Соавтор сказала все, это не мое. Сегодня я написал эпический конец. Небольшой роман получился. Но он дописан. Как закончится выкладка глав, можно выкинуть?..))) Ну может нет..))) Но вы точно бы заплакали, если бы дочитали до конца. Я сам плакал, честно. Как нож в сердце, расставаться так эпично с героями...)))) Читать здесь: https://author.today/work/554131

Картина так написана, что оставляет огромный простор для фантазий. Кто сам не додумает — куча толкователей уже тысячи раз растолковали.

Я раньше думал: «Вот чёрт, как он так умудрился передать эмоции в своей мазне?»

А сейчас считаю, что каждый сам додумает, как хочет или может. Или не додумывает и мимо пройдет.

Но всё же, хочу вас спросить:

— Что вы видите в этой картине?

О творчестве Врубеля и о нем самом:

https://www.culture.ru/s/mikhail-vrubel

Он звонит ей в конце рабочего дня. Она отвечает после первого гудка.

— Сегодня буду, — говорит он. Звонок окончен.

Она не перезванивает. Знает, что значит этот звонок. Она — его женщина, знает его и примет любым.

Он приезжает. Дверь открыта. Она встречает его в его старой футболке, босиком. Волосы собраны в пучок. Лицо спокойное. Но он видит: она уже внутри себя собрала. Приняла. Сегодня будет так.

Он заходит, закрывает дверь. Не здоровается. Смотрит на неё. Она не отводит взгляд.

Он подходит вплотную. Расстёгивает ширинку. Достаёт член. Берёт её за затылок. Пальцы жёстко сжимают волосы у корней.

Она опускается. Медленно. Без возражений.

Выдыхает носом и открывает рот.

Он входит до упора. Глубоко. Она давится — горло смыкается спазмом, он чувствует это головкой. Слышит мокрый, гортанный звук. Она не отстраняется, не толкает его.

Он начинает двигаться. Глубоко. Каждый толчок — в горло. Она кашляет — глухо, сдавленно. Глаза слезятся.

Он смотрит на неё сверху вниз. Ему сейчас нужно это. Без жалости и грусти.

Она давится снова, хрипит. Слюни текут по подбородку, шее. Её пальцы сжимают его бёдра — не останавливая, просто хватаясь за него. Он не замедляется. Он хочет, чтобы она чувствовала каждый его толчок.

Он смотрит на её слёзы. На её мокрое лицо. И видит в её глазах — себя. Тварь дрожащую. Ту, которая сейчас выпустит пар и уйдёт от неё. Его тошнит от самого себя. Не от того, что он делает. А от того, что он сделает снова. Потому что не может иначе.

Он кончает ей в глотку. Она давится, кашляет, по ней течет то, что не ушло в горло. Он держит её за затылок, пока не заканчивает. Она сглатывает — потому что деваться некуда. Кашляет снова.

Он вынимает член. Она стоит на коленях, голова опущена, мутная слизь на подбородке, шее, на футболке. Всхлипывает — тихо, сдавленно. Плечи дрожат.

Он вытирает член о футболку, убирает и застёгивает ширинку. Смотрит на неё секунду. Она не поднимает головы.

Он не говорит ни слова. Касается губами ее макушки и уходит. Она остается на коленях, мокрая. Плачет. Громко. Он слышит через дверь.

Сейчас это не важно. Он вернётся завтра со словами, которые она хочет слышать. Он вернётся. Скажет их. Она будет счастлива.

А сегодня — она приняла. Без слов. Без удовольствия. Просто потому, что ему было это нужно. Она объяснит это себе тем, что ему было плохо, что он уязвим или что-то еще.

———

Он садится в машину. Завтра будет завтра. Сейчас он едет домой. Ждать. Смотреть на телефон. Потому что придёт смс, которую он ждет. Не «привет», не «как ты». Придет только время.

Это час его падения в бездну.

Он садится на диван. Смотрит на свои руки. Кажется, они пахнут слезами, доверием и его предательством. Он идёт в душ. Смывает с себя все то, что было до этого момента. Чтобы быть чистым.

Он смотрит на телефон. Экран гаснет. Он нажимает кнопку — снова смотрит на время. Через 48 минут. Через 45. Через 43...

Он не сойдёт с ума. Он выпустил пар. Потому что если его боль будет заметна — это будет хуже любого наказания.

Он ждет. Ненавидит. И сходит с ума по-тихому, внутри, так, чтобы не было видно.

Последние минуты — самые длинные.

Его Голгофа — ровно через час после смс.

Звонок в дверь. Он открывает. Другая. Проходит мимо, даже не взглянув. Снимает пальто, бросает на стул.

Идёт в спальню. Он за ней.

Она смотрит на него — спокойно, без слов, чуть улыбаясь. Он понимает.

Опускается на колени перед ней. Не спрашивая. Запускает пальцы под резинку трусиков и тянет вниз. Медленно. И кладет рядом на тумбочку.

Она садится на край кровати и разводит ноги. Широко. Откидывается на локти. Он видит всё — влажный блеск, припухлость. Его член твердеет ещё до того, как приблизился к Ней.

Она берёт его за волосы. Тянет туда. Он поддается. Его лицо — между её бёдер. Её запах ударяет в лицо — накопившийся за день, настоящий.

Он рушится в момент. Первый ход языком — широкий, от входа до клитора. Она выдыхает — длинно, с напряжением. Вкус — густой, солоноватый, с горчинкой. Ему нравится. Он вбирает это в себя, как голодный.

Он лижет. Медленно. Настойчиво. Без нежности. Язык без сантиментов. Он даёт, что Она хочет. Его язык работает ритмично, вдавливаясь в эпицентр, обводя вокруг и снова вдавливаясь.

Она падает спиной на кровать, еще не стонет. Только дышит — тяжело, грудью. Пальцы в его волосах сжимаются и разжимаются. Он чувствует, как внутри Неё начинается пульсация.

Она стонет в голос и кончает резко, словно выстреливает телом, выгибает спину. Но бёдра остаются сжатыми — на его голове. Она держит его там, пока Её трясёт. Он чувствует Её спазмы губами — крупные, долгие, затухающие волны.

Она дышит открытым ртом. Его дыхание — на Её влажной, пульсирующей плоти. Тёплый воздух касается клитора — и Она вздрагивает снова. Остаточные волны. Он не двигается. Потом вылизывает Её до конца. Медленно, аккуратно, вбирая каждую каплю. Она лежит раскинувшись, глядя в потолок. Бессильная. Мокрая. Довольная.

Он осторожно надевает на Неё трусики. Хлопок скользит по влажной коже. Она не шевелится. Только дышит.

Он наклоняется. Целует Её в лобок через ткань — губами, легко. Она не реагирует.

Потом дает знак рукой. Он помогает Ей встать. Берёт за руку и за талию, тянет вверх. Она поднимается — тяжело и лениво.

Смотрит ему в лицо. Без слов. Проводит пальцами по его волосам — один раз, от лба к затылку. Наклоняет его голову.

Он понимает. Прижимается губами к Её шее. Целует — медленно, вбирая кожу, чувствуя Её запах и пульс под губами. Она закрывает глаза на секунду. Выдыхает. И еле заметно улыбается.

Потом отстраняется. Идёт к выходу, беря по пути пальто. Не оборачиваясь.

Он провожает Её до двери. Молча.

Дверь закрывается. Он стоит в прихожей. Член твёрдый, губы горят от Её вкуса. Она уехала. Без слов, без сантиментов. Ее любимое выражение.

Он не идёт в душ. Всё ещё чувствует Её. Он ложится туда, где была Она, и смотрит в потолок.

———

На следующий день он приезжает вечером к своей женщине. Не звонит — просто стучит.

Она открывает. В старой футболке, растрёпанная, с книгой в руке. Видит его лицо — и сразу откладывает книгу. Не спрашивает. Берёт за руку, ведёт на кухню, сажает. Наливает чай.

Он смотрит в кружку. Молчит долго. Она сидит рядом, не торопит.

— Мне чертовски плохо, — говорит наконец он. Голос тусклый. — Я никому не нужен. Только ты… ты меня понимаешь. Принимаешь.

Она сглатывает. Её глаза становятся влажными.

— Ты единственная, — продолжает он. — Которая не бросила. Которая не отвернулась.

Она берёт его руку. Сжимает. Он смотрит на пальцы — нежные, тёплые. И говорит ей то, что так хочет сказать.

— Я постоянно хочу тебя, — говорит он, глядя в окно. — Такую. Нежную. Слабую.

Слезы текут по её щекам. Она улыбается — сквозь слёзы, счастливая. Он не врёт. Он правда хочет её — такую. Он правда считает её единственной, кто принимает.

Он встаёт. Тянет её за собой. Разворачивает спиной к себе, обнимает. Она не сопротивляется — только всхлипывает, вытирая слёзы ладонью.

Он стягивает её трусики. Одним движением. Она помогает, доверчиво. Он входит в нее. Она не протестует, она хочет его таким.

— Ты красивая, — продолжает он. — Самая красивая. Я так хочу тебя. Безумно хочу…

Он трахает её. Неистово. Она упирается руками в стену, волосы падают на лицо. Она плачет после вчерашнего.

— Ты лучшая, желанная. — говорит он, вдыхая ее запах. Голос низкий, с хрипом. — Такая горячая. Мокрая.

Она стонет громче.

Он говорит. Он хочет это говорить снова и снова. Но не в лицо.

— Ты страстная, — шепчет он ей в затылок. — Ты моя единственная такая.

Она плачет. От счастья. От того, что он говорит то, о чем она мечтает. От того, что он здесь. Она кончает — громко, с рыданием. Он чувствует, как она сжимается вокруг него — горячо, сильно, любя. Это её оргазм. Подарок. Ему.

Он кончает следом — молча, стиснув зубы. Упирается лбом в её затылок. Закрывает глаза.

Он выходит. Она поворачивается, обнимает его, мокрая от слёз и пота. Прижимается щекой к груди.

— Я так тебя люблю, — шепчет.

Он гладит её по волосам. Молчит.

Потом целует в макушку.

— Я тоже, — говорит он в сторону.

Она — даёт всё. И получает его лучшие слова.

Она будет ждать. Варить суп. Плакать в подушку от счастья, что он возвращается.

Он закрывает глаза.

И ненавидит себя. Но не настолько, чтобы остановиться.

А читали ли вы школьную программу, которую я не читал? Ща расскажу о невежестве..)

Я все толстые книги отложил на пенсию, чтобы не скучно было. Но тогда еще не было инета. Все деды и бабки сейчас там. Передам толмуды по наследству. В общем, тупейте и не заморачивайтесь. А к моему возрасту уже всё равно, кто что скажет или подумает. Культурные люди подумают культурно. А остальные кто...)

«Да, всем пох»..))

Я пригласил ее в кино.

Кинотеатр, где крутят старые фильмы и где можно пить. С собой — коньяк. Она выбрала на закусь корейскую хрень, оливки, какой-то копченый сыр. Не огурцы, как хотелось бы мне, но пошло. Убейте, но я не помню, что был за фильм. Да мы, честно говоря, и шли не на него.

За разговорами о кино зашла речь о «50 оттенках сереги». Тогда он еще шел. Эта заноза уже успела его посмотреть. Все знали, что это херь, и она сказала, что скучнейшая скукота, ни за что бы не стала смотреть второй раз.

Но после коньяка мне-то нужно было убедиться.

Мы нашли, где этот фильм идет в Москве прямо сейчас, и отправились в центр. Понимая, что оттуда мы не вернемся до утра. Ну бухать — так бухать.

Этот фильм я запомнил.

Скучнее и тупее не видел ничего. Абсолютно.

А она? Все проспала. Пять баллов — слово держит. Изредка просыпалась на мои возмущения, какой это отстой. Меня, видимо, переклинило, и возмущения зациклились. И ее это веселило.

Я уже не помню, что я пиздел.

Она до сих пор при случае ржет.

Потом так до утра и шли из центра в сторону ее дома перебежками, закидываясь в открытых кафешках чем-то, не давая резко понижать градус внутри.

Легион Млечности. На Автор Тудей можно читать и слушать аудио версию книги. Заходи по ссылке >>> https://author.today/work/562045

Федерация не прощает.

Мятежный Марс разбит. Венера унижена. Спутники Юпитера помнят цену неповиновения. Легион Млечности идет через холодный космос, чтобы наказать тех, кто посмел...

Для них это очередная зачистка.

Для Александры — это шанс забыть пепел родного города. Для Макса — билет домой, к тем, кто ждёт. Для Хромова — ещё одна точка на карте, где звёзды текут мимо так же равнодушно, как всегда.

Планета Х-89. Красная пустыня, под которой копошатся жуки. Но война — не главное.

Что остаётся от человека, когда закрываются глаза?

Сны. Ромашки. Чужие губы, пахнущие травой и тем, чего у них никогда не было. Желание, пришедшее во сне, может оказаться реальнее, чем вся война.

Где-то в темноте, глубоко под поверхностью, Мозговой жук уже ждёт их. Он знает их страхи. Их боль. Их тайны.

Война только повод.

Звездный патруль. На Автор Тудей можно читать и слушать аудио версию книги. Заходи по ссылке >>> https://author.today/work/554131

В 2234 году один великий учёный Евгений Бирюков изобрёл двигатель нового вида, работающий на атомной энергии. Это приблизило планеты солнечной системы и позволило развивать космическую технику и кораблестроение.

Время шло двигатели совершенствовались и постепенно смогли вылететь к другим звёздам галактики. Это было началом человеческой экспансии. Люди стали терраформировать планеты и заселять пригодные для жизни. Каждое государство стремилось заполучить как можно больше благ и ресурсов из космоса. На астероидах добывали редкие и ранее неизвестные ископаемые, каждое государство способное строить космические корабли стало колонистом, планеты и системы исследовались и обживались.

На многих планетах были найдены разумные формы жизни, но все они находились на первобытном уровне развития. Некоторые были настолько необыкновенными и оригинальными, что с ними не удалось наладить контакт. Арахниды, разумные жуки, одни из них.

Глава анонс для космического экшена с юмором и эротикой. Полностью можно будет почитать у меня на Автор.Тудей. Наслаждайтесь..))

Звездный Патруль

"...ЛАЗАРЕТ. ОРБИТАЛЬНАЯ СТАНЦИЯ «ЗВЕЗДОЛЕТ»

23:15. ПО СТАНЦИОННОМУ ВРЕМЕНИ.

Макса Волкова вырубило еще до того, как они зашли в доки.

Кровь. Он потерял много крови. Алекс видела, как его грузят на носилки, как медики втыкают катетеры в вены, как лицо становится белым, как бумага. В лазарете его забрали сразу, отсекли от остальных.

— Тяжелый? — спросила Алекс у проходящего медика.

— Жить будет, — бросил тот на ходу. — Сухожилия штопать будем. Сутки в регенераторе.

Сутки в регенераторе. Значит, до завтрашнего вечера Макс в отключке. Под препаратами, в медицинской коме, пока нанороботы сшивают ему плечо.

Алекс смотрела на закрытую дверь лазарета. Тревога, странная тревога разливалась по телу дрожью.

23:47. КАМЕРА РЕГЕНЕРАЦИИ №4

Макс не спал. Он был в отключке.

Регенератор гудел ровно, как улей. Прозрачная крышка, датчики на висках, груди, руках. Капельницы с питательным раствором и регенераторами. Рука зафиксирована, плечо в синем поле — нанороботы делали свою работу

Сознание Макса плавало где-то на границе. Не сон и не явь. Темнота. Тепло. Ничего.

Он проваливался в это ничто, а потом пришел запах. Свежий воздух. Трава. Цветы.

Яркий свет резанул по глазам. Макс зажмурился, прикрылся здоровой рукой. Солнце. Настоящее. Трава под спиной. Он попытался пошевелить правой рукой — плечо не болело. Совсем. Он сел.

Поле. Ромашки. Тысячи ромашек вокруг, до самого горизонта. Где-то стрекочут кузнечики. В небе ласточки, пищат, носятся в синеве. Вдали березовая роща. Белые стволы, зеленая листва. Даже дома, на Земле, давно так не было. Техногенные миры стерли живую природу.

— Твою мать... — прошептал Макс.

Он ощупал плечо. Чисто. Ни повязки, ни шрама, ничего. На нем не больничная рубашка, а старая футболка и джинсы, которые он носил еще в училище.

— Макс.

Голос сзади. Он обернулся.

Алекс стояла в трех метрах. На ней легкое белое платье, волосы распущены, босая. Улыбается. Не так, как на базе — устало или дежурно. А по-настоящему. Светится вся

— Алекс? — голос сел. — Что... где мы?

Она подошла ближе, трава шуршит под ногами.

— Ты не знаешь? — остановилась в полуметре. Глаза блестят. — Это сон, Макс. Самый лучший сон.

Макс моргнул. Сон? Он ранен. Он в регенераторе. Он...

— Забудь, — Алекс коснулась его лица ладонью. Теплая, такая настоящая. Пальцы скользнули в волосы на затылке. — Здесь только мы.

— Алекс...

— Я знаю, что ты чувствуешь ко мне, — тихо сказала она, глядя в глаза. — Каждый раз, когда смотришь в столовой. Когда я прохожу мимо, и ты провожаешь взглядом. Я все знаю.

У него пересохло во рту.

— Ты...

— Я хочу тебя, Макс.

Эти слова ударили под дых. Просто. Без игры. Как факт.

— Ты серьезно?

Вместо ответа она поцеловала его.

Губы мягкие, сладкие, теплые. Макс замер на секунду, а потом его прорвало. Годы голода, годы фантазий в темноте каюты — все наружу. Он обхватил ее лицо, ответил на поцелуй жадно, как хотел всегда.

Алекс прижалась всем телом. Сквозь тонкий сарафан — жар кожи, мягкость груди, бедер. Руки сами скользнули по спине, сжали ягодицы, притянули ближе.

— О, Макс, — выдохнула она в губы. — Макс.

Его имя из ее уст — как наркотик. Слишком долго ждал.

Он опустил ее на траву. Ромашки смялись под ними, запахло зеленью и землей. Макс навис сверху, глядя в глаза. Солнце ореолом вокруг ее головы.

— Я люблю тебя, — сказал он. — С первого курса.

— Знаю, знаю… Я тоже…

Она потянула его футболку вверх. Макс стянул, отбросил. Ее руки гладили его грудь, живот. Потом он стянул с нее за подол платье, одним движением через голову.

Макс замер.

Она лежала перед ним голая на покрывале из ромашек. Солнце золотило кожу. Грудь, плоский живот, темный треугольник внизу. Идеально. Так, как он представлял тысячу раз.

— Иди же! — голос хриплый, призывный.

Он наклонился, поцеловал шею, ключицу, грудь. Она выгибалась, стонала, пальцы в его волосах. Макс целовал живот, бедра, спускаясь то ниже, то выше. Запах пота, цветов, женщины — сносит крышу.

— Макс... — стонала она, когда его губы коснулись низа живота. — Да...

Она разводила ноги шире, открывалась и прижималась к нему. Макс не мог насытиться. Вкус, запах, стоны — дурманило. Он нависал, чувствуя дрожь ее тела.

— Я хочу тебя.

Член, готовый взорваться, вошел в нее. Медленно. Глубоко.

Ощущение острое, реальное. Макс сжал зубы, зарычал сквозь них. Внутри тесно, горячо, влажно. Она сжалась вокруг, принимая, обволакивая.

— Да... — прошептала Алекс, обвивая ногами поясницу. — Да... вот так...

Он двигался. Сначала медленно, смакуя каждое мгновение. Потом быстрее, глубже, жестче. Она отвечала, подавалась навстречу, царапала спину, кусала плечо, чтобы не кричать.

Вокруг стрекотали кузнечики, ласточки носились в синем небе, ромашки качались на ветру, а Макс трахал девушку своей мечты посреди рая.

— Еще, — шептала. — Не останавливайся.

Он кончил резко, как выстрел. Его накрыло с головой, вышибая воздух из легких. Уткнулся лицом в плечо, замер, содрогаясь. Алекс гладила по спине, шептала что-то.

А потом поднял голову, чтобы посмотреть.

И увидел глаза.

Черные. Абсолютно черные. Без белков, без зрачков, без дна. Две бездны.

— Алекс? — голос сорвался.

Она улыбнулась. Чужой улыбкой. Губы растянулись слишком широко, обнажая зубы.

— Спасибо, — сказала голосом, в котором звучал стрекот тысяч насекомых.

04:23. КАМЕРА РЕГЕНЕРАЦИИ №4

Макс дернулся так, что сработала сигнализация.

Датчики орали, капельницы ходуном, монитор выбивал тахикардию под 180. Медсестра влетела через десять секунд, нажала отключение тревоги, склонилась над капсулой.

— Спокойно, боец, спокойно. Ты в лазарете. Все хорошо.

Макс смотрел на нее мутными глазами. Дышал часто, поверхностно. Тело трясло.

— Сон... — прохрипел он. — Это был сон?

— Конечно сон, — медсестра проверила датчики. — Препараты тяжелые, регенерация идет. Бывает. Спи дальше.

— Нет, — Макс попытался сесть, но рука в фиксаторах не пустила. — Не хочу спать. Нельзя спать.

— Надо спать, — медсестра поправила капельницу. — Регенерация только во сне идет. Ты сутки здесь проведешь. Расслабься.

Она ушла.

Макс остался один в полутьме палаты. Сердце колотилось, виски пульсировали. Он боялся закрыть глаза — и снова увидеть поле, ромашки, ее тело под собой, ее лицо. И эти черные глаза.

Он провел здоровой рукой по паху. Трусы были мокрыми.

— Сука, — выдохнул он в темноту.

КАЮТА АЛЕКСАНДРЫ РОДИОНОВОЙ

01:23 ПО СТАНЦИОННОМУ ВРЕМЕНИ

Алекс не могла уснуть.

После лазарета, после того как она видела Макса в регенераторе, после слов Хромова про «не привыкай» — тело гудело, а мозг отказывался выключаться. Она лежала на койке, уставившись в потолок. Вентиляция гудела ровно, где-то за стеной переговаривались дежурные.

Бой прокручивался снова и снова. Макс под жуком. Ее выстрел. Хромов, сносящий твари голову за секунду до...

Хромов.

Она закрыла глаза и увидела его. Как он стоял в транспорте, отдавая команды. Как сжал ее бронепластину и рывком поставил на ноги. Как смотрел — холодно, жестко, но без жестокости. Профессионально.

Сильный. Резкий. Сводящий с ума своей уверенностью.

Алекс потерла лицо ладонями. Дура. Он сержант. Он старше. Между ними ничего нет и быть не может. Он смотрит на нее как на бойца, не как на бабу.

Но тело не слушалось. Низ живота тянуло, соски затвердели под тканью армейской футболки. Она вспомнила его руки, когда он тащил ее к транспорту. Сильные. Жесткие. Каково это — чувствовать их на себе? Не через броню, а так?

— Прекрати, — приказала она себе вслух. — Ты не школьница.

Глаза слипались. Усталость брала свое.

Она открыла глаза.

Солнце. Яркое, теплое, настоящее.

Алекс села. Трава. Ромашки. Поле до горизонта. Вдали березы, стрекот кузнечиков, ласточки в небе.

— Что за...

Она была в легком сарафане. Белом, тонком, почти невесомом. Волосы распущены, ноги босые. Никакой брони, никакого оружия.

— Алекс.

Голос сзади. Низкий, жесткий, от которого мурашки по коже.

Она обернулась.

Хромов стоял в трех метрах. Торс голый. Не форма, не броня — просто кожа, покрытая шрамами, мышцы перекатываются под загаром. На нем только армейские штаны, низко сидят на бедрах. Руки вдоль тела.

Глаза горят.

— Сержант? — голос сел. — Что... где мы?

Он не ответил. Сделал шаг к ней. Потом еще один.

— Игорь... — поправила она сама себя.

Он подошел вплотную. Навис скалой. Алекс смотрела снизу вверх и не могла отвести взгляд. Рельеф груди, твердый пресс, дорожка волос вниз. Запах пота, металла, мужчины.

— Ты думаешь, я не вижу? — голос низкий, вибрирующий. — Как ты смотришь на меня. Как задерживаешь взгляд. Как краснеешь, когда я прохожу мимо.

— Я не...

Он рванул сарафан.

Ткань треснула от горла до подола. Алекс ахнула, прикрылась руками, но он прижал ее к себе голую.

— Не надо... — прошептала она, но в голосе не было силы.

Грудь к груди, живот к животу. Жестко, горячо. Его руки на пояснице, пальцы впиваются в ягодицы. Она уперлась ладонями в его грудь, хотела оттолкнуть — и не смогла. Ладони сами заскользили по рельефам, ощущая каждый мускул, каждый шрам.

— Сильнее, — выдохнула она. — Ты сильнее.

Он усмехнулся. Опустил голову, впился в ее губы поцелуем. Просто, прямо, без нежности. Язык вторгся в рот, и Алекс застонала, тая, растекаясь по нему.

Его руки рвали остатки сарафана, сдирали с нее последние клочки ткани. Она чувствовала его пальцы и хотела их на своей коже везде — на спине, на груди, между ног. Он сжал ее ягодицы, приподнял, заставил обхватить ногами его талию.

— Игорь... — простонала она в поцелуй.

Он опустил ее на траву. Ромашки смялись под спиной, пахло зеленью и солнцем. Хромов навис сверху, оперся на локти, глядя в глаза.

Его лицо — жесткое, обветренное, с морщинами у глаз — было так близко, она не видела его так близко.

— Скажи, что хочешь. — Он не спрашивал.

— Да, — выдохнула она. — Давно

Он раздвинул ей ноги коленом. Вошел. Резко, глубоко, одним движением. Алекс вскрикнула — не от боли, от реальности ощущений. Он заполнил ее до дна. Она была мокрой, готовой, и он скользил внутри легко.

— Да... — выдохнула она, обхватывая его ногами. — Да...

Он двигался. Ритмично, мощно, без сантиментов. Каждый толчок отдавался в ней взрывом, каждый раз она вскрикивала, выгибалась, вцеплялась в его спину. Он брал ее — как свое.

— Кто твой командир? — прорычал он ей в ухо.

— Ты, — простонала она. — Ты.

— Чья ты?

— Твоя. Я твоя.

Он ускорился. Удары стали глубже, жестче. Алекс кричала уже не сдерживаясь — в этом сне можно было все. Волна нестерпимо нарастала внизу живота, закручивала ее дугой.

— Кончай, — приказал он. — Со мной.

И она кончила. Волной, взрывом, криком. Тело выгнулось дугой, внутри все сжалось вокруг него, выжимая, забирая. Хромов дернулся следом, изливаясь в нее глубоко, горячо, сильно.

Она лежала под ним, чувствуя, как он пульсирует внутри, как стекает по бедрам. Гладила его спину, зарывалась пальцами в потные волосы. Блаженство разливалось по телу.

— Игорь... — прошептала она, поднимая глаза.

И увидела.

Глаза. Черные. Абсолютно черные. Без белков, без зрачков.

— Спасибо, — сказал он голосом, в котором стрекотали миллионы жуков.

КАЮТА АЛЕКСАНДРЫ РОДИОНОВОЙ.

03:47 ПО СТАНЦИОННОМУ ВРЕМЕНИ.

Алекс села на койке с криком, который застрял в горле.

Сердце колотилось где-то в ушах. Футболка мокрая насквозь, простыня скомкана, ноги дрожат. Она судорожно ощупала себя — футболка на месте, штаны на месте. Все мокрое от пота.

— Сон, — выдохнула она. — Это сон.

Но тело помнило все. Его руки. Его член внутри. Его запах. И эти глаза в конце...

Алекс спустила ноги с койки, уткнулась лицом в ладони. Между ног было мокро — реально мокро. Она кончила во сне. Физически.

— Твою мать...

КАЮТА СЕРЖАНТА ИГОРЯ ХРОМОВА

02:15 ПО СТАНЦИОННОМУ ВРЕМЕНИ

Хромов не спал. Он вообще мало спал. Привычка с детства.

Война пришла на его планету, когда ему было десять. С тех пор он вытравил из себя всё. Чувства — роскошь. Привязанность — риск. Женщины — способ снять напряжение в короткие увольнительные. Покладистые, тихие. Никаких разговоров, никаких взглядов с вожделением.

Но они смотрели. Всегда смотрели. Даже в барделях, даже за деньги — смотрели как на зверя, которого хочется погладить.

Хромов разобрал плазменный пистолет, протер детали. Руки работали на автомате.

Алекс.

Он видел, как она смотрит на него. Жесткая женщина, боец, но глаза выдают — ищет крепкое плечо. Такие опасны. За командира порвут любого, но в постели от них проблем больше, чем удовольствия. Их мало на войне. Повезло же ему получить в команду.

Он убрал пистолет. Лег на койку. Закрыл глаза.

Надо спать. Завтра рейд.

Он провалился в сон.

Когда открыл глаза - вокруг поле. Ромашки. Солнце. Как на Земле было давно, как с картинок из учебников истории.

Хромов стоял по колено в траве. Трава под ногами, стрекот кузнечиков, ласточки в небе. Тело голое по пояс, только штаны. Ни шрамов, ни брони.

Слишком ярко. Слишком правильно. Но мозг в полусне не анализировал — он просто плыл по течению.

— Игорь.

Голос сзади. Тихий, нежный.

Он обернулся.

Алекс стояла в траве. Белый сарафан, распущенные волосы. Лицо на уровне груди, глаза снизу вверх. Тихая. Готовая на всё. Именно такая, каких он выбирал в увольнительных.

Хромов смотрел на нее и чувствовал — любопытство.

Он никогда не видел Алекс такой. В жизни — бультерьер, который огрызается даже когда благодарит. А тут... Интересно, каково это? Взять эту женщину такой покорной. Хоть во сне.

Она подошла ближе. Руки потянулись к его груди, как к магниту, скользнули вниз, внутрь штанов. Хромов позволил.

Алекс расстегнула, спустила их. Член выскочил наружу, твердый — тело реагировало быстрее мыслей. Она опустилась и взяла его в рот. Горячо. Влажно. Хорошо.

Хромов выдохнул сквозь зубы. Любопытство разгоралось.

Она сосала так старательно, с придыханием, стонала с членом во рту. Руки гладили бедра, живот. Делала всё, чтобы ему было хорошо.

Хромов смотрел сверху. Слишком старательно. Слишком. Но во сне мозг не цеплялся за детали — он просто получал удовольствие.

Он положил руку ей на затылок. Алекс задвигалась быстрее, глубже. Член уходил в горло, она давилась, но продолжала. Слезы потекли по щекам.

Хорошо. Чертовски хорошо.

Он сжал пальцы на ее затылке, толкнулся глубже. Алекс захрипела, закашлялась, но не отстранилась. Брала. Терпела.

И в этот момент что-то щелкнуло у него внутри.

Хромов смотрел вниз. На женщину, которая стояла перед ним на коленях. На ее лицо, искаженное старанием, мокрое от слез и слюны.

Вообще не Алекс. Она в жизни никогда. Ни за что. Она бы ударила, укусила, послала. А эта…

— Кто ты? — спросил он.

Сжимая ее волосы он рванул ее голову, насаживая ртом на член глубже. До упора. Чтобы перекрыть дыхание полностью. Другая рука сжала горло.

Алекс захрипела, забулькала. Руки вцепились в его бедра, царапали, били, пытались оттолкнуть. Она билась, дергалась, задыхалась.

Она подняла глаза. Черные. Абсолютно черные. Без белков, без зрачков. Две черные дыры на человеческом лице. И в этих дырах — страх.

Тело переключалось с удовольствия на убийство мгновенно. Рефлекс, вбитый годами войны.

Глаза — черные, пустые, источающие только настоящий, животный ужас…

Хромов держал. Смотрел в эти глаза без дна и убивал.

Мир дернулся. Поплыл. Развалился на куски.

Его выкинуло из сна..."

Полная версия будет на Автор.Тудей с 29.03.26г.

https://author.today/work/554131

Глава анонс для космической эротической оперы. Полностью можно будет почитать у меня на Автор.Тудей. Наслаждайтесь..))

Легионеры Млечности

"...Орбитальная станция «Звездолёт» гудела ровным, убаюкивающим гулом вентиляции. Для сотен солдат, расквартированных в её металлическом чреве, наступала ночь. Ночь передышки перед новым броском в пекло. Для многих — время заткнуть уши берушами и забыться тяжёлым сном без сновидений.

Днём они были броней и плазмой. Днём они были солдатами — винтиками в боевой машине Федеральных Сил Обороны. Чёткие команды, отточенные движения, оружие как продолжение тела. На войне это работает: ты перестаёшь быть собой и становишься одним из многих, кто стреляет и двигается дальше.

Ночью же остаётся человек.

А человек — это память, которую не притупить анальгетиками. Это страхи, которые не спрятать за бронеплитами. Это желания, которые война не отменяет, а только загоняет глубже, в самый тёмный угол сознания, откуда они выползают, как только ты закрываешь глаза.

После боя тело требует только одного — отключиться. Руки ещё помнят отдачу плазмы, ноздри — запах жжёной серы и озона, уши — крики и визг перегрузок. Мышцы гудят, веки слипаются, каждый сустав молит о покое.

Когда усталость берёт своё, сознание тоже сдаётся, на смену яви приходят сны. И здесь брони нет.

Они ещё не знали, что война не терпит пустоты. Что если сегодня ты не сжимаешь оружие, это не значит, что враг не держит тебя на прицеле. Просто теперь его оружие — не плазма и не хитин. Его оружие — ты сам, твой разум в забытьи.

Где-то там, в темноте тоннелей планеты Х-89, Мозговой Жук уже чувствовал их. Он не спал. Он ждал, когда заснут они. Потому что сон — это их новое поле боя. Без устава, без командиров, без оружия, без брони.

Отряд «Альфа-4» разошёлся по каютам.

Каждый нёс в себе сегодняшний день. Каждый не знал, что сегодняшняя ночь будет страшнее, чем вся их война до этого момента. И каждый — Макс, Алекс, сержант Хромов — сейчас, сам того не ведая, войдет в бой с одной и той же тенью.

Которая уже ждала. Которая уже знала их насквозь.

Каюта медицинского блока. Капрал Волков.

Рана на плече Макса Волкова пульсировала тупой болью, которую медик приглушил хорошей дозой анальгетиков. Тело требовало отдыха, и Макс провалился в сон сразу, как только голова коснулась подушки.

Сознание вынырнуло из темноты в невероятный, невозможный здесь свет. Он стоял по колено в траве. Высокой, сочной, зелёной траве, усыпанной ромашками. Воздух был таким чистым и сладким, что кружилась голова. Где-то вдалеке, у кромки берёзовой рощи, белели стройные стволы. Шелестела листва, пересвистывались птицы, стрекотали кузнечики.

Сердце Макса пропустило удар. Там, у берёз, кто-то был. Силуэт. Женский. Такой родной, что к горлу подкатил ком. Жгучее, почти болезненное желание накрыло его, вытеснило всё остальное. Он рванул с места, забыв про раненое плечо, забыв про войну, про жуков, про всё. Он бежал, раздвигая руками ромашки, и с каждым шагом возбуждение нарастало, становясь нестерпимым.

Силуэт приближался. Лёгкий сарафан, тёмные волосы, которые трепал ветер. Она ждала его, протягивала руки. Макс, запыхавшийся, счастливый, подлетел к ней и, не в силах больше терпеть ни секунды, рванул тонкую ткань сарафана. Она рассмеялась — чистым, колокольчиковым смехом, от которого внутри всё перевернулось, — и шагнула к нему в объятия.

Он целовал её жадно, чувствуя под руками горячую кожу, вдыхая запах трав и ещё чего-то неуловимого, родного, сладкого как мед. Лица её он не видел — то солнце било в глаза, отражаясь от её волос, то она сама отворачивалась в поцелуе, стыдливо пряча улыбку. Сознание не фиксировало ни одной узнанной черты. Но это было неважно. Важно было только одно — обладать ею. Здесь и сейчас.

Он опустил её на ромашки. Она была податливой и горячей, отвечала на каждое его движение. Единый ритм под шелест берёз, пение птиц и стрекот кузнечиков. Её стоны, громкие, откровенные, разносил над полем тёплый летний ветер. Макс провалился в эти чувства без остатка, забыв, кто он и где. Был только этот миг, это тело под ним, это сладкое освобождение...

Он кончил с таким глубоким, животным стоном, что проснулся.

В каюте было темно и тихо. Только гудел вентилятор. Макс лежал на влажной от пота койке, тяжело дыша. Тело всё ещё помнило невероятное наслаждение, в паху пульсировала тянущая истома. Он провёл рукой по лицу. Сердце колотилось, как после стометровки.

— Что за чертовщина... — прошептал он в темноту.

Он попытался вспомнить её лицо — и не смог. Только ощущение бесконечной нежности и острого, всепоглощающего желания. Кто она, девушка которую он забыл? Этого просто не могло произойти случайно. И тут же, накатывая второй волной, пришло жгучее желание вернуться туда. В этот сон. Увидеть её. Снова пережить это.

Каюта рядового состава. Рядовая Родионова.

Александра добралась до своей каюты, даже не помня, как шла по коридорам. Свинцовая усталость вытеснила всё: страх, адреналин, мысли о Максе и слова сержанта. Она рухнула на жёсткую армейскую койку, даже не раздевшись, только берцы полетели в сторону, и провалилась в сон, как в чёрную бездну.

Бездна взорвалась светом.

Она лежала на спине, раскинув руки, и смотрела в бесконечно синее, ослепительное небо. Вокруг, насколько хватало глаз, колыхалось море ромашек. Где-то рядом шумели берёзы. Алекс была обнажена под лёгким сарафаном, и каждое дуновение ветра, касаясь тела, отзывалось сладкой, тянущей болью внизу живота. Она была возбуждена до дрожи, до крика, но не двигалась. Она ждала. Знала, что он придёт.

Она услышала шаги. Шорох травы. Потом голос. Низкий, родной, зовущий её.

— Я здесь! — крикнула она, приподнимаясь на локтях и вытягивая руки вверх, чтобы ее увидел… Тот, кто стремился к ней, со стороны берёзовой рощи.

Он появился из-за солнечной дымки и бросился к ней. Алекс не видела его лица — солнце слепило немилосердно, превращая его черты в светящийся силуэт. Но она знала — это Он. Она хотела его так, как никогда и никого не хотела.

Он упал на колени рядом, и его руки, нетерпеливые и сильные, рванули тонкий сарафан. Алекс вскрикнула — не от испуга, а от невыносимой радости, когда он вошёл в неё одним движением, заполнив её всю.

Мир померк. Осталось только это: жёсткие ромашки под спиной, тяжесть его тела, ритм, от которого захватывало дух. Алекс не сдерживала себя. Она кричала и стонала в голос, выгибаясь навстречу, царапая его спину, прижимаясь всем телом. Она отдавалась процессу без остатка, растворяясь в нём, в его запахе, в его силе. Это было больше, чем секс. Это было возвращение... Куда? Она кончила ярко, судорожно, со стоном, в котором смешались боль, радость и облегчение. Она почувствовала, как кончил он, изливаясь в неё горячей волной, и из последних сил сжала ноги, не желая выпускать его из себя, желая продлить это мгновение вечности..

Резкая, пронзительная трель вырвала её из сна. Будильник.

Алекс вскочила на койке, дико озираясь. Сердце гулко колотилось. Всё тело горело, между ног пульсировало. Она провела дрожащей рукой по лицу, по шее — кожа была горячей и покрытой испариной.

— Что... что это было? — прошептала она в пустоту каюты.

Сон был таким явственным. Таким осязаемым. Она всё ещё чувствовала его руки на своей коже, тяжесть его тела. Его внутри себя. Но кто он? Алекс напрягла память, пытаясь разглядеть хоть чёрточку, хоть тень... Ничего. Только слепящий солнечный свет и ощущение бесконечного, всепоглощающего желания.

Каюта сержанта Хромова.

Каюта Хромова отличалась от солдатских только размером — на два метра больше и отдельный санузел с душем. Но сейчас даже это казалось роскошью. Он сидел за откидным столиком. Его аскетичная трапеза: растворённые капсулы со вкусом домашнего борща и котлет.

Хромов был выжат, жевал без аппетита. Перед глазами стоял сегодняшний день. Новички. Чуть не угробили себя. Чуть не угробили его. Если бы не Алекс, если бы не Волков... Он тряхнул головой. Хватит. Все живы. Подумаю обо всём завтра.

А для того чтобы оставаться в строю, нужен здоровый сон. Это он усвоил за двадцать лет службы железно.

Он доел, запил водой из-под крана, разделся и рухнул на койку. Глаза закрылись раньше, чем голова коснулась подушки.

Он погрузился в сон, как в тоннель.

Что-то толкнуло его, и он открыл глаза.

Он был в чистом поле ромашек. Невдалеке берёзы, родные. Такого чистого воздуха он не чувствовал с детства. У берёз его кто-то ждал, кто-то родной и желанный. Он медленно пошёл туда, пытаясь вспомнить. И не мог. Он увидел силуэт. И почувствовал... это она... Он увидел силуэт, роднее кого бы то ни было. Жгучее желание оглушало. Он рванул вперёд, увидеть её. И он так желал её увидеть, что возбуждение ушло на второй план. Он бежал. Она тянула к нему руки. Солнце слепило. Он ненавидел это проклятое солнце. И вот она. Он всё ещё не видел лица, но почувствовал неестественный испуг. Что-то внутри сжалось, вызывая страх, не пуская дальше. Он упал на колени.

— Что с тобой, милый? Ты не рад мне?

— Я очень рад. И хочу тебя. Но это сон, всего лишь сон... Он развеет тебя, и останется пустота...

— Глупыш, — она рассмеялась таким родным смехом, таким родным, — забудь обо всём, я хочу тебя!

Она приблизилась к нему, опустилась рядом с ним на колени и поцеловала. Как же сладко. Ни одна женщина так не целовала его, только она. Он отдался этому чувству, позволив прочувствовать этот поцелуй, прочувствовать его всем нутром.

— Вот видишь, мой родной, — она прервала свой поцелуй, — как долго мы не виделись, — и снова её губы коснулись его.

И вдруг истошный крик пронёсся над полем, вспугнув птиц. Это кричала она, смотря на него, а он на неё, по-прежнему не различая лица. Её рука опустилась к животу и поднялась окровавленная. Он вонзил в неё свой бессменный армейский нож, он чувствовал его рукоять в руке. Но смотрел только в лицо, так и не в силах разглядеть и вспомнить.

— Да кто ты, блядь?! Сука!

Сон резко вытолкнул его. Он проснулся в поту.

Правая рука сжимала... Он поднёс руку к глазам, всё ещё не до конца понимая, где находится. Нож. Пальцы сжимали рукоять так, будто только что воткнули в живое. Хромов смотрел на лезвие. Чистое. Конечно, чистое. Бред же.

Он разжал пальцы, положил нож на тумбочку.

— Что за бред, блядь?! — Он вскочил в душ.— Нашёл, блядь, время для этого. Жуки что ли чем-то опрыскали, твари. Приснится же.

Он стоял под ледяной водой, не вздрагивая, глядя в стену. Минута. Две. Три.

Холод смывал пот. Холод возвращал контроль.

Он вышел, насухо вытерся, оделся. Подошел к иллюминатору. За стеклом вращалась Х-89 — ржавая, безжизненная.

— Дурь, — сказал он вслух. — Неуместная дурь.

Он не пытался понять сон. Не пытался вспомнить детали. Не пытался найти смысл. На войне нет места снам. Есть только приказы, команда, бой.

Он посмотрел на часы. До подъема сорок минут. Можно успеть проверить снаряжение.

Хромов поправил форму и вышел в коридор..."

Полная версия будет на Автор.Тудей с 29.03.26г.

https://author.today/work/562045

Заказал, между прочим, строго по согласованию с ней (но советовала ей гуру-коллега). После получения, контрольный понюх пробника. Не понравился. Блиат. Покупаем еще 2 из проверенного любимого. 😂🌷

Кто-то скажет провал, попадос.

Но не я! Почему?

🫵😉 Мой проход миссии:

Вражеская агент (ВА), которая типа шарит в парфюме, советует "настоящую Францию".

1. Никогда ВА перед 8 марта, и в принципе, ничего хорошего не посоветует.
2. Но. Эту миссию, мужики, нужно пройти до конца. Покупаем туалетную воду (не парфюм), плюс пробник.
3. Даем контрольно пробник, и убеждаемся - диверсия ВА проведена на 💯% успешно, чем обезвреживаем этот источник.
4. Успокаиваем 😼 и заказываем проверенное (2шт.)
5. Где заказывать. Мужики, у вас❗️должен быть свой поставщик 🏴‍☠ контры со складов необъятной нашей родины без наценки (в магазинах 300%). И проверяете его пробниками на ВА, на их любимых брендах "из Франции".
6. ‼️Никогда не сдавайте поставщика ВА, вообще никому из Ж. А они будут пытать. Но в потом обесценят. Говорите друг из дютифри подогнал.
7. В итоге: Судьба всего насоветованного - передаривать или брызгать в обувь.

✔️ Но ты красавчик!

Три пизирька по цене одного магазинного.

✅ Один проверенный - на 8 марта.

✅ Второй - она передарит, не вскрывая, и ты тоже не потратишься.

✅ Третий - на ДР ей или пригодится потом (на 1+ часто скидки).

✔️ А такая плохая и доверчивая девочка 8 марта будет очень, очень наказана ♥️🌹..)))