— Тоска смертная, — вырывается у меня со вздохом после глотка чачи.

Рома вдруг поворачивает свою кудрявую головушку в мою сторону и открывает рот.

— О, боже…

Я не выдерживаю:

— Иди ты… на хуй, желательно на мой, ревнивая скотина! Тебе, шаболда, можно ноги раздвигать перед каждым встречным, а мне даже разочек нельзя пососаться с няшным еврейчиком? Это ж ебаная несправедливость!

Никак не реагируя, Рома двумя пальчиками, как пинцетом, сжимает мне губы.

— Тс-с-с! Там Рябович, — и кивает на стеклянную дверь.

А там действительно в жопу пьяный издатель никак не может справиться с направлением приложения силы: пыжится, пыжится, хотя достаточно легонько толкнуть. Одет он странно — бордовый халат, майка, брюки в полоску, кроссовки и узбекская тюбетейка. На улице-то чай не лето, а весенняя холодрыга. В руках у Рябовича пакет из «Винлаба». Етить, опять-двадцать пять. Мы хором с ним здороваемся, когда он наконец-то заходит. Молча и сурово, как Зевс молнии, Рябович мечет перед нами две по 0,5. Стерев слезы с лица, он говорит:

— Лейтенант — все!

— В каком смысле все? — у меня падает сердце.

— Вот так. Был человек — прекрасный, умный, талантливый — и не стало.

— Да как же так вышло?

Но вместо ответа Рябович очень драматично бросается на стойку и принимается реветь.

— Его домашний полоз укусил, — говорит Рома.

— И?

— А в травму он решил не идти… — И, опережая мой следующий вопрос, Ромка добавляет: — Он пару дней назад постил фотку с рукой в кровище…

Быстро начавшись, моя интрижка заканчивается. Пиздец. Других слов нет. На пару секунд закрываю глаза и пытаюсь представить себе, каково это — лежать в ячейке морга. Холода не чувствую, темноты — тоже, мыслей нет. А что тогда есть? Наверное, желание начать все с начала: стать маленьким комочком и жаться к маминой груди. Не знать про предстоящее абсолютное ничто, жить себе котиком или песиком. Тепло, светло, а из мыслей только: «Мама! Мама! Мамочка!». Чернота резко сгущается — я вскрикиваю. Оказывается, это Ромочка кофейню закрывает: выключает лампы, зашторивает окна, клеит на вход листок, что «нет света, откроемся завтра». Рябович тоже времени не теряет — разливает водку по красным кружкам и на стойку немножко — для антуража. Один я стою туплю.

— Не чокаясь! — командует издатель.

Выпиваем, молчим. Только собираюсь спросить про брутальный позывной еврейчика, лишь бы избавиться от плотной тишины, как меня опережает оглушительный пердеж на всю кофейню.

— Ах, да… — закатывает глаза Рома.

— Вася, — говорю Рябовичу, будто это что-то объясняет.

Высокий, тонкий, андрогинный — второй бариста. Настолько андрогинный, что никто не знает, какого Вася пола или гендера. Даже работодатель. Бросив монетку, для себя решаю, что всё-таки мальчик, потому что, если девочка, то — пиздец. Ебанутость у Васи зашкаливающая. Зато внешность — смертоносная красота из черно-белых фильмов. В паре с Ромочкой, рядом со сверкающей леверной эспрессо-машиной, они смотрятся как жрецы кофейного культа: закатанные рукава огромных белоснежных рубашек, лица-маски, холодный блеск темперов, холдеров, питчеров. Напрасно зритель их ритуалов всегда один.

— А это не я! — говорит Вася из-под вороха курток, которыми он накрывается, когда дрыхнет на лавках.

Делать нечего, Рома капает чайную ложку водки, наливает доверху апельсинового сока и зовет Васю попробовать коктейль. А тот рад. Он на таблетках, алкоголь ему нельзя. Но так даже лучше, не хочу мучительно потеть в компании депрессивного Ромы и скорбящего Рябовича.

— Мужик, ты когда последний раз зубы чистил? — тычет Вася издателя.

— Тут не до личной гигиены, мои любовники мрут как мухи.

— Что за бред?! — взрывается Ромочка, но Рябович отмахивается.

Опять выпиваем не чокаясь.

— А ты? — Вася смотрит на меня.

Подумав минутку, говорю:

— Мне незачем. Я на спиртовом питании. Мой рот всегда стерилен.

— Фу! Кириллов, это мерзко, больше я с вами не… — Рома смотрит на издателя, — не-е-еважно…

Но в Рябовиче что-то ломается. Он вскидывает руку с кружкой и десять минут, обливая нас водкой, распинается о великой потере для литературного мира, о невозможности повернуть время вспять, чтобы исправить ошибки, о подрыве доверия к чувственному и прочей чепухе. Его смерчем несет туда, где обычно бродят философы и сумасшедшие. А в конце этот смерч засасывает вполне физические вещи — моего Ромочку. С языком.

— М-да… — и Вася прихлебывает из моей кружки.

— Ах ты, падла! — кричу.

Рома смущенно отворачивается, а издатель вытирает морду. Нет-нет, тут все ясно как день: это не пьяные лобзания, это холодный жидовский расчет и месть за украденный поцелуй. Заглядываю в глазки Ромочке:

— Что ты! Это не вам, целуйтесь себе на здоровье, — перевожу взгляд на издателя. — Мне не жалко.

— Он врет! — и эта сука опять из моей кружки отпивает.

— Надо бы сменить обстановку, — решает за всех Рябович.

Через шесть минут к кофейне причаливает серебристая бэха. Издатель велит в нее погружаться. На мое многозначительное присвистывание он отвечает:

— Да грантик тут один попилил… — и подмигивает.

Это какой-то их внутренний мем, потому что Ромка очень демонстративно ржет. Ехать нам всего ничего, так что прикол комфорт плюс класса похож на трехминутный секс — ни о чем. «Dog’s Drum» стильное местечко только для своих: минимальный набор пива, крепкие коктейли в нормальных стаканах, а не пидорское пойло с зонтиками, молчаливые бартендеры. Один такой, немного похожий на пса, спрашивает Рябовича, чего мы желаем. И наш богатей заказывает четыре штуки самых крепких коктейлей. Во взгляде бартендера мы по буквам читаем: «Нахуя вам коктейли, вы ж наебениться пришли?», ушами же мы слышим:

— Мои хорошие, я вам настоек налью. На пробу, за счет бара.

Перед нами возникает целый батальон цветных солдатиков, ну или чуть-чуть меньше. Мы их убиваем в одно мгновение. Окосев, решаю помянуть их сигареткой и выхожу на улицу. День гаснет, небо выглядит прекрасно, как оргазм. Мимо проходят пацанята, один из них, весь измазавшись, ест мороженое на палочке. А ведь я тоже так — с рюкзачком из школы, пиная грязный снег. В боку начинает тянуть, во рту появляется мерзкий привкус, но не успеваю я прислушаться к нытью тела, как из бара вылетает Васька. Он подозрительно близко наклоняется ко мне, манит пальчиком. Ну, любопытно, что это он. «Еще-еще!» — зовет пальчик. Когда мое лицо оказывается впритык к Васиному, он шепчет одними губами:

— Я хочу… ср-р-рать...

Вот каков. И с гоготом он уносится обратно. После такого фокуса печальные думы меня покидают, я докуриваю и возвращаюсь в бар. Там меня ждут новости — Вася в отключке, спит, да так крепко, что никак не разбудить. Будто этого мало, Рябович настаивает на том, что пора идти в следующий бар, ему здесь, видите ли, скучно. Я слишком громко предлагаю оставить соню здесь, к нам сразу обращается бартендер. Его глаза говорят нам: «Да, вы, блядь, только посмейте!», а произносит он:

— Алкаши мои дорогие, не оставляйте без присмотра ценные вещи.

— Оставлять? Мы понесем! — заявляет издатель.

И мы действительно несем тело Васи. Меня, как кобылу в телегу, впрягают тянуть за собой ноги. Близость Васиной задницы пугает меня перспективой быть обосраным, успокаивает то, что я хотя бы к этому готов, я начеку. Иду вперед и повторяю, как молитву: «Спать, а не срать, спать, а не срать, он сказал «спать»…».

Кое-как, с горем пополам, мы оказываемся в «Бражнике». Бросаем все еще крепко, сука, спящее тело на стул, встаем в очередь, чтобы сделать заказ. Сегодня этот чертов бар меня особенно пугает, не могу не думать о черно-желтой «мертвой голове» с черепом между крыльями. И бок опять ноет. Пока я шлифуюсь пивом, любовнички продолжают заговорчески лакать настойки. Потом куда-то пропадают. Минут через 15 тупейшего ожидания до меня доходят две вещи: первая — прямо сейчас Рябович трахает моего Ромочку в ближайшем туалете, вторая — за нашим столиком никого, тела Васи нет. Почему-то последнее напрягает меня больше, чем ебля моего издателя с моей шлюхой. Принимаюсь искать Васю. «Нельзя допустить, чтобы он где-нибудь обосрался… Ой, то есть, остался…» — говорит мне моя голова. Спящее тело очень быстро находится за дальним столом у окна. Мне впадлу заниматься рокировкой, поэтому пересаживаюсь туда. Скоро и Рябович подтягивается: в левой руке попка Ромки, в правой — графинчик со стопками. Это издатель извиняется за ожидание. Так и быть, с готовностью вливаю в себя извинения.

— Ээээ… Вы пойдете на похороны? Когда они, кстати… — заводит светский разговор Рома.

— Да ни за что на свете! Мне отвратительна мысль, что такое молодое и крепкое тело будет гнить в земле, — при этих слова Рябович поглаживает… спящего рядом.

Нет, этого не позволю! Как же я? Любым способом надо доставить спящее тело себе домой и натянуть одну из двух дырок, какая там в узких джинсах найдется. «Главное, чтоб не обосрался… Не испугался, то есть, я же не насильник какой-то!» — думаю. Мысль о сексе бьет меня в голову и в хуй, аж подрываюсь:

— Говно! Нет, не говно. Давно! Нам давно пора двигать дальше.

Выпиваем, двигаем. Спящего не забываем. Тепло дышит ночь, видно звезды, а на улицах ни души. Хочется целоваться, петь, но не хватает дыхания — мы тащим тело, как-то слишком тяжело. Спустя пятьсот метров и три сигареты доползаем до бара «76». Здесь есть диванчики, кладем ношу на один такой у окошка. В горле сухо, и не у меня одного, втроем берем по пиву. Не отходя от кассы, осушаем бокалы. Славно, у меня аж привстает слегка.

— Прошу, воды… пожалуйста… — тельце с дивана подает голос.

Очень сексуальный голос, с картавинкой, знакомый такой, но не Васин совсем.

— Нет, брат, мы больше с места не сдвинемся. Извини. Ползи сюда сам! — издатель суров.

И прав. После всех этих перемещений туда-сюда невозможно даже думать о еще паре метров разделяющего нас пространства. Я подбадриваю жаждущего, обещаю угостить холодненьким. И вот она — награда, которую мы не заслужим никогда: сперва руками, потом грудью, тазом и бедрами Лейтенант, как зверь, слезает с дивана на пол и прям на коленях ползет к нам, как грешник к воротам Рая. При этом видок у него такой, что мне сразу хочется обкончать ему лицо. Будто читая мысли, Лейтенант закидывает голову и открывает рот. Зубы у него идеальные, вот бы своими об них постучать.

— Пожалуйста… Обещали же… — скулит Лейтенант.

— Ладно, заслужил.

Тонкой струйкой лью пиво в пасть этой послушной псинки. Глотает, доволен. Срочно закрепить результат!

— Текилы!!!

Опрокидываю сразу две стопки, без соли, без лайма, но не глотаю. Хватаю Лейтенанта за горло и аккуратно пускаю текилу в полет до его рта. Нихуя у меня не получается, бедный Лейтенант весь мокрый.

— Кринж, — комментирует мои потуги Рябович.

— Тоска… Эээ… что вас не стало, Лейтенант… — сбавляет градус стыда Рома.

— Да-да, невосполнимая утрата! Как нам дальше быть? — Рябович спускает Лейтенанту рюмку.

А тот так и сидит у моих ног, будто наша высота ему больше не доступна. Опрокидываем не чокаясь.

— Такой талантище!

— Такое тело! — поддакиваю.

Рома только фыркает.

— Господа, поведайте мне, пожалуйста, каким образом я отключился в «Бражнике», а проснулся здесь. Где мы вообще? — бедняга разглядывает рюмку, будто в ней прячется ответ.

— Тебе, еврейчик, охуеть как повезло. Ты вот вытянул редкий билет. Умереть от укуса змеи это, нахуй, как попасть в авиакатастрофу… А нам придется ждать ебаного цирроза печени.

— От укусов ядовитых змей умирает дохрена народа, намного больше, чем от неполадок с самолетом, — поправляет меня Лейтенант. — А от сепсиса — даже больше, чем от того же цирроза.

— Ебать, зануда!

— Помянем! Не чокаясь, — салютует рюмкой издатель.

Опять выпиваем, хотя, в меня уже не лезет. Вдруг обнаруживаю себя упавшим со стула. Понимаю, что дела мои плохи, потому что по роже моей текут огромные слезы. И вроде не больно, но как-то обидно.

— У-у-у-у-у!

Теплой сухой рукой Лейтенант гладит меня по макушке, утешает. К нам под стойку сползает Ромочка, протягивает свой вейп в анимешных наклейках. Присасываюсь — сладенько. «Вот он, мой покой…» — думаю и закрываю глаза. Рома что-то говорит, но до меня долетает только финал его монолога:

— … знаете, Кириллов, даже солнце когда-нибудь умрет…

И молчание, тишина. Мой мозг вяло переваривает еврейские поглаживания, ванильный дым и остывшее солнце, а спустя минуту выдает:

— Да насрать.

Все. Блэкаут.

Очередное утро, очередная тихая охота. Солнце над сугробами сверкает, как бриллиант на декольте богатой невесты. Ветер поднимает снежную крошку, и она мерцает в чистом воздухе, как волшебство. Охуеть, красота! Все портит крепкий морозец. Я греюсь кофе с коньяком, а Рома уже которую неделю плотно сидит на цикории с молоком — впитывает его литрами вместо завтрака, обеда и ужина.

— Ром, ты теперь пахнешь младенцем…

— Ммм? — Рома сводит брови.

— Говорю, сладким молоком воняешь!

— Значит, мы с вами в балансе — как инь и янь, потому что вы пахнете совсем не как младенец.

«Уебать ему, что ли… » — мелькает мысль, но от нее меня отвлекает знакомый блеск у скамейки. Показываю пальцем Роме. Он гончей несется к добыче, выдергивает из ледяного подстаканника, стучит о скамейку и вытряхивает замерзшие остатки пива — так мы оставляем за собой следы из желтого снега. Рома нагибается за очередной банкой. Вид его зада возвращает меня к желанию хорошенько вписать ему ногой. И этому желанию я не отказываю. Тельце Ромы аж пролетает на метр вперед, лицо и ладони с растопыренными пальцами проваливаются глубоко в снег. Точно кот, которого в слоумо, забавы ради, кидают в сугроб. Чувствую некоторое удовлетворение. Слышу за спиной:

— Повезло, что там говна нет.

К нам подходят два бомжа: молодой, похожий больше на депрессивного писателя Сексисова, чем на опустившегося маргинала, и старый — каноничный такой, хоть в «Палату мер и весов» ставь. Они местные, мы с Ромой уже который раз их видим. Старый, вытягивая за шкирку Рому из снега, сразу включает шарманку:

— Да не твое это, мелкий, не твое. Давай, дуй в «Ночлежку». Бездомность — еще не приговор. Давай, давай, друг! Там помогут.

Я закуриваю, меня пробирает смех:

— Рома, надо же, тебя и в бомжи не берут!

Бедняга аж красный от злости. А может, от нырка в сугроб. В долгу он не остается:

— Ну, а вас вообще за своего приняли.

Молчу, немного обидно. Смотрю на этих:

— Мужики, я не бомж.

— Правильно говорить бездомный. В аббревиатуре «БОМЖ» даже слова «человек» нет… — вздыхает молодой.

А старый сплевывает нам под ноги и кивает.

Солнце припекает, стоим вчетвером — жмуримся, как придурки. Рома берет мою сигарету, затягивается два раза и возвращает. Он снова милый. Старый бомж достает откуда-то вейп, присасывается к нему со свистящим звуком. Нас окутывает облако с нежным ароматом Доктора Пеппера.

— Мы писатели, кстати, — выдаёт молодой.

Его старый товарищ снова сплевывает и кивает.

— Да быть этого не может! — Рома ни на миллиметр не сдерживает своего злорадства.

Пока молодой рассказывает о предстоящем литературном вечере, я крепко задумываюсь о том, как сильно испортился Рома. «Это все мое влияние. Он таким не был», — доходит до меня, уже когда Рома соглашается обязательно быть на вечере и поддержать этих бомжеавторов.

Только отходим от них, я спрашиваю:

— А водка там будет?

— Как же это вы могли прослушать такую важную для вас информацию?

Действительно.

— Так будет или нет?

— Ну, конечно! — Рома хитренько улыбается.

В голове возникает предчувствие чего-то неладного, но сердце пылает надеждой, что этим вечерком я славно наебенюсь в зюзю. Пара часов проносится как одна минута, и вот мы с Ромой стоим у роскошной парадной, нервно прислушиваемся к писку домофона. На вопрос «кто?» Рома кричит:

— К Сексу! — аж какая-то тетка через дорогу хватается за сердце: «Хоспаде!».

Поднимаемся. С каждым этажом я отчетливо понимаю, что меня сейчас наебут, обломают, оставят без водочки. Все эти герани в полосатых горшочках, жар от батарей под огромными окнами, кафель, как шахматная доска. Пальцы сами собой сжимают перила, а ноги примагничиваются к ступенькам. Нерасторопный Рома врезается мне в спину:

— Кириллов, вы чего?

— У меня предчувствие, что я там умру от скуки.

Он просто обходит меня и начинает тянуть вверх. Как барана.

— Ром, иди ты на… наверх один, сам…

Но он тянет меня еще сильнее.

— Нет, Кириллов! Без вас я никто!

Могу ему ответить: «Да, блядь, разумеется! И что теперь?», но не буду. Кривая дорожка это. Но Рома не дает мне ничего сказать:

— Хотите я вам здесь и сейчас отсо-о-о…

Он затыкается, потому что к нам вниз спускается мой издатель и его трахарь-пахарь — сам Рябович. Весь такой роскошный: огромная шуба, кожаные перчатки, облако парфюма; представить невозможно, что у него в кармане ни копейки денег. Вот, что современная цензура с литераторами делает.

— Тоска такая, что впору вешаться. Но вы поднимайтесь, я скоро вернусь.

Мы с Ромой хором отвечаем «йес!» и взбегаем по ступенькам. Просьбы издателей — это приказ. Наших бомжеавторов в квартире нет. Некому даже третий раз — для красоты — плюнуть и кивнуть. Хозяйка, похожая на мою училку по литре, а может, на любую училку по любому предмету, выдает нам узкие тапочки с вышивкой и приглашает в гостиную. Это буквально круглая комната, окна, как бойницы, смотрят на канал. Но видят они только зимнюю тьму, отпор которой дают высокие свечи в канделябрах. Не успеваю я охуеть от канделябров, как замечаю старух. Они сидят и лежат везде и всюду: на пестрых коврах, на больших с длинными кистями подушках, на софах, обтянутых шелком, на резных стульях с ножками-лапами. Ни одной рюмки, зато у каждой по вееру из красноватых купюр. Не скажу, что мое беспокойство о водке тут же мотыльком уносится в старинную печь, нет, но его точно становится меньше.

И вот что я вижу: на импровизированной сцене из старых чемоданов, пританцовывая, выступает молодой автор. Ну, как молодой, сорока ему еще нет. «Выступает» тоже не слишком подходящее слово для его безжизненных перешагиваний на одном месте. Да и читает он не с листов или из собственной книги, а со смартфона. Картавит немного. Вроде бы, все — чистейшая кринжатина, но вот молодой автор стягивает с себя свитшот, а за ним — тактические штаны, и… у меня просыпается аппетит! Его подтянутое тело все в розовых полосочках от свежего шибари, на шее аккуратные цветочки синяков, а запястья в браслетах из ссадин. Какой-то счастливчик славно развлекается с ним по ночам. Мне аж неловко за то, что Рома такой тощий и невыразительный. И чуть-чуть завидно, что счастливчик — не я. А когда чтение молодым автором доходит до «финала», становится понятно, что он еще и еврей.

— Ром, это что? — оглядываюсь на Рому, но там вместо него комок злобы и ненависти.

— Новая шлюха Рябовича…

Надо выпить. Сейчас же. Мне и ему. За спиной волшебно звякает, так сладко петь может только стеклянная бутылка с прозрачной крепкой жидкостью внутри. В коридоре размером с мою квартирку стоит Рябович с пакетом из «Винлаба» и манит нас к себе. Душа моя отказывается еще хоть секунду ждать водку, поэтому улетает в астрал, а когда возвращается, графинчик с холодненькой уже целует мою рюмку из толстого хрусталя. Мы втроем сидим за длинным столом.

— Будем, товарищи!

— Киппис!

— Кампа-а-а-а-ай!

Хлопаем. Вечер обретает смысл, я все-таки накидаюсь. От счастья на глаза наворачиваются слезы.

— Спокойно, Кириллов, к тебе это не относится.

— Что не относится?

— Любовь и тема любви. — Рябович словно муху отгоняет своей большой ладонью.

«Святой водой вы все умойтесь! Да я только про любовь и пишу!» — думаю, но молчу. Зато голос подает Рома:

— Как вы считаете, почему сейчас все пишут о бесконечных знакомствах, а о настоящей любви — никто?

Рябович улыбается:

— А ты, мой дорогой, в настоящую любовь, что ли, веришь?

— Конечно! — Рома безропотно глотает наживку.

— И кто это? Я? Или Кириллов? Ну-ка?

Рома краснеет, кудряшками трясет, лицо прячет в ладонях. «Ну, нахуй! Я не проиграю!» — решаю я и больно хватаю его за коленку.

— Колись! — а про себя добавляю: «Падла!».

Придется бедному Ромочке отвечать, выбора у него нет. С издателем он, конечно, мутит только из-за меня, так что победа уже в моем кармане. Плевать мне на его чувства, а вот Рябовича мне искренне жаль, он ведь на что-то надеется. Последние деньги на эту скотину неблагодарную тратит. Итак, барабанная дробь — Рома пытается что-то сказать:

— Эээ… ммм… ну-у…

— Баранки гну! Отвечай!

— Это-о-о… конечно же… в..

Богом из машины появляется писатель с обрезанным… писатель-еврей короче.  У него в руках большая подарочная коробка, садится он поближе к Рябовичу, вернее, не садится, а падает на стул всем своим крепким телом.

— Уф! Что за вечер…

— Ты всегда так выступаешь? — говорю я, а сам думаю: «Сделай меня своим стульчиком, шлюха подзаборная».

— Мы с вами не пили на брудершафт, чтобы вы мне тыкали.

— Да я твой хуй видел, придурок.

Молчит. Разливая по новой, Рябович его нам представляет, но почему-то оставляет без рюмки и водки:

— Лейтенант. Можно, Элти, но, по мне, это извращение. Как дебютант, Лейтенант всех нас угощает.

Мне стоит ответить ему, что в извращениях он знаток, да только лень и водка стынет. Поднимаю рюмку:

— За жи-и… а-а-а-о-о-вем с евреями!

— Минуточку, — Лейтенант достает из коробки банку пива.

К Роме тут же возвращается жизнь, и он снова подозрительно улыбается:

— Ого!! Это коллаба с МРЦ?

— Да, новогодняя, такой вот адвент-календарь с ипами, стаутами и сауэрами.

Лейтенант улыбается как ребенок.

— Ты пуська, что ли, пиво пить? — говорю я и подмигиваю Рябовичу, мол, плесни еще.

— Просто я не хочу нажраться как свинья.

Но именно это мы и делаем всю ночь. Думаю даже, что самые грязные и тупые из свиней, будь они с нами рядом, брезгливо отползли бы от нас куда-нибудь в сторонку. Наебениваемся мы на славу! Старушки все это время терпеливо меняют грязную или разбитую посуду. А главное, они продолжают отпускать кого-то из нас за еще одной в магазин. Последнее, что я запоминаю перед кромешным блэкаутом, это как хватаю Лейтенанта за футболку и притягиваю к своей мокрой морде.

Кое-как продравшись сквозь утро, похмелье, стыд и здоровый завтрак из кофе с яичницей, выхожу из квартиры, разумеется, прихватив с собой сонного Ромочку. Мы спускаемся, этот — довольный как кот — несет коробку Лейтенанта.

— Давай сразу сдадим, а? Чтоб не тащить.

— Ох, Кириллов, какой вы… Мы на Авито продадим. Коллекционерам банок от крафтового пива.

Больше он цветной металл не сдает. Его баул из Икеа тоже висит на Авито, за полторы тыщи. «Легендарная сумка, ее просто обязаны купить!» — пожимает плечами Рома. Рассказать бы ему, что никто ничего никому не должен, да что-то мне в падлу.

— Подруга, так ты не из Петербурга, что ли? — мой приятель улыбается и нарушает тишину.

Мусульманские священные тексты и петербургское гражданство — вещи, которые в обычных головах никак друг с другом не вяжутся. Я завожу свою старую пластинку о том, как моя семья еще в середине 00-х перебралась в Россию. Будто двадцать лет проживания в одном городе смогут меня оправдать. Это как притворяться еврейской девушкой. Искренне тебе поверят только такие же врунишки как ты. Моя пластинка слетает на фразе: «не знаю откуда у нас Коран», кажется, повторяю я ее несколько раз. Чтобы не отвлекаться от своих мыслей, зову приятеля выйти покурить. Пропускаю его вперед, а сама быстро прячу Коран обратно в сумку. Дымим. На улице тепло. Солнце еле-еле пробивается сквозь рыхлые облака. Но я щурюсь, а приятель достает темные очки. Он занимается восстановлением книг и общаюсь я с ним только из-за его друга — выпускника Классической гимназии. Так что семейный Коран — это всего лишь ненавязчивый повод зайти потом в гости на чай.

— И зачем тебе Коран?

— Ну, знаешь… В последнее время, только Аллах прислушивается к моим молитвам. Вот и решила, что лучше держать Коран под рукой.

Приятель молчит. Купился, значит. Или хуже — он испугался. Объясняю ему, что шутка это. Успокаиваю его, что верю я только в деньги и в кофе по утрам. А в моем родном городе шутку про Аллаха тоже не поняли. Мальчик-официант тогда чуть не выронил поднос с белыми чашками и блюдцами. Для него я — вульгарная русская, которая зачем-то открыла свой рот. Но вот она я в Петербурге, в начале недели, в середине дня, потягиваю холодненькую ипу и пытаюсь понять: мне сделали комплимент или это была ксенофобия. А для выпускника гимназии я — вполне себе миленькая экзотика. Иногда он даже доверял мне роль соучастницы его сложного протеста против всего элитарного и приличного. Ну, еще бы.

Стою, улыбаюсь. Как же повезло, что моя семья предпочла Москве Петербург. Здесь хотя бы масштаб писькомерянья скромный. Спокойно могу и дальше бездельничать, никто не сочтет это неприличным. Приятель разглядывает меня.

— У тебя глаза зеленые?

— А какие должны быть? Ой, прости, прозвучало грубо. Вроде, это болотный оттенок.

У всех в семье карие, у нас с сестрой — зеленоватые. Почему так? И с волосами путаница. Мы кудрявые. Ни у кого в семье такого нет. Мы с сестрой вообще сорняки. В детстве часто слышала, что нас так называли. Но нами все и закончится, если хоть что-то было. Сестра считает, что было, и много: дом с двумя спальнями, большой комнатой с телевизором — в ней мы праздновали дни рождения и новый год, столовой с окном на молодую яблоню, вытянутой кухней с круглым столом с вечными следами муки и засохшего теста; двор с малиновыми кустами, огромной яблоней и молодой яблоней, двумя деревьями алычи, зарослями инжира, хурмой и маленьким курятником; еще двухэтажная мастерская, котельная, в которой бабушка превращала бледный сок в такое же бледное вино — никто его не пил, и летняя тахта, конечно. Когда других «русских» на нашей улице не осталось, пришлось обменять землю с домом на маленькую горку денег. Она оказалась такой крохотной, что хватило ее только на одну большую комнату в коммуналке. Зато живем в центре города. Напротив модного бара.

Мы с приятелем возвращаемся за свой столик. Разговор не идет, он залипает в смартфон, а я — в свои воспоминания. Если с Кораном что-то случится, то я не сильно-то расстроюсь. Он был важен для бабушки, но она уже три года как умерла. Мы с сестрой даже молитв не знаем. Коран стал бременем: продать — грех, выкинуть нельзя, продолжать дальше хранить странно как-то, ради чего? Возможно, чтобы он стал поводом для случайной пьянки на кухне, неловкого секса, а там как пойдет? Кто знает.

Приятель уходит, а я даже не замечаю. Все-таки не стоило мне выпивать — Коран так и лежит в моей сумке, значит, встречались мы зря. Как и воспоминания мои — зря. Вместе с вечерней прохладой в бар заплывает народ. Все пьют и шумят, никому нет до меня дела. Узнаю пару лиц — гимназисты, но подходить к ним и навязываться как-то неловко. Меня кто-то дергает.

— Давай домой, а? — это сестра.

— А у нас он есть? — язык меня подводит, я звучу как пьянь.

— Ой, не начинай, пожалуйста.

Она садится ко мне за стойку и заказывает себе ипу. Обычно, после знакомства, нас с сестрой всегда спрашивают, кто старше. Мы договорились отвечать, что не знаем, что никто в семье нам этого не рассказывал. И обычно, нам даже верили. Но то было давно, а сейчас сразу видно, кто кичится каждым своим успехом, а кто — нет. Мы молча пьем, на милую беседу мы уже давно не способны. Рассказать бы про Коран, но вряд ли эта история впечатлит мою сестру. Наверное, она фыркнет, что я только зря трачу время мальчиков. Ах, да. Коран-то все еще у меня. Я бы предпочла вернуть парочку игрушек из детства, чем беречь остатки книги, которую я даже прочитать не могу. Сестра быстро вливает в себя пиво, в этом мы похожи.

— Ну, пойдем? — и встает, она уже все решила.

— Подожди. Ты помнишь, у нас был такой… мягкий Пикачу.

Моя сестра отвечает как обычно:

— У тебя. Это я тебе его пожертвовала после похода к стоматологу.

— Ну, да. Раньше ты такой милой была.

— Ты тоже!

И мне нечего ответить. Уже слишком поздно, пора в свой угол. Оплачиваю выпитое, сестра платит за себя сама. Из бара мы переходим тихую улицу и попадаем в свой дом. Ради этого фокуса все и было. Пока я ищу ключи, слышу вопрос:

— Зачем тебе Пикачу?

Надо что-то такое ответить, чтобы сбить ее с толку. Если сейчас признаюсь, что мне тоскливо, то утром в меня это прилетит в какой-нибудь сложной тяжелой форме.

— Ну, мои дети бы играли…

— Да не будет у нас детей. Ни у тебя. Ни у меня.

Проглатываю ком. Когда моя сестра уходит к себе, я в ботинках иду на кухню. Нет смысла бороться со шнурками: эта квартира — помойка, а кроме моей сестры и кошек, здесь никто не живет. В холодильнике меня ждут остатки водки с каким-то сладким вкусом. Уже с своей комнате я падаю на пыльный ковер и реву что есть силы. Может Аллах меня услышит.

— Ром, а какие грибы ты искать собрался?

— Сморчки! Это же весенние грибы, вроде?

Молчу и жду пока до него тоже дойдёт. Рома аккуратно достаёт свой побитый айфончик и гуглит инфу. Через ещё полминуты он, конечно, меняется в лице.

— Так они только в конце апреля буду, что ли?

И ничего. Мы едем дальше. Нарушаю молчание, чтобы Рома понял, что я, нахуй, в ярости:

— Так какой у нас план? Будем месяц в лесу ждать, пока грибы не пойдут?

Рома, падла, не поддаётся, улыбается, как дурачок:

— Теперь понятно, почему люди на вокзале оглядывались на меня, ха-ха!

В руке у меня хрустит алюминиевая банка. В ней холодненькое пиво, как же я мог о нём забыть! Отпиваю своё пиво, а сам мечтаю о водочке. Хорошо ещё, что получилось зайцами сесть на электричку, денег как раз хватит на опохмел. Рома вдруг говорит:

— Я придумал. Давайте попросимся в какую-нибудь писательскую резиденцию? Так мы сэкономим деньги на еде и на коммуналке ещё.

— Меня возьмут, а тебя — нет.

— Какой вы, Кириллов, злой сегодня.

На языке вертится шутка про доброту и количество выпитой водки, но я понимаю, что буду звучать как старый КВНщик, поэтому язык свой я прикусываю.

Наконец-то электричка останавливается на станции Зеленогорск, мы выходим. Рома — несмышленыш — предлагает покурить, пока пройдёт толпа, а я объясняю ему, что в толпе и есть наше спасение. Мы подходим к турникетам, и я толкаю Рому в открывшиеся дверцы вместе с какой-то пенсионеркой. Как назло оба орут, к ним сразу подходит сотрудница проверки. «Етить! Только штрафа нам не хватало!» — успеваю подумать, тоже протискиваюсь за кем-то, загребаю Рому и бегу подальше от сучки в форме. Меня хватает на три минуты. Потом темнеет перед глазами, и я падаю плашмя на асфальт. Слышу только как Рома кричит:

— Что с вами? Кириллов, вы умираете?!

Когда мне становится получше, я переворачиваюсь на спину. Хорошо лежать. И Рома ещё склонился надо мной, смотрит так внимательно. Его грубые кудряшки в лучах солнца светятся, как золотые нити…

— Ты бы мог продать волосы. — говорю.

— Не-а, я проверял, мои никому не нужны. — Рома улыбается.

«Мне нужны, очень!» — думаю, но говорю другое:

— Тогда пойдём ростки папоротника собирать? Их, вроде, можно есть.

Рома говорит, что ему страшно за меня, а я отвечаю, что мне просто надо бахнуть ещё пивка — поправить слабенькое здоровье. Мы находим «КБ», и я беру самое дешёвое что у них есть. На кассе терминал орёт и выплёвывает мерзкое «Недостаточно средств», орать и плеваться матом начинаю и я. «Тупые твари из банка списали с меня сотку за обслуживание карты, гондоны капиталистические… Нашли же время, пидорасы!» — думаю я, а Роме говорю:

— Ром, займи у своих богатеев мне на пиво… — даже добавляю: — Пожалуйста.

Кажется, Рома в ужасе от моего «пожалуйста», он тут же кому-то звонит. Потом ещё. И ещё. И ещё… Чтобы не тратить время на тупое ожидание, я тоже ищу деньги: пишу брату, потом бывшей любовнице, которую не видел лет пять, надеюсь, она хоть жива-здорова, потом своему издателю… «Извини, сам ищу у кого занять», «будут на неделе, сейчас нет», «третий месяц без зп» — результат приводит в ужас.

— Ни у кого нет денег… — говорю и смотрю на Рому.

— Ни у кого! Даже у моей мамы нет, понимаете, Кириллов? — Рома делает такое лицо, что становится похож на чихнувшего котёнка. — Да как такое возможно?

— Бля, нельзя так быстро сдаваться! Звони нахуй всем!

И мы звоним. Контакт за контактом — ничего. Наконец-то я складываю один плюс один: «В стране просто нет денег…». Ромочке даже удаётся вызвонить свою буржуйку-страпонщицу, но там тоже по нулям.

— Не верю… Даже Рябович пишет, что денег совсем нет. А у него просто талант их находить. Как же так?

— Мы обнаружили парадокс — в стране нет денег. Рома, надо помолчать минуту в знак траура.

Сидим на ступеньках «КБ», молчим, курим. Над нашими головами пролетает парочка серебристых чаек. Яркая белая капля шлепается ровно на Ромин сапог.

— О, Кириллов! Это же к деньгам!

— Замолчи, пожалуйста, замолчи…

Сил больше нет вот так тупо сидеть, поэтому идём к заливу. Пухленькие барашки облаков по очереди наползают на солнце, а потом несутся дальше по синим просторам. Становится совсем тоскливо. Тут меня осеняет гениальная идея, как проверить обнаруженный парадокс. Я толкаю Рому на серый песок, он падает на попу и даже не сопротивляется. Распахиваю его дэбильный дождевик, задираю свитер и расстёгиваю его узкие джинсы. Потом фоткаю вот в таком развратном виде. У этого горе-грибника уже колом стоит — настоящий извращенец. Закидываю фотку Ромы в гейский чат с подписью: «Зеленогорск. Срочно! Отсосу за три сотки. Цмок!». Через десять минут к нам подкатывает гелик с вполне себе обычным мужиком внутри. Мы подходим, чтобы «поговорить», и сразу начинается:

— Пацаны, у меня ни копейки, но как только так сразу. Давайте я вам собаку оставлю как залог? Шпажка звать.

И действительно, с соседнего кресла на меня смотрит рыжая мордочка: глазки-пуговки, носик-кнопка, розовый язычок, ушки торчком. «Ну, нет, это пиздец…» — думаю я. Целых пять минут у меня уходит на то, чтобы объяснить бедному гею, что не всрался нам его шпиц. Зато Рома счастлив, он без ума от маленьких собачек.

От греха подальше уходим с пляжа. Силы меня окончательно покидают, желания жить — ноль. Ни водки, ни пива, сигарет последние две штуки. Бреду куда-то мимо частных домиков, Рома за мной. Меня потряхивает, а в голове только мысли о том, как бы безболезненно и быстро покинуть нищенскую жизнь. Слышу, как Рома весело кричит — что-то он от меня хочет.

— Кириллов, там бабушка помочь просит. Пойдёмте.

И он ведёт меня к деревянной избушке с огородом и теплицей за покосившимся заборчиком. Бабулька за секунду понимает, что со мной происходит, и наливает мне выпить. С первых глотков в моей груди рождается свет, а когда я осушаю стакан до дна, то чувствую, что свечусь уже весь. Я — ёбаное солнце, нахуй. От бабульки мы получаем задания: вырыть новую яму для компоста и наполнить в бане чистой водой бочку. Работнички из нас так себе — получается всё из рук вон плохо, но к вечеру мы кое-как заканчиваем. Я весь в грязи, Рома почему-то тоже, хотя он просто воду таскал. В моём воображении уже хрустели мятые соточки, снятые с пенсионного. Напрасно. Бабулька быстро спускает меня с небес на землю:

— Денег не дам, пропьёте. Есть для вас кое-что получше.

В Ромины корзинки она напихивает картохи, банок с солёными грибами, варенья, домашних пирожков — всего с горкой. И вот мы, перемазанные черной землей, идём до вокзала, а крышки драгоценных баночек в свете фонарей отливают золотом. Аж смотреть больно.

Сонный бариста приносит Ромин кофе и почему-то не приносит мою водку. Тут Рома, залипая в свой побитый айфончик, выдаёт:

— Млин, Кириллов, если бы я знал, что вы так оденетесь, я бы кого-нибудь другого позвал…

«В край охуел!» — думаю я и залпом выпиваю его кофе. Зря. Адски горячий и как помои невкусный — он попадает совсем не туда, куда надо. Ну, других вариантов нет, я выкашливаю кофе обратно в чашку. Рома протягивает мне салфетку и добивает:

— Ой-ой! А я думал, вы только водку будете.

Решаю: «Ладно, похуй» и прошу у бариста к водке принести вторую рюмку. Мы с Ромой пьём, пока до начала оперы не остаётся пять минут. Для зрителей с контрамарками отдельный вход, бежим туда. Роме дают карточку, на ней аккуратным почерком: «Ложа Д». Понятно, какая-то залупа почти под крышей — нихуя не увидим, нихуя не услышим. Ещё и этот дурачок в лучших шмотках, а всё ради того, чтобы сидеть с какими-то нищебродами под потолком в паутине. Рома уверенно подходит к залу, нас встречает сотрудница и коридорами ведет до самых наших мест. Мы оказываемся на центральном балкончике: обзор прекрасный, акустика не хуже и сидят с нами напыщенные дамочки и такие же самодовольные мужики. Рома шепчет мне на ухо, что ложу «Д» ещё называют президентской или царской. Да когда он успел стать ёбаным снобом? Чтобы набить себе цену, Рома хвастается, что они с его любимым издателем всегда сидят здесь. Звучит оркестр, поднимается занавес, поёт мужик, потом — другой, потом он же с третьим мужиком или уже с четвертым? Я проваливаюсь в сон.

Меня будят аплодисменты, первый акт закончился. Рома тащит нас в буфет, говорит, что мне обязательно надо взбодриться кофе. Пока я охуеваю от длины очереди, Рома приносит меню. И тут я догоняю, что рановато начал охуевать, вот сейчас самое время: «Восемьсот пятьдесят рублей за бутер с красной икрой! Да мне таких баблищ хватит на две бутылки хорошей водки!». Касса, вместе с моментом, когда надо будет озвучить заказ, приближается со скоростью света. Мои мысли путаются, на лбу выступает пот. Нельзя допустить, чтобы Рома взял что-то, кроме кофе. «Кофе, только кофе, даже не упоминать про бутерброд с красной икрой!» — кручу я в голове, а говорю следующее:

— Ты же только бутерброд с икрой будешь?

— Да, и чёрный кофе.

«О, НЕТ! О! НЕТ!!»

Рома, который всё прекрасно понимает и всеми силами старается не смотреть на меня, показывает пальчиком в сторону витрины:

— Здесь эклеры вкусные. Возьмите себе, пожалуйста, не буду же я один есть.

Поход в буфет выходит мне в полторы тысячи. Если до этого момента у меня не было никаких целей в жизни, то теперь одна такая появилась — заставить Рому отсосасть мне в туалете Мариинки, чтобы хоть как-то отбить затраты. И вот, я с подносом и двумя чашками обхожу столик за столиком, а моей недобабы нигде нет. Оказывается, он встретил какого-то знакомого и подсел к нему. Судя по количеству эклеров и бутербродов с красной икрой, Ромин знакомый — чёртов богатей.

— Ах! Вы кофе пьёте. Тогда игристое я вам не предлагаю.

У меня появляется ещё одна цель: незаметно плюнуть на бутер этого придурка. Правда, времени мало, дают уже второй звонок. Я вижу как Рома быстро гуглит чью-то фамилию. Слава богу, светские разговоры всё ещё даются ему с огромным трудом. Очень натянуто Рома спрашивает:

— Как вам Шестечук в роли Эболи?

— Да забудь ты про неё! — знакомый отмахивается. — Расскажи лучше, как вы с издателем Рябовичем познакомились. Это намного интереснее.

Рома сыпется. Ну, ещё бы, о таких грязных делишках так сразу и не расскажешь. Я вмешиваюсь:

— Это я их познакомил. Рябович мой редактор.

— Вот как. У вас с ним тоже какие-то сложные отношения?

Теперь мне понятно, почему Рома не хотел один идти. Чтобы закрыть тему, отвечаю в лоб:

— Его он только трахает, а меня только издаёт.

Этот придурок смеётся в голос, а Рома демонстративно встаёт и уходит. Чего-то не того я добился своей прямотой. Допиваю кофе, хватаю второй бутер с икрой и иду искать Рому. Дают третий звонок, но мне спешить некуда, я всё равно не вспомню, где наши места, без своей королевы драмы. Нахожу я её в туалете на самом верхнем этаже. Ну, конечно, Рома ревёт, чем ещё он может заниматься, закрывшись в кабинке. Рома пускает меня к себе. У меня тут же колом встаёт на его зарёванное лицо. Иначе и быть не могло, сцену Рома устроил только из-за своего любимого издателя. Оказывается, тот ему изменяет с кем-то талантливым и молодым. Пидорские разборки меня не касаются, поэтому я затыкаю Ромин рот сначала своим языком, потом своим хуем. Рома и секунды не тратит на сомнения, сразу поддаётся. У меня закрадывается подозрение, что всё это часть его хитрого плана.

— Ром, в следующий раз не прячься так тщательно, если хочешь, чтобы тебя поскорее трахнули.

Оторвавшись от хуя, Рома утыкается лицом мне в бедро. Я кайфую от того, как мой хуй касается его нежной шеи.

— Снимай штаны!

— Кириллов, не недо. Пожалуйста…

Всё, меня не остановить. Нахожу пуговицу, расстёгиваю тонкую молнию, и его брюки слетают на пол сами. Но, вместо черного кружева, на меня смотрят два блестящих глаза.

— Это что за хуйня, Рома?!

— Это не хуйня, это крыса. У меня не было других трусов, пришлось эти надеть…

Просто, чтобы убедиться, что это не сон и не пьяный бред, я разворачиваю Рому попой к себе. Да, там тоже морда крысы. И этого мало! У неё есть ушки — отдельные треугольнички из  розовой ткани. Проёб такого масштаба не может быть хитровыебаным планом, а значит, никакого плана и не было.

— Рома, ты дурак? Вместо того, чтобы сопли пускать, пока меня нет, мог бы снять это позорище и выкинуть куда-нибудь.

— Да не ругайтесь вы! Это мои любимые трусики!

— Знаешь, что? Завались!

Стягиваю с него трусы, толкаю к стенке и затыкаю ему ими рот. Что ж, они больше, чем я думал, надеюсь, Рома не задохнётся. В стиле крутого американского полицейского, заламываю ему руки назад и раздвигаю ноги. Из-за открытого топа, мне кажется, что Рома полностью раздет и на нём только ботинки. «Вот бы не кончить слишком быстро…» — мелькает мысль. Потом я трахаю Рому, пока мы оба не падаем без сил.

— Ммм… Сигаретку бы! — улыбается Рома.

— Пойдём отсюда.

На адреналиновой тяге я устраиваю в буфете скандал, мол, какого хрена унесли наше шампанское. И действительно, один официант подтверждает, что мы сидели с известным господином вон за тем столом, а другой официант даже припоминает, что кто-то унёс недопитое игристое и остатки чизкейка в форме сердца. В качестве извинений нам приносят ещё по бокальчику белого вина и предлагают любой десерт на выбор, потому что те штуки — в форме перевернутой жопы — закончились. Вот так красиво мы дожидаемся третьего акта и, изрядно пьяненькие, дослушиваем финал оперы. Мне даже нравится. После долгих аплодисментов, перед тем, как уйти, я говорю сотруднице театра, что видел в мужском туалете огромную крысу.

Когда я вижу дом странной формы, я всегда задумываюсь, какие же у этого дома странные внутренности: кухня с острым углом, куда ничего не поставить, спальня и ванная на разных уровнях, и ночью, чтобы сходить в туалет, надо преодолеть пять ступенек вниз и наверх, или над ванной есть окно на крышу и в него иногда заглядывают чайки. Почти уверена, что и дом-кольцо такой. У Коли и Кати самый обычный дом, немного вытянутой формы, но их квартира — что-то из другой эпохи. Меня всегда впечатляла невысокая ступенька между кухней-кухней и кухней-столовой. Круглый стол с шестью стульями сразу становится реквизитом на сцене драматического театра, центром какой-нибудь постановки, где дочери, громко хлопая дверью, сбегают с ужина, сыновья всегда устраивают скандал при гостях, отцы предпочитают есть в своем кабинете или вообще никогда не голодны, а матери по ночам, пока никто не видит, курят свои тонкие сигареты. В своих фантазиях я, как полноценный член этой семьи, просыпалась в их квартире; взмокшая от жары, шла на кухню, прямо в пижаме садилась на ту ступеньку, открывала маленький холодильник и, пока за окном гасли очередные белые ночи, потягивала ледяное пиво. В других фантазиях я становилась нитями грибницы, пульсирующими в стенах квартиры, своими спорами я один за другим захватывала каждого в этой семье. Даже не знаю зачем. Чтобы они остались? Чтобы каждый из них продолжал выполнять свою роль? Чтобы я и дальше могла верить в наши теплые отношения?

Сейчас я вспоминаю, что сперва я познакомилась с их квартирой. В ней устроили новогоднюю тусовку, на которую я совершенно случайно влетела с ноги. Там был Рома — их сын. Отстраненный белый мальчик с хорошим образованием. Еще бы. У них такая библиотека в самой дальней комнате. Потом Рома предложил мне, когда узнал, что я учу немецкий, брать уроки у его мамы — преподавательницы в институте. Я стала приходить к ним, только потому что после занятий мы с Катей могли покурить на кухне. На их с Колей кухне — со ступенькой и круглым столом — то есть не просто кухне. Наверное, теперь вся мебель спрятана в белые чехлы, как это делают в кино. А по темным коридорам медленно прогуливается приведение кота Кассия.

Рома рассказал мне историю про дом-кольцо. Правда, когда в другой раз я пыталась узнать подробности этой истории, он сказал мне, что я сама ее выдумала. Я могла, но точно помню, что не делала этого. История в том, что еще до Блокады какой-то букинист с Литейного зарыл в самом центре круглого двора огромный ящик с книгами. Эти книги были в переплетах из настоящей человеческой кожи. В тот единственный раз, когда я наконец-то зашла внутрь дома-кольца, я не смотрела на небо в круглой рамочке крыш, я смотрела на ровный скучный асфальт. Что, если где-то там, в глубине, до сих пор гниет деревянная коробка с трухой из человеческой кожи и букв. Я часто убивала время на скамейке во дворике дома Коли и Кати, ждала ответа на свое скромное сообщение, что прохожу мимо, могу зайти на чай. Я потягивала водку из плоской склянки и представляла, как маленький Рома возвращался из своей любимой гимназии в зимнее время. Темно, скрип калитки звучал как лязг лопаты, а тени на снегу становились призраками, разыскивающими куски своей кожи. Тени приближались к Роме, тянули к нему свои руки, но что он мог им предложить? Пестрые книжки из серии БВЛ? Их не обманешь, они знают, как и я теперь, что Литпамятники круче. И перепуганный Рома со всех ног бежал к своей лестнице. Потом Катя, которая внимательно следила за всем из окна, допрашивала Рому, что там случилось. В моем детстве не было большой библиотеки с редкостями. Я помню одну-единственную полку с несколькими книгами, которые даже разглядывать было скучно, не то что открывать. Могу похвастаться только, что у нашей семьи был сад, в центре которого росло дерево с инжиром. Утром мы выходили с тарелочкой и собирали на завтрак спелые плоды с веток.

Подозреваю, что Рома не в состоянии оценить, какой особенной его семья была для меня. Он, кстати, остался в России, это одновременно — и странно, и очень логично. Последний раз, когда я действительно интересовалась его жизнью, он опять выдавал коньки на катке. Развлечение у него такое: весь год ждать зимы, чтобы пару месяцев подрабатывать на катке. Еще в начале нашего знакомства я про себя решила, что Рома посвятил свою жизнь такой вот сложной форме протеста: всегда ходить в растянутых спортивках, забыть всю домашнюю библиотеку, все поездки в Штаты и Европу, а вместе с ними — немецкий и латынь, никогда и ни в чем не соглашаться с Катей. Должно быть, поэтому он притащил меня в свой дом. Правда, теперь, когда Коля и Катя уехали, не сложившаяся жизнь Ромы выглядит как затянувшаяся несмешная шутка. Даже мне уже не интересно наблюдать за Ромой. Это достижение. Вообще, когда Рома отказался от той истории с букинистом и ящиком книг, он лишил дом-кольцо какой-либо значимости. Значимости для своей семьи, конечно. Остался только скучный дом в форме бублика, самое обычное туристическое место.

Я избегаю пересечения Фонтанки и Гороховой, я не переписываюсь с Колей и Катей, я не отвечаю на попытки Ромы восстановить нашу дружбу. Все это в моей жизни заняла пустота, которую ничем не заполнить.

И вот Рома сидит передо мной на диванчике, говорит, что у него ко мне какая-то просьба. Хнычет, что это очень серьезно. Думаю, он опять меня попросит пристроить куда-нибудь его автофикшн про пьянки. Слабенький автофикшн, само собой.

— Рома, для серьезного разговора нам кое-чего не хватает на столе.

— Угу. Только сперва пообещайте, пожалуйста, что сделаете то, о чем попрошу? — тут он достает бутылку из рюкзака, по ее крутым бокам капельками сбегает конденсат, — Мы выпьем и только после этого, я скажу, что хочу от вас. Ладно?

После двух рюмок он наконец-то озвучил свою просьбу — побрить его там.

— Там?

— Да! — и он расстегивает джинсы. — У вас же есть триммер? Принесите, пожалуйста.

Лучше обстоятельств, чтобы трахнуть Рому, и придумать нельзя. Когда я возвращаюсь с триммером, Рома уже лежит животом на столе, джинсы стянуты до колен. Трусики — а на нем именно женские трусики из черной глянцевой ткани — этот дурак так и оставил на своей тощей заднице. Всё-таки он не весь стыд потерял, чтобы стоять с голой жопой посреди моей кухни. Нет, это никуда не годится. Если я сейчас попытаюсь присунуть Роме, он быстренько слиняет — штаны в подъезде застегнет.

Разыгрываю сценку. Сажусь напротив Роминой попы, включаю триммер, оттягиваю резинку трусиков, а потом отпускаю ее. Рома оборачивается на меня. Такой ракурс, ух! Говорю Роме, что для меня вообще-то унизительно вот так стоять на коленях и брить чью-то задницу. Да и колено от холодного пола разболится.

— И что делать? — Рома прям посыпался.

— Пойдем в спальню, там будет удобнее. Только тебе придется раздеться.

Пока Ромочка соображает, тащу его в спальню и раздеваю. Всё складывается вполне удачно. Мне просто надо успеть дотянуться до смазки и всё, Ромина дырка моя. Он лежит на спине, задрав колени к груди. Почти идеально.

— Ты не хочешь ноги-то раздвинуть?

— Ну, нет, Кириллов! Почему всё всегда как вы хотите?!! И как вам удобно?!

— Ладно-ладно! Только не плачь.

Прежде чем начать, я решаю кое-что на всякий случай уточнить. Будет очень тупо, если Рома мне тут всё испачкает. После такого мне точно будет сложно его иногда потрахивать.

— Этот триммер новый, ну и знаешь, я же им лицо брею, а не жопу. Рома, ты там чистый или как?

— Если вас что-то смущает, можете меня понюхать… там…

— Я что, похож на человека, который чужие жопы нюхает?

— Немного… Послушайте, Кириллов, если бы я был грязным, вы бы уже почувствовали.

— Ну, ладно.

Я наконец-то кладу руку на ягодицу Ромы и включаю триммер. Рома почему-то как-то показательно кашляет. Может, смущается?

— Вы не хотите свет включить? Как вы будете меня в темноте брить?

— А, точно.

В свете ночной лампы дырка Ромы выглядит ещё милее, мне аж больно становится, так хуй набух в штанах. Единственное, у Ромы там катастрофически мало волос. Работы всего на полминуты. А ведь мне надо как-то раскочегарить хотелку Ромы, иначе он мне тут устроит истерику, что я насильник и абьюзер. Я снова включаю триммер и начинаю брить, точнее бессмысленно вожу им туда-сюда по попе, а сам под уважительными предлогами трогаю края темной дырочки Ромы. Конечно, уже через пару минут этот наивный дурачок томно вздыхает и прячет от меня между ляжек свой крепкий стояк. Не теряя времени, и я расчехляю свой! И запихиваю, сколько влезет без смазки. Рома очень нежно бьет меня ногами, я успеваю его укусить, но хуй не вытаскиваю.

— Ну, Кириллов! Ну, пожалуйста!

— Что? Мы можем продолжить на сухую, но будет больно, а можем добавить смазки и кайфануть. Других вариантов у меня нет.

Рома успокаивается и пикает, что согласен на смазку. Другое дело, со смазкой мой хуй скользит в дырке Ромы — как рыбка ныряет в водичку. Я почти плачу от счастья, Ромина задница похожа на Рай. Только он никак не хочет свои длинные ножки раздвигать для меня, это немного раздражает. Назло я начинаю всё сильнее и глубже заталкивать свой хуй. Рома постанывает. Я никак не могу понять, получится у него кончить или нет, но времени держаться у меня почти не остаётся. Слишком уж в его заднице хорошо. И когда я уже готов, этот болван выкрикивает:

— Только не туда!

Мне, может, хотелось всё его лицо забрызгать спермой, но после этих слов я ничего не могу с собой поделать. Умру, если не наполню его своей жидкостью. Нельзя говорить мужчинам такие стереотипно-порнушные фразочки! Когда я возвращаюсь с небес на землю, я обнаруживаю, что всем телом навалился на несчастного Рому. Я вытаскиваю своего обмякшего дружка и любуюсь, что же я наделал с дыркой Ромочки. Да, я — животное. Рома опускает ноги, мне становится видно его лицо. Без слез не взглянешь, конечно. Чтобы он как-то смирился со случившимся, я дрочу ему, иногда помогая ртом. Всё, все довольны.

Потом Рома лежит на моей груди и рассказывает, что я у него, оказывается, первый. Вот только этой лапши мне не хватало.

— А что ты тогда от боли не плакал?

— Так я же себя готовил… для кое-чего…

— Для меня, что ли? — я смеюсь.

— Нет, меня сегодня должна была страпонить одна богатая клиентка, но раз у меня там ваша… эээ… Ну, я уже не могу поехать. Немного вы меня подставили, Кириллов, она же мне аванс перевела.

— Ага. Это сколько? Две тысячи из шести?

— Ну, она правда богатая! Пятнадцать тысяч просто так отправила. Теперь придется возвращать… Жалко…

— Охуеть! Рома, ты должен договориться с ней на другой день!

— Не выйдет. Эти богатые такие чувствительные. Скорее всего, она меня сегодня же заблочит в мессенджере.

Мне страшно спрашивать, но я должен узнать:

— А сколько она…

— Сто тысяч, представляете?

И тут я скатываюсь с матраса, встаю на ноги и бегу за клизмой и стаканом чистой воды. Так уж сложилось, что Ромочка всегда делится со мной деньгами, если они у него есть. Сто тысяч — таких баблищ ему ещё никто и никогда не платил. Каким-то чудом мы успеваем всё вычистить до встречи со страпонщицей. На следующее утро я просыпаюсь самым быстро разбогатевшим писателем в России.

— Все русские – терпилы, да, Муся?

Из второго двора до Навруза Мухриддиновича долетели знакомые голоса — кто-то спорил. А в том дворе стояла целая толпа: Елена Владимировна, отвечающая за бухгалтерию ЖКС, дядь Коля — сантехник и Зафар-джон — новый дворник. Последний — смотрел вниз и краснел. Навруз Мухриддинович решил про себя: «Опять этот молодой и глупый где-то проебался…».

— Здравствуйте! — крикнула Елена Владимировна, а когда Навруз Мухриддинович подошел, она показала пальцем вверх и сказала: — Вот, послушайте!

Из окон третьего этажа по двору разливались нежные стоны и мерное поскрипывание.

— Да там молодая пара! — вступился дядя Коля.

— Мальчики там, я видел, как заходили… — тихо сказал Зафар-джон.

— Какая разница! Это же возмутительно! — у Елены Владимировны аж голос дрогнул.

В наступившей на минуту тишине все опять прислушались, было в звуках что-то техничное, дерзкое и наглое. Навруз Мухриддинович попробовал представить, кто же так стонет и немного возбудился. Быстро выдохнул:

— Баба это… ой, ну, женщина… молодая, наверное, ещё стройная, не рожавшая…

— А вы это к чему? — сама Елена Владимировна тоже покраснела.

Навруз Мухриддинович уже не мог думать, только молчать и воображать, как девочку-узбечку натягивает волосатый русский медведь.

— Ну, невозможно так! Надо что-то делать! — сказал дядя Коля и спустил темно-синий комбинезон до колен.

Трусов на нем не было, из-под длинный русых волос торчал толстый красный член.

— Как я с вами согласна! — вскричала Елена Владимировна. — Вот это правильно!

Навруз Мухриддинович не успел заметить, как огромные труселя Елены Владимировны слетели на ее поношенные лоферы, а рука с французским маникюром оказалась под юбкой.

— Это два молодых мальчика… — прошептала Елена Владимировна.

— Да… — подхватил Зафар-джон.

Он уже сидел по-турецки прямо на асфальте и, зажмурив глаза, дрочил.

— Етить! Говорю вам, это пара! Оба крепкие, деток делают! — дядя Коля покраснел весь, даже его незагорелая плоская задница стала розовой.

Звуки из окна не становились громче или тише, аккуратный голосок всё продолжал стонать, в сопровождении ритмичного скрипа.

— Сейчас кончу… — заскулил Зафар-джон.

— Ой, хорошо! Я тоже! — Елена Владимировна потеряла равновесие и свободной рукой схватилась за серый велик, пристегнутый к решетке кем-то из жильцов.

Дядя Коля без предупреждения заорал как медведь на весь двор и брызнул белой струйкой на собственный комбинезон.

— Тьфу! — Навруз Мухриддинович тоже хотел передернуть, но очень стыдился Муси под ногами. Котики же милость Аллаха, нельзя перед ними грешить.

Он ушел, ни разу не обернувшись, решил, что счетчик в квартире номер двадцать восемь проверит потом.

*****

Иду через двор к своему дому, охуеваю от того, как воняет спермой и кошачьей мочой. Ко второму я уже привык, но сперма — это что-то новенькое. По утрам под моими окнами стал регулярно плакать какой-то сумасшедший, может, это его проделки? Пока у подъезда ищу ключи, мне опять вспоминается Рома. И тут до меня наконец-то доходит, что из моих окон на весь наш двор стонет Рома. Да он в край охуел! Поднимаюсь по крутой тесной лестнице и складываю пазл, кто же там ебет на моем матрасе Ромин зад. Издатель? Тот молодой рэпер? А вдруг его сейчас страпонит та ЛГБТ-писательница? Останавливаюсь перед дверью в квартиру, закуриваю. Обычно Рома приходит ко мне раз в неделю: стирает, убирает, сосет мой хуй и уходит. Где он ебется, он мне никогда не рассказывал. Если это срочный заказ, и у него не было выбора, то уговорю его поделиться со мной деньгами, а если это издатель, то мне и не жалко. Я крепко затягиваюсь, задерживаю дым и думаю: когда зайду в спальню, увижу Рому и его ебыря, надо будет что-то крутое сказать. Выдыхаю: а зачем что-то говорить? Из-за мыслей о взмокшем от боли Роме у меня слегка набухает хуй в штанах. Становится некомфортно. Как только захожу в свою квартиру, вся злость куда-то улетучивается. А Роме там с кем-то так хорошо, что обламывать ему всю кайфуху как-то невежливо. «Дождусь, когда кончат… то есть, когда закончат и выйдут сами!» — решаю про себя. Прямо в обуви наворачиваю круги по кухне, мне в голову закрадывается мысль, что я веду себя как куколд. Звуки стонов и скрип резко прекращаются. Меня бросает в пот, а ноги сами несут прочь из квартиры. «Ну, нет, сука, это моя спальня, мой дом!» — останавливаю я себя. Громко хлопаю входной дверью, громко иду проверить, кто же там обкончал мою кровать. Выдыхаю и распахиваю дверь. Никого! Думаю: «Из окна, что ли, выпрыгнули?», но нет, окно открыто на проветривание. И тут я понимаю, что я конченый дебил, потому что весь этот шум издавал старый стул от толчков застрявшего робота-пылесоса. Бедняжка уже из сил выбился. Беру его на руки и заботливо несу к его зарядной станции. На душе у меня становится легко, сразу хочется растянуться на диванчике и смочить пересохшее горло прохладным пивом. К сожалению, я знаю, что в холодильнике пусто.

На пороге появляется Рома, в руках у него авоська с пивом и чипсами.

— Ой, вы дома! Кириллов, а вы не знаете, почему у вас во дворе так спермой пахнет?

Сегодня я опять поехал к Роме. Это чисто его инициатива. Он разнылся, что его биди закончились, еда в доме тоже закончилась, как и интернет в этом месяце, как и его желание жить тоже кончилось. Ничего нет!

Домофона в квартире не было. Обычно я стучу в окно, чтобы Рома высунулся и дал ключи. А тут я замечаю, что в квартиру можно забраться через открытое окно кухни. Даже подтягиваться не надо уметь, достаточно чуть энергичнее оттолкнуться от асфальта. Забравшись, я стаскиваю ботинки, не хватало мне ещё соплей Ромы, что я испачкал ему полы. Дальше раздеваться мне впадлу, прям в куртке иду к спальне. Захожу, вижу: Рома под одеялом, а в центре комнаты, на ковре, три початых презерватива. А найдутся ли у него силы и мне отсосать? Сажусь уличными джинсами прям на белоснежное белье, трогаю Рому за плечо. Шмыгает. Опять скулит. Конечно, мне его жаль! Но писательского таланта в нем нихуя нет, как и наглости журналюги, как и усердия бариста. Ему мешает врожденная лень и бесконечная привязанность к комфортной жизни. Я помогаю Роме как могу: время от времени пихаю его в нужном направлении. Немного пораскинув, предлагаю ему:

— Давай я тебя трахну, что ли?

Рома выбирается из своего кокона и спрашивает, сколько денег у меня с собой. Для приличия лезу в кошелек, там две бумажки: тысяча и старая десятка 2004 года — она у меня уже пару лет так болтается, просто на удачу. Я вру Роме, что еще одна тысяча у меня для него найдется. Он кивает. «Вот и славно!» — думаю я.

Стаскиваю с него брюки, стягиваю его теплый свитер, потом — мятую футболку. Немного странно, что он под одеялом такой одетый. Рома переворачивается на живот и утыкается лицом в подушку, весь дрожит. Охуено! На его худой заднице прозрачные женские трусики черного цвета! Я догадывался, что Рома — пиздец извращенец, но не знал, что настолько. А ему идет. У Ромы такое тело, что мне всегда хочется притянуть его к себе и немного сдавить. Оттягиваю тонкую резинку трусиков и тут же ее отпускаю. Следующие пятнадцать минут, вместо ебли, получаю от Ромы нытье, что я ничего не делаю для его литературной карьеры. Ну нихуя ж себе! Я всегда терпеливо читаю его унылые, невнятные тексты про какого-то мальчика, блуждающего по разрушенному городу, и каждый раз отвечаю, что ему нужно продолжать писать. Пора было срочно съезжать нахуй с этой гнилой темы.

— Я понял. Пойдем выпьем?

Алкомаркетов на районе как собак нерезаных, а до ближайшего «КБ» вообще пара минут. Я беру бутылку водки и, пока Рома залипает на пивные полки в холодильнике, рассчитываюсь своей кредиткой. Нахожу Рому, тот как конченый еблан сидит с открытым ртом перед охлажденным пивом. Почти уверен: он что-то такое видел в каком-нибудь аниме, вот и повторяет. Мы почти выходим, когда Рома спрашивает, чем мы будем запивать. Кассир нам улыбается, наверное, думает, что мы геи. Прошу у него маленькую воду. Двадцать восемь рублей, пожалуйста. Монет у меня не хватает, у Ромы ни рубля, а бумажную десятку я отдавать не хочу. Светить кредиткой перед Ромой нельзя, поэтому я тоже улыбаюсь и говорю: «Спасибо! Тогда ничего не нужно!». Тупая ситуация.

Зябко, солнце ярко светит, под подошвой хрустит грязная ледяная крошка, зато ветра нет. Мы с Ромой садимся на старенькую скамейку в сквере и поочередно глотаем из бутылки. На него холодно смотреть: кожаная куртка без подкладки (слишком большая для него), рваные кеды, ни шарфа, ни шапки. Отдаю свою. Рома целует меня в губы, очень нежно, без языка. А когда открывает глаза, жмурится от света. Неожиданно для меня, он выдает:

— Вы такой заботливый, Кириллов! Спасибо.

Я намерено возвращаюсь к гнилой теме:

— А насчет твоих текстов… Пиши ещё! Тебе только двадцать лет, время ещё есть.

— В этом году мне будет тридцать. — И он отпивает из бутылки.

За восемь лет нашей дружбы я поседел как черт, а Рома даже не поправился — каким был, таким и остался. Он выпивает ещё и продолжает:

— Только не злитесь на меня, но я больше не могу сосать за деньги.

— Почему?

— Ваш издатель обещал мне найти нормальную работу.

— Ром, а не за деньги сосать можешь?

— Так мы же с вами не встречаемся, Кириллов… — Рома обнимает меня обеими руками, прижимается своим лицом к моему. От него пахнет спиртом. Ему идет!

Я направляюсь к метро, закуриваю, Рома провожает меня. Остатки водки я вливаю в себя, Роме больше пить сегодня не стоит. На прощание пихаю ему в карман купюру из кошелька. Он мне не отсосал, но это же не значит, что бабки ему не нужны. Уже в вагоне метро я получаю кружок от Ромы: он долго кривляется, потом целует бумажную десятку. Выходит, я ему не тысячу отдал. Тупая ситуация.