Уставе ООН, отстаивают одни и те же принципы национальной справедливости, заинтересованы в равной степени в сохранении общества, следовательно, в максимально возможной эксплуатации наемного труда. Пост-титоистская Югославия, как и Югославия Тито, требовала права решать свои внутренние проблемы так, как считает нужным; она решала их и делала это против бастующих рабочих; против тех, кого она называет «террористами», как в случае с косовскими повстанцами, независимо от того, являются ли они членами недавно сформированной ОАК (так называемой освободительной армии Косово). И это — право, которое каждая буржуазия, естественно, заполучает силой и которое она реализует на практике на управляемой территории, в пределах своего государства или стран, завоеванных ею в результате войны; так поступил Лондон по отношению к Ирландии, Франция по отношению к Алжиру или другим колониям, Соединенные Штаты — по отношению ко всему миру.

Сербская буржуазия против всех

Неизбежно, что сербская буржуазия будет стремиться к объединению территории, которую все еще контролирует и на которой проживает население разного происхождения, вероисповедания и языков (албанцы в Косово, венгры в Воеводине, черногорцы в Черногории, цыгане и т. д.), и что она стремится вернуть себе дипломатический, политический и экономический вес, имевшийся в регионе во времена Тито и постепенно утраченный в результате отделения — при поддержке западного империализма -Словении, Хорватии, Македонии и Боснии. Для достижения этих целей путем сплочения сербского народа со всеми классами, а также для противодействия социальным волнениям, вызванным экономическим спадом, царившим в течение многих лет и усилившимся после распада старой Югославии, сербская буржуазия использовала самое эффективное оружие, которым обладает любая буржуазия: национализм. А национализм может распространяться только с помощью идеологических кампаний и пропаганды (начиная с традиции ныне знаменитой Косовской битвы 1389 года — поражения турок, напавших на Европу); ему также нужны конкретные и важные факты, которые, как правило, выдаются за безвозвратные. Одним из них было окончательное подчинение албанского населения Косово, которое исторически было мятежным и вызывало нестабильность, численность которого неумолимо увеличивалась в результате более быстрого роста населения по сравнению с сербами.

Кроме того, сербская буржуазия намеревалась свести счеты с пролетариатом, который неоднократно (например, во время всеобщей забастовки в марте-апреле 1981 г., жестоких забастовок шахтеров в феврале-марте 1989 г., неоднократных протестов против дискриминации в оплате труда между сербами и косоварами) подрывал государственный аппарат. Нет ничего лучше национализма, подпитываемого в данном случае антиалбанскими и, после бомбардировок НАТО, антизападными расовыми мотивами, чтобы заманить пролетариат в ловушку межклассового коллаборационизма.

Но сербская буржуазия столкнулась с политикой крупных западных империалистов. Соединенные Штаты, Германия, Великобритания, Италия, несущая структура НАТО в Европе, Франция (которая официально не входит — пока еще не входит — в состав военного командования НАТО), несомненно, имеют между собой серьезные разногласия в интересах, которые рано или поздно вызовут жестокие столкновения. Но в этом Балканском регионе, являющемся границей между Западом и Востоком, стратегическим районом из-за проходящих через него путей сообщения и важным для удаленного контроля над нефтяными районами Ближнего Востока, сегодня все они имеют общий интерес в том, чтобы заметно урезать масштабы аппетитов Сербии, и за Сербией — Россия, которая всегда стремится вернуть себе зоны влияния, в том числе за счет сербского «славянского брата».

Вчера, когда Россия только наблюдала за происходящим, не имея средств что-либо предпринять, Словения, а затем Македония, Хорватия и Босния были поставлены западными империалистами в условия отделения, иногда ценой жестоких войн, от Сербии и создания независимых государств на территории бывшей Югославии, входящих в зоны влияния Соединенных Штатов, Германии и других империалистов. Со вступлением Польши, Венгрии и Чехии в НАТО, фактическим включением Албании на правах военной базы, фактическим превращением Македонии в протекторат США и, наконец, оккупацией войсками НАТО Косово, распределение областей влияния на Балканах получило решающее ускорение.

Для Федеративной Республики Югославии теперь вырисовывается перспектива: сербской буржуазии не разрешается выходить за рамки, очерченные великими западными державами; и если начнется «демократический процесс», зависимость от западных империалистов возрастет, а вместе с ней и еще больше возрастет давление на югославский пролетариат.

Прошло не менее десяти лет, до развала СССР, пока осуществлялся замысел западных империалистов; но для этого ему, как всегда, потребовались устойчивые идеологические предлоги, которые приводят буржуазные и мелкобуржуазные классы, которые еще больше парализуют пролетариат в его политическом хвостизме и экономических и социальных трудностях; ему также нужна была политико-дипломатическая ситуация в межимпериалистических отношениях, способная оправдать военное вмешательство, подобное произошедшему. И вот таким образом западные империалисты, одновременно представляя себя поборниками «прав человека» и свобод косоваров, предоставили себе «право» на военное вмешательство против Югославии только потому, что та не приняла их условия, выдвинутые против нее, что было неприемлемым[1] во время встреч в Рамбуйе. И как это происходит сейчас, с тех пор как исчезло российско-американское господство над миром, нет таких инициатив европейских империалистов, которые не были бы спровоцированы, не находились бы под влиянием или не решались бы более или менее тайно Вашингтоном.

Мир — это продолжение войны другими способами

На империалистической стадии развития капитализма, с точки зрения Ленина, неизбежно, что даже могущественные и империалистические страны попадут на более или менее продолжительное время под влияние более сильных империалистических держав; это влияние может быть сломлено или усилено межимпериалистическими войнами. Империализм характеризуется следующим образом (опять же, по словам Ленина): « Реакция по всей линии при всяких политических порядках, крайнее обострение противоречий и в этой области […] Особенно обостряется также национальный гнёт и стремление к аннексиям »[2] в результате игры финансовой олигархии и ликвидации капиталистической системы свободной конкуренции. Таким образом, политическая реакция не зависит от правительства, которое в данный момент управляет страной: это правительство может быть республиканским или демократическим, как в Соединенных Штатах, правоцентристским или левоцентристским, как в Италии, консервативным или лейбористским, как в Великобритании, христианско-демократическим или социал-демократическим как и в Германии, голлистским или социалистическим, как и во Франции, его политика всегда будет по существу реакционной, поскольку такова стадия, достигнутая империалистическим развитием и защитой интересов этого империализма, которые диктуют основное направление политики буржуазных правительств. Национальное угнетение — это политика, не связанная исключительно с ушедшей фазой старого колониализма, о чем свидетельствует колоссальный рост экономической и, следовательно, политической и военной зависимости большинства стран мира от меньшинства богатых стран. Саммиты большой Семёрки, сегодня Восьмерки (с Россией) — завтра вполне может быть Девятки, с Китаем — призваны продемонстрировать, что судьба мира зависит от горстки стран, империалистических колоссов, угнетающих подавляющее большинство наций. Если первичное угнетение является экономическим — нет лучше способа подчинения страны, чем морить её голодом! — то к нему добавляется еще и политическое, военное, культурное, расовое, религиозное и т. д. угнетение, которое основывается на первичном.

Финансовый капитал, который с начала века безраздельно господствует, постоянно диктует свои приоритеты буржуазным правительствам. Когда меняются экономические и финансовые соотношения сил между странами, меняются и соотношения сил между империалистическими державами. И тогда меняются межимпериалистические союзы. Распад Варшавского договора в результате распада СССР породил мощное притяжение восточноевропейских государств к богатому империалистическому Западу; таким образом, мы перешли от военной «колонизации» этих стран СССР к финансовой «колонизации» западных империалистов и крупных международных монополий, концентрирующих капитал из нескольких стран. И интересы этих крупных монополий, настоящих опорных пунктов империализма, которые командуют, которые подталкивают соответствующие национальные правительства к разного рода действиям — от коммерческих до военных — с целью захвата того, что Ленин называл «экономическими территориями».

Было бы ребячеством пытаться объяснить десятилетнюю войну в Югославии этническими чистками, варварским характером балканских народов, деспотической волей мелких местных диктаторов, религиозным антагонизмом или расовой ненавистью, которые затерялись бы в глубинах веков. Их можно объяснить только на основе марксистских критериев, согласно которым буржуазная политика (и ее следствие — война) всегда зависит от наиболее сильных капиталистических интересов, а в империалистическую эпоху — от экономических интересов трестов, наиболее могущественных монополий. Бомбардировки городов, этнические чистки, массовые убийства, насилие любого рода, в том числе в отношении женщин, детей, стариков, которые являются уделом любой войны, являются материальными средствами, которые буржуазия с обеих сторон использует или пытается использовать для защиты своих интересов, для защиты своего господства от аппетитов противоборствующих буржуазий.

На югославской земле сталкивались и сталкиваются интересы, выходящие далеко за рамки проблемы угнетения косоваров сербами. Интересы, связанные с военной промышленностью, которая может поставлять свои запасы и продукцию, интересы, связанные с самыми разными отраслями промышленности, от телекоммуникаций до черной металлургии, от транспорта до нефтяной промышленности, а также интересы, связанные с соотношением сил между различными империалистическими государствами, в рамках которых европейцы пытаются отвоевать больше автономии по сравнению с Соединенными Штатами, и Соединенные Штаты сохраняют контроль над своими союзниками-соперниками, в то время как Россия изо всех сил старается не остаться полностью маргинализированной на европейской шахматной доске.

Империалистические интересы — единственные, которые преобладают в буржуазном обществе; следовательно, единственную альтернативу следует искать за пределами буржуазных сил, за пределами прогрессивных и реформистских тезисов, за пределами пацифистских или суверенных тезисов: её следует искать в классовой силе пролетариата, которая, несомненно, подлежит возрождению, но кто единственная способна разорвать цепь тысяч угнетений буржуазного общества. Реальной альтернативой никогда не может быть: демократия или фашизм, демократия или диктатура, потому что история убедительно продемонстрировала, что это две стороны одной медали, два метода правления господствующего класса.

От бомбардировок до военной оккупации

Когда международная обстановка диктует необходимость защиты империалистических интересов в военной области, как это много раз случалось со времени окончания последней мировой войны, и особенно с французским империализмом, тогда «верные союзники» сильнейших держав призваны «выполнять свой долг», участвовать в бомбардировке Белграда и оккупации другой страны! И не только из раболепия перед американским большим боссом, но, прежде всего, чтобы получить свою долю добычи. Так произошло с разделением Косово на 5 зон (немецкую, американскую, британскую, французскую и итальянскую), не считая русских, которым удалось отхватить свою небольшую долю.

Средства массовой информации заявляют, что война окончена; победителем является Вашингтон, но также и европейцы, поскольку крупные европейские страны имеют свою долю от Косово. Война окончена, но не будет никакой помощи в восстановлении Сербии, которая останется в условиях удушающего экономического эмбарго, пока Милошевич остается у власти. Разумеется, его персона не является целью; Вашингтон, предлагая цену за его голову, явно имеет в виду, что не потерпит, чтобы какой-либо из его союзников восстановил экономические контакты с нынешними властями этой страны; а сербской буржуазии он вновь заявляет, что та должна отказаться от своих амбиций, довольствоваться своей нынешней ограниченной территорией, своей разрушающейся экономической мощью, отказаться от объединения сербского населения, рассредоточенного по другим государствам.

Война была развязана под предлогом предотвращения гуманитарной катастрофы — и катастрофа произошла без каких-либо потрясений для сил НАТО, занятых методичным разрушением инфраструктуры Сербии. Предлогом для военной оккупации является «защита» возвращения беженцев.

На самом деле речь идет о предотвращении беспорядков, которые могут возникнуть в результате возвращения этих сотен тысяч беженцев в разрушенную страну, где государственные структуры разрушены. Клинтон сказал беженцам, чтобы они не спешили возвращаться; ОАК, которая должна была быть разоружена, была предоставлена 30-дневная задержка, время для создания из своих наиболее безопасных элементов косовской армейской группировки. Угнетение сербов было заменено объединенным угнетением в исполнении США, Франции, Германии, Великобритании и Италии. Какая возможность будет у жителей проводить акции протеста за хлеб, за воду, за свои условия жизни перед лицом вооруженных до зубов солдат? Какие возможности появятся у пролетариев, когда заводы и шахты снова начнут работать в стране, где все важные для экономики объекты охраняются военной техникой? Косовары приветствовали солдат НАТО как «освободителей». Что ж, эти «освободители» на самом деле являются хранителями нового империалистического порядка, который великие державы решили установить в Югославии.

Трагедия пролетариата

Вдругом месте мы подробно анализируем ложно интернационалистское, а на самом деле буржуазное противодействие войне со стороны так называемых «ультралевых». На самом деле в странах НАТО не было никакого противодействия войне со стороны пролетариата. И было невозможно, чтобы из среды пролетариата, десятилетиями охваченного коллаборационистской практикой, парализованного оппортунистическими силами, одурманенного демократическими и электоральными фильмами, внезапно возникла здоровая классовая реакция на начало этой военной интервенции.

Трагедия, которую переживает пролетариат всех стран, еще не осознавая этого, заключается в разрыве с его классовыми традициями, с его опытом интернационалистской солидарности, с его прямой борьбой против буржуазии и её государства на национальном и международном уровнях. Поколения коллаборационистов, продажных хозяевам, политиков всех категорий, предателей пролетарского дела, фальшивых революционеров и фальшивых коммунистов, всевозможных паразитов потратили огромные средства на достижение и поддержание этого разрыва и укрепление господства буржуазии.

Трагедия, которую переживает пролетариат богатых стран, сам того не замечая, заключается в его фактическом соучастии со своей буржуазией не только в эксплуатации наемного труда, но и в еще более зверском угнетении пролетариев бедных стран этой буржуазией. В этом смысле он также несет ответственность за наемное и национальное угнетение этих пролетариев; своим более высоким уровнем жизни он также обязан более жестокой эксплуатации пролетариев и крестьянских масс угнетаемых стран, потому что империалистическая буржуазия использует крохи своих прибылей и грабежей для покупки социального мира, предоставляя ему надбавки.

Именно на этой материальной основе, через эту цепочку угнетения империалистическая буржуазия покупает согласие своего пролетариата, разделенного на разрозненные слои: рабочую аристократию, «гарантированных» рабочих, непостоянно занятых, безработных, люмпен-пролетариат. И говоря о постоянной службе, чтобы добиться этого классового сотрудничества, она спонсирует длинную очередь профсоюзных деятелей («экспертов» по социальным отношениям), экономистов («экспертов» по маркетингу), психологов («экспертов» по кретинизации), организаторов («экспертов» по интенсификации труда), политиков («экспертов» по идеологическим аферам), полицейских в форме или в штатском, чью должность каждый пролетарий знает с рождения.

Возрождение пролетариата как класса, способного к инициативе и борьбе, заключается в разрыве той цепи угнетений, которую буржуазия создала с незаменимой помощью оппортунистических сил. При нынешних условиях подчинения европейского и американского пролетариата своей буржуазии этот разрыв может показаться невозможным. Учитывая его политическую отсталость и с точки зрения защиты условий его жизни и труда, к которым его привела политика и практика трехцветного коллаборационизма, может показаться трудным поверить, что завтра этот пролетариат, дети этих пролетариев смогут поднять голову и взять на себя ответственность за судьбу своей борьбы, своих надежд, своих жизней.

Буржуазия кажется непобедимой; ей удается сломить, развратить, истощить все движения борьбы, которые стремятся вырваться из жестких оков социальных отношений в том виде, в каком она их установила. Так неужели невозможно встать на путь пролетарской революции, на путь радикального изменения современной экономической и социальной жизни, чтобы породить иное общество, такой способ производства, который был бы направлен на удовлетворение потребностей человеческого рода, а не на получение прибыли? Общество, в котором больше не будет необходимости накапливать огромные прибыли и вести войны, чтобы разделить мир на зоны империалистического влияния, по той простой причине, что капиталистический способ производства, который является источником всех ужасов и всех бед современного общества, будет устранен и заменен коммунистическим способом производства, который больше не будет разделять человечество на противоположные классы? Является ли это утопией?

Нет, это будущее человечества. И ради этого будущего пролетарский класс, хотя сегодня, погруженный в тлен вырождающегося общества, которое жертвует ради прибыли миллионами жизней, он совершенно не осознает этого, будет призван к борьбе в борьбе за спасение всего человечества. Экономические, политические кризисы, войны, определяющие ход развития буржуазного общества, — все это свидетельствует о неспособности капитализма разрешить свои собственные противоречия; они все больше усугубляют эксплуатацию и капиталистическое угнетение пролетариев и всего мира. Нарастание классовой оппозиции вплоть до разрыва классового сотрудничества и социального мира — это процесс, который оказывается гораздо более длительным, чем надеялись революционеры вчера и сегодня; но так же, как неумолимы капиталистические кризисы, так же неумолим и процесс созревания классовых антагонизмов. Это будет сам капитализм, это будут сами буржуа, своими попытками преодолеть или разрешить кризисы, которые подтолкнут пролетариат на арену классовой борьбы; это возобновление классовой борьбы не будет результатом сознательного «выбора», а будет результатом материального, объективного результата гигантского накопления производительных сил, которые уже не могут быть втиснуты в капиталистический котел. Его взрыв высвободит классовую энергию; и пролетарский класс, вновь обретя свою классовую программу, заново открыв для себя свои методы и средства борьбы, восстановив свое классовое и международное движение, опять бросится на штурм неба, чтобы навсегда уничтожить капитализм.

Коммунисты, не испорченные демократией, личной политикой, социальным пацифизмом, не ослепленные экономической и военной мощью капитализма, не заключенные в экономические оковы, которыми капитал держит своих рабов, коммунисты-марксисты, которые не позволяют иллюзиям и ловушкам буржуазии обманывать себя, не боятся взглянуть правде в глаза, как во времена красной волны, поднимающейся к революции, так и в серые времена пролетарской апатии. Коммунисты смотрят в будущее, они ориентируются в соответствии с будущим не как утописты, а как материалисты; и именно поэтому они диалектически напоминают пролетариям об их прошлом борьбы, об их революционном прошлом, об этих классовых, интернационалистских традициях, которые их история установила навсегда, с первых революций 1848 года до Октябрьской революции и революционной волны периода после Первой мировой.

Коммунисты-марксисты не отказываются от революционной программы, они не ставят её обоснованность в зависимость от возможности её реализации в течение своей собственной жизни, они не отрекаются от пролетарской революции, потому что она отдаляется во времени. Будучи не индивидуалистами, не вульгарными буржуазными аналитиками, а сторонниками диалектического материализма, они знают, что, отстаивая уроки прошлого, они готовят будущее. Вот почему минимальная, трудная работа, игнорируемая широкими пролетарскими массами всего мира, которая является единственно возможной в настоящее время в этой очень длительной фазе контрреволюции, является необходимым зародышем для роста коммунизма завтра.

Марксистские лозунги сегодня с трудом доходят до пролетариев и считаются непонятными для большинства. Но не лозунги и речи сами по себе изменяют ситуацию; именно изменение ситуаций делает лозунги и речи понятными, изменяя способность пролетариев понимать необходимость борьбы в защиту своих классовых интересов. Коммунисты-марксисты должны отстаивать последовательность своих позиций с течением времени, прилагать постоянные усилия для усвоения марксизма в свете различных возникающих ситуаций, организовывать свои силы в классовую политическую партию, поддерживать свою политическую деятельность в тесном контакте с рабочим классом, и наряду с проблемами его борьбы привнести в нее и в борьбу революционную теорию, которая представляет собой обобщение уроков прошлых пролетарских битв и определяет цель будущих пролетарских битв, больших или маленьких, объективно непосредственных сражений или финальной борьбы.

Без нынешней скромной повседневной работы, которая, как кажется, не имеет результата, революционная коммунистическая партия никогда не сможет завтра возглавить пролетарские массы для завоевания власти, возглавить диктатуру пролетариата, единственный оплот для сопротивления контратакам буржуазии и единственное средство для полного уничтожения капиталистической экономики и проложить путь к коммунизму.

Вопрос самоопределения на Балканах

«le prolétaire» No 449 май-июнь 1999

Cамоопределение для косоваров было обязательным требованием всех тех, кто хотел отказать в своей поддержке бомбардировкам НАТО и при этом не противопоставить себя кампании общественного мнения буржуазных СМИ. Но, хотят они этого или нет, выдвинуть этот лозунг на первое место – значит расположиться в кильватере этой мобилизационной проимпериалистической кампании и ослабить оппозицию бомбардировкам, лишая его всякого антикапиталистического содержания.

Чтобы объяснить, какова позиция марксистов по отношению к этому требованию, хорошо бы процитировать письмо Энгельса конца прошлого века в ответ адресату, который считал, что социалисты должны высказаться за независимость балканских народов. В ту эпоху, когда сербы, босняки, хорваты и т.д. находились в зависимости либо от Австрийской империи, либо империи Турецкой, движение в пользу права на самоопределение этих народов только что появилось на свет. Энгельс ответил следующим образом:

« Мы должны сообща бороться за освобождение западноевропейского пролетариата и этой цели подчинить все остальное. И какой бы интерес ни возбуждали балканские славяне и т.п., но если их освободительные стремления вступают в коллизию с интересами пролетариата, то мне до них совершенно нет дела. Эльзасцы тоже угнетены, и я буду рад, когда мы снова сбудем их с рук. Но если накануне явно надвигающейся революции они захотели бы спровоцировать войну между Францией и Германией, снова натравить друг на друга эти два народа и таким образом оттянуть революцию, то я сказал бы: “Остановитесь! Вы можете терпеть столько же, сколько и европейский пролетариат. Когда он освободится, и вы, само собой, станете свободными, а до тех пор мы не позволим вам становиться поперек дороги борющемуся пролетариату”. То же и со славянами. Победа пролетариата с необходимостью принесет им действительное освобождение, а не мнимое и временное, какое может дать им царь. Поэтому славяне, которые до сих пор не только ничего не сделали для Европы и её развития, а являются для него тормозом, должны обладать хотя бы таким же терпением, как наши пролетарии. Из-за нескольких герцеговинцев зажечь мировую войну, которая унесет в тысячу раз больше людей, чем все население Герцеговины, – не такой должна быть, по-моему, политика пролетариата »[3].

Требование самоопределения народов, требование общее для нескольких классов, следовательно, согласно марксизму, имеющее буржуазную политическую природу, подчинено интересам пролетариата.

В тот момент, когда Энгельс писал эти строки, Балканы уже стали пороховым погребом, который угрожал вспышкой мировой войны, потому что там, через местные национальные притязания и соперничество, столкнулись интересы великих держав. Право на самоопределение народа Сербии или Герцеговины, которое используется в этом столкновении интересов, входит в противоречие с интересами международного пролетариата: именно поэтому оно не должно быть поддержано социалистами.

Несколькими десятилетиями позже, когда мировая война действительно разразилась вследствие действий группы, борющейся за национальные чаяния сербов (убийство наследника австрийского императора в Сараево), Ленин с прямолинейной ясностью возвращается к этому вопросу. Он также отвергает пропаганду за самоопределение, за права малых наций и т.д., когда она используется буржуазией и социал-шовинистами для оправдания империалистической войны; например, царистская пропаганда взялась говорить об освобождении и независимости Польши начиная с того момента, когда она, находившаяся прежде под господством России, была оккупирована Германией.

Ленин пишет: « Быть за войну общеевропейскую ради одного только восстановления Польши – это значит быть националистом худшей марки […] Ставить лозунг независимости Польши теперь, в обстановке данного соотношения сил империалистских соседних держав, значит действительно гоняться за утопией, впадать в узкий национализм, забывать предпосылку общеевропейской или, по крайней мере, русской и немецкой революции […] Все это [факт, что польское государство…, которое было бы тогда создано, было бы лишь территорией эксплуатации для иностранного капитала и полем битвы для будущих войн – прим. ред.] очень верно против лозунга независимости Польши теперь, ибо даже революция в одной Польше ничего бы тут не изменила, а внимание польских масс отвлечено было бы от главного: от связи их борьбы с борьбой русского и немецкого пролетариата. Это не парадокс, а факт, что польский пролетариат, как таковой, может помочь теперь делу социализма и свободы, в том числе и польской, лишь борьбой совместно с пролетариями соседних стран, против узкопольских националистов »[4].

Но в то же время Ленин боролся с социалистами, которые грешили безразличием не по отношению к национальным особенностям, но по отношению к национальному угнетению. Настаивая на ключевом значении революционного пораженчества, он показывает, что усилия для объединения пролетариата через границы невозможны, если оставаться безразличным к национальному угнетению, которое является очень мощным разделяющим фактором. Это влечет за собой особую позицию для пролетариата угнетающей нации и нации угнетенной:

« Пролетариат угнетающих наций не может ограничиться общими, шаблонными, повторяемыми любым пацифистским буржуа, фразами против аннексий и за равноправие наций вообще […] Пролетариат не может не бороться против насильственного удержания угнетенных наций в границах данного государства, а это и значит бороться за право самоопределения. Пролетариат должен требовать свободы политического отделения колоний и наций, угнетаемых «его» нацией. В противном случае интернационализм пролетариата останется пустым и словесным; ни доверие, ни классовая солидарность между рабочими угнетенной и угнетающей нации невозможны […]

С другой стороны, социалисты угнетенных наций должны в особенности отстаивать и проводить в жизнь полное и безусловное, в том числе организационное, единство рабочих угнетенной нации с рабочими угнетающей нации. Без этого невозможно отстоять самостоятельную политику пролетариата и его классовую солидарность с пролетариатом других стран при всех и всяческих проделках, изменах и мошенничествах буржуазии »[5].

Требование самоопределения имеет, прежде всего, «негативную» ценность: уничтожить национальные антагонизмы, основанные на угнетении, демонстрируя пролетариям угнетенных стран, что пролетариат угнетающей страны не является неотъемлемой частью их угнетения, что он полностью отмежевывается от него, что он сражается с ним открыто и без всяких колебаний (а также, говорит Ленин, осуществлять «интернациональное воспитание» пролетариата угнетающей страны, поднимаясь против шовинизма и национального единства)[6]. Это единственное средство для того, чтобы пролетарии угнетенной страны могли бы питать доверие к интернационалистским заявлениям пролетариев угнетающей страны, чтобы они могли констатировать, что существует другая перспектива, чем союз со своей буржуазией: общая борьба пролетариев двух стран против угнетения, а также против всякой буржуазии и капитализма в целом. Целью коммунистов является не освобождение наций и создание национальных государств, а свержение всех буржуазных государств, Всемирная Республика Советов, которая откроет дорогу слиянию наций и объединению всего рода человеческого.

На этой основе, какой должна быть пролетарская позиция в ходе войны в Югославии? Сначала, конечно, пролетарии стран НАТО должны противопоставить себя настоящей войне, отвергнуть её оправдания как империалистическую пропаганду, не продолжать тематику этой идеологической мобилизации (свобода, независимость, самоопределение и т.д. для Косово), но показывать её воинствующую функцию. Затем, пролетарии угнетающей Сербии обязаны без колебаний требовать права на самоопределение жителей Косово; и не только требовать его на словах, но и претворять это в конкретные дела: требуя немедленного вывода войск, проводя по мере возможности антивоенные акции и т.д. Наконец, пролетарии Косово обязаны противопоставить себя косовскому национализму и его требованию независимости, противодействовать антисербскому альянсу с западным империализмом и искать союз с сербскими пролетариями.

Это единственный способ для пролетариев по обе стороны фронта вести себя в соответствии с классовыми интернационалистическими принципами, единственный способ для того, чтобы война привела к усилению классовой боеспособности пролетариата и чтобы вопреки всем разрушениям и жестокостям, она ускорила созревание условий для социалистической революции.

«Ультралевые» и война, или как лучше отречься от революционного пораженчества и пролетарского интернационализма

«le prolétaire» No 449 май-июнь 1999

Вступление

Реакции различных групп и партий, так называемых «революционных» или «ультралевых» (хотя большинство из этих организаций, которые марксизм относит к категории центризма, делают все возможное, чтобы казаться никем иным, как откровенными реформистами), были довольно разнообразными, поскольку они варьируются от провозглашенного противодействия бомбардировкам НАТО до не менее громкой и открытой поддержки Сербии. Однако у них есть одна общая черта, заключающаяся в отрицании марксистских принципов пролетарского интернационализма и революционного пораженчества, а также классовой независимости от любой буржуазной силы или государства.

Защитники Сербии…

Начнем с тех, кто поддерживает сербский лагерь; во Франции только спартаковцы из троцкистской лиги Франции (LTF) открыто придерживаются этой позиции. «Защита Сербии от нападения Франции и НАТО! Поражение французского империализма посредством рабочей революции!» Таков лозунг, громко провозглашенный LTF, которая заявляет, что тем самым она верна Ленину и революционному пораженчеству.

Мошенничество нетрудно доказать. Революционное пораженчество означает, что пролетарии должны прежде всего бороться со своей собственной буржуазией (враг в своей стране, говорил революционер-марксист Карл Либкнехт), а не помогать этой буржуазии бороться с другой. Наилучшая ситуация для революционной борьбы пролетариата — та, когда господствующий класс ослаблен военным поражением, а не, как утверждали социал-шовинисты-оппортунисты, когда он усилен военной победой. Но это никоим образом не означает поддержки противоположного буржуазного лагеря! Против Троцкого, который, пытаясь опровергнуть революционное пораженчество, писал, что «желать поражения России значит желать победы Германии » и, следовательно, занимал социал-патриотическую позицию, Ленин возражал на этому «недомыслию»: «Чтобы помочь людям, не умеющим думать, Бернская резолюция [конференция зарубежных отделений партии большевиков] пояснила: во всех империалистских странах пролетариат должен теперь желать поражения своему правительству »[7]. И в другом месте: « революционный класс в реакционной войне не может не желать поражения своего правительства, не может не видеть связи его военных неудач с облегчением низвержения его. Только буржуа, верящий, что война, начатая правительствами, непременно кончится, как война между правительствами, и желающий этого, находит «смешной» или «нелепой» идею о том, чтобы социалисты всех воюющих стран выступили с пожеланием поражения всем «своим» правительствам. Напротив, именно такое выступление соответствовало бы затаенным мыслям всякого сознательного рабочего и лежало бы по линии нашей деятельности, направленной к превращению империалистской войны в гражданскую »[8].

LTF, очевидно, относится к числу тех людей, которые не умеют думать (точнее: которые не умеют думать по-марксистски); по их мнению, подход революционного пораженчества не должен применяться с югославской стороны (по сути, это было бы поддержкой НАТО, они упрекали нас), потому что таким образом эта сторона, ведущая войну, не была бы империалистической либо потому, что это маленькая страна, либо потому, что, по их мнению, её « само право на национальное существование подвергается нападкам со стороны империалистических держав ». Поэтому необходимо защищать атакованную Югославию, которая ведет справедливую войну: « в нынешней войне мы выступаем в защиту Сербии, не оказывая режиму Милошевича ни малейшей политической поддержки »[9].

Это факты, на которые отвечает LTF: дезертиры из югославской армии, солдаты, которые покидают фронт с оружием в руках, чтобы прийти и освободить протестующих против продолжения войны и отказываются вновь идти в бой (в то время как весь спектр демократической оппозиции режиму Милошевича доказывает его буржуазный характер, выступая за священный союз защиты отечества) — все это эпизоды, демонстрирующие правильность позиции Ленина, справедливость революционного пораженчества, в том числе и в Югославии. LTF не на стороне пролетариев, а в стане их классового врага, в стане тех, кто арестовывает и расстреливает дезертиров. Но сами сербские социалисты уже дали ответ более 80 лет назад, раз и навсегда разоблачив лжереволюционеров в LTF: когда маленькая Сербия подверглась нападению австро-венгерского империализма, они отказались от ловушки защиты нации — хотя в этом случае нельзя было говорить о посягательстве великой державы на ее право на национальное существование! Они без колебаний заняли революционную пораженческую позицию, за что получили высокую оценку Ленина и всех интернационалистов (см. нашу статью по этому поводу).

…Защитники НАТО

За исключением пацифистов и некоторых либертариев (о которых мы говорим в другой статье), среди групп во Франции, называющих себя революционерами, нет открытых сторонников НАТО; чтобы найти их, нам предстоит отправиться в Великобританию. И это снова троцкисты… «Workers’ Liberty», троцкистская группа, выступающая за вступление в Лейбористскую партию, таким образом, придерживающаяся позиций Тони Блэра и британского империализма. Интересно немного остановиться на этом, потому что мы найдем их рассуждения или их лозунги в смягченной, частичной и лицемерной форме у многих других ультралевых групп, позорных последователей своей буржуазии. Эти лозунги гласят «Независимость для Косово! Югославская армия — вон из Косово! Дайте оружие косоварам!» Поскольку эти лакеи социал-империализма все же должны оправдать свое существование и свою роль левого фланга лейбористов, они добавили критический лозунг: «Никакого доверия бомбам или солдатам НАТО!». Согласно WL, выступать против бомбардировок НАТО — значит встать на сторону Милошевича, поддержать войну, которую он ведет в Косово. « Из двух приходится выбрать одно: или Косово и судьба косоваров — это центральный вопрос, или это бомбардировки НАТО. Если центральным вопросом являются косовары и готовность сербов убивать или депортировать 90% жителей Косово, то НАТО следует рассматривать как вопрос, косвенный этим отношениям, а не наоборот. Мы говорим, что главное — это Косово! Косовары имеют право заключать любые союзы, какие захотят, с НАТО или с дьяволом, чтобы спастись от уничтожения. Но левые не должны следовать за ними и не должны им подражать.

Левые не должны оказывать НАТО политического доверия и кредита. Мы ничего не можем сделать, кроме как осудить Милошевича и желать его поражения. Такое поражение не приведет к подчинению сербов, а победа Милошевича приведет к уничтожению косоваров. Этого достаточно, чтобы определить наше отношение. […] требовать прекращения бомбардировок, не требуя вывода югославских (сербских) войск из Косово, вооружения косоваров и независимости Косово, равносильно предательству косоваров. Если бомбардировки прекратятся, прекратятся ли этнические чистки? Скорее наоборот – увеличатся. Мы говорим: дайте оружие косоварам! »[10].

Мы процитировали весь этот отрывок, потому что позиция WL заслуживает ясности. Она повторяет всю аргументацию буржуазной пропаганды, направленную на вовлечение пролетариев в империалистическую войну, выдвигая на первый план судьбу несчастных косоваров (не признавая, конечно, что судьба последних, значительно ухудшившаяся в результате войны, никогда не была ничем иным, как оправданием для империалистов). Она громко и убедительно выдвигает в качестве радикального требования то, что империалисты сотворили, но не признавая этого открыто: создать, вооружить, обучить небольшую косовскую армию (ОАК) и на практике добиться независимости Косово — «независимость» по отношению к Югославии понятна, потому что в отношении того, что было самой бедной, наименее развитой провинцией этой страны, говорить о независимости можно только грустно шутя: эта независимость, потому, будет протекторатом западного империализма, уцелевшим лишь по его доброй воле (есть и другие варианты, например, в настоящее время за кулисами ведутся ожесточенные дискуссии о том, будет ли валюта Косово, хотя и формально Югославии, маркой или долларом!).

Но у WL также есть умение пытаться сохранить свой «антикапиталистический» авторитет, театрально отказываясь доверять НАТО, который они обвиняют в « непоследовательности и политической и военной некомпетентности » (sic!) и т. д. и т. д.. Неважно, что скажет любой интеллигентный буржуа, пока он поддерживает войну, при условии, пока он возрождает и распространяет пропаганду войны! И большинство так называемых ультралевых групп, заявляя о своем несогласии с войной и бомбардировками, под огромным давлением буржуазных СМИ также полностью или частично подхватывают эту империалистическую пропаганду.

Напротив, сознательные пролетарии должны без колебаний отвергать и осуждать эту пропаганду как пропаганду классового врага. Для них главным не может быть Косово (или Сербия, или какая-либо другая родина), это пролетариат всех стран, его ежедневные и долгосрочные интересы, сохранение его возможностей для возобновления своей классовой борьбы, автономно и против всей буржуазии и всех буржуазных интересов. Вот почему коммунисты выдвигают принцип революционного пораженчества, решительного и активного противодействия всем начинаниям национального союза, всем буржуазным войнам, со стороны Сербии или Косово или в странах НАТО, и борются с кампаниями буржуазии, жадными до сенсаций. Способ покончить с реальными ужасами войн, о которых буржуазные СМИ сообщают во всех подробностях (когда это полезно для их хозяев), состоит не в том, чтобы полагаться на один из буржуазных лагерей, которым наплевать на судьбы людей, как еще раз продемонстрировала война в Югославии; единственный реальный, истинный путь — это снова встать на путь революционной борьбы против капитализма. Единственная справедливая и обнадеживающая война, которая действительно положит конец всем войнам, — это классовая война пролетариев всех стран против всех буржуазных государств.

LCR призывает к империализму

В номере своей газеты, озаглавленном не «против войны», а «солидарность с косоварами», LCR пишет: « требуя прекратить бомбардировки, мы призываем к полной солидарности с народом Косово. Давайте организовывать конвои помощи и солидарности. Пусть косоварам будет предоставлено оружие, необходимое для их защиты, для восстановления их права жить в своей стране. За вывод сербских войск и право на самоопределение, независимость Косово. За право на убежище во Франции и Европе для косоваров, которые требуют этого, перед лицом лицемерной политики Жоспен-Шевенемента, а также против принудительного изгнания тех, кто хочет остаться в границах, чтобы продолжать свою борьбу »[11]. Прислужники империализма в WL могли бы подписать весь этот перечень требований. Ничего не упущено, даже отвратительное заявление о противодействии воображаемому принудительному изгнанию беженцев (!) в Европу, которое служит лишь прикрытием для отказа европейских правительств принимать их и размещать в лагерях, где ОАК может вербовать пушечное мясо.

Как и LCR, значительная часть ультралевых взяла на себя лозунг вооружения косоваров, делая вид, что не понимает, что только империализм может на практике реализовать его в форме помощи ОАК (других косовских бойцов нет со времен провала попытки Ибрагима Ругова создать конкурирующее националистическое ополчение — и явно без бойцов на классовых позициях). LCR, в свою очередь, заявляет об этом, поскольку в том же номере своей газеты она сетует на то, что Соединенные Штаты и министр обороны Франции якобы отказались вооружить «Временное правительство» ОАК, которое их об этом просило. Правда в том, что империализм не стал дожидаться, когда троцкисты вооружат косовских националистов: примерно через год Германия и США начали поставлять оружие, а затем и инструкторов ОАК, для которых они являются настоящими боссами. Именно Соединенные Штаты выдвинули ОАК на роль партнера по переговорам с югославскими властями, а затем, после перестановок в руководстве и отстранения непримиримых лидеров, на роль законного представителя косоваров, спонсировав создание этого «временного правительства». ОАК — это не что иное, как нерегулярный отряд на службе у западного империализма, который на практике выполнял вспомогательные функции в войне НАТО. Таким образом, поддержка ОАК является позорной поддержкой этого империализма.

Требование независимости Косово

То же самое касается требований «независимости для Косово» или права косоваров на «самоопределение»: нравится нам это или нет, но эти лозунги полностью соответствуют кампании по мобилизации общественного мнения на войну. Троцкисты отрицают это, подчеркивая, что и НАТО, и Рамбуйетские соглашения подтвердили сохранение существующих границ (но одной из причин отказа сербов от Рамбуйетских соглашений было то, что в Косово был запланирован референдум о самоопределении) и отказались прямо рассматривать право на независимость. Шагая дальше официальных заявлений военачальников и буржуазных лидеров, LCR и ее коллеги действовали бы как настоящие революционеры-интернационалисты, движимые только солидарностью с угнетенными «народами», а не realpolitik буржуазии.

Но если мы вернемся к чтению того же номера «Rouge», то увидим: «немедленное соглашение обязательно будет компромиссом. Но к этому нужно стремиться, если он разрешит возвращение беженцев, вывод сербских войск, временный статус автономии /для Косово/ — с многонациональными силами в рамках ООН или ОБСЕ [организация, объединяющая европейские государства, в том числе Россию, для решения вопросов, связанных с «безопасностью»], чтобы обеспечить его соблюдение и (реальную) защиту населения. […] Бомбардировки и выдвижение НАТО вперед, без какого-либо контроля, ослабили, а не укрепили дело косоваров »[12].

Ясно, что за лозунгами, предназначенных для наивных людей, LCR — мимоходом отказываясь от своего знаменитого требования о самоопределении Косово — призывает к военной интервенции империализма, но при условии, что это будет притон разбойников (как Коммунистический Интернационал называл прародителя ООН) ООН или ОБСЕ, которым выдан мандат! Неужели LCR действительно верит в сказку о том, что у империалистов, как только они надевают знаки отличия ООН, нет другой цели, кроме как реально защитить население? Что касается Фракции НАТО, то она, по-видимому, заслуживает осуждения, потому что не контролируется (кем?)!

На самом деле realpolitik LCR — и других центристских, псевдореволюционных групп — приспособиться к антиамериканским тенденциям, которые особенно сильны во Франции, потому что они соответствуют стремлению трехцветного империализма защитить свою автономию, свой радиус влияния, свои заповедники от все более ожесточенной конкуренции янки-империализма. Принимая сторону империалистической интервенции в рамках, в которых Соединенные Штаты вынуждены идти на компромисс со своими соперниками, а не в рамках НАТО, которую европейские империалисты не могут контролировать, LCR показывает, что она хочет найти себе место на ультралевом фланге из «суверенистского» или «антимаастрихтского» спектра[13]. И что поэтому она не коммунистическая и не революционная, а служит консервации общества и буржуазному империалистическому порядку.

Фразы и бездействие против войны

Мы не говорили о Lutte Ouvrière, потому что в избирательном дуэте, образованном с LCR, именно последняя задает тон в югославском вопросе. Стараясь не одобрять все анализы и выводы своего партнера, LO довольствуется тем, что между двумя организациями нет различий по этому вопросу. Вероятно, у L.O. есть умственные сомнения, но эта политическая солидарность с проимпериалистами из LCR воплотилась в жизнь отказом двух сообщников организовать хоть малейшее выступление против ведущейся войны. Когда вспыхнули боевые действия, PCF, стремясь не допустить возникновения антивоенного движения под пятой сил, критически настроенных или враждебных правительству, призвала к демонстрациям протеста. Организованные без какой-либо популяризации или мобилизации, эти демонстрации — предохранительные клапаны — почти не сопровождались, за исключением случаев, как в Париже, участием большого числа сербов; в провинциях они собрали только несколько бонз и несколько представителей подписавших организаций. Больше не боясь сдвинуться влево, PCF упорно отказывалась организовывать какой-либо протест против войны: нельзя мешать правительству.

LO и LCR, которые, тем не менее, имеют возможность самостоятельно организовывать демонстрации (разве они не собрали 5000 человек на предвыборный вечер в «Зените»?), предусматривали действия против войны только в рамках единства с PCF и профсоюзами. Поскольку PCF ничего не хотела делать, то и «революционеры», ухватившись за благовидный предлог, тоже ничего не сделали! Это не помешало им без стыда разоблачать электорализм PCF, утопившей «Единый антивоенный коллектив» из-за выборов…

Троцкисты из LO и LCR имели прекрасную возможность доказать, что, как они утверждают, они участвуют в выборах, чтобы использовать предоставленную им трибуну. Но на протяжении всей их кампании осуждение войны было лишь второстепенной темой и трактовалось максимально двусмысленно и банально. Когда тележурналист спросил об их позиции по пораженчеству, Арлетт Лагийер перед несколькими сотнями тысяч зрителей отказалась защищать ленинскую позицию и уклонилась от ответа[14]…

Вывод очевиден: фразы против войны — немногочисленные и тем более резкие, что они были адресованы большему количеству людей, — на самом деле были лишь дымовой завесой, призванной замаскировать отказ от каких-либо реальных действий против этой войн, следовательно, замаскировать солидарность на практике и на деле с господствующим классом, его государством и способом производства.

* * *

Во время Первой мировой войны большевики с максимальной резкостью отстаивали марксистскую ориентацию, от которой отреклось подавляющее большинство социалистических партий, идя на поводу у своей буржуазии. Ленин установил, что единственной классовой линией была линия революционного пораженчества, которое подразумевает распад всякого национального союза в защиту «отечества», борьбу в каждой стране против буржуазии и ее государства, а также против слуг буржуазии, таких как «оппортунистические» организации и партии (силы классового сотрудничества) и против «центристских» политических течений, которые, «революционеры на словах и контрреволюционеры на деле », саботируют пролетарскую борьбу, выступают за единство с оппортунизмом и тем самым препятствуют возникновению революционного движения.

Краткий обзор, который мы только что сделали, хотя и не является исчерпывающим, иллюстрирует, что этот центризм — так называемые революционные ультралевые — благодаря своим соответствующим позициям в пользу того или иного буржуазного лагеря и общему отказу от революционного пораженчества представляет собой совершенно новое течение, столь же чуждое коммунистических позиций, как и восемьдесят лет назад. Именно против него также должно возродиться пролетарское революционное движение.

Интернационалистские традиции сербского пролетариата

«le prolétaire» No 449 май-июнь 1999

Вступление

Лидеры НАТО и политические лидеры западного империализма утверждали, что они ведут войну с Милошевичем , а не с сербским народом: необходимо было оставить приоткрытую дверь для будущих переговоров с руководством страны. Сети империалистической пропаганды, особенно среди интеллигенции, не обязаны были принимать такие меры предосторожности. Поскольку им было поручено подпитывать продолжающуюся войну, все аргументы были хороши. Таким образом, почти весь сербский народ был признан виновным в совершенных нарушениях. С другой стороны, власти и весь ряд сербских буржуазных партий и организаций, в первую очередь демократических, апеллировали к национальному объединению во имя многовековых национальных традиций.

Против буржуазии на обоих фронтах и против сильной националистической традиции, взращенной буржуазией, мы хотим напомнить, как сербские, так и несербские пролетарии бывшей Югославии (и Балкан в целом) могут придерживаться другой традиции, своей классовой, революционной, открыто интернационалистской и яростно антибуржуазной традиции.

Первая мировая война разразилась, как известно, в Сараево после нападения сербских националистов, но ей предшествовала война Австрии против Боснии и Герцеговины в 1908 г., «балканские войны» 1912–1913 гг. и итальянское нападение на Турцию. В Первую Балканскую войну произошло столкновение между «Балканским союзом» — который объединял Сербию, Грецию и Болгарию, поддержанных Россией, Францией и Великобританией, — и Турецкую империю, упадок которой стимулировал аппетиты всех крупных европейских государств, и которую поддержали Германия и Австрия. Сразу же после вчерашнего турецкого поражения разразилась Вторая Балканская война между союзниками за дележ победной добычи. Сербия и Греция при поддержке Румынии победоносно сражались против Болгарии при поддержке Германии.

Социалистические партии Балкан, сформировавшие в 1910 году «Балканскую федерацию» для продвижения идеи федерации народов региона, выступали против войн, разоблачая ложь национальных интересов, во имя которых буржуазия каждой страны призывала пролетариев к поддержке войны. В начале Первой Балканской войны два депутата-социалиста проголосовали против войны в сербском парламенте; так же поступил и единственный депутат-социалист в болгарском парламенте. Накануне войны был опубликован «Манифест социалистов Балкан и Турции» , в котором можно было прочитать:

« Мы, социалисты балканских и ближневосточных стран, более других непосредственно заинтересованных в войне, не дадим себя увлечь шовинистической волной. Поднимем еще громче голос против войны и призовем рабочие и крестьянские массы вместе со всеми искренними демократами присоединиться к нам против политики кровавого насилия, влекущего за собой самые гибельные последствия, (распространяем) нашу концепцию международной солидарности.

Пролетарии Балкан ничего не выиграют от военной авантюры, поскольку и проигравшие, и победители увидят милитаризм, бюрократию, политическую реакцию и финансовые спекуляции с обычным следствием высоких налогов и более высокой стоимости жизни, эксплуатации и черной бедности.

[…] На самом деле националистический аргумент для балканских правительств не более чем предлог. Действительная причина их политики есть не что иное, как тенденция к экономической и территориальной экспансии, характерная для всех капиталистических производящих стран. Турецкие соседи ищут в ней те же преимущества, что и великие державы, скрывающиеся за малыми государствами: они хотят, чтобы на рынках размещались их товары, их капиталы и избыточный чиновничий персонал, для которого в кабинетах метрополии уже нет места.

Даже если мы возложим большую ответственность на балканские государства как в предстоящей войне, так и в прошлом, когда они препятствовали внутренним преобразованиям Турции, даже если мы обвиним в двусмысленности европейскую дипломатию, никогда не желавшую серьезных реформ в Турции, мы не хотят умалять ответственность самих турецких правительств.

[…] На кровавый идеал наций решать судьбы народов посредством войны и торговаться за их права и территории мы ответим утверждением настоятельной необходимости, уже провозглашенной Межбалканской и Социалистической Конференцией в Белграде 1909 г., тесно связать, в самой демократической форме, все народы Балкан и Ближнего Востока, без различия расы и религии […] »[15].

Хотя этот манифест носил скорее демократический, чем социалистический характер, тем не менее в нем проявился замечательный интернациональный дух в условиях, когда война разжигала националистические страсти и сталкивала пролетариев разных национальностей друг против друга. Это противодействие национализму со стороны сербских и болгарских социалистов (речь идет о так называемой «узкой» болгарской социалистической партии; «широкие» социалисты встали, как добрые оппортунисты, рядом со своей буржуазией) вновь проявилось по случаю Второй Балканской войны и, еще раз, в начале Первой Мировой войны. Хотя, как говорил Ленин, сербская партия была единственной партией, которая могла по каким-то причинам поддержать войну (поскольку маленькая Сербия подверглась нападению Австро-Венгрии), она была единственной партией Второго Интернационала, кроме большевиков и Либкнехта, выступившей против на голосовании за военные кредиты, выбор, который стоил им жестоких репрессий.

Социализм в Сербии: пролетариат и война

В апреле 1919 г. представитель сербских социалистов писал в журнале Коммунистического Интернационала в статье «Социализм в Сербии»:

« […] Когда в 1908 году хищный австро-венгерский империализм аннексировал населенную сербами Боснию и Герцеговину, молодая и бурная сербская буржуазия воспользовалась случаем, чтобы облечь свои капиталистические вожделения в национальный покров. Она объявила отечество и нацию в опасности. Все для армии! Все для вооружения! Все для национальной обороны!

Сербский пролетариат ответил: Долой войну между народами! Да здравствует международная солидарность рабочих!

[…]Когда в 1912 году Сербия и другие балканские народы объявили войну Турции «для освобождения соотечественников, в течение пяти столетий угнетаемых турецким игом», наша партия осталась верна своим социалистическим и интернационалистским взглядам. […] Она провозгласила и подчеркнула необходимость классовой борьбы и социалистической революции, как единственных средств для освобождения угнетенных классов, а тем самым и закрепощенных народов. Мы заявили протест против раздела и вновь выдвинули наш проект объединении балканских государств в Федеративную Республику. […] В июне 1913 г., через девять месяцев после объявления освободительной войны, началась война между вчерашними союзниками. В этой войне Сербин выпала роль стороны, подвергшейся нападению. Болгарская армия напала на сербскую ночью без формального объявления войны. Несмотря на оборонительный характер войны, наша партия все-таки и на этот раз высоко держала революционное знамя пролетарской солидарности. Еще более энергично, чем в двух предыдущих случаях, она повела решительную борьбу против братоубийственной войны.

[…]Когда в 1914 году Сербия формально подверглась нападению, когда по праву можно было говорить об оборонительной войне,— если это понятие вообще имеет какой-нибудь смысл при существовании капиталистического режима, — наша партия объявила войну империалистической войне. Она громко заявила, что между сербскими и австро-венгерскими пролетариями не существует никакого конфликта, что ответственность за ужасное кровопролитие падает на буржуазию. Мы не колеблясь сказали, что сербская буржуазия играет роль агента царизма и западных банкиров. Мы апеллировали к солидарности и революционности международного пролетариата. Но и о этом случае наш голос остался почти одиноким во втором Интернационале. […].

В настоящее время возникает вопрос, изменилась ли точка зрения сербской социалистической партии, или вернее, сербского пролетариата за время трехлетней оккупации и после объединения сербского народа? На этот вопрос я, не боясь опровержения, могу ответить: нет […] » [16] .

В подтверждение этого в статье Ильи Милкича приводятся различные заявления сербских социалистов против социал-патриотизма и в пользу русской революции; и, в ответ на просьбы тогдашнего сербского правительства о военном вмешательстве союзников Антанты против революции, вспыхнувшей в соседней Венгрии (мы в апреле 1919 г.), речь идет об организации социалистами всеобщей забастовки в крупных городах страны. Упоминается также несколько случаев братания сербских солдат с венгерскими революционерами, что заставляло сербских офицеров опасаться мятежа своих войск.

Балканская коммунистическая федерация

Перед войной социалистические партии Балкан (Сербия, Румыния, Болгария, Греция) образовали Балканскую коммунистическую федерацию для борьбы с национальным антагонизмом и продвижения идеи федерации народов региона. Третья Балканская социалистическая конференция, состоявшаяся в Софии в январе 1920 г. (предыдущие состоялись в 1910 и 1915 гг.), приняла решение о присоединении к Коммунистическому Интернационалу под названием «Балканская коммунистическая федерация ». Вот один из пунктов резолюции о вступлении в Интернационал:

« 3. Положение балканских народов, созданное войнами, и здесь приведшими к глубочайшим изменениям в экономической жизни, характеризуется колоссальной концентрацией капиталов, колоссальной монополизацией орудий производства и обмена и непримиримыми классовыми противоречиями — с одной стороны, и экономическим разорением, голодом, нищетой и гибельным истощением рабочих масс — с другой. Балканские буржуазные партии оказываются неспособными справиться с создавшимся положением и громадными нуждами рабочих масс.

При таком положении балканским государствам предстоит финансовый крах, как следствие войн, невыносимого бремени огромных государственных долгов и тяжких финансовых обязательств, наложенных на них великими империалистическими державами Антанты. Разъединенные, враждебные друг другу, зависимые и подчиненные империалистическим державам Антанты, балканские государства не могут в своих территориальных границах восстановить свою хозяйственную жизнь на основе капиталистической системы без помощи европейского капитала […]Если прибавить к этому еще территориальную тесноту, запутанность неразрешенных национальных проблем и реакционные и насильнические формы управления, к которым прибегает буржуазия на Балканах, то получается безвыходно тяжелое положение, от которого балканские народы не могут освободиться при своей разделенности и при современных капиталистических отношениях. Объединиться же в федерацию балканских государств при господстве правящих ими национальных буржуазий они не в состоянии в виду упорства и мегаломании последних п вследствие тех препятствий, которые будут несомненно выдвинуты в этом случае в каждом из этих государств династиями, монархизмом и милитаризмом.

Все эти условия, создавшие такое положение в балканских странах и рост коммунистического движения в них, при наличности пролетарских революций в Европе, — заставят балканские коммунистические и социалистические партии в скором времени захватить в свои руки политическую власть и, установив диктатуру пролетариата и малоимущих масс, опирающуюся на рабочие, крестьянские и солдатские советы, учредить Балканскую Социалистическую Советскую Республику »[17].

* * *

Оккупация Сербии Австрией в 1915 году положила конец существованию Сербской социалистической партии, восстановить которую удалось только в 1918 году, после окончания мировой войны. 25 апреля 1919 года в Белграде путем слияния социал-демократических партий нового государства был организован учредительный съезд Югославской социалистической рабочей партии, секции Коммунистического Интернационала. Социал-демократические влияния и практика все еще сильно присутствовали в ЮСРП. Но на следующем съезде, в Вуковаре (20—25 июня 1920 г.), господствовавшее «центристское» течение потерпело поражение; были приняты позиции, более близкие к революционному коммунизму, такие как отказ от организации федерального типа, отражавшей национальные разногласия, в пользу централизованной организации, и партия получила название Коммунистическая партия Югославии.

Здесь у нас нет возможности детально проследить риски образования этой партии, ее действия перед лицом непрекращающихся репрессий и ее внутриполитическую борьбу; внутреннюю борьбу, обострявшуюся двусмысленными директивами Интернационала, в частности по национальному вопросу. Но в заключение сделанного нами краткого очерка этой живой интернационалистской традиции, которую контрреволюция стерла из памяти и которую подавляющее большинство революционных притязаний не в состоянии напомнить сегодня пролетариям Сербии, Косово и других буржуазных государств Балканы, поучительно перепечатать следующий текст.

Платформа Независимой рабочей партии Югославии

Эта партия была сформирована в начале 1923 г., чтобы справиться с запретом КПЮ; официально не признавая себя ни коммунистической, ни связанной с Интернационалом, её терпели 18 месяцев. Это позволяло ей использовать те немногие возможности легальной работы, которые существовали в реакционном Королевстве Югославия, и особенно в предвыборный период. Ниже мы публикуем предвыборную программу этой партии. Мы не сторонники участия в выборах, потому что они, какова бы ни была цель, укрепляют демократические иллюзии среди пролетариев; но если и возможно, чтобы это участие имело оправдание в качестве платформы для обращения к массам, то этот случай имел место в Югославии в то время, когда были репрессированы коммунистические активисты, пролетарские организации и профсоюзные деятели.

Читатель увидит, что эта предвыборная программа, от которой наши современные троцкистские и экстремистские электоральные поборники отшатнутся от ужаса, не пошла на уступки реформистским, демократическим и парламентским иллюзиям. Лица находят сомнительные формулировки, такие как «единый фронт борьбы Балкан», «рабоче-крестьянская республика», что отчасти можно объяснить стремлением избежать таких терминов, как «советская» или «диктатура пролетариата» из-за цензуры и репрессий; но этот текст, о котором мы сегодня не повторяем тех же формулировок, однако совершенно свободен от шовинизма и пропитан горячим революционным духом, что свидетельствует об интернациональном духе пролетарского авангарда в этой стране в то время. Именно к этой пролетарской традиции, к этому интернациональному духу должен возвратиться балканский пролетариат.

Избирательная платформа против абсолютистского и милитаристского наступления сербской буржуазии

«Партии буржуазии и «демократические» партии угнетенных народов показали свою политику. Их «демократия» и их «парламентаризм» показывают, что на самом деле они борются не за свободу и солидарность народов и за права рабочих, а скорее за власть монархии и милитаризма, за право капиталистов эксплуатировать рабочих. и крестьян всех народов Югославии.

Против этого абсолютистского наступления пансербской реакции необходимо срочно мобилизовать широкие массы рабочих и крестьян и образовать единый фронт против угнетения наций и эксплуатации классов. Борьбу надо вести за свободу национальностей и за республиканскую рабоче-крестьянскую власть.

Участвуя в избирательной борьбе, Независимая рабочая партия Югославии считает своим долгом еще раз напомнить, что не путем «демократии» и выборов будет свергнут кровавый режим капиталистической буржуазии и помещиков. Режим угнетения национальностей и национальных меньшинств, режим террора и абсолютизма будут свергнуты только вооруженной борьбой рабочих и крестьян. Только в этой борьбе будет установлена власть городского и сельского пролетариата […]».

Эта предвыборная программа, после перечисления ряда экономических и социальных требований в 17 пунктах, которые мы здесь не приводим, заканчивается следующим образом:

«— За борьбу против империализма балканских государств, за осуществление единого фронта борьбы Балкан!

— За добровольный союз всех народов Балкан в рабоче-крестьянскую федерацию балканских республик!

— Борьба за рабоче-крестьянскую республику есть единственный выход из создавшегося положения, единственную власть, способную защитить себя от абсолютистского и милитаристского наступления пансербской буржуазии! » [18].

Предисловие к Балканской войне

«Communist Left» No 10-11 1997

Вступление

Cледующая статья о «Балканской войне» была опубликована в итальянской газете «L’Avanguardia» 1 декабря 1912 года. Автор Амадео Бордига был в то время одним из ведущих членов Социалистического молодежного движения Италии. Она была частью борьбы, которую вели, особенно её молодые члены, внутри Социалистической партии Италии за пролетарские марксистские принципы. Только эта тенденция, первоначально известная как абсентеистская фракция, смогла вести последовательную борьбу против вовлечения в Первую мировую войну. Эта же тенденция, которую мы сегодня представляем, была центральным ядром, движущей силой формирования Коммунистической партии Италии — Бордига стал её первым генеральным секретарем.

Те тенденции в мире, которые выступали против Первой мировой войны, с энтузиазмом тянулись к Москве и созданию Коммунистического Интернационала. Коминтерн с самого начала выступил решительно и непримиримо против войны. Действительно странно, что это же наследие используется разного рода организациями в качестве предлога для принятия какой-либо стороны в недавнем конфликте в Югославии, а не пораженчества и братания между конфликтующими силами.

«Большие державы» и Югославия

ВБалканской войне 1912 года участвовали государства на южной окраине Австро-Венгерской империи. Это была область конфликтующих империалистических интересов, в которой борьба «больших держав», простиравшихся на Ближний Восток, нашла в этом районе свой фокус. Буржуазные историки пускают в ход причудливые представления о том, что один-единственный выстрел в Сараево вызвал Первую мировую войну. Настоящей причиной были конфликты и военные союзы больших держав, и для капиталистов не имело особого значения, с чего все началось. Военное поражение центральных держав (Германской и Австро-Венгерской империй) привело к реорганизациям, навязанным Версальским договором. «Балканский вопрос» был решен путем присоединения балканских государств в единую страну — Югославию. Это был компромисс между конкурирующими английскими и французскими интересами, разрешившийся распадом Османской империи. Франция хотела просочиться в Османскую империю и укрепить её, а Англия хотела её разрушить.

Побежденная Германия под влиянием гиперинфляции 1923 года, краха Уолл-Стрит и последующей депрессии повернулась к фашизму в своей реорганизации и возвращении утраченных территорий. Она нашла естественного (но ненадежного в военном отношении) союзника в лице фашистской Италии. Вторая мировая война должна была в основном оспорить итоги Первой. На этот раз Франция потерпела самое разрушительное военное поражение, а Германия оказалась победителем на обширных территориях Европы. Сталинская Россия дипломатически перешла на другую сторону, объединившись с Германией, чтобы еще раз разделить Польшу (сталинизм стал возрождением национальных интересов России).

Следующий шаг Германии был явно направлен против России, о чем Черчиллевский Лондон знал заранее благодаря своей разведывательной сети. Смена режима в Белграде с поддерживающего страны Оси на про-лондонский (в то время как Москва все еще была твердым союзником Гитлера) спровоцировала немецкое вторжение в Югославию, а затем в Грецию. Белградский переворот был спланирован Лондоном, чтобы довести Германию до предела, сильно отсрочив вторжение в Россию. Лондон беспокоился о перспективе развала России, и он стремился сохранить её в войне против Германии. Это была традиционная стратегия Англии по отношению к континентальным противникам — Европа должна оставаться разделенной, и если одна страна станет доминировать в ней, то она должна быть протянута до абсолютного предела, до истощения. В конце концов, именно так была побеждена и наполеоновская Франция.

Убийства и разрушения в результате оккупации Югославии странами Оси хорошо задокументированы. Возникли партизанские движения, поддерживаемые различными силами за пределами страны. Лондон предпочитал партизан Тито в качестве военного средства. Поддержка в виде оружия и агентов исходила от Черчилля до такой степени, что стало очевидно, что Тито был его предпочтительным выбором в качестве силы, способной удовлетворить стратегические потребности Англии. Миф о революционном исходе партизанского движения, явная фальсификация (поддержал бы Черчилль что-нибудь пролетарское?), он был придуман для оправдания различных политических идеологий, особенно троцкизма.

Послевоенный конфликт между Тито и Сталиным, отражавший конкурирующие влияния в Восточной Европе, преподносился как отражение классовой борьбы. Югославская экономика, неуклонно приближавшаяся к экономике Центральной Европы, а затем ко всеобщему мировому рынку, была адаптирована к формам так называемого «рабочего контроля/участия». Различные левые группировки тогда называли его социалистическим, «выродившимся рабочим государством» и так далее.

Последствия кризиса капитализма

Будучи сателлитом всеобщего рынка, Югославия стала источником дешевой рабочей силы, более дешевых продуктов и еще более дешевого туризма. Влияние Германии на Балканы все время росло. Наконец, растущий кризис капитализма и всплеск подлинной классовой борьбы рабочих оказали разрушительное воздействие на финансово обанкротившиеся Балканы — сама Югославия распалась как национальное государство.

Столкнувшись с растущей враждебностью рабочих по причине растущей цены кризиса, различные слои буржуазии, фактических владельцев и распорядителей капитала, придумали свое традиционное оружие — национализм и ненависть ко всем остальным. Югославия находилась в процессе распада на свои региональные государства. Фактически Сербия была региональным хозяином, сохраняя свой контроль над Черногорией и господство над албанским населением в провинции Косово. Она была готова оспорить контроль над частями Хорватии и Боснии для создания Великой Сербии.

Большая ошибка сравнивать нынешние события в бывшей Югославии с событиями Второй мировой войны, хотя вновь появились термины, использовавшиеся в 40-е годы, — сербские четники (отброшенные Черчиллем как ненадежные в пользу сил Тито) и хорватские усташи. В 1940-х годах в Югославия воевала с вторгнувшимися в нее внешними державами. События 1990-х годов, напротив, носят доморощенный характер, это ответ югославских интересов на экономическую катастрофу. Единственный способ отвлечь и вовлечь часть населения в свои планы — разыграть националистическую карту. Большие державы здесь, чтобы поддержать соперничающих игроков, прокси-клиентов, защищая при этом свои собственные доли в этом регионе. Большая разница в том, что на этот раз настоящий большой мальчик, США, готовится принять участие в действии! Это первая прямая опора дяди Сэма на материковой части Европы.

Распад бывшего югославского государства, до того пригодившегося всем основным капиталистическим державам, с самого начала был проблемой для Европейского сообщества. Это стало источником нестабильности на его юго-восточной границе. Соблазн добротной наживы из этого краха был слишком велик для Германии. Югославская национальная армия (ЮНА), оснащенная и обученная для защиты границ своей «патриотической родины», оказалась крайне ненадежной в борьбе с народными волнениями и требованиями отделения. Подразделения ЮНА были только рады, что их отвели, почти соревнуясь в том, как быстро смогут эвакуироваться обратно в Сербию. Именно офицеры, связанные с бывшим аппаратом Коммунистической партии, позаботились о том, чтобы как можно больше военной техники осталось для честолюбивых местных сербских националистов. Словения вышла из Федерации, а Хорватия была признана Германией независимым государством; и на том все.

Сербия отреагировала тревожным призывом ко всем другим сербам, оставшимся «за границей», к защите «своих» интересов от всех остальных. Хорваты и боснийцы должны были быть изгнаны из «сербских» районов – применение «этнической чистки» стало страшным и ужасающим зрелищем. Это был способ заставить сербское население выбрать сторону; и если бы они не участвовали в этих событиях, возникший конфликт вынудил бы других вступить в гражданский и «этнический» конфликт. Надежные подразделения ЮНА использовались для оккупации восточной части Хорватии — осада и разрушение Вуковара в 1991 году было четким сигналом хорватам держать строй.

Тем не менее было очень трудно вовлечь большую часть рабочего класса в бывшей Югославии в непристойные националистические и расистские разглагольствования различных противоборствующих политических зверинцев. Нежелание сербских рабочих участвовать в борьбе со своими товарищами по работе сохранялось во время безудержной инфляции, в основном вызванной международным эмбарго на торговлю с Сербией. Бряцание оружием со стороны хорватских лидеров в Загребе не могло заставить рабочих участвовать как-то иначе, кроме как в качестве зрителей в фарсовых представлениях солдат, щеголяющих в шикарных современных версиях церемониальных «феодальных» одеяний. Так было и после обстрелов прибрежных курортов Сплит и Дубровник на очень протяженном побережье Хорватии. Как и многие силы, участвующие в боевых действиях, большое число вовлеченных в «этническую чистку» боролось за возвращение в привычные места проживания.

В 1992 году сцена была готова для главной драмы «Босния». В Боснии «смешанное» население, где сербы встречаются с хорватами, а мусульмане зажаты между ними, как в пасти тисков. Ибо сербские националисты, используя этнические чистки, изгнали мусульман из деревень и городов и стремились захватить столицу Сараево, пытаясь доминировать в самой Боснии. Потерпев неудачу, они создали свою «Республику Сербскую» и безжалостно взялись за пошив лоскутного одеяла уже захваченной территории. Это, в конце концов, решило её судьбу, доведя ресурсы до предела в «окружении» мусульманского центра Боснии. Тем временем хорваты боролись с мусульманскими силами за Мостар. Чтобы не отставать, сербы Боснии и Хорватии стремились ликвидировать мусульманский анклав Бихач. Развернулась трехсторонняя борьба, когда хорваты переходили на другую сторону в соответствии со своими интересами, временами сражаясь против мусульман и сражаясь вместе с ними. Это, как правило, отражало интересы и позиции наблюдающих крупных держав, а также их решения.

Ни противоборствующие националистические силы, ни наблюдающие за ними крупные державы не смогли решить ни одного из затронутых вопросов. Как бы ни были проведены разделительные линии, даже с «многонациональной» Боснией, о которой мечтали руководители Сараево, проблемы решить не удалось. В военном отношении перекройка линий фронта с созданием очагов беженцев на «зачищенных» территориях является практически невыполнимой задачей. Соединение хорватских и мусульманских территорий означает вытеснение сербов и, таким образом, участие в игре сербских националистов, которые и затеяли весь конфликт.

«Мультиэтническое» решение противоречит процессу, начатому сербскими националистами, захвату собственности и предприятий, контролируемых другими, лишению всего путем превращения людей в беженцев. Ведь это насквозь буржуазное решение, избавленное от осторожных тонкостей увольнений и законных выселений. Создание «мультиэтнической» Боснии, с возвращением людей в родные места, — прямая угроза всем заскочившим местным диктаторам, составлявшим «Республику Сербскую», если оставить в стороне вопрос судебных процессов над военными преступниками. Вот почему нет перспективы воссоединенной национальной Боснии.

Трясина национализма

Национализм следует рассматривать как программу буржуазии. По большому счету, это стадия, через которую проходит господство буржуазии. Это идеальная форма, с помощью которой можно убедить население в необходимости защищать местный капиталистический класс. Именно через это «национальное» государство находит свое пристанище идея тождества интересов всех классов. В этом патриотизме, в этой опеке над «народом» должны быть заинтересованы все. Ведь только так можно убедить большинство населения защищать «своих хозяев» налогами, а в военное время — кровью. Есть ли у них другой способ убедить рабочих мирно платить налоги, а во время войны рисковать жизнью за интересы крупных фабрикантов и землевладельцев?

Национализм представляет собой отвлекающий маневр, проклятие для рабочего класса. Это не этап, который должен быть завершен, прежде чем рабочий класс сможет отстаивать свои собственные потребности. В случае с Ирландией ирландская буржуазия оказалась и неспособной, и не желающей добиться национального объединения со всем островом. Значит ли это, что историческая роль ирландского рабочего класса навсегда приостановлена из-за неспособности «своей» буржуазии? Конечно нет!

Тем более национализм не является чем-то, чем рабочий класс может пользоваться как ему угодно: диктатура пролетариата есть государственная форма (которая отмирает), но не имеет никаких черт, схожих с буржуазным национальным государством, за исключением того, что она представляет собой классовое господство. Пролетарская оппозиция национальному гнету заключается в ликвидации гнета (через прекращение эксплуатации и уничтожение классов), а не в реорганизации национальных государств.

Именно в этом свете следует рассматривать твердую защиту Лениным «права на национальное самоопределение». Ленин был за то, чтобы сломать империалистическую и колониальную хватку угнетающих наций, а не просто создать множество более мелких государств. Он был за освобождение рабочего класса в угнетенных странах от национализма, а не за его замену возрождением мелких национальных конфликтов.

Национализм также используется как орудие запугивания — посмотрите, как указывают буржуазные СМИ, какой хаос возникает, когда рушится демократическое государство. В средствах массовой информации широко освещаются все ужасы, происходящие при распаде существующих национальных государств, от бывшей Югославии до Руанды. Наглядный урок ясен: граждане могут безопасно спать в своих кроватях только в том случае, если выживет демократическое национальное государство. Любая угроза для него чревата катастрофой для всех! И эта угроза используется для того, чтобы еще больше связать граждан, несмотря на их все более ужасающие условия в связи с развивающимся кризисом, еще больше сблизить их с кликой, управляющей различными странами.

Но распад национальных государств под воздействием нарастающего кризиса создал новые возможности для крупных международных игроков. Сначала все заламывали руки и сетовали на бойню. Сербия активно решала свои проблемы, депортируя избыточное население (например, этнических венгров на севере, а также мусульман и хорватов) и наживаясь на бегстве сербских беженцев. Хорватию сдерживало давление со стороны ЕС, потому что в конечном итоге она захотела присоединиться к европейскому общему рынку. Ужасная кровавая баня во время осады Сараево использовалась как предлог для интервенции — угрожающие звуки доносились особенно из Парижа. Лондон стремился действовать осторожно, фактически защищая стратегические интересы Сербии, следя за тем, чтобы баланс сил не слишком сильно смещался в сторону сербов. Сербия продолжала смотреть через плечо, чтобы Россия выступила гарантом, но обанкротившейся России было трудно следить за своими границами. Единственным игроком, заинтересованным в возобновлении всего вопроса, станут США.

Инструменты международного вмешательства все время проходили апробацию. Нарастал спрос на участие ООН в форме гуманитарной помощи и «защиты» безопасных районов (на самом деле разоруженных мусульманских анклавов). Неспособность миротворческих или призывающих к миру сил была показана на экранах телевизоров всего мира. На самом деле это была очень искусная манипуляция «общественным» мнением, поскольку она готовила почву для более решительного «международного» вмешательства — на этот раз с применением сил НАТО. Голубые каски сил ООН были заменены на камуфляжные каски войск НАТО, а по сербским позициям были нанесены продолжительные воздушные удары, чтобы «убедить» их принять новое спонсируемое американцами решение проблемы — Дейтонское соглашение. Это Соглашение отражает на данный момент разделение бывшей Югославии между сербскими и хорватскими интересами. Пародия на якобы демократические выборы состоялась, хотя выселенных жителей не пустят обратно в свои бывшие дома. «Этническая чистка» теперь институционализирована.

* * *

Паническое бегство с целью втянуть себя в националистическую резню в бывшей Югославии не ограничивалось только буржуазной прессой — в дело вмешивались и другие.

Откровенно пагубную роль сыграла организация, называвшая себя «Революционной коммунистической партией», и её издание «Живой марксизм». РКП живет славой, достойной наследницей славы дискредитированного «марксиста» Гайндмана, бросающего вызов тому, что она считала мнениями, выраженными главными капиталистическими лидерами. Она заявила, что прежде чем бороться со своими противниками, буржуазия сначала демонизирует их. Поэтому он выступает против демонизации врага и тем самым объективно выражает буржуазные интересы другой стороны. РКП заявила, что сербов демонизируют, и приступила к прямому представлению позиций самого вопиющего сербского национализма. Выставка, демонстрирующая резню сербов в концентрационных лагерях во время Второй мировой войны, использовалась для оправдания «этнической чистки» хорватов и мусульман в качестве упражнений по самозащите.

Наиболее оппортунистическую роль сыграла ныне распущенная троцкистская «Рабочая революционная партия» и её газета «Рабочая пресса». Видя крах сталинизма, она стремилась перейти на эту освободившуюся почву. WRP хотела воссоздать народное фронтовое движение, наподобие возникшего во время гражданской войны в Испании в конце 1930-х годов. Помощь Испании была заменена на помощь рабочим Боснии в попытке проникнуть в этот воюющий анклав и повлиять на него.

Сараевский режим Изетбеговича гордился тем, что представляет представителей всех национальностей, сербов, хорватов и мусульман, а также тех, кто заявляет о своем смешанном происхождении. Так развивалась концепция многонационального государства, как инструмента борьбы с окружающими силами. Это сплачивающий боевой клич за воссоединение Боснии и пролитие новой крови за господство буржуазии. «Мультиэтническая» перспектива Боснии была привлекательна для США, которые искали свою долю в этом районе. После насильственного разоружения сербов, согласно «Дейтонскому соглашению», США приступили к перевооружению «полиэтнических» сил, чтобы позднее перестроить линию фронта.

Те, кто продолжают защищать «мультиэтнический» характер государств, будь то в рамках европейских «равных возможностей» или американской «политкорректности», в противовес прежнему узколобому национализму, объективно проводят необходимые реорганизации капитализма в его стремлении к увеличению прибыли и снижению затрат. Они также помогают подготовить новые угнетения, новые страдания и новые бойни — и дальнейшую институционализацию безработицы, бедности и выселения, а также любые другие планы капитализма для всех нас в будущем.

Балканская война

«l’Avanguardia», 1.12.1912

Вступление

Хотя мы еще не можем оценить исторические последствия резни, поскольку она приближается к концу, мы можем, по крайней мере, рассмотреть её несколько объективно с социалистической точки зрения.

Говорят, что балканские народы борются за дело цивилизации, свободы и независимости народов; считается неоспоримой догмой, что исчезновение Турции с карты Европы станет прочной основой для экономического и социального развития Востока, и поэтому социалисты должны его приветствовать. Перед изумленной Европой прекрасный жест четырех государств принял историческую физиономию крестового похода и революции одновременно. Он приводил в восторг христиан и республиканцев, националистов и социалистов, которые наперебой аплодировали войне.

Но реки крови и огня, которые хлынули из стран, опустошенных одной из самых кровопролитных войн за всю историю, хотя и радуют националистов и теоретиков резни, только заставляют нас проклинать и служат нам предостережением на будущее.

* * *

Здесь перед нами во всей своей остроте встает историческая проблема: какую позицию должны занять социалисты в так называемых «войнах за независимость», стремящихся к освобождению угнетенной национальности от чужеземного ига?

Кто-то скажет: поскольку история учит нас, что национальная свобода является предварительным условием развития капиталистической буржуазии и последующей классовой борьбы, ведущей к социализму, социалисты должны благосклонно относиться к войнам за независимость.

Мы обсудим этот вывод, который является почти софизмом, с очень скромной целью расшатать основы слишком общепринятого предубеждения.

Во-первых, посыл о том, что буржуазии для своего развития нужна «национальная свобода», неверна. Буржуазии нужно только оторвать государство от феодальных олигархий и установить демократический политический режим. Поскольку для этого необходимо сотрудничество с массами, буржуазия старается сделать эту борьбу народной, придавая ей в тех случаях, когда аристократия принадлежит к некоренной нации или расе, патриотическое содержание.

Так, например, в Италии и Германии, где завоевание власти буржуазией в качестве экстранационального вопроса было решено войнами 59 и 66 годов. Во Франции, напротив, борьба между аристократией и буржуазией носила революционный характер и фундаментальную физиономию гражданской войны. Следует понимать, что эти примеры имеют относительную ценность, поскольку исторические факты не так четко классифицированы или каталогизированы.

Более того, поскольку понятия расы и национальности столь изменчивы исторически и географически, они всегда хорошо приспособлены к интересам олигархических капиталистических групп, в соответствии с потребностями их экономического развития. Только после пройденных событий подхалимская история может реконструировать фантастические, сентиментальные мотивы и создать патриотическую и национальную традицию, которая так хорошо служит проницательной буржуазии противоядием от классовой борьбы.

Но партия, представляющая рабочий класс, должна присмотреться. Мы рассматриваем ирредентизм как не более чем хитрую реакционную уловку. Даже с точки зрения — мы её сейчас пересмотрим, — которая говорит, что буржуазия должна продолжать свое развитие и т. д., ирредентизм не оправдан. Ницца и Триест более промышленно развиты, чем большая часть Италии.

* * *

Мы не сравниваем себя здесь с балканскими регионами. Мы принимаем как факт, что Болгария, Сербия и т.д. более цивилизованны, чем Турция. Может быть, на этом основании есть какое-то право на вооруженное отвоевание территории, подвластной менее цивилизованному государству?

Мы не ставим вопрос о том, справедлива или несправедлива война в таком случае; история не оправдывается, она просто наблюдается. Мы просто обсуждаем позицию, которую должна занимать революционная классовая партия в этих конфликтах.

Должна ли партия поддерживать войну, чтобы ускорить развитие буржуазии в еще феодальной стране?

Наш ответ — нет, и мы приветствуем героическую позицию тех сербских и болгарских товарищей, которые выступали против войны.

На самом деле это первая причина: война, может быть, и могла быть выгодна более передовым народам, но возможно и обратное, с противоположными результатами; даже по теории воинствующих социалистов (?) типа Биссолати. Одной этой неуверенности было бы достаточно, чтобы настроить против вооруженного конфликта всех верных сторонников прогресса. При условии, что они все еще не верят в Бога. Но демократия, при наличии времени и… продажности, падает даже так низко.

С другой стороны, даже если бы решение конфликта было таким, чтобы дать большую свободу народам отвоеванной территории, ничто не доказывает, что были бы получены лучшие условия для развития социализма. Вот почему:

1. Возросший авторитет династической, военной, а иногда и жреческой олигархии (у народов, ведших войны).
2. Усиление национализма и патриотизма, задерживающее организацию пролетариата в интернациональную классовую партию.
3. В побежденной стране усиление расовой ненависти и жажды мести расе, которая когда-то господствовала, а теперь угнетается, если не уничтожена полностью.
4. Очень серьезный факт вырождения рас после того, как здоровые народы были истреблены войной, уменьшение населения, вызванное массовыми убийствами, болезнями, голодом и т. д., и огромное уничтожение богатства с последующим экономическим кризисом и невозможностью развития промышленности и сельского хозяйства из-за недостатка капитала и рабочей силы.

Поэтому представление о том, что война ускоряет наступление социалистической революции, есть вульгарный предрассудок. Социализм должен выступать против всех войн, избегая придирчивых различий между захватническими войнами и войнами за независимость.

Остается удалить сентиментальное возражение: Но тогда вы хотите продлить нынешнее положение дел и турецкое угнетение христиан? Но это социализм реакционеров!

* * *

Вообще нельзя рассуждать об истории на почве сентиментальных предрассудков. Тем не менее, мы противопоставим им некоторые соображения. Зло лечится устранением его причины. Сейчас будет преувеличением сказать, что причиной беспорядков на Балканах является турецкое правление. Есть много других причин. Честолюбие самого передового из подлых старых государств, которые всегда разжигали огонь расовой ненависти. Вмешательство цивилизованной Европы, извергнувшей туда монахов, священников и беспринципных спекулянтов, вызвало мусульманскую реакцию. Но причина в расовой ненависти, которая не может быть устранена посредством войн. Точно так же, как болгары и греки замяли свою яростную взаимную ненависть, они смогли попытаться достичь общего балканского соглашения. Можно ли утверждать, что турецкая олигархия была против этого соглашения больше, чем честолюбивые олигархии четырех маленьких государств?

Во всяком случае наше утверждение, основанное на социалистических принципах, таково: социалисты должны противостоять этой войне. Если бы Интернационал был достаточно силен, чтобы избежать войны, у Интернационала хватило бы сил решить и балканский вопрос без резни.

Заявляя о своем неприятии войн за независимость, мы не имеем в виду защиту расового угнетения.

Маркс говорил, что выступать против конституционного режима — это не то же самое, что поддерживать абсолютизм.

И мы можем принять формулу — которая, кажется, составляет половину всех обширных дипломатических рассуждений, которые мы прочитали за месяц — Балканы для балканских народов. Но, спрашиваем, для каких народов? Тех, кто выходит из взаимной бойни, сирот, калек и жертв холеры! На этот раз статистика ясно показывает, какие последствия имеет война! Потери таковы, что не будет преувеличением утверждать, что раса будет обескровлена и стерилизована надолго!

Поля разрухи останутся четырем довольным мелким тиранам.

Если завтра в Санта-Софии царь в стиле восемнадцатого века наденет кровавую корону Византийской империи, то, надеемся, среди тех, кто роется в историческом хламе шутовской истории и литературы, не найдется социалистов в поисках несколько строк для гимна победителю!

Во имя великой цивилизации мы проклинаем тех, кто ради своих честолюбивых мечтаний устроил резню стольких молодых жизней!

Каким бы жестоким ни было преступление, вы всегда получите прославление его героизма и традиций от евнухов буржуазной культуры!

[1] Знаменитая «Статья 8 Приложения» к соглашениям Рамбуйе, опубликованная различными газетами, практически предусматривала «едва замаскированную оккупацию всей Югославии» (см. «дипломатический мир», июнь 1999 г.).

[2] Ленин, «Империализм как высшая стадия капитализма».

[3] Письмо Энгельса Эдуарду Бернштейну 22, 25 февраля 1882 г.

[4] Ленин, «Итоги дискуссии о самоопределении».

[5] Ленин, «Социалистическая революция и право наций на самоопределение».

[6] «Центр тяжести интернационалистического восстания рабочих в угнетающих странах неминуемо должен состоять в проповеди и отстаивании ими свободы отделения угнетенных стран. Без этого нет интернационализма. Мы вправе и обязаны третировать всякого социал-демократа угнетающей нации, который не ведет такой пропаганды, как империалиста и как негодяя» Ленин, «Итоги дискуссии о самоопределении».

[7] Ленин, «О поражении своего правительства в империалистской войне».

[8] Ленин, «Социализм и война».

[9] «Большевик» № 149 (Весна 1999 г.) (Лозунг выше — название их листовки от 27/3). LTF сама опровергает идею о том, что война не является империалистической с сербской стороны, когда пишет в той же статье: «сегодня бомбардировки НАТО могут стать спусковым крючком для более широкого и даже более кровавого международного пожара, который может вовлечь Грецию, Турцию и Россию » и это может вызвать Третью мировую войну! Но в любом случае с сербской стороны это, несомненно, реакционная война в том смысле, в каком ее явно имел в виду Ленин: война за аннексию (Косово).

[10] «Workers’ Liberty» № 55 (апрель 1999 г.).

[11] «Rouge» № 1823 (15/4/1999).

[12] Там же, за подписью Екатерины Самари, «специалистки» по Югославии, иногда фигурирующей в колонках буржуазной прессы, а в остальном кандидатки по списку LO-LCR. То же самое можно найти в подписанном «обращении» интеллектуалов, которое транслирует LCR, с другими перлами откровенно воинственного тона: « участников косовских переговоров заставили подписать план […] , внушив им веру в то, что НАТО будет участвовать на местах в защите Косово » [или] « по их мнению, ни одно из правительств, поддерживающих удары НАТО, не хочет вести войну с сербской властью, чтобы навязать независимость Косово. Удары могут ослабить часть сербской военной мощи, но не ослабят минометный огонь, который на местах разрушает дома албанцев, или военизированные формирования, которые казнят бойцов ОАК. НАТО была не единственной и не лучшей опорой для соглашения ». Без комментариев … см. «Inprecor» № 434 (апрель 1999 г.).

[13] Один из руководителей LCR зашел так далеко, что подписал в «Le Monde», наряду с представителями шевенмантистов и Паскуа, статью под названием «А что Франция?», националистическую самой чистой воды (через некоторое время руководство LCR обвинило его в этом, но решение о возможных санкциях было отложено на более поздний срок).

[14] С этой точки зрения также знаменательно, что на традиционном празднике LO, который, очевидно, в этом году был посвящен избирательной кампании для европейцев, тема войны в Югославии практически не поднималась, за исключением «дебатов», которые были хорошо согласованы с LCR. Не имея возможности прилично не посвятить этому форум, LO перенес его на последний день ближе к вечеру, когда почти все многочисленные посетители и даже активисты ушли…

[15] См. «Периодический бюллетень Международного социалистического бюро» , n. 9 ноября 1912 г.

[16] См. «Социализм в Сербии» Ильи Милкича , Москва, 30 апреля 1919 г., в «Коммунистическом интернационале» , орган Исполкома ИК, № 10. 3, июль 1919 г.

[17] См. «Резолюции Балканской социалистической конференции» , София, 15 января 1920 г., в «Коммунистическом интернационале» , соч., Nr. 12 июля 1920 г., с. 2235–2240.

[18] См. «Балканская федерация» , №. 1, Вена, 15 июля 1924 г.

Вступление

Англо-саксонские державы дважды выигрывали мировую войну, а затем дважды спасали капитализм от крайней гибели, выдав себя за жертв агрессии. Надо признать, что в обоих случаях отточенная игра, направленная на то, чтобы заставить «нападающего» выстрелить первым, благополучно удалась. Очевидно, что лицемерной игре западных империалистических цитаделей благоприятствует не дипломатическое мастерство и не искусство жертвоприношения, а материальные условия исторического развития: кто последним выйдет на международную арену — вчера Германия, сегодня Россия — тот и находит «аншлаг» в театре раздела владений, колоний, протекторатов, наконец «сфер влияния», так что приходится прибирать к рукам чужие вещи, то есть «атаковать». Неважно, что новый империалистический претендент склонен повторять путь, уже пройденный другими, и желает того же, чего хотят уже «освоившиеся» соперники, он остается агрессором. Именно это и происходит с Россией, которой не позволили сделать это в последние десятилетия, и которая с трудом прокладывает себе путь на Ближний Восток.

Русское мастерство! Факт, что всякий раз, когда Россия вынуждена открывать свою собственную игру, спровоцированную яростным сопротивлением Запада уступить «место под солнцем» новому империалистическому конкуренту и бывшему военному союзнику, пресса, вдохновленная и финансируемая напрямую или обходными путями из империалистических центров власти Вашингтона и Лондона, вопит об «искусном русском марше». Теперь мы спрашиваем себя, что умного в недавнем серьезном решении Москвы внести свой вклад в перевооружение Египта? Поскольку Египет и Арабская лига, с одной стороны, и Израиль, с другой, фактически находятся в состоянии виртуальной войны, в случае возобновления начавшейся войны, разве Россия не оказалась бы автоматически в положении «агрессора», пусть и косвенного? А если, как представляется вероятным, великим державам удастся избежать конфликта, тот факт, что Россия становится торговцем оружием на глазах у всего мира, не является чистым уроном для Москвы в пропагандистской войне, потому что пулеметы Шкода в руках офицеров Насера обязуют выкинуть всю приторную антивоенную литературу партизан мира? Итак, высочайшим пиратам англо-американского империализма в очередной раз удается выдать себя за «жертв агрессии» и таким образом получить отличные стартовые позиции для будущего паршивого крестового похода в пользу «оборонительной войны».

Правда в том, что предложение России о передаче оружия Египту и решение Египта принять его, минуя суровые предупреждения и открытые угрозы со стороны британского и американского правительств, являются последними звеньями в железной цепи событий, которые, безусловно, нельзя считать продуктами воли правителей. В числе таких звеньев: Вторая мировая война, проникновение американского империализма на Ближний Восток, создание государства Израиль, основание Лиги арабских государств, египетская полуреволюция, турецко-иракский пакт. Каждый из этих гигантских распадов придавал сильное ускорение историческому движению на Ближнем Востоке, но ни один из них не может быть отделен от сложной и грандиозной картины конвульсий последних двух-трех десятилетий мировой истории. Пустое занятие, по крайней мере для нас, это попытка атлантической демократической прессы в гигантских масштабах приписать недавние ближневосточные потрясения «дьявольским способностям» Москвы. То, что происходит в «средней» Азии, как и то, что уже произошло в «крайней» Азии, проистекает из грозных контрастов, вызванных новым разделом мира, который, в отличие от того, что произошло в первой международной войне, детерминистически спровоцировал пожар национальных революций Азии и Африки, грандиозное проявление крайней диффузии капитализма на планете.

В дополнение к вмешательству великих империалистических держав историческое положение на Ближнем Востоке обостряется войной за национальное урегулирование, которую ведет республика Израиль против арабских государств, и одновременным ожесточенным дипломатическим и политическим конфликтом между Египтом и Ираком, также членами Лиги арабских государств. В этом запутанном клубке интересов, отражающем и смертельную игру межконтинентальных коалиций, и ограниченный конфликт местных государственных сил, одновременно империалистического и националистического порядка, если пресса, живущая этим хлебом, поспешит, то «агрессор» будет найден. Тем более, если вручить это звание русским, потому что они пытались обойти «ключевую позицию» Ближнего Востока, зайдя с тыла, то легкая историческая ретроспектива предупредит нас о том, что и англо-американцы не всегда владели этим важным стратегическим театром и нефтяным районом, который до Первой мировой войны оставался замкнутым в Османской империи.

С другой стороны, несмотря на кампанию жертвенности, развязанную соответствующими правительствами, злоупотребляющими этим средством, Генштабы США и Англии сумели, эксплуатируя грязную тему «защиты от агрессора», нанести давно задуманный большой удар: присоединение Ирана к Багдадскому пакту. Со времен кровавого подавления режима Моссадыка западники планировали включить Персию в Атлантическую компанию, уже захватив нефтяные скважины посредством соглашения между международным нефтяным картелем и правительством Тегерана. Но их всегда отвлекал страх, что Россия, столкнувшись с таким западным шагом, почувствуют необходимость применения положений русско-персидского договора 1921 года, которые разрешают русскому правительству оккупировать северную часть Персии, если в стране возникнет опасность появления третьей державы. Сенсационное решение о поставке Египту оружия было, очевидно, истолковано западными правительствами как величайший риск, на который Москва была готова пойти в этой зоне, и в результате этого правительство Тегерана получило зеленый свет. Рассуждения оказались точными: Москва ограничилась недовольным протестом, вольно или невольно приспосабливаясь к свершившемуся факту.

Эти два события произошли менее чем за две недели: 2 октября полковник Гамель Абдель Насер в ходе яростной атаки на западную политику на Ближнем Востоке подтвердил по радио новость, ранее опубликованную министерством иностранных дел, о поставках чешского и российского оружия: 12-й Шах объявил в парламенте о присоединении Ирана к Багдадскому пакту. Вот пример англо-саксонской методики принуждения противника нанести удар первым и принять обличье агрессора. Мы также поговорим о Багдадском пакте, названном так по столице, в которой он был подписан 24 февраля этого года. Здесь мы ограничимся тем, что скажем, что изначально это был двусторонний договор между Турцией и Ираком. Он был задуман и подготовлен англо-американской дипломатией, которая, таким образом, смогла избежать разногласий и раскола в Лиге арабских государств, напомнив о межарабском соглашении о безопасности сентября 1950 года не вступать в чужие военные коалиции и, следовательно, нанесла серьезный урон Египту, который, особенно со времен революции, изображает из себя власть, руководящую, как это говорится, арабским миром.

Несогласие России с пактом легко объяснить тем, что он устанавливает враждебно настроенный военный союз на южных границах России, к тому же связанный через Турцию с Атлантическим пактом. Присоединение Англии, которое произошло в апреле, ясно показало, как дипломатический инструмент был состряпан английскими руками. В сентябре к нему присоединился Пакистан, который в последние годы заключил соглашения с Турцией и США. Шаг за шагом западные державы, особенно Великобритания, возводили массивный барьер на путях выхода России к Ближнему Востоку. Следует иметь в виду, что Турция, Ирак и Пакистан, находящиеся между 30-й и 40-й параллелями, граничат друг с другом и каждый граничит с Россией. Передача чехословацкого оружия Египту означала попытку России прорвать окружение и занять тыл врага. Но, получив удар в Египте, англо-американцы перешли в контрнаступление в Персии, единственной державе, граничащей с Россией и все еще не входящей в англо-турецко-ирако-пакистанский пакт. В конечном счете трудно установить, кто из противоборствующих сторон выиграл больше: то ли русские, которые дотянулись до «ворот» в Африку, как называет это пресса Египта, то ли англо-американцы, которые включением Ирана в Багдадский пакт практически заполнили брешь, существовавшую в гигантской цепи межконтинентальных союзов, простирающейся теперь от Норвегии до Пакистана. Несомненно то, что атлантическая пропаганда, всегда изображающая из себя жертву, искусно преувеличила успех Москвы, потому что известно, что Египет, в соответствии с его гордыми заявлениями о независимости, зависит от иностранного финансирования, необходимого для реализации амбициозной пятилетней программы крупных работ по орошению и промышленному строительству, за которыми правящий режим пытается скрыть неудачу революции в аграрном секторе.

Так, правительство Каира рассчитывает получить от Международного банка реконструкции и развития кредит в размере 200-300 миллионов долларов на крупный водный проект в Асуане, гигантское предприятие стоимостью более 300 миллиардов лир. Этот финансовый орган, как известно, формально управляется 57 странами. На практике выплата Соединенными Штатами 72% акционерного капитала и покупка 65% выпущенных облигаций является инструментом внешней политики США. Еще одно гигантский «проект режима» — крупный завод химических удобрений стоимостью 45 миллиардов лир — тоже ждет своего часа благодаря американской помощи. Соображения, предполагающие аналогичные мощные финансовые связи Египта с долларовой областью, подталкивают к тому, чтобы свести к справедливой стоимости последствия успешной дипломатической операции Москвы при правительстве Каира. Да, пополнение вооружений и инструкторов египетской армии создает благоприятные условия для распространения российского влияния в стране, но столь же ясно, что Москва не начнет строительство в песках, пока каирское правительство не выбьет доллары из американских плутократов. Поэтому не случайно, что Россия предложила помощь в строительстве новой великой Асуанской плотины. Однако посол Египта в США, сообщивший эту новость во время пресс-конференции, состоявшейся в Вашингтоне 18 октября прошлого года, очень хотел заявить, что Египет ждет результатов переговоров в Международном банке, чтобы рассмотреть предложение России. Примет ли Каир после оружия рубли? Будет ли достаточно общей оппозиции Багдадскому пакту в будущем, чтобы поддерживать нынешнюю российско-египетскую дружбу?

Неподвижный Запад и динамичный Восток

Война принесла огромную пользу Ближнему Востоку. Мы не боимся это заявить, потому что не судим о событиях в духе глупого и бесплодного пацифизма. Верно также и то, что в Европе и Америке война в итоге задержала революцию на десятилетия: интернациональный пролетариат, вместо революционного пораженчества и ориентации на классовую гражданскую войну, дал развратить и обмануть себя оппортунизмом, согласившись сражаться за воюющие государства, как в униформе рядового солдата, так и в партизанской гимнастерке за фронтом. Но и в отсутствие пролетарской диктатуры и социализма Азия и Африка сдвинулись с места. Происходящие там национальные революции направлены на достижение цели капиталистической индустриализации, в этом недопустимо сомневаться, но движение их реально и действенно, ибо оно оставляет позади социальные формы, характерные для азиатского деспотизма. И получается, что после стольких разговоров о «восточной обездвиженности» в прошлом движение совершает именно Азия, а передовой евро-американский район, более чем созревший для революционного «скачка» в социализм, остается застрявшим в капитализме. Конечно, явление новаторства не проявляется с одной интенсивностью и тем же ритмом на всем огромном геополитическом театре Ближнего и Среднего Востока.

На Ближнем Востоке движение началось с распада Османской империи, которая во время своего существования функционировала как грозный реакционный бастион, против которого не могли прорваться радикальные течения западной политической мысли. Практически в этом важнейшем районе мира ничего не «происходило» более ста лет, то есть с экспедиции Наполеона в Египет, до тех пор как Константинопольская империя, военный союзник центральных империй, не распалась под ударами военного поражения. С этого момента начался процесс образования нынешних независимых государств, но виртуальный революционный ход был заблокирован проникновением в заветный регион (ставший теперь объектом империалистических раздоров) британской державы и французского колониализма в подчиненном положении. Известно, что по Севрскому договору, подписанному 11 августа 1920 года, «мандат» в Палестине, Трансиордании и Месопотамии был закреплен за Англией, а «мандат» в Сирии — за Францией. Аравия имела формально автономный режим, но была разделена на несколько независимых государств, которые впоследствии претерпели дальнейшие преобразования, пока в 1926 году гегемония окончательно не перешла в руки правящей и до сих пор династии Аль-Саудов. Британское превосходство в регионе не означало для всех коренных социальных слоев сверхнавязывания новых отношений извне и сверху, потому что цели мировой политики Великобритании (это факт, что британское господство над Индией прекратилось на том же историческом повороте, когда уменьшилось английское влияние на Ближнем Востоке) встретились с интересами местных консервативных классов, для которых национальная революция могла звучать только на похоронах своих привилегий. Абсолютные монархии, княжества, низшие иерархии и бюрократии азиатско-деспотических режимов, то есть все силы, заинтересованные в увековечении аристократического господства над землей и первобытными общинами, которые часто принимают вид кочевого племени, не могли найти лучшей защиты, чем в тени Британской империи. Это то, что произошло в северо-западной оконечности Африки, где против движения за независимость выступает метропольный и ставший местным капитализм французской национальности, делая общее дело с местными полуфеодальными кастами.

Революционный ход возобновился со Второй Мировой войной. Для подпитки фронта войны в Северной Африке, а затем для поддержки экспедиционного корпуса, предназначенного для вторжения на итальянский полуостров, союзники превратили Ближний Восток в гигантскую оперативную базу, заполненную подразделениями Британии и Содружества наций, отрядами польских, французских, греческих, американских и других действий. Социальные эффекты, вызванные длительным присутствием такой массы вооруженных людей, описаны в явно не подозреваемом в, скажем так, «прогрессистских» симпатиях источнике, а именно в Журнале Королевского Центральноазиатского Общества.

Касаясь именно пребывания в районе союзных армий, упомянутый орган писал в январе 1945 г.: « Результатом стали социальные контакты огромного разнообразия и вариативности, которые продолжались в течение длительного периода времени и чьи последствия были далеко не эфемерными, их нельзя не заметить. Кроме того, солдаты союзников потратили большие суммы денег, как индивидуально, так и по военным контрактам, суммы, которые в 1942 и 1943 годах превышали, а в некоторых случаях намного, ассигнования национальных бюджетов. Большая часть этих денег, пущенных в обращение, оказывалась в карманах лавочников, торговцев, крупных и мелких землевладельцев. Затем последние выиграли от сокращения внешней торговли и вытекающей из этого необходимости увеличения местного производства продуктов питания и повышения цен для привлечения товаров на рынки.

Другая сторона медали представлена трудностями, с которыми столкнулись другие классы из-за роста цен и дефицита товаров. Все социальные группы, доходы которых относительно фиксированы, такие как наемники, не нашедшие работу в вооруженных силах, рабочие, государственные чиновники и служащие, пострадали от последствий снижения покупательной способности валюты. Правительства пытались, регулируя распределение продуктов питания, а в некоторых случаях предлагая субсидии для поддержания фиксированных цен, предотвратить настоящий голод. Эти меры, однако, не были достаточно широкими или эффективными, чтобы положить конец накоплению больших богатств и обнищанию некоторых классов: две крайности были более противоречивыми и более выраженными, чем когда-либо прежде.

Агитации рабочих в форме забастовок и демонстраций были многочисленны. Повсюду сознание интеллектуальных классов стало более чувствительной к призывам социальной справедливости. Из сообщений хорошо информированных наблюдателей, вернувшихся из этих стран, видно, что социальные проблемы вызывают небывалый интерес, особенно в Египте и Персии. Для Ближнего Востока впереди решающий период. Доходы значительной части населения, и в особенности крестьян и рабочих, получивших работу благодаря военным контрактам, будут неизбежно снижаться, и, если не будут выработаны адекватные меры для предотвращения опасности, будет крупная безработица. Может быть, эти условия порождают социальные волнения, вызванные самой войной ».

Так писал Журнал Королевского Центральноазиатского Общества в январе 1945 года, в конце мировой войны. Если не считать определенной терминологии, под эффективным описанием окружающей среды мог бы подписаться марксист, поскольку причины происходящих потрясений и будущих конвульсий — правильно предвидимых — не исследуются в мире легкой метафизики, из которой неизменно черпает вульгарная политическая культура, но они точно определены в структуре общественного хозяйства. Ближний Восток находится в перманентной суматохе не потому, что традиционные «моральные ценности» подверглись переоценены, а потому, что война, нанеся мощный удар по спящим местным экономикам, вызвала значительные сдвиги в социальной надстройке. В исторической картине, последовавшей за войной, ярче всего выступает расширение сферы торгового производства, то есть рыночной экономики. Что речь идет не о мелком производстве, а о современном ассоциированном производстве капиталистического типа, это доказывается не только ростом пролетарской численности, но и тем, что образование социальных классов, свойственных буржуазному обществу, происходит внутри в рамках явлений, открытых Марксом и описанных в доктрине о «растущей нищете».

Отрывок из приведенной выше цитаты, в которой автор указывает, что крайности обогащения на одном полюсе составного послевоенного общества, присутствующего на Ближнем Востоке, и обнищания на противоположном полюсе « более противоречивы и более выражены, чем когда-либо прежде », мы подчеркнули его, потому что он суммирует весь связанный материал и извлекает его главный смысл. Социальная трансформация, в которой концентрация социального богатства (средства производства коллективного пользования) сопровождается обнищанием низших производительных классов, то есть экспроприацией мелкого производителя, что сводится к обладанию только рабочей силой своего физического организма, вынужденной быть интегрированной в социальный производственный процесс, не может означать ничего, кроме перехода к капитализму, то есть к такой форме исторического общества, в которой «бедняками» являются пролетарии, нанятые капиталистическим предпринимателем. Но индустриализация и капиталистическая концентрация, даже в зачаточном состоянии, не могли, когда-то импортированные в «обездвиженный» арабский мир, поставить вопрос о замене старых реакционных производственных отношений. Мы являемся свидетелями этой революционной борьбы между «старым» полуфеодальным и деспотическим и «новым» буржуазно-националистическим. Здесь невозможно спутать географические зоны и исторические времена: в Азии, в Африке, в странах, еще пребывающих на колониальном уровне, тем «новым» режимом, к которому стремятся эти страны, не станут пролетарская диктатура и социализм. Подняться на этот уровень предстоит нам, пролетариату Европы и Америки, который с 1917 года, если не с 1871 года, стоит неподвижно и по ту сторону революционного лагеря, и в эти молодые страны социализм может дойти только в результате ответной реакции западной революции.

Решительное заявление о революционном характере событий, разворачивающихся на Ближнем Востоке, как и в других районах Азии и Африки, может показаться противоречащим ясному представлению об огромной силе контроля и влияния империализма, чью мировую мощь мы не должны недооценивать. Поскольку бесспорно, что великие державы контролируют регион экономически и, следовательно, политически, то некоторые могут отказать в признании существования в нем революционных движений, опасаясь выглядеть отрекшимися от марксистских концепций империализма. Но как же они ошибаются! И почему? Империализм, то есть современная историческая фаза капиталистического господства, безусловно контрреволюционен перед лицом пролетариата, чью революцию он не может принять любой ценой и уступает ей только после страшной вооруженной борьбы. Но империализм не может выражать такого же безоговорочного отвращения к национальным революциям, которые могут создавать серьезные международные кризисы и разжигать новые грядущие разделы мира в межконтинентальных военных блоках, но не представляют угрозы самому существованию капитализма. В основном старые империалистические гегемонистские державы и новообразованные национальные государства объединяет одно и то же социальное качество: общественные отношения и буржуазное государство. В силу их общего происхождения и капиталистической природы не может быть противоречия между консервирующей политикой империалистических центров и националистическими импульсами новых независимых государств. И это не является теоретической новизной, поскольку проникновение Америки на Ближний Восток и основание государства Израиль являются существенными доказательствами истинности нашего предположения.

В отличие от того, что произошло с распадом Османской империи, Великобритания не смогла в конце Второй мировой войны добиться абсолютного господства на Ближнем Востоке. Влияние Франции ослабло и почти полностью исчезло после возведения Сирии и Ливана в ранг независимых государств и особенно после общего упадка французского империализма, но Британия не осталась преобладающей силой региона не по этой причине. К настоящему времени Франция загнана в угол, чтобы ворчать на английских и американских союзников-соперников. Совершенной новинкой является присутствие США, которое только началось в 1943 году — году, в котором американцы «открыли» нефтяное значение района — начав коварную эрозию английских позиций. Мощное наступление американского капитала не обошлось и без глухого конфликта с британцами, который, максимально скрываемый, должен был проявиться открыто во времена упорного английского сопротивления кампании мирового сионизма по созданию «еврейского национального центра» в Палестине. Твердая и постоянная поддержка, политическая и финансовая, которую Соединенные Штаты оказывали еврейскому национальному движению, показала в то время продолжающийся конфликт, впоследствии преодоленный, между высшими англо-саксонскими державами. Основание государства Израиль, особенно пользующегося поддержкой Соединенных Штатов, доказало, прежде всего, существенную разницу в методах соответственно англичан и американцев в политике проникновения на Ближний Восток. Фактически, в то время как Англия оставалась верной традиционному политическому подходу, стремящемуся к взаимопониманию с арабскими династиями и сохранению существующих социальных отношений, беспринципный американский империализм решительно нацелился на израильскую карту и способствовал установлению современной буржуазной республики, предоставив таким образом, не новый в истории национальных устройств пример того, как империализм может в целях своей политики консервации освободить окаменевшие социальные отношения и начать гонку индустриализации в отсталых зонах.

Ясно, что здесь мы не хотим проводить различие между американским и английским империализмом в пользу первого. Вопрос надо понимать диалектически, т. е. в свете действительных капиталистических противоречий. Прибыв последним на Ближний Восток и обнаружив своих британских кузенов уже «освоившимися», правительство США, которое сейчас ополчилось против российских «агрессоров», использовало те же методы, к которым прибегали британцы, то есть создание плацдарма в регионе, где необходимо завоевать влияние. Другого пути для США не было. Результатом стала настоящая трансплантация современного капитализма на пустынные равнины Палестины, которые десятки веков оставались заброшенными, а сегодня возвращаются к древнему процветанию библейских времен для мелиорации и восстановления почвы и импорту одних из самых передовых технологий в мире. Необходимо также иметь в виду, что в республике Израиль промышленно-капиталистическая революция достигла крайнего предела исторических возможностей, представляя собой пример «буржуазной революции до конца», так как все следы существовавших ранее феодальных отношений исчезли.

Противоречия того же порядка, что и те, которые подталкивают американский империализм к поддержке израильской революции, вынуждают Россию, которая также изображает из себя великую мать-покровительницу всех «прогрессивных» движений, происходящих в обществах, подчиненных полуколониальному режиму, поддерживать Египет, который только наполовину завершил буржуазную революцию, так как революционный режим, господствующий ныне в Каире, вполне разрешил национальный вопрос, добившись эвакуации британских войск из района Канала, но совершенно пренебрег вопросом земли, которая продолжает оставаться в собственности, как и в время тучного и деспотического Фарука, небольшой олигархии землевладельцев, жестоко эксплуатирующих труд нилотских феллахов. Так получается, что Россия противостоит республике Израиль, сельское хозяйство которой благодаря знаменитым «коллективных хозяйствам» (кибуцам) напоминает хваленые «колхозы», и поставляет в Египет оружие, которое увековечивает отношения сельскохозяйственного производства, выглядящие отсталыми даже в сравнении с царизмом. Но эти нестыковки поражают тех, кто искренне верит в разнообразный социальный состав государств американо-западного и русско-восточного блоков и пребывает в иллюзии, что столкновение между противоборствующими грозными коалициями, которые сегодня роют пропасти соперничества и на Ближнем Востоке, должно решить классовую борьбу между капитализмом и социализмом.

В последующих статьях мы подробно рассмотрим животрепещущие вопросы, и в частности остановимся на конфликте между Израилем и Египтом, имеющем так много общего с прошлыми войнами за национальное обустройство, которые велись в прошлом веке в Европе. В этой статье из соображений экономии места мы должны взглянуть на события с панорамной точки зрения. Но прежде чем закончить, мы хотим пояснить в цифрах ситуацию, до которой дошло подпольное соревнование между британцами и американцами.

Организация Объединенных Наций недавно опубликовала исследование экономического положения Ближнего Востока и, в частности, семи стран региона: Египта, Ирака, Ирана, Израиля, Ливана, Сирии и Турции. Из этого можно сделать вывод, что в экономике этих стран наблюдается тенденция к росту, особенно в нефтяном секторе. Действительно, оказывается, что за период с 1945 по 1954 год подтвержденные запасы нефтепродуктов выросли примерно с 5 миллиардов до 12,5 миллиардов тонн (с 40% до 60% мировых запасов), а добыча с 36 миллионов до 136 миллионов тонн (с 9,4% до 19,7% мировых), объем переработки с 41,5 миллиона тонн в 1947 году до 67 миллионов тонн в 1954 году.

За тот же период 1945-1954 годов общий объем иностранных инвестиций составляет в общей сложности 3 миллиарда 823 миллиона долларов. Из этой финансовой массы квоты, предназначенные только для нефтяного сектора, достигли суммы в 2 миллиарда 200 миллионов долларов, что составляет примерно 58% от общей суммы. Оставшаяся сумма включает военную помощь и частные пожертвования. Естественно, что во главе стран-экспортеров капитала стоят западные державы, а первое место занимают Соединенные Штаты, которые в отдельности внесли 2 миллиарда 595 миллионов долларов («Международные отношения», n.31).

Это были магнаты Уолл-Стрит, которые только в 1943 году начали интересоваться Ближним Востоком! В период между двумя войнами Великобритания и другие европейские государства без особого шума вели свои поиск и разработку месторождений до тех пор, пока этот район не перевернул американскую капитал, усугубив условия социальной нестабильности, которую британцы с их утонченным политическим чутьем осуждали с конца войны.

Пока мы пишем, вопрос Ближнего Востока находится на рассмотрении Совета министров иностранных дел США, России, Франции и Англии. Но пока врачи спорят, болезнь прогрессирует. Последним актом — в хронологическом порядке — продолжающейся напряженной борьбы является подписание пакта о взаимопомощи между Египтом и Сирией. Договаривающиеся стороны создали единое военное командование, при этом организация вооруженных сил будет финансироваться из общего фонда, в который Египет вносит 65%, а Сирия — 35%. Не случится ли поэтому, что чехословацкое и русское оружие также послужит для усиления сирийской армии вопреки планам? Аналогичный пакт Египет заключил 27 октября с Саудовской Аравией, в то время как Сирия и Ливан готовили совместные планы обороны. Но очевидная попытка Египта осуществить военное окружение республики Израиль, которая в настоящее время обладает военной мощью, превосходящей все вооруженные силы соседних арабских государств, не увенчалась полным успехом. На самом деле Ирак, с начала года окончательно отказавшийся от совместных действий с Египтом, влияет, в силу династических связей, объединяющих хашимитские монархии, на политику Иордании, которая очевидно опирается на западнические позиции, в том числе и по причине влияния британской политики.

Гонка вооружений продолжается. Ходят слухи, что первые партии чешского и российского оружия были выгружены в египетских портах и уже прибыли в район Газы, точку максимального трения между противоборствующими израильской и египетской сторонами. Со своей стороны, Англия укрепляет механизм Багдадского пакта: сообщение «Daily Mail» об отправке в Ирак последних реактивных самолетов, танков и орудий появилось недавно. « Это наш ответ на решение Египта принять вооружение от Чехословакии и СССР » — с удовлетворением и угрозами прокомментировала лондонская газета. 30 октября кипрское радио сообщило, что Великобритания поставила Иордании десять реактивных истребителей типа «Vampire», которые составят ядро новых иорданских сил. Тем временем тель-авивское правительство давит на американское правительство, чтобы получить больше поставок оружия. Никто не может сказать, выстрелят ли пушки. Но несомненно, что будущий фронт Третьей империалистической войны уже проходит через Ближний Восток.