Хочу внести ясность - я протестую не против использования метафоры как такового. Уже сама эта статья изобилует примерами того, что мои собственные работы насквозь пропитаны метафорами (разумеется, еще одна метафора). На самом деле сложно представить, как мы можем проводить мало-мальски значимый психологический расспрос, не прибегая к обширному использованию метафор. Попытка работать таким образом приведет либо к отупляющей обедненности мышления, либо к самообману, когда метафоры используются, но просто остаются незамеченными (cf. Lakoff&Johnson, 1980).

Если мы в достаточной мере поисследуем любое случайное предложение, которое на первый взгляд лишено метафорической образности, то в любом случае обнаружим следы метафор, потому что на метафорах основана сама структура нашего языка. В этимологии слов, которые имеют наиболее абстрактное значение, обычно видно, что они являются метафорическими расширениями более конкретного опыта и слов, которые используются для его описания. Как писал Т.Е. Хьюм, наша обыкновенная проза «представляет собой музей, где хранятся мертвые метафоры поэтов» (процитировано в Rubenstein, 1997). Или, как сказал Эмпсон (1930) в классической работе по теории литературы, «метафора той или иной степени искусственности, той или иной степени сложности, которая до определенной степени принимается как должное… является нормальной формой развития языка».

Несмотря на то, что мы обычно видим разницу между относительно простыми «словами» и «метафорами», в которых они используются, большинство «слов» на самом деле являются ничем иным как прошлогодними метафорами. Со временем, по мере того как эти новички становятся все более устоявшимися, они в итоге становятся «достоянием» лингвистического сообщества. Когда мы начинаем регулярно пользоваться определенными метафорическими расширениями, мы больше не ощущаем их как метафоры, вместо этого они становятся основанием для дальнейшего создания метафорических расширений. Мы можем проследить множество таких итераций, погружаясь в прошлое тех слов, которыми мы пользуемся в обычной жизни (часто доходя до их латинского или греческого корня), и каждый добавленный новый слой делает метафорическую активность, создавшую предыдущие слои, еще более невидимой.

Возможно, следы процесса такого построения легче распознать в языках с иероглифической письменностью, чем в языках с буквенным алфавитом вроде нашего. Китайские слова представляют собой комбинацию иероглифов уже существующих слов, собранных вместе для создания нового значения, часто цитируемый пример тому – слово «кризис», состоящее из иероглифов «опасность» и «возможность». Интересно, но такая тенденция образовывать новые смыслы, складывая вместе уже существующие слова, наблюдается и в протоязыках других приматов. Например, горилла Коко использовала язык жестов, общаясь при помощи уже знакомых ей движений, но иногда спонтанно использовала такие в высшей степени метафорические комбинации как печенье-камень, указывая на зачерствевший сладкий рулет, или салат-дерево, имея в виду сельдерей (Patterson, 1990). Можно представить, что со временем и в условиях предоставления возможностей для достаточного их использования, эти конструкции стали бы для Коко «словами», точно так же, как метафорически образованные конструкции (например, кризис) стали словами для ее сородичей-людей – теперь эти языковые единицы обладают своим независимым значением, никак не связанным со значением более ранних единиц, объединенных в это слово.

Таким образом, мы расширяем границы досягаемости своего интеллекта, еще больше абстрагируясь от конкретного опыта, лежавшего в основе самых первых лингвистических потуг человечества. Таким же образом, через сцепленные друг с другом метафорические расширения более ранних метафор, сфера слов становится именно той областью, где мы действительно можем решить все проблемы.

Начал ли я в итоге хоронить метафору или восхвалять ее? С одной стороны, и это уже более чем ясно, я сам являюсь заядлым любителем и пользователем метафор. Во многих отношениях метафора лежит в самом жизненном центре нашего мышления, придавая ему силу понимать суть отношений, для передачи которых наш стандартный словарный запас является слишком серым и однообразным. И в самом деле, без помощи метафор наш словарный запас и впрямь почти всегда слишком однообразен, чтобы передать наши лучшие озарения. И все же, при всем моем уважении к достоинствам (и, по факту, совершенной незаменимости) метафоры, в данной работе я намерен показать, каким образом метафора – и, в частности, метафора глубины – обладает потенциалом завести нас в тупик.

В общих чертах, метафора кажется наиболее невинным явлением, занимающим почетное последнее место в списке вещей, которые могут ввести нас в заблуждение – но лишь в том случае, когда нам со всей очевидностью понятно, что это метафора. Я намеренно до этого момента расточительно сыпал метафорами, для того, чтобы привлечь внимание к использованию метафор, повысить внимательность читателя к тому, каким образом мы обычно распознаем метафоры и, следовательно, признать, что любое разъяснение, которое она нам предоставляет, имеет метафорический, а не буквальный характер. Но со временем, по мере того как конкретные метафоры становятся обычной и знакомой нам частью повседневного дискурса, мы уже не так быстро распознаём их метафорическую сущность. По контрасту со многими использованными мной до этого метафорами, метафора глубины может «проходить незамеченной». Когда мы говорим, например, что что-то «глубоко» вытеснено, мы в целом чувством, что говорим довольно прямо, вовсе не метафорически. Следовательно, различными путями метафора глубины привела нас к ряду заключений – и способам проведения терапии – которые необходимо переосмыслить.

Глубина и совокупность археологических образов

Фрейд в основном отдавал предпочтение пространственным и военным метафорам. Периодически оба вида объединялись, как, например, в использованной в обсуждении фиксаций и регрессии метафоре армии, которая углубляется в территорию врага, но оставляет свои части в различных точках своего пути. Пространственные метафоры также обширно фигурируют в обсуждении Фрейдом различных «систем», на которые он подразделял ментальный ландшафт. Они также лежат в основе так называемой «топографической» модели сознания и бессознательного и проявляются в более поздней модели эго, ид и суперэго в форме яйцеобразной схемы, которая появляется в Я и Оно (1923).

Возможно, наиболее влиятельной в истории психоаналитического дискурса оказалась метафора «глубины». Эта конкретная пространственная метафора имеет несколько источников и перекликается с ними. В частности, в ней нашло отражение увлечение Фрейда археологией на протяжении всей жизни. Словно Шлиман, раскапывающий следы древней Трои, психоаналитик, казалось, словно расчищал все более глубокие слои и обнаруживал все более значимые находки в ходе этого процесса (Jacobsen&Steele, 1978; Mitchell, 1993). Метафора глубины и метафора раскопок очевидным образом связаны между собой; обе указывают аналитику исследовать то, что находится под поверхностью, находить сокрытое, похороненное, загороженное материалом, находящимся ближе к периферии, этот материал необходимо расчистить, чтобы добраться до находящейся под ним более интересной правды. Помимо этого, обе метафоры подразумевают, что именно сокровища, добытые в ходе этих раскопок, представляют собой главную цель всего предприятия.

Внимательное рассмотрение связи между сильным интересом Фрейда к археологии и метафорой глубины может помочь нам лучше понять, как привлекательность этой метафоры, ее кажущуюся «естественность» для психоаналитического дискурса, так и то, каким образом она может завести нас в тупик.  Можно сказать, что археология основывается на связи между временем и пространством. По мере того, как мы раскапываем все более глубокие слои, мы находим следы все более и более ранних цивилизаций. Сама природа физического и геологического устройства нашей планеты порождает идею - вполне достоверную в отношении археологических раскопок, но очень проблемную для психологии - что чем глубже, тем раньше, а чем раньше, тем глубже. Слои почвы просто располагаются таким образом.1

1Существуют, конечно, и изредка встречающиеся исключения, когда из-за изгибов и разрывов земной коры вещи «меняются местами», в результате чего геологические или археологические слои более раннего происхождения выталкиваются на поверхность того, что изначально находилось под ними. Но общая тенденция в целом сохраняется.

Однако в психологическом измерении связь между пространством и временем имеет менее однозначный характер. Начнем с того, что не существует ясно очерченного «пространства» (Schafer, 1976). «Глубину» невозможно измерить в метрах, как мы делаем это при археологических раскопках. На самом деле, в психологическом измерении о глубине часто судят по прошедшему времени. А именно, мы заключаем, что работа проходила на более глубоком уровне, когда в процессе ее всплыло что-то более раннее. Когда так происходит, различия между «глубже» и «раньше» полностью размываются, и мы остаемся с тавтологией на руках.

Существует, конечно, и еще один (опять-таки метафорический) критерий глубины, который пока не отличается полной спутанностью. Иногда мы утверждаем, что определенное психическое содержание или процессы являются более «глубокими», когда до них сложнее добраться. Мы можем заметить, что пациент старается избежать определенных тем, меняет предмет разговора и отрицает некие совершенно логичные выводы из того, что он сказал. Мы можем также почувствовать, что от нас требуются значительные усилия, чтобы пролить свет на определенный опыт пациента (что можно также обозначить как «фактор тяжелого труда» с точки зрения фрейдовского концепта сопротивления). Такая «работа», которая необходима для того, чтобы привнести что-то в сознание, подразумевает, что это что-то залегает в бессознательном более «глубоко»; эта идея отличается логической связностью и в какой-то мере соответствует наблюдениям.

Но если и есть определенный смысл в том, чтобы описывать материал, до которого сложнее добраться, как более «глубокий», нет никаких оснований предполагать, что эмоции или репрезентации, полученные в таких примерах, обязательно отражают нечто более «раннее». Именно здесь метафора глубины, и особенно ее историческая связь с археологией, заводят нас в тупик. Точнее, то, что метафора глубины продолжает вызывать столь много образов и воспоминаний, показывает нам, что в ней отражено что-то важное, что относится к психологическому состоянию дел. Но несмотря на то, что метафоры расширяют сферу охвата нашего мышления, образуя для него мосты из одного измерения в другое, нам, тем не менее, необходимо избегать ошибочного предположения, что каждое свойство метафорического референта полностью разделяется объектом сравнения. Точнее говоря, мы можем описывать определенные мысли как «глубоко» вытесненные – в осмысленном и интересном значении слова глубокий – но это не значит, что психические идеи располагаются слоями от более ранних к более поздним, и что мы, таким образом, получаем доступ к самым ранним идеям в последнюю очередь и на наибольшей глубине. Это и есть пример неуместной конкретизации, неуместной буквальной экстраполяции физических свойств археологических раскопок на психоаналитический расспрос, который и напоминает раскопки, и отличается от них.

Интересно, но кажется, что по ряду аспектов классические формулировки Фрейда даже в меньшей степени порабощены археологической метафорой, чем некоторые современные направления аналитической мысли. Для Фрейда и многих классических фрейдистов обычно именно эдипальный уровень был наиболее важным и определяющим психологическое развитие и невротическое страдание. Всплывающий в анализе материал из более «ранних» периодов обычно считался защитой от столкновения с тем, что можно было бы назвать более глубокой, более центральной проблемой эдипального конфликта. Однако эта ориентация могла сохранять гегемонию столь долго лишь бесконечно сопротивляясь соблазнительной тяге археологической метафоры, из которой она возникла. В наши дни центральная роль эдипальной динамики в теории психоанализа заметно пошла на убыль. В психоанализе наступила эра «более раннего», доэдипального.

Глубина физическая и умственная

(Depth and Profundity)

Слово «глубокий» часто используется для обозначения качества особенно оригинальной и полной озарений интеллектуальной активности. Однако, возвращаясь к более раннему обсуждению путей расширения словарного состава при помощи метафорических расширений, мы видим, что ее истоками является картина физической глубины. И в самом деле, в противоположность многим словам, которые со временем утратили связи со своим первоначальным, более физическим значением (к ним относятся также «инсайт» и «способность глубоко постигать сущность» (insightfulness)), слово «глубокий» (profound) до сих пор сохраняет это значение в качестве второстепенного, когда мы говорим о бездонных пучинах океана. Во многих контекстах эта метафорическая основа значения слова окажется совершенно безобидной. И в самом деле, во многих областях дискурса в английском языке слова deep и profound являются взаимозаменяемыми, и мы можем здраво рассудить, что оба слова являются антонимами слова «поверхностный».

Однако в психоаналитической области этот вопрос становится более сложным. Мы недооцениваем влияние взаимосвязанных образов, воплощенных в подразумеваемом равенстве между более «глубоким» бессознательным, которое равно «более раннему», которое приравнивается к «более интеллектуально глубокому», на то, каким образом мы размышляем о бессознательных процессах и истоках психологических расстройств– и временами это недооцененное воздействие становится причиной значительных искажений в нашем как клиническом, так и теоретическом понимании.

В первую очередь я хотел бы сфокусироваться на тематическом измерении искажения. Темы и проблемы, которые в психоаналитической терминологии объединяются в категорию «доэдипальных», в последние годы стали объектом повышенного внимания – можно даже сказать, что основным. Определенная часть этого внимания является вполне заслуженной. Конфликты в связи с зависимостью, привязанностью, заботой, принадлежностью, доверием, связностью я и границами самости представляют собой самые всепроникающие и важные вызовы, с которыми сталкиваются люди, а также являются источниками наших самых болезненных и трудноустранимых сложностей. Более того, царившее в течение многих лет авторитарное единогласие в том, что именно эдипов комплекс представляет собой решающую кульминацию драмы развития и является источником наиболее интенсивных и значимых конфликтов, привело к недооценке клиницистами важности так называемых доэдипальных проблем. Таким образом, преобладающие тренды последних десятилетий представляют собой компенсацию за предшествующий дисбаланс.

Теперь, однако, дисбаланс угрожает качнуться в другую сторону. Там, где раньше авторитет Фрейда неизбежно разворачивал внимание психоаналитика к эдипову комплексу, сейчас неотразимая власть метафоры глубины – и приравнивания глубокого к более раннему – превращает доэдипальное в твердую валюту клинической работы в психоанализе. Если мы подразумеваем, что более раннее является более глубоким (то есть менее поверхностным, более интеллектуально ценным), у нас практически неизбежным образом появится склонность направить в этом направлении наши интерпретативные усилия. Никто не хочет выглядеть поверхностным или чувствовать себя таковым. Так как согласно психоаналитической теории «оральные» проблемы заботы, покинутости или надежных границ я проявляются в ходе развития раньше, чем «анальные» темы контроля и порядка, которые, в свою очередь, появляются раньше, чем «эдипальные» или «фаллические» темы конкуренции, сексуального желания или вины за совершение проступка, то терапевты и теоретики, которые хотят быть глубокими (или стремятся защититься от обвинений в том, что они «поверхностные») фокусируют свои интерпретативные усилия на предположительно более «ранних» (и, следовательно, глубоких) темах.

Однако, как отмечали Эриксон (1963), Митчелл (1988) и многие другие авторы, все эти разнообразные темы, вне зависимости от их возможных связей с определенными этапами развития, представляют собой важные проблемы, сопровождающие человека на протяжении всего жизненного цикла. Для конкретной пациентки любая из этих тем может быть ядром ее сложностей и глубочайшим источником ее психологических дилемм и дистресса. Мы вовсе не обязательно более «глубоко» изучаем психику пациента, если просто обращаемся к предположительно более «ранним» проблемам.

Таким образом, в то время как сексуальные желания и конкурентные порывы и в самом деле во многом определяются потребностями в связи, утешении, заботе, связности и так далее, было бы ошибкой предположить на этом основании, что вышеупомянутые потребности (так называемые более глубокие или ранние) «лежат в основе» сексуальных или агрессивных склонностей. Потому что точно также верно и то, что наши потребности в связях, утешении, заботе и связности я, которые продолжают развиваться в течение всей жизни, постоянно формируются в контексте других мотиваций и опыта, в котором они развиваются с течением времени, и который включает в себя сексуальную жизнь человека или последствия его конкурентных или агрессивных склонностей. Этот процесс выглядит не так, что более фундаментальные потребности в однонаправленном порядке влияют на предположительно более «поздние»; напротив, мотивы и проблемы под распространенным названием «доэдипальные» и те, которые обычно называются более «поздними», оказывают друг на друга непрерывное взаимное влияние. Сложившееся положение вещей лучше отражает образ двойной спирали, а не слоеного пирога.

Чрезмерный акцент на патологии

Еще одно, и даже более беспокоящее последствие этой склонности приравнивать «раннее» к глубокому – это тенденция слишком акцентировать человеческую психопатологию. В данном случае допущение, что раннее – это глубокое, взаимодействует с еще одним превалирующим (но далеко не обоснованным) допущением психоаналитического дискурса – чем более ранний, тем более больной. Если для более глубокого понимания людей необходимо обратить внимание на «более ранние» уровни развития, а «ранний» в свою очередь подразумевает «архаический» или «примитивный» - эти термины стремительно набирают популярность в современном психоаналитическом дискурсе – то формируется обязательство видеть более тяжелую патологию. Более глубокое понимание людей незаметно трансформируется в распознавание глубокой патологии, которая скрывается за поверхностным здоровым фасадом (Mitchell, 1988; Wachtel, 1987, 1993). И в самом деле, периодически звучат заявления, что у всех нас есть «психотическое ядро» (напр., Eigen, 1986).

Но даже за исключением этой последней – особенно спорной – точки зрения очевидно, что современные клиницисты и теоретики психоанализа, которые стремятся к пониманию «глубоких» уровней психики, склонны приписывать людям большую степень патологии, чем это делают терапевты, придерживающиеся других взглядов. Проблемы пациентов все чаще описываются как «доэдипальные», в связи с чем они выглядят более глубокими и трудноизлечимыми, чем показались бы в противном случае. Многие из моих опубликованных в течение нескольких последних лет работ о процессе психотерапии (напр., Wachtel, 1993), представляли собой попытку предоставить альтернативу этой патологизирующей тенденции – альтернативу, которая, поспешу добавить я, уделяет не меньшее внимание переживаниям, проблемам и конфликтам, к которым обращаются теории, которые из-за обсуждаемого ранее «обязательства глубины» делают акцент на так называемом архаическом или примитивном.

Археологическая метафора и идея уровней развития

Дальнейший вклад в описываемую здесь тенденцию к патологизации вносит то, что пациентов часто описывают с точки зрения характеристик определенного «уровня» развития. В данном случае видение, обусловленное метафорой глубины и связанными с ней археологическими образами, тонко сливается с менее проблематичными теоретическими описаниями развития. Существуют действительно хорошие основания для того, чтобы рассматривать процесс психологического развития с точки зрения стадий – таким образом, если человек не достиг определенной точки, то строительные элементы предыдущей стадии еще не заложены, и он не может перейти на следующий этап.  В ходе развития ребенка будет вполне уместно сказать, что он пока еще не на том «уровне» развития и еще не овладел некоторыми режимами мышления или даже не располагает пока возможностями для этого (см., например, работы таких теоретиков, как Пиаже или Вернер). Но когда такое общее структурно-процессуальное понимание развития переносится на психологический статус взрослого или даже более старшего ребенка – когда пациенты описываются как застрявшие на каком-то раннем «уровне развития» - что-то идет серьезно не так.

Даже в случае относительно тяжелой патологии описание функционирования пациента как функционирования «доэдипального уровня развития» является проблематичным и ведет к заблуждениям. Например, обсуждая пограничное расстройство личности, Вестен (1989) привел подробное описание того, каким образом стандартные психоаналитические допушения о «доэдипальной» природе функционирования этих пациентов не соответствует результатам хорошо контролируемых исследований развития. Некоторые из отличительных характеристик пограничного мышления и переживаний, которые в психоаналитической литературе регулярно описываются как доэдипальные, не только разительно отличаются от функционирования детей в доэдипальные годы, но и, по факту, с точки зрения развития намного превышают способности детей даже эдипального возраста. Как отмечает Вестен, спутанность возникает из-за того, что психоаналитическая литература – на основе скорее теоретических предположений, чем эмпирических наблюдений – регулярно приписывает ребенку «эдипального» возраста те способности, которые, по факту, обнаруживаются только у детей латентного возраста или даже подростков. Тогда, следуя логике археологической модели, пациентов, которые демонстрируют отсутствие или дефицит этих предположительно эдипальных приобретений, описывают как функционирующих на «до»-эдипальном уровне. Например, в том, что касается сложностей пограничных пациентов с контейнированием амбивалентных чувств, Вестен (1989) отмечает, что соответствующие исследования развития показывают, что «вопреки теории способность к амбивалентности не является прочно закрепленной в эдипальный период и, по факту, находится лишь на стадии зарождения. Пограничное расщепление оказывается столь же доподростковым, сколь и доэдипальным» (стр. 335; курсив добавлен). Он добавляет, что «представления о том, что даже погранично функционирующие взрослые могут оперировать на уровне конгитивных репрезентаций восемнадцатимесячного ребенка, который по факту практически полностью лишен речи и символического интеллекта, являются, строго говоря, несостоятельными» (стр. 336). Исследования, напротив, предполагают, что «в ходе развития критический сдвиг к более стабильным, психологическим и интегрированным репрезентациям происходит не в эдипальном возрасте, а начинается в годы среднего детства и продолжается до позднего» (стр. 338).

Ни комментарии Вестена, ни мои собственные ни в коей мере не предназначены преуменьшить серьезные трудности и проблематичное функционирование, очевидные у людей, страдающих от пограничного расстройства личности. Совершенно очевидно, что объектные репрезентации пограничных пациентов являются крайне проблематичными. Но все же это – не объектные репрезентации младенца, и, когда наши теоретические основания не верны, это препятствует дальнейшему прогрессу в понимании и терапии этого расстройства. Развитие пограничных пациентов в какой-то момент искривилось, но оно не просто застряло на каком-то раннем уровне. Как указывает Вестен, в определенных аспектах пограничные взрослые демонстрируют способность к репрезентациям, которую не проявляют даже нормальные дети, давно вышедшие из эдипального возраста. И то, что мы приписываем их трудности доэдипальной стадии развития, затрудняет наше понимание того, происходило на протяжении их детских, и даже взрослых, лет развития, и того, что в результате сформировало нестабильные и злокачественные репрезентации и катастрофические паттерны межличностного опыта.

Не существует значительных эмпирических доказательств, позволяющих нам предположить, что пограничные пациенты в значительной степени являются «доэдипальными» в своем функционировании на данный момент, или что события первого года-двух их жизни в гораздо более значительной степени повлияли на возникновение их последующих трудностей, чем события более поздних лет их развития. На самом деле, исследования чаще всего сообщают, что в детстве пограничные пациенты гораздо чаще становились объектами сексуального насилия, чем это предполагает среднестатистическая вероятность (напр,, Goldman, D’Angelo, DeMaso & Messacappa, 1992; Herman, Perry & van der Kolk, 1989; Paris & Zweig-Frank, 1992). Практически в каждом случае это заслуживающее внимания событие происходило в позднем детстве или ранней юности, а не в доэдипальные годы.2

Какова роль раннего опыта?

Некоторым читателям могло показаться, что моя критика приравнивания «более раннего» к «более глубокому» бросает вызов также и глубоко укорененным в психоаналитическом сообществе представлениям о том, что ранний опыт оказывает значительное воздействия на более позднее развитие. Но несмотря на мое мнение, что важность раннего опыта – это не вопрос веры, а вотчина эмпирических исследований (и в самом деле, порой психоаналитические авторы уделяли недостаточное внимание тому, насколько мощным и определяющим может быть опыт позднего детства, юности и взрослых лет), но я ни в коем случае не пытаюсь утверждать здесь, что ранний опыт совершенно не важен. Мне кажется, есть много оснований считать, что ранние события во многом определяют дальнейшее направление жизни человека. Что я на самом деле ставлю под сомнение, так это то, каким образом мы понимаем это влияние.

2Точнее, в эти ранние годы с ними могли случаться другие виды жестокого обращения и депривации. Родители, склонные к сексуальному насилию над своими детьми в поздние годы детства (или терпимо относящиеся к тому, что такое насилие осуществляет кто-то еще), скорее всего, демонстрировали и другие проблемные черты в своих взаимодействиях с детьми и в предыдущие годы. Тем не менее, преобладание такого вида насилия в историях пограничных пациентов – очень значимый для психологии факт – является еще одним индикатором того, что формулировки, концентрирующиеся на «доэдипальной» природе расстройства, уделяют недостаточное внимание текущей реальности жизни этих людей и демонстрируют отсутствие полных и комплексных представлений о процессе развития.

На самом деле я ставлю под сомнение совокупность (обычно неисследованных) допущений, благодаря которым может сложиться впечатление, что мой вызов археологической модели равен отвержению раннего опыта как такового.

На самом деле спутанность в этом вопросе отчасти порождается путаницей, которая ассоциируется со словами «истоки» или «корни». Если мы утверждаем, что определенный паттерн жизни пациента «берет начало» в ранних годах его детства или «уходит корнями» в тот период, для многих аналитиков это будет равноценно признанию, что эти ранние годы являются причиной или объяснением этой тенденции. Но момент начала чего-либо – это еще не причина; или, иными словами, когда что-то начинается – это не то же самое, что почему. Еще важнее – потому что в этом вопросе путаница возникает еще быстрее – понимать, что даже если мы знаем, почему что-то началось, это не объясняет нам, почему это что-то сохраняется. Детство дает начало всевозможным видам поведения, большая часть которых позднее меняется или отпадает. Немногие из нас до сих пор говорят: «Я съел завтлак», или реагируют на конкуренцию с младшим сиблингом, писаясь в постель. В психологической сфере существует множество мощных сил, толкающих на изменения. Психоаналитический дискурс имеет тенденцию о них забывать. Вместо того, чтобы изобразить непрекращающееся диалектическое напряжение между силами изменений и силами застоя, психоаналитическая теория отдает ему предпочтение и в значительной степени не замечает силы изменений или приписывает им маргинальный статус.

Изучая, какие выводы психоаналитическая теория может извлечь из систематических исследований развития младенцев, Зина, Андерс, Сайфер и Штерн (1989) указывают на то, как во многих отношениях широко распространенные психоаналитические взгляды, делающие упор на фиксациях и задержке развития, не соответствуют результатам хорошо контролируемых исследований развития. Во многом как и Петерфройнд (1978) в более ранней критической работе (вспомните также в этой связи обсуждение подразумеваемого «доэдипального» элемента в пограничной патологии), они утверждают, что и теоретически, и методологически весьма проблематично приравнивать патологическое функционирования детей или взрослых, страдающих от тяжелого психического расстройства, к тому, каким образом предположительно функционируют нормальные младенцы, или предполагать, что проблемы этих пациентов возникают из-за того, что у них и в более поздние годы сохраняются паттерны опыта, характерные для определенной «стадии» или «фазы», которую проходят все дети, но некоторые несчастные души на них застревают. Замечая широко распространенную в психоаналитической теории тенденцию утверждать, что «более поздние проблемы [представляют собой] повторения инфантильных травм [и что] форма более поздней патологии определяется природой чувствительного периода развития я, в момент которого происходит травма», Зина и его коллеги указывают, что такие представления о развитии не согласовываются с доступными нам эмпирическими данными. (Упоминая здесь «травму», важно пояснить, что они не утверждают, что критикуемые ими теоретики ограничивают себя отчетливыми видами травматических событий, описанных Брейером и Фрейдом [1895] в Исследования истерии. Они также намекают на конфликтный и основанный на фантазиях опыт развития, который составлял центр психоаналитической теории более ста лет, а также на понятие «уровней развития», с которым он обычно ассоциируется).

В качестве альтернативы моделям фиксации, регрессии или задержки развития Зина и его коллеги предлагают «модель непрекращаюшегося построения», согласно которой развитие продолжается в течение всей жизни в виде непрерывного диалектического противостояния между развивающимися индивидуальными характеристиками и контекстом среды, в которой человек себя обнаруживает. Важно понимать, что этот контекст не является чем-то, с чем личность просто пассивно сталкивается, он сам является продуктом предыдущих выборов человека и тех выборов, которые он продолжает делать, а также продуктом его развивающейся личности и способов бытия в мире. Посредством того, что мы вызываем у других определенное поведение и отношение к себе в ответ на то поведение и отношение, которое мы проявляем к ним, а также посредством того, что мы выбираем попадать в определенные ситуации и отношения и избегаем других или уходим из них, мы активным и значимым образом определяем форму среды, с которой взаимодействуем.

В этой связи заслуживает упоминания то, что даже в столь раннем возрасте, как период от трех до шести месяцев, дети депрессивных матерей вызывают у незнакомых людей совершенно другое поведение, чем дети матерей, не страдающих от депрессии (Field et. Al., 1988; Weinberg & Tronick, 1998). Говоря более конкретно, по сравнению с младенцами матерей без депрессии, они склонны вызывать у незнакомых людей поведение, которое является менее оптимальным для их дальнейшего развития (и, следовательно, скорее всего и дальше закрепляют свое невыгодное положение отныне и далее, даже безотносительно воздействия поведения матери как такового). Можно сказать, что такие дети довольно рано в ходе своего развития попадают под влияние не только реакций на себя своих матерей, но и под влияние этого влияния на то, как они взаимодействуют с людьми, встреченными позднее; сила раннего опыта во многом опирается на то, какой более поздний опыт становится более вероятным из-за раннего.

Когда мы наблюдаем за развитием этих детей, при более узком рассмотрении нам может показаться, что последствия раннего опыта окажутся для них неизгладимыми. Но если мы посмотрим более широко, то нам станет ясно, что влияние раннего опыта опосредовано бесчисленным количеством более позднего опыта, который является косвенным результатом более раннего. Влияние прошлого кажется непоправимым, потому что паттерны поведения, вызванные ранним опытом, обретают важность сами по себе, запуская буквально самоповторяющийся процесс, в котором последующий опыт, переживаемый развивающейся личностью, во многом представляет собой продукт тех паттернов поведения и восприятия, которые уже сформировались, но также служат поддержанию этих самых паттернов (и, следовательно, повышают вероятность того, что такого опыта станет еще больше).

Таким образом, очевидно, что мы не должны предполагать, что специфические паттерны психопатологии соответствуют конкретным периодам развития, на которых человек оказался зафиксированным, или в ходе которых на его долю выпало особенно тяжелое время. Разные люди могут приобретать одни и те же сложности разными путями и в результате проблем, возникающих в разных точках хода развития. Так что поиск теоретической структуры, которая аккуратно раскладывает психологические расстройства и определенные черты характера вдоль континуума обозначенных уровней развития, не воздает должное тому, что мы знаем о всей сложности развития, которое разворачивается в форме непрекращающегося взаимодействия между развивающимися характеристиками личности и средой, с которой она взаимодействует, и которую со временем создает.

Кажущиеся «архаичными» фантазии, стремления и образы себя и других, которые открываются в ходе аналитического исследования, сохраняются не потому, что они оказались недоступными для влияния нового опыта из-за структурного расщепления психики. Если присмотреться достаточно тщательно, станет ясно, что новый опыт не только влияет на так называемые архаические фантазии, но и играет важную роль в том, чтобы их питать и поддерживать (Wachtel, 1991, 1993, 1997). И процессы, при помощи которых это происходит, и участвующие психологические структуры (как в качестве причины, так и в качестве устойчивого следствия), разумеется, часто оказываются глубоко бессознательными. Но будучи бессознательными эти структуры не являются герметично запечатанными и недоступными влиянию нового опыта; по факту, для того, чтобы продолжаться и сохраняться, им необходим тот самый опыт, источником которого они регулярно становятся.

Нарциссическая личность: иллюстрация

Давайте рассмотрим, например, человека, который демонстрирует нарциссическое расстройство личности. Конкурирующие психоаналитические теории этого расстройства приписывают его возникновение различным видам ранней динамики и опыта (напр., Kohut, 1971, 1977; Kernberg, 1975). Но в целом в психоаналитических кругах существует единое мнение, что истоки этого расстройства лежат в ранних годах жизни. Если, однако, человек обратит внимание не только на опыт тех лет, но и на продолжающиеся последствия психологических структур, сформированных в те времена, то увидит картину результативной динамики расстройства, которая достаточно сильно отличается от модели фиксации или задержки развития. Стремления, фантазии и защиты, которые формируются в жизни нарциссических личностей, имеют последствия, и со временем начинают жить собственной жизнью. Без понимания этих последствий и непрекращающейся динамики, невозможно понять пациента.

Переживание внутренней пустоты, хрупкой связности я, нестабильной самооценки или отсутствие искреннего подтверждения, от которых мучаются нарциссические пациенты, не являются всего лишь «внутренними» переживаниями, которые представляют собой остатки трагического прошлого. Они представляют собой динамический элемент жизни человека. Когда, что характерно для таких личностей, они прибегают – либо в переносе, либо в повседневной жизни – к властной, напыщенной и хвастливой установке, для того, чтобы поддержать хрупкое ощущение своего я, последствия оказываются очень значительными. Два самых распространенных типа реакции, которую это поведение вызывает у других – это неприязненное отстранение от такой отталкивающей хвастливости и благоговейное восхищение этой фигурой, которая «больше, чем сама жизнь» - оба типа вносят свой вклад в поддержание этого болезненного и проблематичного типа бытия.

Очевидно, что первый тип реакции причиняет больше боли, нарциссические личности нуждаются в восхищении, но их поведение вызывает у обширной категории людей прямо противоположную реакцию. Когда с ними обращаются презрительно или они чувствуют угрозу от того, что их «видят насквозь», этот опыт – неприятный, впрочем, для всех – является для них особенно болезненным. Но так как их предпочтительный способ справляться с чувствами собственной неценности – это раздуваться и замазывать свои недостатки флуоресцентной краской, скорее всего, они отреагируют на нарциссическую рану тем же самым поведением, и, следовательно, обречены снова сталкиваться с людьми, испытывающими к ним враждебность, с людьми, которые чувствуют к ним отвращение, конкурируют с ними или просто стремятся свести контакты с ними к минимуму. И в случаях, когда содержание такого опыта в их повседневном общении превышает стандартную норму, это становится топливом для дальнейшего проявления тех же самых защитных копинг-паттернов, которые, в свою очередь, создают еще больше такого опыта.

На первый взгляд пагубные последствия восхищения, которое они вызывают у других людей, могут быть менее очевидными. В конец концов, восхищение – это тот наркотик, которого они ищут. Часто сообщается о том, что нарциссические личности, на самом деле, демонстрируют высокие достижения, или, даже если серьезность их проблем приводит к тому, что они ведут более маргинальный образ жизни, в них все равно есть некоторые качества и таланты, которые позволяют им выглядеть эффектно. (Людям с сильными нарциссическими склонностями, у которых нет таких атрибутов, которые можно продемонстрировать, сложно поддерживать нарциссический паттерн, и скорее всего, они в итоге окажутся просто депрессивными). Но восхищение, которое вызывают тяжелые нарциссы, отличается от восхищения, которого в той или иной форме мы все ищем (и от которого все получаем удовольствие). Восхищение нашими реальными талантами и качествами придает нам сил. Оно делает нас менее уязвимыми и менее нуждающимися в добавке. Оно соответствует описанной Кохутом здоровой и нормальной потребности располагать объектами самости на протяжении всей жизни. В противоположность этому, предлагаемое нарциссу восхищение не просто ободряет его. По факту оно не поддерживает его, потому что успешное действие нарциссической защиты подрывает то самое чувство уверенности, которое она призвана поддерживать. Нарцисс получает восхищение не за свои настоящие качества, не за что-то реальное и устойчивое. Он получает восхищение своим раздутым образом, который он вынужден предъявлять миру в качестве фасада, скрывающего его, как он это чувствует, никчемное и хрупкое внутреннее я.

Вполне может быть, что нарциссическая динамика берет начало в ранних годах жизни, но наиболее важно понять, каким образом этот паттерн порождает свои же собственные иронические последствия. Когда человек вступает на жизненный путь, отмеченный внутренними переживаниями хрупкости и недостаточности, от которых он выбирает защищаться посредством раздувания себя, центральный элемент более прочной и стабильной самооценки вынимается из дальнейшей конструкции я. Нам всем нужно, чтобы восхищение было направлено на то, чем мы в действительности являемся. Когда вместо этого восхищение направлено на того, кем мы себя изображаем, это ложное утешение. На самом деле в итоге оно может даже усилить, а не уменьшить, ощущение мошенничества и пустоты. Трагедия патологического нарциссизма заключается в том, что человек научился подавлять ощущение мошенничества, все больше раздувая и перехваливая себя, что, разумеется, еще больше усиливает чувство обмана. То, что этот процесс может протекать бессознательно, и таким способом, который позволяет обмануть себя и других, никак не преуменьшает его пагубное воздействие, и не помогает человеку легче выбраться из этих зыбучих песков.

По иронии судьбы, именно моменты выражения ими своей уязвимости – те моменты, когда защиты отступают и бахвальство сменяется болезненными чувствами депрессии, пустоты, незначительности или никчемности – вызывают в других людях (включая аналитика) более эмпатичный заботливый отклик. Большая часть работы с такими пациентами заключается в том, что мы не только помогаем им ощущать истинное тепло и заботу других, вызванную их настоящими человеческими качествами, но и помогаем им выносить такой контакт. Следуя логике их предыдущих нарциссических потребностей, то, что их ценят за «реальный жизненный размер», а не за качества, которые «больше, чем жизнь», может переживаться ими как ими как преуменьшение, но даже в этом случае такое более реалистичное восхищение все равно на самом деле позволяет им построить более прочную и надежную психическую структуру.

Даже если до определенной степени такие люди и подвергались в раннем детстве определенной конфигурации психологического опыта, заявленной психоаналитическими теоретиками патологического нарциссизма, описание их сложностей в терминах фиксации или задержки на каком-то «уровне» психического развития не охватывает мощный динамический элемент, который увековечивает этот паттерн. Глубокое воздействие раннего опыта заключается не в том, что он создает статичный дефицит, с которым человек живет всю жизнь, пока достаточно хороший аналитик не заполнит эту полость; это воздействие заключается в том, как уже обсуждалось выше в более общем виде, что он делает более вероятными определенные виды более позднего взаимодействия. Существует большая вероятность того, что без раннего опыта человек не начал бы претворять в жизнь описанный паттерн. Но не отдавая должное тому, как последствия этого паттерна снова и снова запускают его – а человек снова и снова реагирует тем же образом на эти последствия – мы не сможем должным образом понять этот вид человеческого страдания. Разумеется, ранний опыт имеет значение. Он составляет основание тех структур, которые характеризуют личность человека на протяжении всей его жизни. Но для того, чтобы оставаться на своих местах, эти структуры нуждаются в ремонте. Трагедия психопатологии заключается в мучительном (в своей непредумышленности) навыке, при помощи которого страдающий человек снова и снова обновляет эти структуры в течение всей своей жизни.

Репрезентации важного прошлого, семена последующего будущего

Репрезентации и паттерны взаимодействия, которые проистекают из нашего самого раннего опыта, скорее всего будут иметь особое влияние, но не потому, что остатки первоначального опыта каким-то образом застряли в психике как кость в горле, о потому, что эти репрезентации и паттерны поведения искажают наш дальнейший опыт. По прошествии некоторого времени уже практически невозможно определить, насколько ребенок (а затем и взрослый) застрял бы в этих ранних паттернах, если ему была бы предоставлена более поздняя возможность другого опыта, потому что одно из последствий раннего опыта и раннего искажения собственного поведения ребенка заключается в том, что опыт этого ребенка не такой же, как у того, у кого был иной старт. Наши ранние склонности и характеристики пробуждают в других людях характерные отклики, которые со временем увековечивают те же самые склонности и характеристики.

Таким образом, как уже отмечалось выше, депрессивный ребенок вызывает у других (не только родителей, но и других заботящихся людей или у сверстников) такие отклики, что с большой степенью вероятности с точки зрения проживаемого опыта его мир будет отличаться от мира ребенка, который начал жизнь не в депрессии. Точно также, ранний опыт, который делает ребенка гневливым или раздражительным, увеличивает вероятность того, что ребенок будет провоцировать других на гневное или раздражительное поведение, что в свою очередь вызовет у ребенка еще больше гнева и раздражительности и станет причиной еще более негативных (и вызывающих гнев) реакций других. Напротив, ребенок, который с малых лет рос в обстановке надежной привязанности и любви, с большей степенью вероятности будет вести себя так, чтобы вызывать у других дальнейшие позитивные реакции, что вызывает у ребенка такой отклик, который будет продолжать поддерживать этот позитивный цикл.3

Эти циклические паттерны повторного подкрепления не являются неизбежными. Например, некоторые дети, ранние годы которых были необычайно сложными, в итоге демонстрируют значительную психологическую устойчивость (напр., O’Connor, Bredenkamp & Rutter, 1999; Rutter, 1995; Rutter, 1995; Hetherington & Blechman, 1996). Уже сам по себе этот факт подчеркивает, насколько процесс развития сложнее, чем та картина, которую нам рисует упрощенное представление об определяющем воздействии ранних лет. Напротив, в работе с некоторыми детьми и взрослыми, экспедиция в прошлое, призванная найти «корни» их нынешних трудностей в ранних годах их жизни проводится в духе теоретического высокомерия, и исследователям видится то, что «должно было быть» в прошлом, а не то, что там действительно было. Мы всегда можем обращать внимание на предвестников или истоки чего-то, но главное – это понимать развитие как процесс, как непрерывный процесс, разворачивающийся на протяжении всей жизни, а не просто как пьесу, разыгрывающуюся по написанному в ранние годы сценарию.

«Глубина» и социальное

Метафора глубины и структура мышления, которую она порождает, вносит свой вклад в маргинализацию роли социальных сил и институтов в психоаналитическом дискурсе, искажая, таким образом, наше понимание воздействия общества на развитие личности и подавляя психоаналитически ориентированный социальный анализ и социальную критику. Социокультурное влияние становится частью психологического баланса через органы чувств, то есть, приходит с «поверхности», а не из «глубины».

3В другой своей работе я описывал этот процесс, в ходе которого люди неосознанно втягиваются в роль сообщников в поддержании паттернов психопатологии, и предположил, что понимание роли сообщников в жизни человека представляет собой ключевую часть понимания того, кем является этот человек (Wachtel, 1991, 1997).

Таким образом, с точки зрения метафоры глубины, социальные влияния рискуют показаться «поверхностными». Как это сформулировали Гринберг и Митчелл (1983),

В рамках модели влечений/структурной модели [их термин для стандартной фрейдистской теории и ее близких ответвлений], социальная реальность представляет собой верхний слой, покрывало, наброшенное на более глубокие, более «природные» основания психики, состоящие из влечений. С этой точки зрения любая теория, опускающая или заменяющая чем-то влечения в качестве основополагающего мотивационного принципа, и, к тому же, подчеркивающая важность личных и общественных отношений с другими, является поверхностной по определению, областью ее интересов являются «поверхностные» слои личности, ей не хватает «глубины» [стр. 80].

Однако не только модель влечений может стать причиной восприятия в таком ключе. Многие варианты мышления в рамках теории объектных отношений и сэлф-психологии также отдают «моделью шерстистого мамонта» - как я ее назвал: это  такие представления о психологической структуре и развитии, в которых считается, то определенные ранние переживания, восприятия и склонности по сути заморожены во времени, сохраняются в изначальном виде как мохнатые мамонты, похороненные в арктических льдах, и не претерпевают никаких изменений или развития как остальные части психики, которые не законсервированы подобным образом (Wachtel, 1997, особенно стр. 26-30, 348-349). Представления Фрейда (1915) о том, что вытесненная инстинктивная репрезентация «сохраняется отныне в неизменной форме» и впоследствии «быстро растет в изгнании… и принимает крайние формы выражения» (стр. 148-149) были значительно расширены в более современных теоретических разработках, что нашло отражение в концептах «примитивных» или «архаических» интернализованных объектов или репрезентаций самости. Во многом как и классический фрейдистский подход, эти теории реляционного толка утверждают, что определенные части психики оказываются отщепленными от общего хода развития, вследствие чего они не растут наравне с остальной личностью и в целом не подвержены изменениям при встрече с новым опытом, как это происходит с более доступными частями личности.

В этих теориях в духе объектных отношений и психологии селф в фокусе теоретического интереса продолжает оставаться «уровень развития» пациента. Об их общей укорененности в археологической модели и связанной с ней метафорой глубины сигнализирует большое количество вопросов, формулировок и тревог, которые настолько сильно пронизывают психоаналитический дискурс, что их уже не замечают: трудности пациента описываются как «происходящие из» первого года жизни или первых двух лет. Корни проблемы рассматриваются в рамках определенного периода или этапа развития. Задается вопрос: «к какому моменту времени относится затруднение пациента?» Все эти вопросы велят нам искать отрезок времени, когда, предположительно, развитие определенной части оказалось прерванным, когда часть личности оказалась навсегда зафиксированной в доэдипальном состоянии сознания во временной тюрьме, из которой она сможет выбраться только при помощи особого уникального вида объектных отношений (или отношений с объектом самости), которые  предоставляет аналитик. Термины «примитивный» или «архаичный», которыми столь широко пользуются сэлф-психологи и теоретики объектных отношений, относятся не только к качеству восприятий или желаний пациента, но и к их возникновению в самые ранние периоды психологического развития. На самом деле они сигнализируют не только о том, что трудности начались в тот период развития человека, но и о том, что человек, хронологически являясь взрослым, продолжает бессознательно сохранять образы себя и других практически неизменными с самых ранних лет жизни.

Существование этих всепроникающих и неисследованных теоретических допущений в формулировках реляционной теории – которые по своей структуре напоминают более классические формулировки Фрейда, пусть и с другим содержанием – означает, что предупреждение Гринберга и Митчелла (1983) о недооценке воздействия социальных сил и современного межличностного опыта относится и к теоретикам реляционной теории. Эти теоретики также, пусть и скрыто, рассматривают воздействие конкретного повседневного опыта взаимодействия с другими – и в гораздо меньшей степени  социальных и экономических факторов, расовых и этнических стереотипов или политических ценностей и экономических течений (см. Wachtel, 1983, 1999) – как, повторяя фразу Гринберга и Митчелла, «покрывало, наброшенное на более глубокие, более «природные» основания психики». Многие аналитики теперь считают, что этими основаниями являются не влечения, а интернализованные объектные отношения или архаические репрезентации я-другой, но по большей части структура мышления остается той же самой.

Для понимания того, каким образом метафора глубины изолирует внимание к социальному измерению, важно подчеркнуть, что восприятие социального как поверхностного не является неотъемлемым или даже необходимым последствием нашего интереса к бессознательным детерминантам человеческого поведения и опыта. В конце концов, само влияние социума может быть бессознательным, и люди и в самом деле могут защищаться от его осознавания также яростно, как они сопротивлялись бы знанию о желаниях и фантазиях, которые больше знакомы психоаналитическому дискурсу (напр., Devine, 1989; Gaertner & Dovidio, 1986; Hamilton & Gifford, 1976; Sears, 1988; Wachtel, 1999; Word, Zanna & Cooper, 1974). Но с точки зрения метафоры глубины такое влияние по-прежнему может рассматриваться как нечто поверхностное и не особенно важное. Различия между поверхностью и глубиной, которые эта метафора выводит на передний план, отдают социальное в ведение поверхности, и, следовательно, определяют его как «поверхностное». Социальный, экономический и культурный порядок, в котором мы живем, практически незаметно для нас низводится к роли поверхностного слоя. Для того, чтобы по достоинству оценить значение мощной динамической роли социальных институтов и остального, для того, чтобы полностью признать, каким образом наши общие допущения о социуме и впечатляющая реальность расовых, классовых и экономических различий в равной степени формируют «глубины» нашей психики, нам необходимо сознательно вскрыть противоречия в соблазнительном образе поверхности и глубины.

Когда мы смотрим на психологические причины и следствия не через призму метафоры глубины, нам сразу бросается в глаза, насколько всепроникающий характер имеют цикличные и взаимовлияющие процессы, а не просто однонаправленные причинно-следственные связи (напр., Wachtel, 1987, 1994; Wachtel & Wachtel, 1986; Nichols & Schwartz, 1998). Наши самые глубокие желания и восприятия – самые личные, основополагающие и весомые – не просто располагаются «внутри» нас, периодически вступая в сферу социальных взаимодействий (и слегка меняясь под  ее воздействием). Они составляют неотъемлемую часть этой сферы, настолько тесно переплетаются с ней, что для того, чтобы отделить одно от другого, потребуется нанести большой урон обеим частям.

Бессознательные мотивации, фантазии и конфликты играют важнейшую роль в каждом аспекте нашей жизни. Но нет нужды теоретически описывать эти бессознательные психологические феномены в терминах «внутреннего мира» где-то «глубоко» под поверхностью, где «ранние» и «архаические» психологические структуры, несравненно более важные, чем опыт обычной жизни, таятся как доисторические акулы в подводном царстве, куда не проникает и луч света. Прогрессивный психоанализ может пролить максимум света на нашу жизнь лишь в том случае, если он будет обращать внимание на то, каким образом глубина и поверхность взаимовлияют друг на друга и, по факту, определяют друг друга. Предметом «глубинной психологии» является не какое-то отдельное измерение, скрытое за поверхностным фасадом нашей повседневной жизни, а все богатство и тайны, многонаправленность и многопричинность, невероятно запутанная сложность - по сути, глубина - самой жизни.

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ И ИСТОЧНИКОВ

Breuer, J.&Freud, S. (1895), Studies on hysteria. Standard Edition, 2:1-309.

Devine, P. (1989), Stereotyping and prejudice: Their automatic and controlled components. Journal of Personality and Social Psychology, 56:5-18.

Eligen, M. (1986), The Psychotic Core. Northvale, NJ: Jason Aronson.

Empson, W. (1930), Seven Types of Ambiguity. New York: New Directions.

Erikson, E.H. (1963), Childhood and Society, 2nd ed. New York: Norton.

Field, T., Healy, B., Goldstein, S., Perry, S., Bendell, D., Schanberg, S., Zimmerman, E.A.&Kuhn, C. (1988), Infants of depressed mothers show «depressed» behavior even with nondepressed adults. Child Development, 59, 1569-79.

Freud, S. (1915), Repression. Standard Edition, 14:46-158.

Freud, S. (1923), The ego and the id. Standard Edition, 19:12-66.

Gaertner, S.L. & Dovidio, J.F. (1986), The aversive form of racism. In: Prejudice, Discrimination and Racism, ed. J.F. Dovidio& S.L. Gaertner. Orlando, FL: Academic Press, pp. 61-89.

Goldman, S., D’Angelo, E., DeMaso, D.R., Messacappa, E. (1992), Physical and sexual abuse histories among children with borderline personality disorder. American Journal of Psychiatry, 149:1723-1726.

Greenberg, J. &Mitchell, S.A. (1983), Object Relations in Psychoanalysis. Cambridge: Harvard University Press.

Hamilton, D.L. & Gifford, R.K. (1976), Illusory correlation in interpersonal perception: A cognitive basis of stereotypic judgments. Journal of Experimental Social Psychology, 12:392-407.

Herman, J.L., Perry, J.C. & van der Kolk, B. (1989), Childhood trauma in borderline personality disorder. American Journal of Psychiatry, 146:490-495.

Hetherington, M. & Blechman, E., eds. (1996), Stress, Coping, and Resiliency in Children and Families. Mahwah, NJ: Lawrence Erlbaum.

Jacobsen, P.B. & Steele, R.S. (1978), From present to past: Freudian archaeology. International Review of Psycho-Analysis, 6:349-362.

Kernberg, O. (1975), Borderline Conditions and Pathological Narcissism. New York: Jason Aronson.

Kohut, H. (1971), The Analysis of the Self. New York: International Universities Press.

Kohut, H. (1977), The Restoration of the Self. New York: International Universities Press.

Lakoff, G. & Johnson, M. (1980), Metaphors We Live By. Chicago: University of Chicago Press.

Mitchell, S.A. (1988), Relational Concepts in Psychoanalysis. New York: Basic Books.

Mitchell, S.A. (1993), Hope and dread in Psychoanalysis. New York: Basic Books.

Nichols, M.P. & Schwartz, R.C. (1998), Family Therapy: Concepts and Methods. Needham Heights, MA: Allyn & Bacon.

O’Connor, T., Bredenkamp, D. & Rutter, M. (1999). Attachment disturbances and disorders in children exposed to early severe deprivation. Infant Mental Health Journal, 20:10-29.

Paris, J. & Zweig-Frank, H. (1992), A critical review of the role of childhood sexual abuse in the etiology of borderline personality disorder. Canadian Journal of Psychiatry, 37: 125-128ю

Patterson, F.G.P. & Cohn, R.H. (1990). Language acquisition by a lowland gorilla: Koko’s first ten years of vocabulary and development. Word, 41:97-143.

Peterfreund, E. (1978), Some critical comments on psychoanalytic conceptualizations of infancy. International Journal of Psycho-Analysis, 59:427-441.

Rubenstein, B.B. (1997), On metaphor and related phenomena. In: Psychoanalysis and the Philosophy of Science: Collected Papers of Benjamin B. Rubenstein, M.D., ed. R.R. Holt. Madison, CT: International Universities Press.

Rutter, M. (1995), Psychosocial adversity: Risk, resilience, and recovery. South African Journal of Child and Adolescent Psychiatry, 7:75-88.

Schafer, R. (1976), A New Language for Psychoanalysis. New Haven, CT: Yale University Press.

Sears, D.O. (1988), Symbolic racism. In: Eliminating Racism: Profiles in Controversy, ed. P.A. Katz & D.A. Taylor. New York: Plenum, pp. 53-84.

Wachtel, E.F. & Wachtel, P.L. (1986), Family Dynamics in Individual Psychotherapy: A Guide to Clinical Practice. New York: Guilford.

Wachtel, P.L. (1981), Transference, schema, and assimilation: The relevance of Piaget to the psychoanalytic theory of transference. The Annual of Psychoanalysis, 8:59-76. New York: International Universities Press.

Wachtel, P.L. (1983), The Poverty of Affluence. New York: Free Press.

Wachtel, P.L. (1987), Action and Insight. New York: Guilford.

Wachtel, P.L. (1991), The role of accomplices in preventing and facilitating change. In: How People Change: Inside and Outside Therapy, ed. R. Curtis& G. Stricker. New York: Plenum, pp. 21-28.

Wachtel, P.L. (1993), Therapeutic Communication. New York: Guilford.

Wachtel, P.L. (1994), Cyclical processes in psychopathology. Journal of Abnormal Psychology, 103:51-54.

Wachtel, P.L. (1997). Psychoanalysis, Behavior Therapy, and the Relational World. Washington, DC: American Psychological Association.

Wachtel,P.L. (1999), Race in the Mind of America: Breaking the Vicious Circle Between Blacks and Whites. New York: Routledge.

Weinberg, M.K. & Tronick, E.Z. (1998), The impact of maternal psychiatric illness on infant development. Journal of Clinical Psychiatry, 59 (suppl. 2) 53-61.

Westen, D. (1989), Are «primitive» object relations really preoedipal? American Journal of Orthopsychiatry, 59:331-345.

Word, C., Zanna, M.&Cooper, J. (1974), The nonverbal mediation of self-fulfilling prophecies in interracial interaction. Journal of Experimental Social Psychology, 10:109-120.

Zeanah, C.H., Anders, T.F., Seifer, R. & Stern, D.N. (1989), Implications of research on infant development for psychodynamic theory and practice. Journal of the American Academy of Child and Adolescent Psychiatry, 28:657-668.

Добрый день,

уважаемые коллеги.

Разрешите вам представить только что поступившую в продажу совершенно невероятную книгу, в которой вы сможете уловить отголоски теории психосексуального развития З. Фрейда, а в многочисленных примерах из реальной психотерапевтической практики автора – ее последствия для жизни взрослых людей не только в интимной сфере, но и социуме.

Доктор Офер Гросбард более восьми лет проходил анализ у аналитика кляйнианского направления, что не могло не сказаться на его деятельности и эта книга не исключение. Подробнее об авторе

Его книги переведены на несколько языков и удостоены ряда наград.

Кроме того, книга написана простым и понятным языком – читается на одном дыхании.

Прочитав ее, вы получите не только пользу для своей профессиональной деятельности и насладитесь изяществом и интеллигентностью изложения такой непростой темы, но она также может стать прекрасным подарком на Новый год вашим самым близким людям.

Купить книгу можно по ссылке купить книгу

Автор: Офер Гросбард

Переводчик: Т. Гулевич

Научный редактор: С. Золотарева

В книге изложена прикладная теория личности, ядро которой составляет центральная мастурбационная фантазия, согласно которой человек строит отношения с другими людьми, распространяя ее действие далеко за пределы интимных отношений. Автор в легкой и доступной форме на большом количестве примеров из практики анализирует личности и модели поведения, предоставляя читателю мощные инструменты не только для профессиональной психоаналитической и психотерапевтической деятельности, но и для улучшения его собственной сексуальной жизни и отношений с окружающими.

Книга будет полезна психоаналитикам, психотерапевтам и психологам разных направлений, а также сексологам и всем, кто хочет больше узнать о сфере интимного взаимодействия, улучшить свои отношения с другими людьми и сексуальную жизнь.

Краткое описание:

В книге автор выделяет два новых естественных закона человеческого поведения, которые формируются благодаря импринтингу эротической фантазии:

1. Содержание фантазии может меняться, но характер взаимоотношений между ее действующими лицами, который интроецируется в сенсибильный период нашего детства через взаимодействие с родителями, остается неизменным.

2. Отношения между персонажами, раскрывающиеся в эротической фантазии, на протяжении всей жизни формируют важную часть наших эмоциональных отношений с окружающими людьми. Наша душа запечатлевается на другом человеке.

Преодоление стеснения и открытость в обсуждении эротических фантазий могут значительно улучшить нашу сексуальную жизнь. Но важность этих фантазий выходит далеко за рамки только сексуального контекста. На самом деле, как мы увидим в этой книге, это фантазия о любви, которая помогает нам лучше понять и принять себя, а также глубже понять и принять других людей.

Теория эротических фантазий — это прикладная теория личности, которая утверждает, что наша личность состоит из трех уровней мышления: сновидений, эротической фантазии и сознательного мышления. Взаимодействие между этими уровнями представлено в книге на примере конкретных пациентов. Они иллюстрируют их личности и модели поведения, предоставляя читателю мощные инструменты для улучшения его собственной сексуальной жизни и отношений с окружающими.

«Очень оригинальная и творческая работа, сопровождаемая тематическими исследованиями о важности эротических фантазий для наших отношений с партнерами и с самими собой».

Почетный профессор Амирам Равив, бывший заведующий кафедрой психологии

Тель‑Авивского университета, Израиль

«Захватывающая теория сексуальных предпочтений, которая может быть полезна как отдельным людям, так и парам для улучшения их сексуальной жизни. Она помогает лучше узнать и принять друг друга. Одна из самых интересных книг, которые я когда-либо читал».

Профессор Цви Земишлани,

бывший заведующий кафедрой психиатрии Тель-Авивского университета, Израиль

купить книгу

International Forum of Psychoanalysis, 2021

Vol. 30, No. 3, 139–148, https://doi.org/10.1080/0803706X.2021.1972139

Об авторе

Джуди К. Экхоф, др.фил., FIPA, сертифицированный IPA тренинговый и супервизирующий психоаналитик, а также лицензированный детский психотерапевт в частной практике в Сиэттле, штат Вашингтон, США. Она преподает в Психоаналитическом обществе и институте Нортвестерн, преподаватель Психоаналитического общества и института Сиэтла, а также Центра развития семьи COR Northwest. Она является автором многочисленных статей и глав в сборниках, а также автором книг Травма и примитивные психические состояния: перспектива объектных отношений и Бион и примитивные психические состояния: травма и симбиотическая связь. 

Аннотация

Психическая Черная Дыра представляет собой примитивную психосоматическую репрезентацию недифференциации и утраты пропавшей матери младенчества. Она возникает в момент психического коллапса, когда реальность сепарации от матери вторгается слишком рано. Повторение этого создает взрыв внутрь Я вместо взрыва вовне в принимающего другого. Она является признаком катастрофы — ошеломляющего аффективного шторма, который возник из-за утраты контейнирующей матери и последующей аннигиляции Я. Черная Дыра представляет собой знак или сигнал, который используется для саморегуляции, и отмечает дефицит способности к символизации, который вызывает состояния бессмысленности, безнадёжности и ничто.

Ключевые слова: Черная Дыра, отношения тела, коллапс, симбиоз, дедифференциация, адгезия, горизонт психических событий, первичная позиция, первичная травма, вторичная травма

Тело является фоном для всякого анализа. И все же в качестве аспекта сеттинга (Bleger, 1967) тело может оставаться незамеченным, так как для тех из нас, кто привержен психоанализу, бесконечно интересным является разум. Тело, когда оно становится репрезентированным, также является психоаналитическим объектом (Harrang, Tillotson, & Winters, 2021). Наше тело является репрезентацией нашего наиболее инфантильного опыта — и, возможно, даже пренатального опыта переживания собственного тела и тела матери. Тело как таковое как держит нас, так и становится ловушкой. В норме наше тело является символом тела нашей матери и воплощает собой фон безопасности. В боли тело предает нас, напоминая о нашем сложном существовании и неспособности убежать от этой боли.

Примитивные несформированные и формирующиеся телесные состояния тесно связаны с перцептивной идентичностью — с глубоко бессознательными механизмами, которые организуют наш эмоциональный и осмысленный опыт в осмысленный порядок. Они представляют собой аспект первичного процесса. Резюмируя Биона, Мельцер утверждает, что «на этом примитивном уровне эго не осуществляет психических репрезентаций эмоционального опыта, но одновременно как конструирует их в виде телесных состояний, так и реагирует на них при помощи телесных состояний и действий» (Meltzer, 1986, p. 35, курсив в оригинале). Телесные состояния тесно связаны с эмоциональной жизнью и формируют основание смыслообразования. Одновременно с этим без организующей функции психики эти состояния могут преследовать. Телесные состояния также формируют телесные отношения с реальными живыми объектами, которые защищают от осознавания психической отдельности.

В норме мы находимся в телесно воплощенном и текучем состоянии, мы легко переключаемся между состояниями. Наши тело и разум нераздельны. Мы располагаем свободным разумом и отзывчивым телом. Наши защиты защищают нас от слишком большого количества стимуляции — будь то физической или психологической. Наше тело является фоновым объектом (Eekhoff, 2021b, 2022) для нашего Я. Наши органы чувств, восприятие и сознание работают вместе. Наше внимание течет изнутри наружу, снаружи вовнутрь, от конкретного к абстрактному, от абстрактного к конкретному, от чувств и чувственности к мысли и действию. Мы находимся внутри себя и промеж других, которые также находятся внутри себя и промеж нас. Когда мы воплощены телесно, наше тело становится сновидческим пространством (Eekhoff, 2021b) и позволяет нам организовывать и использовать воспринимаемую нами информацию.

Аккумулированный эффект связывания наших ощущений, перцепций, эмоций и идентификаций на нашу соматопсихику выглядит как связность. Все наши переживания интегрированы и объединены. Мы становимся едины с самими собой. Мы телесно воплощены. Все связывается воедино, предоставляя нам ощущение того, кто мы есть. При этом мы не являемся чем-то одним. Сама наша идентичность имеет текучий и множественный характер. На все аспекты наших идентичностей влияют как наши телесные отношения (Bleger, 1967; Eekhoff, 2021 в печати), так и наши объектные отношения (Klein, 1975). Эти отношения представляют собой не только внутренние объекты и репрезентации, они представляют собой актуальные конкретные внешние отношения, которые имеют соматический и проксимальный характер.

Таким образом, на нашу идентичность тесно влияет опыт наших реальных внешних физических и эмоциональных отношений с другими людьми. Когда эти отношения нарушаются по какой-либо причине, возникает травма. Когда нарушения возникают в младенчестве или раннем детстве и представляют собой преждевременную телесную сепарацию от матери, они приводят к катастрофически неправильному восприятию телесного опыта, что создает вторичную травму. Вторичная травма (Eekhoff, 2022) приводит к отсутствию связности, к фрагментации. Повторяющаяся на протяжении времени фрагментация накапливается и становится источником травмы. Первичная и вторичная травма мешает врожденным репрезентационным процессам человека. Нарушается развитие мыслительного аппарата (Bion, 1962a, 1962b, 1970, 1992).

Эти нарушения могут быть чрезмерными и вызывать психический коллапс. Когда младенцы и маленькие дети переживают повторяющиеся коллапсы, ауто-сенсорное поведение создает инкапсуляцию. Тастин (Tustin, 1981) описывает это как первичную инкапсуляцию. Она пишет: «В таком типе инкапсуляции складывается впечатление, что ребенок находится в раковине, где он находится в спячке в глобальном состоянии неинтеграции и недифференциации, ожидая более благоприятных условий для развития» (стр. 47). Когда преждевременная сепарация от матери происходит в младенчестве или раннем детстве, в качестве радикальной защиты от реальности сепарации формируются инкапсулированные карманы. Возбуждение у младенца функционирует так, как если бы утраченным оказался аспект его собственного тела. Следовательно, сепарация создает переживание утраты как физического другого, так и психического Я. Возникает угроза психической смерти.

Первичные и примитивные состояния бытия сохраняются на протяжении жизни как воспоминания в чувствах (Klein, 1961, 1975) или воспоминания в сенсориуме (Eekhoff, 2019), однако о них невозможно помыслить и их невозможно переработать. Эти состояния, особенно в случае пациентов, которые пострадали от ранних детских травм, связываются с безнадежностью и отчаянием. Вокруг этих инкапсулированных состояний время замерзает. Пространство коллапсирует. Далее в некоторых случаях эти состояния, похоже, связываются с бредом несуществования, а также с психическим коллапсом в галлюцинаторную Черную Дыру. «Черная Дыра» — это слова, которые мои пациенты используют для описания взрыва вовнутрь.

Черная Дыра и несуществование

Черная Дыра — это плотный засасывающий опыт аннигиляции и недифференциации. Она представляет собой главным образом соматический опыт (Eekhoff, 2022). Дело не в том, что пациенты находятся в черной дыре. Кроме Черной Дыры ничего нет. Они и есть Черная Дыра. Больше ничего не существует. Слова «черная дыра» используются для обозначения воспоминания о психическом коллапсе. Слово «дыра» используется для описания восприятия пробела, который появляется, когда пропадает часть тела. Сосок ушел и забрал с собой рот. Кожа ушла и забрала с собой кожу. В результате в теле образуется дыра. Вагина ушла и забрала с собой пенис. Дыры в теле мешают удерживать внутри него разные вещи. Вещи выливаются. Все полости тела начинают репрезентировать утрату Я — не посредством проективной идентификации, но посредством выливания, испарения или атомизации. Схлопывается само многомерное пространство психики.

Схлопывание психики под названием Черная Дыра сначала происходит на ранних этапах жизни. Клинический опыт привел меня к убеждению, что эти коллапсы происходят в первые месяцы жизни. Ранний коллапс создает уязвимость к коллапсу. Это одновременно и распад, и страх распада (Winnicott, 1974). Вместо проекции вовне и взрыва в мир в поисках контейнера, человек взрывается вовнутрь своей психики. Такая имплозия стирает все и всех. В такой катастрофе утрачивается как объект, так и субъект. Человек даже не может переживать себя как объект. Все — это ничто, потому что аппарат переработки опыта поврежден или не может адекватно развиться.

Люди, которые говорят о Черной Дыре, часто сообщают нам, что их не существует, что является примером идей Биона о негативной галлюцинации. Несмотря на конкретные соматические свидетельства существования, они переживают себя как несуществующих. Бион (Bion 1970) пишет следующее: «несуществование сразу становится невероятно враждебным объектом, который наполнен убийственной яростью к существованию, где бы он его ни находил» (стр. 20). Отчасти Бион описывает зависть к себе (Lopez-Corvo, 1995), которая атакует живую часть человека или, в случае переноса, живого аналитика. Этот опыт трудноуловим. Однако аналитик может переживать его посредством воображаемой гипотезы и аналитической интуиции в виде плотной непроницаемой инаковости, которая словно космическая черная дыра засасывает и уничтожает жизнь. Горизонт психических событий Черной Дыры — это кольцо хаоса, которое невозможно символизировать. Это соматический опыт. Пациенты описывают, что прямо перед коллапсом чувствуют физическое ощущение жара, жжения, головокружения и тошноты.

Язык и Черная Дыра

Этот психический опыт несуществования наносит поражение языку, потому что язык действует на другом психологическом уровне функционирования. В сфере перцептивной идентичности опыт организует именно тело. Язык вторгается, несмотря на то, что он устанавливает порядок, привнося осознавание времени и пространства. Вечное настоящее перцептивного измерения делает ритм и звук важнее самих слов. В результате используемый язык может выглядеть расплывчатым и лишенным эмоций. Возвращаясь к Биону (1965), который писал:

Трансформации аналитика применяют языковые средства — точно так же трансформации музыканта являются музыкальными, а художника — изобразительными. Хотя аналитик пытается трансформировать О в соответствии с правилами и дисциплиной вербальной коммуникации, это вовсе не обязательно относится к пациенту. Например, он может трансформировать О в то, что кажется вербальной коммуникацией, но для аналитика является чем-то сродни галлюцинации. Такая трансформация (Tp β) принадлежит области не вербальной коммуникации, но галлюцинации, будь она слуховой, визуальной или тактильной. Следовательно, было бы полезно, если бы по аналогии с рисованием, музыкой или вербальной коммуникацией, было бы возможно понять дисциплину и, так сказать, правила галлюцинации. (стр. 71)

Правила галлюцинации не так просто обнаружить. Галлюцинация тесно связана с телом и обратным использованием органов чувств (Bion, 1958), но у каждого человека свой собственный процесс.

Так как эти галлюцинации находятся за пределами сознания, аналитикам особенно сложно их наблюдать. Бион предоставляет нам идею о том, как это делать, когда говорит, что мы можем интерпретировать то, что описывает пациент, как настоящий воспринимаемый внешний объект, или как объект, который возник изнутри пациента и «выбрасывается  им через глаза» (стр. 342). Бион описывает процесс двойного значения, где использование глаголов чувственного восприятия указывает на галлюцинаторный процесс.

Бион также описывает это как попытку исцеления. Он утверждает:

Галлюцинации и фантазии о том, что органы чувств не только принимают, но и изгоняют, указывают на тяжесть расстройства, от которого страдает пациент, но я должен отметить доброкачественный характер симптома, который однозначно был не представлен ранее. Расщепление, извергающее использование органов чувств и галлюцинации — все это использовалось в устремлении к исцелению и, следовательно, их можно расценивать как творческую активность (1958, стр. 342)

Негативная галлюцинация несуществования возникает как защита от катастрофической утраты. Это средство инкапсуляции, которое делает возможным нормальное развитие за рамками Черной Дыры. Затрагиваются отношения тела и объектные отношения, но потери часто компенсируются преждевременным ментальным развитием.

Преждевременное психическое развитие часто включает в себя раннее развитие речи и, у взрослых, красноречивое владение языком. Парадоксально, но пациенты, которые страдают от Черной Дыры, часто крайне вербальны. Обратное использование органов чувств может маскироваться словами, которые не имеют к ним отношения. Это особенно справедливо в отношении абстрактных и философских пациентов. Так как слова — это рабочая среда психоанализа, это создает для аналитика немедленные сложности. Аналитик может потеряться в словах и не понимать возникающий бессознательный процесс, где слова используются как вещи, а также ради их сенсорных качеств. Несмотря на то, что содержание не является символическим, аналитик может обращаться с ним как с таковым.

Наши слова автоматически конституируют и ограничивают наш опыт. Какая-то часть хаотичной травмы довербального опыта обусловлена тем, что его невозможно ограничить или сконтейнировать словами. Если изначальная травма преждевременного осознавания отдельности произошла на довербальной стадии развития, она не была символизирована в языке. Довербальная травма вспоминается лишь в чувствах и ощущениях. Как тогда мы, аналитики, можем дотянуться до таких пациентов? Мельцер (Meltzer, 1986) задается вопросом: «Является ли этот опыт лишь исторически довербальным, или он по сути невербализуем?» (стр. 81). Я согласна, что этот соматический опыт может быть невербализуемым, но он существует в качестве следов, которые повторяются в отношениях между телом пациента и телом аналитика.

Так как слова пациента, который страдает от провала в Черную Дыру, часто расплывчаты и их сложно понимать символически, для обнаружения смысла аналитик должен опираться на свои собственные соматические отклики в здесь-и-сейчас на сессии. Единственным точным указанием на исходящую от пациента бессознательную коммуникацию становится соматический контрперенос, который Бергштейн (2019) приравнивает к аналитической интуиции. Более того, травматический подрыв репрезентаций мешает нормальной динамике проективных и интроективных идентификаций, в результате чего коммуникации приобретают соматическую и адгезивную природу. Так как проективная идентификация необходима для мышления, эмоциональный рост оказывается затруднен.

Может показаться, что процесс повторения коллапса имеет эмоциональное значение, но в случаях ранней детской травмы, довербальный и доконцептуальный (Lopez-Corvo, 2014) опыт является соматическим. Его невозможно вспомнить, его повторение можно лишь конкретно отыграть в действии. Поначалу пациент не может его распознать, однако его может распознать аналитик. Эмоциональная трансформация и психическое изменение происходят постепенно и сначала в аналитике. Затем аналитик как можно чаще приносит их пациенту. Сейчас, когда я пишу эти строки, то ввожу вас в заблуждение, так как все это начинает выглядеть очень простым. Симбиоз в работе с отношениями тела и неназываемыми состояниями далеко не прост.

До настоящего момента я называла это не симбиозом, но отношениями между пациентом и аналитиком на соматическом уровне — это симбиотические телесные отношения. Блехер (Bleger 1967) утверждает:

Симбиоз — это тесная взаимозависимость между двумя и более персонами, которые дополняют друг друга, чтобы сохранять контроль над потребностями более незрелой части личности, обездвиживать их и в какой-то степени удовлетворять. Эти части требуют условий, которые диссоциированы от реальности и от более зрелых или интегрированных частей личности (2013, стр. 79)

Недифференциация — это аспект симбиоза. Это аспект первичной позиции. Дедифференциация также представляет собой элемент аутистической инкапсуляции.

Я полагаю, что первичная позиция (Eekhoff, 2021a), которую Блехер (Bleger 1967) называет глискрокарической, а Огден (1989a, 1989b) аутистически-непрерывной, пробуждается в работе с пациентами, которые были травмированы в раннем детстве. Она становится главным фокусом аналитической работы. Столь необходимый для установления отношений симбиоз необходимо разрушить. Аналитическая работа с травмированными пациентами — это такая работа, которая создает возможность дифференциации и затем категоризации и субординации эмоционального опыта. Она укрепляет аппарат, необходимый для переработки информации. Так как сам аппарат (Bion 1965, 1970) еще не развился в должной мере или, точнее, развился с очагами несформированного опыта (Alvarez, 2010, 2012), лишь соматические телесные отношения предоставляют ощущение безопасности. Неудивительно, что такие пациенты сливаются со своими аналитиками и адгезивно цепляются за них. Пространственная близость успокаивает. Симбиоз создает для них иллюзию безопасности. Эти соматические отношения также дают надежду на трансформацию, так как они передаются от одного тела к другому. Соматический опыт сообщается посредством резонанса с аналитиком, который может найти в нем смысл.

Так как их проективные и интроективные процессы не сформировались в достаточной степени, пациенты, которые застряли в черной дыре ощущения, неспособны должным образом использовать свои объекты. Они бессознательно цепляются за них как за поверхность. Они не переживают их как многомерные. Их коммуникация дает сбой и они симбиотически сливаются, чтобы выжить. Они часто не осознают, что для них доступен контейнирующий объект. Отношения, таким образом, являются поверхностными и функциональными. Телесные отношения, которые имеют симбиотическую природу (Bleger, 1967), являются главным образом средством саморегуляции и бредовой непрерывности. Со временем аналитик трансформирует симбиотические телесные отношения и их первичную коммуникацию в язык. Объектные отношения углубляются.

Я обобщаю здесь процесс наших верных и надежных пациентов, которые приходят к нам с историей боли длиною в жизнь. Они очень стараются, дисциплинированно посещают и своевременно оплачивают анализ, даже если продолжают страдать без облегчения. Чем больше мы их анализируем и чем больше они анализируют самих себя, тем больше анализ начинает путаться — он захвачен ритмичной волной слов. Аналитик поначалу может быть одурачен и верит, что эти слова имеют смысл — это произошло и со мной в работе с Рональдом, с которым вы вскоре познакомитесь. Разумеется, на более высоком уровне, на символическом уровне, слова имеют смысл. Однако, анализ их содержания угрожает анализу бессмысленностью, пустотой и Черной Дырой (Grotstein, 1990a, 1990b, 1990c). Возможно, точнее было бы сказать, что слова скрывают бессмысленность и «ничто» Черной Дыры, даже когда они ее пробуждают. Для каждого члена диады содержание может иметь отличный от проявленного смысл. Каждый участник по-разному интерпретирует языковое содержание.

То, что я описываю о взрослых, которые пережили коллапс в младенчестве, Мельцер (Meltzer 1975) формулирует относительно пост-аутистических состояний у детей. Он объясняет провал способности репрезентировать потребностью пост-аутистического ребенка в чувственном контакте, что включает в себя интенсивные отношения с телом матери. Он описывает этих детей как чувственных, крайне оральных и нежных. Они не являются ни садистическими, ни агрессивными, но могут демонстрировать крайнее собственничество. Они сливаются со своими объектами, взаимодействуя с ними физически и ведя себя так, словно они представляют собой одно тело. Он приписывает это провалу в достижении способности к проективной идентификации (стр. 18). Пост-аутистические пациенты коммуницируют посредством органов чувств с использованием адгезивной идентификации. Их репрезентации примитивны и располагаются на уровне тела.

Черная Дыра — это сенсорная репрезентация. Это тревожный сигнал катастрофы (Eekhoff, 2022). Сенсорная репрезентация имеет одновременно и защитную, и коммуникативную природу. Повторение коллапса усугубляет его травматическую природу. Коллапс не становится обучающим опытом, так как он представляет собой сенсорное переживание, которое приходит и уходит. Могут быть слова о том, что человек чувствует себя плохо, но понимание процесса или даже того, что произошло, не развивается. Каждый раз ощущается, как если бы коллапс происходил впервые. Еще одна характеристика заключается в том, что восстановление от коллапса иногда может быть довольно быстрым, что также удивляет аналитика.

Клинический случай: Рональд

Рональд — пациент, который имел доступ к своей галлюцинаторной черной дыре. Разумеется, моя история про Рональда представляет собой не что иное, как историю. Я надеюсь, что мне удастся донести эмоциональную истину моей работы с ним, которую невозможно донести одними лишь словами. Я представляю выжимку из долгого и болезненного анализа с целью продемонстрировать его сенсорный галлюцинаторный опыт Черной Дыры. Также мне хотелось бы подчеркнуть, что Рональд не был пограничником, аутистом или психотиком. Его психологическая структура была главным образом невротической. Он был одновременно и слишком конкретным, и слишком абстрактным.

Рональд впервые обратился ко мне после развода с второй женой. Он страдал от отчаяния и суицидальных мыслей. Он сказал мне, что в нем чего-то не хватает. Он не чувствовал себя полностью человеком, так как был не уверен, что способен любить. Он сказал, что находится в постоянном поиске «своего отсутствующего фрагмента» в женщинах, с которыми знакомится. Он описывал себя как окруженного людьми, но всегда одинокого. Несмотря на то, что физически он был верен своим женам, у него всегда была «одна-две женщины на скамейке запасных». В ходе анализа он вновь женился и развелся.

Он многому научил меня о телесных отношениях и нарушенных объектных отношениях. Он бросил вызов всем моим кляйнианским идеям о проективной и интроективной идентификации. Дело было не в том, что он не проецировал — он проецировал, однако в нем был глубоко примитивный аспект, который он не мог ни в кого спроецировать и ни с кем идентифицировать. Эта его часть была склонна к коллапсу и он отчаивался, будучи неспособным мобилизоваться. Он почти также быстро «перегруппировывался», обычно через маниакальное установление связи с женщиной. Ему помогало просто находиться рядом с женщиной, но было еще лучше, если она могла его держать. Каждое прикосновение эротизировалось и он часто проявлял сексуальность. Поначалу его способность так быстро перегруппировываться сбивала меня с толку. Он заходил ко мне в кабинет в суицидальности и отчаянии, а уходил счастливым и готовым к новым приключениям.

Попытки понять его помогли мне заново открыть для себя Ференци, Кляйн, Биона и Мельцера. Я перечитывала Блехера и Огдена. Однако в конечном итоге именно мой опыт переживания его помог мне понять теории. Мое понимание того, как он использовал свое и мое тело, было важнее, чем попытки проинтерпретировать его сновидения и фантазии. Позже пришло понимание того, что рост его аппарата для проекции и интроекции был заторможен в младенчестве. Из глубин его личности поднимались только пустота и отчаяние, в то время как на более высоких уровнях организации он был крайне компетентен.

Когда я впервые встретила Рональда, он меня впечатлил. Он был миллионером, работал в  больших финансах и сделал себя сам. Он был обаятельным и имел чувство юмора. Несмотря на то, что физически в нем не было ничего выдающегося, он излучал достижения. Он был среднего роста и телосложения и хорошо одет в повседневном стиле, что характерно для нашего региона. Он устанавливал интенсивный контакт взглядов и я часто чувствовала, что он проникает внутрь меня через глаза. Это вторжение вызывало у меня чувство глубокого беспокойства, но оно не злило и не раздражало меня. Я задавалась вопросом о том, почему это не переживалось мной как нечто враждебное. У него был впечатляющий глубокий объемный голос. Несмотря на все достижения, он казался очень мягким. Мы начали работать два раза в неделю лицом к лицу.

Рональд красноречиво и чуть ли не поэтично рассказывал мне о своей жизни, он рассказывал мне, что, сколько себя помнил, всегда находился в состоянии тревоги и депрессии. Он говорил, что у него всегда были легкие суицидальные наклонности — а иногда и тяжелые. Он описывал себя в детстве, где он стоял за пределами своего тела и замечал, насколько он опечален. По мере разворачивания его истории я заметила, что меня притягивает и очаровывает его кажущаяся саморефлексия. Я сказала «притягивает», потому что в эти первые несколько месяцев я еще не ощущала плоскости, которая возникла впоследствии. Далее я начала осознавать, что многое из того, что я принимала за саморефлексию, на самом деле представляло собой мимикрию в форме срыгивания пособий по самопомощи или имитации сцен из фильмов. Сама вербальная переработка представляла собой аутосенсорное действие, а не саморефлексию.

Рональд был очень занятым человеком. Он всегда стремился быть лучшей версией себя. Он присоединился к «Дебатам» и научился говорить «как греческий оратор» и писать вдохновляющие речи. Присоединившись к политической партии, он участвовал в выборах, где делал ставку на либерализм и необходимость помогать другим. Волонтерство в приютах для бездомных и в тюрьмах превратилось в его образ жизни. Люди равнялись на него как на хорошего человека, который борется за правое дело. Он поддерживал физическую форму через выверенную диету и ежедневные нагрузки. Он любил адреналиновые виды спорта — рафтинг, прыжки с парашютом и скалолазание. Он бегал марафоны и триатлоны. Его возбуждал вызов, хотя иногда после особенно напряженной или опасной активности он часто несколько дней пребывал в депрессии и суицидальных мыслях.

Он изучал философию, психологию, литературу и религию. Он путешествовал по всему миру, искал приключений в иностранных культурах и «первобытных народах». Он идеализировал буддизм, индуизм и древнюю культуру ацтеков и майя — особое любопытство у него вызывало жертвоприношение человеческих младенцев. У него было много друзей и социальной активности. Несмотря на большой профессиональный успех, он был крайне недоволен собой и своими отношениями.

Несмотря на то, что Рональд был успешен в бизнесе, ему не везло в любви. Он рассказывал, что он быстро и сильно влюблялся в женщину и вскоре уставал от нее. Большую часть жизни у него было две или больше женщин, которые его любили. Это уходило корнями в детство, где помимо матери у него всегда были интенсивные отношения с учительницами. Он описывал учительницу в старших классах, она брала его на прогулки и выезды, нанимала на мелкие задания и он ее обожал — к большому огорчению и замешательству своей матери. Он с улыбкой рассказывал мне об этом, что ему всегда удавалось кого-нибудь найти, но он считал, что находился в постоянном поиске утраченной «матери младенчества». Это утверждение казалось мне верным, пусть я и не знала, почему. Все, что он рассказывал мне о своем детстве, казалось «достаточно хорошим» (Winnicott, 1953). Однако, понимание того, что он кого-то искал — утраченную мать младенчества — которая очевидно ушла, ничего не меняло. Я задавалась вопросом о том, не является ли этот кажущийся инсайт также чем-то, что он прочитал, но что он не прочувствовал. Позже я узнала, что это желание опиралось на конкретную реальность.

Сложности Рональда с близостью сигнализировали о несимволической области его личности, которая опиралась на соматическое и адгезивное вовлечение, а не на эмоциональное смыслообразование, которое лежит в основе проективной и интроективной идентификации. Процесс символизации был у него избирательно заторможен. В сфере психического телесные отношения были для него первичны, а внутренние объектные отношения были извращены. Он отчаянно нуждался в женщинах и испытывал практически компульсивное сексуальное желание. Он мечтал, чтобы его «пожирала женщина, которой его всегда будет мало». Демонстрируемое им безразличие и постоянное разочарование в женщинах заставляло их гоняться за ним, что в некоторой степени удовлетворяло это желание. Его работа в анализе, где он пытался заползти внутрь меня и свернуться там калачиком, выглядела поверхностной, но бессознательно представляла собой глубокое слияние. По мере углубления анализа я начала переживать его безразличие и недоступность в переносе.

Поверхностность наших отношений начала проявляться тогда, когда семь месяцев спустя он согласился приходить четыре раза в неделю и работать на кушетке. Тогда же он обмолвился, что его усыновили. Он описал приемную семью как «преданную и дистантную». Я начала думать о нем одновременно как о нежеланном младенце (Ferenczi, 1929) и мудром ребенке (Ferenczi, 1923). Его мягкая манера обращения начала казаться чем-то еще. В переносе бросалось в глаза отсутствие любопытства в мой адрес. Он, похоже, воспринимал меня как конкретный предмет в кабинете, а не как человека с внутренней эмоциональной жизнью. Возникла угроза глубокой летаргии. Более того, его пассивность казалась неприкосновенной. На момент нашей первой встречи он казался амбициозным, общительным, успешным и любящим конкуренцию. Его покорность и неспособность действовать меня удивляли.

Со временем пассивность и безразличие пациента ко мне начали меняться. В то время как ранее я считала его труднодоступным, теперь он начал переживать меня как недоступную и «выше всего этого». В молчании его гнев и разочарование во мне были ощутимы, хотя он никогда не жаловался. Когда я пыталась их назвать, он всегда отрицал, что чувствует ко мне что-либо кроме благодарности. В другие моменты, когда он лежал на кушетке, у меня складывалось впечатление, что он растворяется в ткани, исчезает от меня в какое-то недоступное место. Иногда мне сложно было понять ту идеализацию, которую он испытывал ко мне, а также к женщинам, с которыми знакомился. У меня не было впечатления, что он расщепляет и проецирует что-то в меня, как я того ожидала. Вместо этого складывалось впечатление, что идеализация опирается на реальную физическую близость в пространстве, словно он получал что-то необходимое для себя посредством осмоса.

После более чем двух лет на кушетке его молчание начало ощущаться не только как отчаяние. Он сообщал о сновидениях, в которых не было образов или звуков, «просто ощущения и чувства обреченности и ужаса». Затем он начал ощущать что-то в молчании. Ощущения казались бессмысленными, но сопровождались неописуемой болью. Его боль очень отличалась от отчаяния. Он описывал физические ощущения в груди «словно у меня разбивается сердце». Со временем эти ощущения начали сопровождаться образами, которые начали появляться в его и в моем разуме.

Сначала он называл свои ощущения одиночеством: «моя Черная Дыра». Он приравнивал их к «отсутствию кого-то». Он признал, что все его отношения имели поверхностный и неглубокий характер. Он сказал мне, что ему нравилась его Черная Дыра. Он говорил: «Джуди, это какое-то странное извращение, но я чувствую такой комфорт в этой Черной Дыре». Он сказал, что она как хорошая мать — всегда на месте. Более того, его Черная Дыра дарила больше утешения, чем люди, она хотела его. Еще его слова: «Это объясняет, почему я к ней привязан. Это что-то куда более настоящее, чем моя привязанность к женам, детям, любовницам, друзьям. Это более реальная реальность, чем они.» Примерно в то же время он сказал мне: «Я сейчас ушел в это ‘место без слов’. Вы со мной, но на краю. Я с содроганием думаю про следующие четыре дня без вас».

«Место без слов» стало выражением для соматопсихического опыта, который парадоксальным опытом использует мое физическое присутствие и сеттинг моего кабинета как защиту от невыносимой реальности моего эмоционального присутствия и его отдельности от меня. Он сказал мне:

Есть что-то в пребывании в вашем кабинете, что меня успокаивает. Вам даже не нужно ничего говорить, но, когда вы говорите, дело не в том, что вы говорите, но в том, как вы это говорите, ваше звучание делает со мной что-то, чего я не могу объяснить.

Однако этот комфорт не длился долго и угроза сепарации на ночь или на выходные возвращала нас в это место без слов и в Черную Дыру. В этом состоянии Рональд не мог ни функционировать, ни говорить. Он схлопывался. Он не мог ощущать мое присутствие. Возникающее молчание не было творческим. Оно было плотным и темным. Оно засасывало нас обоих. Это была Черная Дыра ощущения без значения. Это было безобъектное ощущение (Ferenczi, 1949). Со временем он также начал описывать ощущение, что меня не существует.

Вскоре всякий раз когда между нами брезжило различие, возникала угроза коллапса. Различие приравнивалось к утрачиванию меня. Бросить Рональда в этой непроницаемой тишине ощущалось как нечто неизмеримо жестокое. И все же, заговорить слишком рано означало защищаться от моих собственных примитивных состояний и покинуть его. Заговорить слишком быстро также означало отрицать нашу отдельность и увековечить иллюзию того, что мы едины. Я должна была оставаться с ним рядом, не покидая его. Когда мне это не удавалось, я научилась говорить о последствиях: о коллапсе и сепарации между нами. Опасный и соблазняющий разрыв между нами становился Черной Дырой. Сначала мои слова были ему совершенно непонятны, несмотря на то, что я старалась использовать слова, которые поначалу услышала именно от него. Это лишь заставляло его почувствовать себя еще хуже, потому что эти слова были свидетельством нашей отдельности и моего непонимания. В итоге ему удалось сформулировать свою утрату и гнев. Он сказал:

Это самое глубокое и мучительное состояние, в котором я побывал с момента начала нашей работы. Я злюсь на вас. Такое ощущение, что вы стали этому причиной. «Оставление» — это слишком позитивное слово. Я изолирован и ни с кем не связан. Вчера у меня было ощущение, что я схожу с ума, что я совершенно оторван — что я где-то вовне в космической черной дыре, парю и ни с чем не связан. Что меня засасывает все глубже. Я не знал, что мне делать. Позвонить вам? Я чувствовал отчаяние и разговаривал со своими собаками: «Не бросай меня». «Не бросай меня».

Он сказал мне, что было совершенно не удивительно, что он не мог почувствовать меня в кабинете, несмотря на то, что он видел меня физически. Он сказал, что был не уверен, существует ли кто-либо из нас за рамками реального конкретного тела. Это можно продемонстрировать короткой виньеткой с более поздней сессии:

Рональд: Я пустая оболочка. Снаружи я делаю то, что должен. Но внутри вакуум. Я не могу прочувствовать вас. Вы ведете себя так, словно присутствуете и понимаете. Я этого не переживаю. Вы ведете себя так, словно верите в то, что я изменюсь изнутри. Но внутри меня нет ничего, что сделало бы возможным переживать вас. Вы для меня не существуете. Хуже всего то, что как бы я ни старался вам это сказать, ваша вера указывает на то, что вы существуете на самом деле. Вы просто не понимаете.

Аналитик: Возможно, если бы я действительно поняла ваше отчаяние, вы думаете, что я тоже бы отчаялась и не верила бы.

Рональд: Может быть.

Аналитик: Тогда мы были бы одинаковыми. Два человека — беспомощных и отчаявшихся.

Рональд: И я не был бы одинок. По крайней мере мы бы оба существовали.

Этот краткий отрывок демонстрирует ужасную дилемму. Если бы ни один из нас был не в состоянии мыслить, мы были бы одинаковыми. В этой одинаковости есть иллюзия единства и безопасности. Одинаковость остается одинаковой. Если я думаю и реагирую на него, мы по отдельности. Пространство между нами опасно. Это пространство становится черной дырой и засасывает нас. Он потерян навсегда. Вместо поиска утраченной матери младенчества он, возможно, ищет собственного потерянного младенца. По мере того, как на него обрушивается это осознавание различия, он начинает злиться на меня за то, что я это не он. Это прогресс, пусть он еще пока и не в состоянии выразить свой гнев. Он может говорить о нем, что представляет собой начало дифференциации. Это также свидетельство психического существования.

Однако, дифференциацию сложно выносить. Существование угрожающе, в то время как несуществование, как сказал Бион, является невыносимым и враждебным и вызывает зависть. Мимолетное осознавание реальности жизни и смерти требует защиты еще одного типа. Негативную галлюцинацию, что меня здесь нет, так же сложно изменить, как параллельный бред/негативную галлюцинацию, что его не существует. Не существовать безопасно. Отказаться от негативной галлюцинации значит отказаться от безопасности. Также, так как галлюцинации телесны по своей природе, они убедительны и их сложно изменить. Эти галлюцинации включают тело аналитика в переживание «два равно одному». В такие моменты нет пространства для нас двоих в одном пространстве. Это опасно. Мы должны быть едины.

Рональд демонстрировал глубокую зависимость, из-за которой он был уязвим к психической дезорганизации — к возвращению в неиндивидуированное состояние, где он симбиотический сливался с человеком, с которым находился. Сенсорный опыт сексуального контакта давал ему вторую кожу, которая помогала ему поддерживать связность и в то же время создавала иллюзию единства с другим человеком. Бред/галлюцинация единства и надежности через кожу другого разрушалась в тот момент, когда возникала любая форма дифференциации. После этого следовали недопонимания и разочарование с интенсивными аффективными бурями и суицидальностью.

Иногда даже просто сказать что-то — осуществить интерпретацию вместо того, чтобы оставаться в полном согласии — ощущалось как насильственная атака, словно, когда я говорила, он не мог оставаться в своей коже и переползал в мою. Он становился мной и посредством этого действия аннигилировал себя. Иногда мое дыхание отвлекало его от себя. Ему нужно было, чтобы я дышала вместе с ним, исчезала в нем, или он был бы потерян, уплывал бы в пространство и испарялся бы в окружающую нас атмосферу.

Несколько месяцев спустя Рональд смог сформулировать свое ощущение меня как существующей в виде кого-то, кто его ранит. Это происходило всякий раз, когда мне не удавалось немедленно его понять, а также когда мы были физически отдельны. Он говорил мне, что от этого у него болит голова, и что на сессиях он фантазировал, что лежит в гробу, а голова его отделена от тела. Жива лишь его голова. Когда я интерпретировала это как свидетельство моей отдельности от него, он помолчал и сказал: «Ага. Ага. [Молчание] Вы знаете, в тот момент, когда вы это сказали, я почувствовал, что что-то сжимает мне голову. У меня было ощущение, что вы достаточно далеко от меня. Вы не здесь, со мной». Затем он замолчал и я почувствовала его дистанцирование. Он сказал, что в интенсивности его переживаний нет для меня места. Я снова назвала его уход от меня. Он согласился и сказал:

Да, да. [Молчит несколько минут] Боже, какое странное воспоминание. Я вернулся на 45 лет назад, играю в футбол, квотербек, бросаю мяч принимающему, пас завершён, но как только я выпустил мяч, защитник ударил меня по голове, уложил наповал. Подлый удар по голове, который уложил меня наповал.

Я сказала ему: «То есть, вы представляете, что  использую свои слова, чтобы уложить вас наповал подлым ударом по голове». Он согласился: «Да. Выражение 'уложить наповал' ключевое – именно это я чувствовал в прошлые выходные, когда был в депрессии." Я добавляю: «Также именно это делают с мёртвыми в гробах – укладывают их.»

Эти первоначальные вылазки в описание того, насколько пораненным мной он себя чувствует, нашей сепарацией между сессиями, а также моими интерпретациями, которые не соответствуют ему на сто процентов, также демонстрируют изменения в его способности выносить молчание. Молчание больше не приравнивалось к Черной Дыре.

Вскоре гнев и ярость сменил эротический перенос. Фантазии и дневные мечтания Рональда на сессиях обрели сексуальный характер. Ощущения и образы вторгались в сессию, у него перехватывало дыхание и обрывались слова. Молчание окрасилось попеременным эротизмом и глубоким стыдом. Однако коллапсы и плотное молчание Черной Дыры сократилось. Депрессивные тревоги уступили параноидным страхам, что я причиню ему боль и буду этим упиваться. Эти страхи тоже в свою очередь сексуализировались. В конечном счете эти образы сосредоточились на моей груди. Я смогла проинтерпретировать его инфантильную потребность в том, чтобы постоянно ощущать у себя во рту сосок или даже пуповину, которая не требовала бы никаких действий с его стороны. Такая связь всегда оставалась бы неразрывной.

Я оставлю подробное обсуждение этого процесса на будущее. Я упоминаю его здесь, чтобы дать вам некоторое представление о выходе из конкретного соматопсихического опыта Черной Дыры в мир отношений, где инфантильный опыт может быть репрезентирован, а процесс ревери и контейнирования — интернализован. Этот процесс подразумевает переход от конкретного соматического опыта ощущений к образам и в итоге к словам. Этот процесс повторялся снов и снова, ощущения становились образами, а слова пробуждали образы и ощущения, которые пробуждали другие слова.

Ближе к концу анализа Рональд почувствовал неотложное побуждение найти свою биологическую мать и узнать про свое происхождение. Он узнал, что родился в доме для незамужних матерей и что он три недели находился в яслях, пока его 16-летняя мать решала, отдавать ли его на усыновление. На протяжении этих недель она периодически держала его на руках и кормила грудью. В итоге, когда ему исполнилось пять недель, его усыновили. Эта информация подтвердила наши полученные в переносе конструкции, где он воспринимал меня как одновременно теплую и любящую и ужасно отвергающую, холодную и жестокую. Он смог представить себя лежащим в темной комнате с бутылочкой. Было ли это воспоминание «точным» не так важно, как его способность отгоревать утрату «потерянной матери младенчества». Его суицидальность и ярость, которая была направлена им на себя и затем на меня, развеялась. Он отгоревал свою утрату. Он ушел от меня в печали, но уже не в отчаянии. Он был в состоянии любить.

Обсуждение

Черная Дыра представляет собой сенсорную репрезентацию, посредством знака и сигнала, ранней катастрофы в развитии, где реальность пришла слишком быстро (Eekhoff, 2022) и развивающаяся психика коллапсировала. Репрезентация является одновременно и защитой и коммуникацией. Опыт имеет соматический характер и разрушает психическое осознавание объектных отношений и телесных отношений. Все раскалывается и взрывается внутри, словно умирающая звезда. Имплозия стирает ощущение объекта, а также субъективное самоощущение собственного Я.

Постоянное повторение коллапса усугубляет его травмирующий характер. Научения на опыте коллапса не происходит, так как это сенсорный опыт, который приходит, уходит и повреждает мыслительный аппарат. Происходит одновременно и разрушение Я, и разрушение объекта. Могут возникать слова о том, что человек чувствует себя плохо, но не развивается понимание произошедшего. Всякий раз, когда происходит коллапс в Черную Дыру, складывается ощущение, что он происходит словно впервые, потому что этот опыт не подвергается достаточной ментализации. Каждый коллапс и галлюцинаторный опыт сопровождается безнадежностью, ужасом и часто суицидальностью.

Похожим образом, для пациента становится сюрпризом каждый раз, когда он переживает невербализуемое, а аналитик вербализует это. Первый раз повторяется снова и снова и складывается впечатление, что ничего не накапливается. Слова становятся соматическими проявлениями, которые используются для ауточувственных защит. Они не используются для смыслообразования, для которого требуется накопление и изменение. Ауточувственные защиты предотвращают изменение. Поначалу лишь аналитик помнит, распознает и трансформирует общий соматический опыт посредством его называния. Снова и снова аналитик должен называть что-то, что ранее было неназываемо. Когда мы называем перцептивное настоящее, мы тем самым распознаем процесс и привлекаем к нему внимание, даже когда процесс отрицает движение времени. Пациент сознательно не помнит, что аналитик что-то замечал, не говоря уже о том, что он что-то называл. Помнить означает допустить переживание отдельности. Слова аналитика не обозначают отдельность, но становятся частью Горизонта Психических Событий и уходят в Черную Дыру, из которой никогда не возвращаются. Они становятся бессмысленными.

Это еще сильнее давит на аналитика. Необходимо выносить невыносимый опыт. Проговаривать невыразимое. Слова — стену из звука — необходимо разломать, чтобы у них появился смысл. Более того, ответственность аналитика заключается в том, чтобы одновременно не отталкивать этот опыт и, следовательно, пациента, и не предотвращать возникновение резонанса с опытом пациента, внедряясь в него своими личными проекциями. Так как обоюдный опыт является сырым и интенсивным, первая задача аналитика заключается в том, чтобы выжить в качестве целостного эмоционального и мыслящего человека, чтобы присутствовать с пациентом. Молчаливое контейнирование без слов происходит задолго до того, как опыт может быть сформулирован.

Когда психическая перегрузка затапливает эмоциональную связь между пациентом и аналитиком, ломаются мосты между психикой и телом. В ответ психика взрывается внутрь или наружу. Тело ограничивает, оно становится зажатым и ригидным. Отношения на первый взгляд прекращают свое существование. В этот момент от аналитика требуется очень специфический и подробный отклик, который он не может угадать. Отклик нужен немедленно, так что нет временни на расспросы и поиски. Он должен быть молниеносно верным. Расспрашивать — значит доказывать, что вы не «с» пациентом. Вы не чувствуете точной эмпатии. Замешкаться — значит подвести пациента. Вы не понимаете. Более того, вы беспомощны что-либо с этим сделать. Это так, потому что в этот момент пациент требует, чтобы вы были им. Вы не он, а также не медиум и не ясновидящий. Вы отдельный человек и ваш провал быть пациентом сообщает невыносимую истину. Отчаяние для пациента и аналитика ужасает.

В такие моменты возникают сомнения.

Без веры в человеческую психику и веры в аналитический метод те аналитики, которые работают со страдающими от Черной Дыры пациентами, могут потерять веру в себя. Без веры наше пространство сужается, а разъедающее сомнение разрушает наше терпение и надежность (Bion, 1970). Без веры мы нуждается в конкретике реального опыта. Без веры мы можем откатываться к ободрению, которое поддерживает симбиотическую связь. С верой наши сомнения имеют творческий характер и открывают пространство для новой идеи или мысли.

Заключение

Я описала психосоматический галлюцинаторный опыт Черной Дыры, используя в качестве клинического примера своего пациента Рональда. Я использовала историю Рональда для описания психической катастрофы взрыва вовнутрь, которая возникает в результате инфантильного переживания травмы. Я использую термин «Черная Дыра», который впервые использовала пациентка Франсис Тастин (1981, 1988), чтобы отличить имплозию внутрь себя от вытеснения и интроекции. Возникающая в результате психическая Черная Дыра состоит из сжатых фрагментов Я и других. Чтобы произошло изменение, сжатие необходимо обратить вспять посредством отношений с реальным другим человеком, аналитиком.

В то же время я описываю, каким образом Черная Дыра отмечает катастрофическую приостановку развития, которая создает дефициты в способности символизировать. У пациентов, которые страдают от Черной Дыры, когнитивное и эмоциональное развитие происходят неравномерно. Некоторые из этих пациентов достигают впечатляющих интеллектуальных и профессиональных высот, инкапсулируя свои отношенческие травмы. Я также объясняю, как психоаналитик, используя психоанализ, может устанавливать контакт и терапевтически работать с труднодоступными пациентами, чьи репрезентационные процессы оказались заморожены. Таким образом наши теории, модели и методы способствуют процессу репрезентации и символизации и позволяют исцелиться от детской травмы.

Литература 

Alvarez, A. (2010). Levels of analytic work and levels of pathology: The work of calibration. International Journal of Psychoanalysis, 91, 859–878.

Alvarez, A. (2012). The thinking heart. Routledge: London.

Bergstein, A. (2019). Bion and Meltzer’s expeditions into unmapped mental life: Beyond the spectrum in psychoanalysis. London: Routledge.

Bion, W.R. (1958). On hallucination. International Journal of Psychoanalysis, 39, 341–349.

Bion, W.R. (1962a). A psycho-analytic theory of thinking. International Journal of Psycho-Analysis, 43, 306–310.

Bion, W.R. (1962b). Learning from experience. London: Heinemann. [Reprinted London: Karnac, 1984.]

Bion, W.R. (1965). Transformations. London: Karnac.

Bion, W.R. (1970). Attention and interpretation. London: Tavistock. (Reprinted, London: Karnac, 1984.)

Bion, W.R. (1992). Cogitations. New extended edition. London: Karnac.

Bleger, J. (1967). Symbiosis and ambiguity: A psychoanalytic study (J. Churcher and L. Bleger, eds.; S. Rogers, L. Bleger, and J. Churcher, Trans.). London: Routledge, 2013.

Eekhoff, J.K. (2019). Trauma and primitive mental states: An object relations perspective. London: Routledge.

Eekhoff, J.K. (2021a, in press). Psychic equivalency as an aspect of symbiosis. In H. Levine and C. Moguillansky (eds.), Psychoanalysis of the psychoanalytic frame revisited: A new look

at Bleger’s classical work. London: Routledge/IPA.

Eekhoff, J.K. (2021b). Body as dream space. In C. Harrang, D. Tillotson, and N. Winters (eds.), Body as psychoanalytic object: Clinical applications from Winnicott, Bion and beyond (pp. 50–65). London: Routledge.

Eekhoff, J.K. (2022, in press). Bion and primitive mental states: Trauma and the symbiotic link. London: Routledge.

Ferenczi, S. (1923). The dream of the clever [wise] baby. In Further contributions to psycho-analysis (compiled by J. Rickman; J. Suttie, et al., Trans.). London: Hogarth Press, 1926; 2nd edition, 1950. (Reprinted London: Karnac, 1980, pp. 349–350.)

Ferenczi, S. (1929). The unwelcome child and his death-instinct. International Journal of Psycho-Analysis, 10, 125–129. (Reprinted in Final contributions to the problems and methods of psycho-analysis. London: Karnac, 1994, pp. 102–107).

Ferenczi, S. (1949). Notes and fragments [1930–32]. International Journal of Psycho-Analysis, 30, 231–242.

Grotstein, J.S. (1990a). The “black hole” as the basic psychotic experience: Some newer psychoanalytic and neuroscience perspectives on psychosis. Journal of the American Academy

of Psychoanalysis, 18, 29–46.

Grotstein, J.S. (1990b). Nothingness, meaninglessness, chaos, and the “Black Hole.” I. The importance of nothingness, meaninglessness, and chaos psychoanalysis. Contemporary Psychoanalysis, 26, 257–290.

Grotstein, J.S. (1990c). Nothingness, meaninglessness, chaos, and the “Black Hole.” II. The Black Hole. Contemporary Psychoanalysis, 26, 377–407.

Harrang, C., Tillotson, D., & Winters, N. (eds.) (2021). Body as psychoanalytic object: Clinical applications from Winnicott, Bion and beyond. London: Routledge.

Klein, M. (1961). Narrative of a child analysis. The International Psycho-Analytical Library, 55, 1–536.

Klein, M. (1975). Envy and gratitude and other works 1946–1963 (M. Masud and R. Khan, eds.), International Psycho- Analytical Library, No. 104. London: Hogarth Press/ Institute of Psycho-Analysis.

Lopez-Corvo, R. (1995). Self-envy: Therapy and the divided inner world. Northvale, NJ: Jason Aronson.

Lopez-Corvo, R. (2014). Traumatised and non-traumatised states of the personality: A clinical understanding using Bion’s approach. London: Karnac.

Meltzer, D. (1975). The psychology of autistic states and of postautistic mentality. In D. Meltzer, with J. Bremner, S. Hoxter,

D. Weddell, and L. Wittenberg (eds.), Explorations in autism (pp. 6–29). Strath Tay, UK: Clunie Press. (Reprinted for the Harris Meltzer Trust, London: Karnac, 2008).

Meltzer, D. (1986). Studies in extended metapsychology. London: Karnac.

Ogden, T.H. (1989a). The primitive edge of experience. Northvale, NJ: Jason Aronson.

Ogden, T.H. (1989b). On the concept of an autistic-contiguous position. International Journal of Psycho-Analysis, 70, 127–140.

Tustin, F. (1981). Autistic states in children. Boston: Routledge & Kegan Paul.

Tustin, F. (1988). The ‘black hole’. Free Associations, 1, 35–50.

Winnicott, D.W. (1953). Transitional objects and transitional phenomena—A study of the first not-me possession. International Journal of Psycho-Analysis, 34, 89–97.

Winnicott, D.W. (1974). Fear of breakdown. International Review of Psycho-Analysis, 1, 103–107. (Reprinted in C. Winnicott, R. Shepherd, and M. Davis (eds.), Psychoanalytic explorations. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989, pp. 87– 95.)