И вот пока я пребывала в догадках и предположениях, разглядывая витрины, из кабинета врача вышла женщина лет пятидесяти со старенькой мамой. То, что это именно её мама сомнений не вызывало, поскольку женщина ласково приговаривала:

- Ну, вот видишь, мама, и никто тебя не съел, и страшного ничего нет, и никаких операций делать не надо, сейчас просто подберём тебе оправу, и через полчасика ты снова будешь всё хорошо видеть.

Старушка что-то примирительно тихо бурчала, а женщина подвела её к витринам с оправами.

- Ну, мама, выбирай, какие тебе очки больше всего нравятся?

- Ой, ну, что там выбирать, - смущённо бормотала бабушка, - какие купишь, такие и буду носить… подешевле…

Подскочила девушка-консультант и затараторила, показывая на уродливые стариковские самые дешёвые и голимые оправы. Старушка согласно кивала, а её дочь, не обращая внимания на старания консультанта, внимательно разглядывала оправы поприличнее. Женщина смотрела то на витрину, то на маму, прикидывая что-то в уме.

Между тем, девушка, заливаясь соловьём, уже выложила перед бабушкой несколько самых дешёвых и страшных оправ (я вообще-то, честно говоря, не понимаю: зачем такие оправы вообще делают? Или это остатки ещё с незапамятных времён?). Старушка смущённо топталась и было видно, что ей эти оправы очень не нравятся, но она робко взяла одну и растерянно вертела в руках, не решаясь примерить это безобразие, называемое оправой. Наконец её дочь, закончив просмотр витрин, решительно подошла к маме:

- Фу, мама, немедленно положи это уродство. Девушка, уберите это всё и подойдите сюда.

Бабушка с облегчением быстро положила злополучные очки на прилавок, ей было очень неловко.

- Покажите мне эти, эти и вот эти, - командовала дочь. – Ну-ка, мама, давай померяем. – Смотри в зеркало, как тебе?

Старушка расплылась в улыбке:

- Ой, хорошо…

- Тебе нравится?

- Да-да, красивые. А сколько стоят?

Дочка проигнорировала вопрос и продолжила:

- А теперь вот эти померяй.

- Ой, а эти ещё лучше, - выдохнула старушка.

- И эти ещё примерь, подала дочь третьи очки.

- И эти хорошие, - тихонько млела бабушка.

- А какие тебе больше всего понравились?

- Я не знаю… они все хорошие…

- Давай ещё раз все по очереди померяем, - скомандовала дочь.

Бабушка меряла и меряла, не в силах определиться, и только улыбалась, подолгу рассматривая себя в зеркале. И тут она вдруг заметила, что ещё пару человек ожидает, когда освободится консультант. Старушка засуетилась.

- Наташенька, бери какие тебе лучше, вон уже люди ждут, - смущённо проговорила она.

- Ничего страшного. Эти люди будут точно также выбирать себе очки, как и ты, - решительно парировала Наташа.

Они ещё немного попримеряли и бабушка определилась, но особенно её порадовало, что дочка сказала, что ей эта оправа тоже больше всех понравилась.

Через 15 минут мастер вынес уже готовые очки.

- Мама, надевай.

- Что прямо здесь?.. А, может, лучше дома уже, а, Наташа?

- Никаких дома, надевай сейчас и смотри на мир «новыми» глазами! Давай, мама.

Мама надела очки и робко посмотрела на Наташу:

- Ну, как я?

- Замечательно! Мне кажется, что в этих очках ты стала даже моложе! Посмотри сама в зеркало, - подвела Наташа маму. – Смотри, мама, ну, ты же у меня просто красавица!

Эх, как блеснули счастьем глаза старушки. На какое-то мгновенье она действительно помолодела на глазах.

- И правда – хорошо. Спасибо, Наташенька! И не такая я уж и старая… вполне ещё ничего для своего возраста… - осанка распрямилась, подбородок приподнялся. – Не хуже Любки с Танькой.

- Мама, ну, какие Любки с Таньками, ты у меня самая красивая всегда была и сейчас тоже!

И счастливые мать и дочь, держась под руку, покинули оптику, весело переговариваясь.

Все картинки из открытых источников интернета

А мне почему-то тут же вспомнилась история сорокалетней давности.

Тогда, в самом начале 80-х годов, я, закончив первый курс университета, решила на пару дней перед практикой мотнуться в гости к своей двоюродной сестре. Ехать надо было поездом.

В то время я любила поезда. Люди в целом (ибо в семье не без урода) были немного другие: более открытые, доброжелательные, приветливые, поменяться со стариками или женщиной с ребёнком нижней полкой, это даже не обсуждалось, а было, как само собой разумеющееся. И потом, попадая в вагон поезда, ты не чувствовал себя одиноким и никому не нужным, даже если ехал один. Быстро образовывались небольшие компании по интересам.

А ещё в поезде частенько незнакомые люди делились самым сокровенным, тем, чего не могли рассказать родным, друзьям, коллегам потому, что с ними надо будет жить дальше. А здесь можно было вывернуть при желании душу, ведь этих слушателей ты больше никогда в жизни не увидишь, а тебе, наконец-то, высказавшись, становится легче.

Итак я села в поезд. Моими соседями по плацкартному вагону была супружеская пара с девочкой лет 4-5 (не самый лучший вариант для меня в то время, но и не самый худший, скучный вариант, скажем так). Быстро прошвырнувшись по вагону, я поняла, что весёлой езды не получится, ни одного подходящего пассажира по возрасту не было, всё тётки да дядьки, бабки-дедки, мамашки с детьми. Раздосадованная я вернулась на своё место и забралась на верхнюю полку, чтобы не мешать семье с ребёнком, искать приключений в других вагонах мне как-то в тот раз не хотелось.

Я лежала и просто наблюдала за своими соседями, которые для меня, 18-летней девчонки, были уже «старыми», ибо супругам было явно чуть за тридцать, а две тётки с боковушки и вообще приближались к пенсии по моему тогдашнему разумению. Помню, что я ещё тогда подумала: «Девочка ещё совсем маленькая, а родители уже старые» (сейчас это просто смешно). А ещё невольно я отметила, что девочка очень красивая, прямо, как ангел с картинки, а вот родители её – увы, не то что некрасивые, они страшненькие, им бы бабу-ягу и лешего можно было бы без грима играть.

На этом мои мысли об этом семействе закончились, не вызывая ни вопросов, ни недоумения. Чего никак нельзя было сказать о соседках с боковушки, которые вдруг проявили к этому семейству какой-то весьма нездоровый интерес. Даже мне, не знающей толком жизни, бросилось в глаза фальшивое доброжелательство тёток, пытающихся завести «дружбу» с этим семейством, что уже говорить о супругах. Было видно, что им это, навязанное общение неприятно, а хорошее настроение весьма подпорчено. А тётки всё тарахтели и тарахтели о жизни, о несправедливости господней (не забывая добавлять, что насчёт господа, это так, к слову), рассказывали какие-то страшные истории об усыновлениях. А больше всего запомнился какой-то нездоровый, хищный блеск в их глазах, жаждущих выпытать что-то у этой пары.

Поезд остановился, стоянка была долгой, поэтому многие пассажиры вышли на перрон размяться и купить пирожков. Супруги с ребёнком тоже вышли, точнее, они просто сбежали от говорливых тёток хоть на какое-то время. Я тихо лежала на своей полке почти уснув.

- Нет, вот скажи: кто отдал этим уродам такую красивую девочку? – Начала одна из тёток.

- И не говори, бедный ребёнок, - притворно вздохнула вторая.

- Они там совсем головой не думают. Столько красивых пар годами в очереди стоят на усыновление младенца. А они этим отдали… Я, конечно, всё понимаю, право на счастье и т.д., но отдавать ребёнка таким…

- Согласна. Ещё и дураками всех хотят сделать, типа, наша родная доченька. Ага, как же, так тебе и поверили!

Мой сон, как рукой сняло, стало ужасно противно и обидно за эту пару. А поскольку была я тогда, как в том фильме, комсомолка, активистка, спортсменка, правда, не красавица, но зато непримиримая максималистка, то, мгновенно слетев с полки, гаркнула в эти «добропорядочные» рожи:

- Как вам не стыдно, так говорить о людях!

Короче, в итоге получился очень большой и некрасивый скандал на весь вагон. Благо, нашлись мудрые люди, которые сгладили наш конфликт, поменявшись с тётками местами (тётки остались, кстати, в выигрыше, потому что с боковушки переселились в поперечник). Мы поехали дальше.

Наверное, всё-таки отголоски этого скандала долетели и до этой супружеской пары, хоть их тогда и не было в вагоне, потому что когда папа с девочкой пошли прогуляться по поезду (ребёнку тяжело долго сидеть смирно), женщина начала свой тихий рассказ.

- Я не знаю, почему я родилась такой некрасивой, у нас в роду таких не было. Только стало это моим проклятьем. С детства меня все дразнили то бабой-ягой, то кикиморой, подруг не было, о кавалерах даже заикаться не стоит, даже родители и те отворачивались, мать тяжело вздыхала, а отец, когда немного выпивал, вообще говорил, что я не его дочь. После восьмого класса уехала в город, мы в посёлке жили, поступила в техникум, только лучше не стало. Отучилась, дали распределение, комната в общежитии с тремя девчонками, хорошие девочки были, старались не обидеть. Но они вечерами по выходным на танцы, а я одна.

Повыходили девочки замуж, новых поселили, новые создали семьи, а я всегда одна. И поняла я тогда, что так до старости и проживу в этой комнате одна, без семьи, без любви. И так тошно мне стало: зачем живу, за что меня так боженька наказал? В общем, пошла я на реку, решила с жизнью этой расстаться. Заплыла далеко, чтобы сил не хватило вернуться, если вдруг страшно станет. А страшно стало, ох, как стало страшно! И так жить захотелось! Солнце, небо, дождь, шум листвы, пение птиц, всё это будет, а меня – нет. Одним словом, дура я получилась, поздно поняла, силы уже закончились.

Очнулась на берегу, народ вокруг бегает, суетиться, живая. Спас меня незнакомый парень, еле вытащил. Ругался страшно, когда в общежитие меня за руку тащил. А я возьми и ляпни вместо слов благодарности:

- Зачем своей жизнью рисковал? Думал русалку прекрасную из синих вод выловишь, а Бабу-Ягу не хочешь!

Зло так, противно сказала. А он засмеялся, остановился к себе развернул и сказал:

- Ты на меня внимательно посмотри, Бабка-Ёжка, не принц прекрасный тебя спас, а друг Лешенька.

Вот так мы с Лёшкой и познакомились. А на следующий день он пришёл и сказал:

- Таня, не наградила нас природа красотой, догадываюсь, что не случайно тонула, а давай попробуем вместе быть, может что и получится, а нет, так разбежимся, что нам терять.

В кино стали вместе ходить, просто гулять, разговаривать, а потом как-то незаметно и любовь пришла. Так тоже бывает. Расписались. Стали жить вместе, только договорились, что детишек не будем рожать, нечего новых несчастных уродцев плодить. Договориться то договорились, только… что же это за жизнь без детей. Долго не решались, а потом всё же решили рискнуть… И вот родилась у нас доченька этой небесной красоты… наверное, судьба нам подарок сделала за все наши страдания. Многие незнакомые люди не верят, что это наша родная дочь, думают, что мы удочерили девочку. А пусть думают, что хотят мы уже с Лёшкой привыкли к этим косым взглядам и шёпотом за спиной, а Асенька наша родная девочка, наша кровиночка, наша жизнь. Вот так получилось.

Пока Татьяна всё это рассказывала, я смотрела на неё и думала, что не такая она уже и страшненькая, как показалась мне в самом начале… Я хотела ей что-то сказать доброе и хорошее, но Алексей с Асей вернулись. Мужчина улыбался, и мне опять подумалось, что не такой он и уродливый, если присмотреться.

- Нагулялись, - обняла дочку Татьяна.

- Я бы ещё походила по вагонам, - честно ответила девочка, - но папа сказал, что если мы так долго будем ходить, то тебя украдут.

- Кто же меня украдёт? – Лукаво подмигнула Татьяна мужу.

- Чужие дядьки, ведь ты, мамочка, самая красивая на свете! – Обняла Ася мать за шею своими ручонками.

И в тоже мгновенье такой свет счастья и любви вспыхнул в материнских глазах, что на какое-то мгновенье эта женщина действительно стала прекрасной.

Ps: я очень благодарна судьбе за эту встречу с семьёй Татьяны и Алексея. Именно тогда что-то щёлкнуло в моём сознании и я поняла, что внешность – это совсем не главное в этой жизни, настоящая красота находится в душе человека, её можно разглядеть в глазах – зеркале этой самой души.

И потому большинство российских семей с самого утра сентября жрут яблоки. Белый налив заедают коричневкой, антоновку в принюшку, и уже начинают бояться Симиренко. Каждый обязан взять пакет яблок на работу. А вернувшись с работы съесть ещё яблок. Но никто уже не может. И маме приходит в голову идея – давайте завернём яблоки в тесто и ещё немного их поедим. Давайте, говорят все, а потом колупают тесто и выедают яблоки. Но и это тоже результат.

Но яблоки – это ерунда. Страшно, когда пойдёт кабачок. Кабачковая икра уже закрыта на зиму во всех оставшихся от вишни банках, а кабачок всё идёт. Будете кабачковые оладьи? Нееееет! Хорошо, тогда я сейчас нажарю! Кабачковое суфле очень хорошо смотрится в холодильнике, кстати. Попробуйте. Недели две стоит там как живое.

Картошку никто не ест. Потому что картошка, если положить её на балкон, может служить вечно. Как и всё, что кладут на балкон. Поэтому никогда в сентябре вы не дождётесь: приходите к нам на картошку! Зато вас будут звать на фаршированный перец, на аджику, дыню, арбуз. О, боже! Пропадает арбуз! И все садятся спасать арбуз. Его нельзя выкинуть. Каждый раз, как вы выкидываете арбуз, умирает арбуз.

Тыква! Тыква – очень хорошее растение. Когда оно растёт, можно фотографировать и выкладывать. И все будут говорить ооооо! Хорошее, но загадочное. Когда она вырастает, никто не понимает, зачем её сажал. Но пока она растёт, приятно думать: боже, ведь тыкву можно запечь в духовке, положить в кашу, сварить суп-пюре с тыквенными семечками! Здесь проблема в целеполагании, думаю. Никто не говорит себе: боже! Я скоро буду запекать её в духовке!

В пиковые две недели хозяйки познают комбинаторность, Они кладут в банки сливы и малину, груши и яблоки, капусту и морковь, а самые просветлённые норовят варить пастилу из кабачков с патиссонами. Домашних же кормят салатом из помидоров, огурцов, лука, капусты и пастернака. Никто не знает, что это, но все его сажают. Некоторые читают, но у тех на даче ёлки.

И пока это прёт всё со страшной силой, все мечтают, чтобы в соседнем дворе жила маленькая Оленька с хорошим аппетитом. Оленьку звали бы в гости каждый день. В разные семьи. И влюбленно смотрели бы на неё так, как, может, на Оленьку смотреть больше никогда не будут. А родители Оленьки, смекнув, сдавали бы её в аренду. Купили бы автомобиль и, конечно же, дачку. И тогда что? Тогда Оленька закончится, как пить дать. Но никто не знает, где живёт такая Оленька.

Поэтому, озверев от полноценного рациона, начинают звонить родственникам в Кагаловку и приглашать в гости. Родственники удивляются, что их зовут. Но они кладут в сумки кукурузу, они кладут в сумки помидоры и лучок, кочан капусты и чеснок, баночку варенья и баночку мёда, цыплёнка бройлера и кабачок, и приезжают в гости. И привозят еду... И не понимают, почему у хозяев на лицах неприязнь. Но не гнать же родственников, поэтому все садятся за большой стол и едят кабачок. Едят жаркое и щи. Едят малосольные огурцы и помидоры. Помидоры в шкурке и без шкурки. И смакуют маринованный чеснок. А когда всё уже поедено, хозяйка, светясь как номинант на Оскар, вытаскивает из духовки шарлотку. Родственники из Кагаловки вежливо улыбаются и говорят, что они там, в Кагаловке, забыли выключить свет, утюг и лампадку, и срочно уезжают. И хозяева доедают всё сами. Потому что нельзя витаминам дать пропасть.

Так что каждый дачник в сентябре – кладовая витаминов. Ходячая пузатая кладовая витаминов. Которая ест эти витамины впрок, что так же перспективно, как сожрать индульгенцию или смотреть на анальгин.

С дачи все обязательно заезжают на рынок, придирчиво смотрят кабачок и вспоминают, что на зиму надо морозить! И морозят клюкву, бруснику и пальцы, перекладывая удобней прошлогодние запасы.

А похудев к маю и забыв весь ужас сентября, мы все снова выйдем на участок, обведём его взглядом и скажем: я не дурак, я посажу поменьше кабачков! А остальное хренану фасолькой!

— Объясни, хотя бы, чем тебя Сергей не устраивает? — совершенно растерялась я от ее слез.

— Ну как же? Мать его продавщицей работает, лается на всех. Отец так вообще неизвестно куда сгинул, а по молодости так только и делал, что пил да гулял.

— Наш дедушка тоже пил и бабушку по деревне гонял. И что с того?

— Твой дедушка был уважаемым человеком на селе, в председателях ходил.

— Только бабушке от этого было не легче. Я маленькая была и то запомнила, как она его боялась. А у нас с Сережей, мама, все будет хорошо. Не нужно судить о людях по их родителям.

— Вот пойдут у вас дети, тогда и поймешь! — в сердцах сказала мама, а я лишь вздохнула. Нелегко будет жить, если мама своего мнения о Сереже не переменит.

И все же мы с Сергеем сыграли веселую свадьбу и стали жить своей семьей. Благо у Сережи в поселке был дом, доставшийся ему от деда с бабушкой, родителей того самого неизвестно куда сгинувшего отца гуляки. Сережа дом постепенно перестраивал и вскоре у нас получился настоящий современный особняк, как я наше жилище называю. Со всеми удобствами, живи да радуйся. Вот какой у меня муж замечательный и чего мама тогда на него наговаривала?

Через год после свадьбы у нас родился сын Ваня, а еще через четыре года дочка Машенька. Однако стоило нашим детям заболеть, или что-то где-то натворить, как тут же появлялась мама со своим — я же тебе говорила! И еще всегда добавляла: «Маленькие детки — маленькие бедки! Подрастут, дадут тебе еще шороху, с таким-то наследием!».

Не, я, конечно, старалась не обращать внимания на эти мамины закидоны, она же уже больше по привычке ворчала. Как-никак дочь поступила против ее воли, выйдя замуж без родительского одобрения. Просто мама такой человек, она любит, чтобы все было так, как она решит. К тому же мама уже давно смирилась с моим выбором и глубоко в душе, в самых-самых ее глубинах, была даже согласна с тем, что мой Сережка со всех сторон золото. Но вслух такого мама бы никогда не произнесла. Это же пришлось бы признать, что когда-то она была не права! А это ну никак! Совершенно никак невозможно! И о внуках мама не всерьез говорила. То есть больше даже из боязни за них. На самом деле она их безумно любила и, случись с ними какая беда, первая бы с обрыва в реку сиганула, а перед этим все волосы на себе повыдергивала как раз за эти слова. Но все же иногда я начинала бояться этих самых «больших бед», по опыту прошлых поколений, неизбежно связанных с взрослеющими детьми.

А дети неизбежно взрослели. Вот уже и сын окончил одиннадцатый класс и отправлялся во взрослую жизнь. Взрослая жизнь Ивана должна была начаться в одном из довольно престижных вузов, расположенном в ближайшем с нами городе. Всего в каких-то ста сорока трех километрах. Но для материнского сердца эти сто сорок три километра равнялись расстоянию разделяющему планету Земля и планету Меркурий, например. Далеко, в общем!

Первые четыре ночи я вовсе не спала, все думала, как там сыночка мой на чужих половицах! А вдруг его кто обидит! А вдруг он плохо поел сегодня! А вдруг город его испортит, Ваня же мой такой хороший мальчик, что просто ни в сказке сказать!

Поначалу Ваня жил в комнате в общежитии, что выделялась сельским ребятам. Но мое материнское сердце не выдержало такого положения дел, и я уговорила мужа снять сыну в городе квартиру. Сын тогда решил, что частично будет платить за жилье сам, и стал подрабатывать. В интернете там чего-то делал, он же у меня самый умный!

Я моталась в город каждые выходные. Посмотреть как там Ванечка, помочь ему чем. Прибраться, приготовить. Хотя у Ивана в квартире было на удивление чисто. Дома в своей комнате сын так никогда не прибирался, наоборот, предпочитал классический беспорядок. И еда у него, как ни странно всегда была приготовлена, то котлеты паровые, то жаркое в горшочках. Говорю же, умничка, а не сын!

Вскоре эти мои поездки в город стали очень напрягать моего мужа.

— Марина! Хватит уже держать Ивана возле своей юбки! Не даешь ребенку вздохнуть свободно! И мне времени совсем не уделяешь! Вот уйду от тебя, вон хотя бы к Лариске почтальонке, она всех привечает, будешь знать!

Пошутил, конечно, но все равно напугал почти до смерти! Как же я без родного мужа, если он к Лариске уйдет? Совершенно никак! Да и прав был Сергей, пора было отпустить сына и позволить ему жить самостоятельно.

Я еще некоторое время вела себя как курица наседка, а потом потихоньку все же научилась жить с пониманием, что сын вырос. В общем-то, я дала сыну свободу, и перестала его опекать, но как оказалось, совершенно зря.

Как-то раз мне позвонили из деканата и сообщили, что мой сын пропускает занятия и находится, чуть ли ни на грани отчисления! Как? Вы точно не перепутали? Мой Ванечка? Этого не может быть! Кудахтала я и, взяв на работе пару дней за свой счет, помчалась в город. Тут уже и Сергей не смог меня остановить, иногда я становлюсь этаким танком и пру напролом. Т-34 не иначе!

Сын моего приезда не ожидал. И ладно бы не успел прибраться, или еще что. Он не успел спрятать причину своих прогулов. А причиной была девушка Аня. Миловидная такая девушка, на вид так просто ангел.

Все бы ничего. Ну, девушка у Ивана появилась, рано или поздно это все равно бы произошло. Но, помимо девушки в квартире находился еще ребенок! Годовалый мальчик, если точнее.

Я сразу все поняла. Значит, эта девица с младенцем на руках, решила окрутить моего глупого сына и женить его на себе. Нет, я, конечно, продвинутая мама, сейчас такое время, что подобные дела не редкость. Но все же! Не в том возрасте еще Иван, чтобы жениться, да и готовых детей воспитывать. Да и девушке на вид было лет восемнадцать, не больше. Когда только успела ребенка родить?!

Хотя внутри меня бушевала настоящая буря, но я все же постаралась сдержать себя. С Аней просто поздоровалась, а с Иваном заперлась на кухне для серьезного разговора.

— Иван, ты сильно влюбился? — спросила я, скорчив гримасу, которая должна была напоминать улыбку.

— Очень сильно, мама, — Ваня тоже улыбнулся.

— И что планируешь делать с учебой? — я подбиралась к сути вопроса осторожно, как сапер по минному полю.

— Знаю, мам, что запустил немного учебу, но такой сейчас период. Не переживай, я все исправлю.

— А что за период, поделишься?

— Не могу, мам, это не мой секрет. Возможно, чуть позже, когда вы с Аней познакомитесь поближе.

Я не знала, что еще можно сделать, чтобы не настроить сына против себя. Поэтому взяла тайм-аут и вернулась домой.

— Это все ты виноват! — набросилась я на Сережу, — свободу сыну дай! Вот до чего довела твоя свобода! Что теперь делать будем?

— А что собственно стряслось? — спросил этот оптимист. — Чем тебя не устраивает готовый ребенок? Если Ванька его уже любит, значит, он не чужой.

— И ты готов стать ему дедом?

— А почему нет? Я, знаешь ли, мать, как только дети родились, понимал, что однажды стану дедом.

— Но не чужому же ребенку!

— Марина! Мне сейчас кажется, что я разговариваю не с тобой. Ребенок не может быть чужим! Подумай над этим.

Муж ушел спать в другую комнату, а я полночи бродила по опустевшей спальне. Сначала злилась на всех и вся. На жизнь, что преподнесла такой сюрприз, на девушку Аню, на сына, и на мужа, за то, что встал на их сторону. Потом я постепенно успокоилась и начала понимать, что Сергей как обычно прав. Ребенок ни в чем не виноват. Да и девушка Аня, скорее всего тоже, обстоятельства же разные бывают. Под утро я уже ругала сама себя, на чем свет стоит и, выплакав все слезы, притащилась к постели мужа, который спал на диване в гостиной.

— Сережка, прости меня! Я, правда, словно ополоумела. Я вас всех просто очень люблю!

— Иди сюда, глупая женщина! — муж распахнул одеяло, и я улеглась к нему рядышком. Так мы и заснули, и на губах моих уже четко зафиксировалась счастливая улыбка. Ну, буду теперь бабушкой! Что здесь такого? Мальчишка, что был в квартире сына, чудо как хорош! Михаилом его зовут.

Но все оказалось не так просто как мне тогда представлялось. Через некоторое время Ваня сообщил, что переводится на вечернее отделение в институте, и они с Анной собираются пожениться.

На этот раз я не стала спешить и сначала постаралась переварить эту информацию. Только потом мы вместе с мужем поехали на выходных в город. Сережа, я была уверена, поможет нам всем разобраться с этой ситуацией и не наломать дров. Потому что, как бы я себя не успокаивала, наломать дров очень хотелось. Прямо на целую зиму бы хватило этих самых предполагаемых дров!

В прихожей нас встретила Аня и, смахнув слезу, проговорила:

— Простите меня, пожалуйста! Я не хочу, чтобы Иван поступал так, но он очень упрямый. Да вы, наверно, знаете.

— Упрямый, не то слово, — проговорил муж, скидывая ботинки, — но наш сын к тому же не глупый. А раз он так решил, значит это необходимо. Давай-ка ты, Аня успокоишься, и мы все обсудим.

Мы прошли на кухню. Ивана дома, как я поняла, не было.

— Ваня ушел за молоком, сейчас придет, извините, — проговорила Аня.

— Почему ты все время извиняешься? — спросил Сергей, обращаясь к девушке, — мы еще даже не успели понять, что ты в чем-то виновата. Давайте-ка, для начала во всем разберемся. Чаем угостите усталых путников? Я так-то только что сто сорок три километра за рулем отмахал.

— Ой, простите, — засуетилась Аня.

Сергей, услышав ее очередное извинение, закатил глаза, а девушка, заметив это, улыбнулась. Я поняла, что Сережа уже одобрил выбор сына и безнадежно вздохнула.

Когда в наших кружках дымился ароматный чай, а Сережа уже жевал третье по счету печенье, собственного приготовления, между прочим, что не часто встретишь у современных молодых хозяек, и я точно знаю, что мой сын не мог сам его испечь, из магазина вернулся Ваня. Сын с понурым видом выгрузил на стол продукты. Однако я заметила в его глазах какой-то стальной блеск, что-то новое, такое чисто мужское. Мне даже показалось, что я больше не в праве что-либо указывать этому мужчине, моему взрослому сыну.

— Итак, вы решили пожениться? — спросил муж, когда мы все сели за стол.

— Да, и это не обсуждается, — твердо произнес сын.

— Согласен. Только хочу знать, что является причиной такой спешки? Вы ждете еще одного ребенка?

— Нет, что вы! — интенсивно замотала головой Аня и даже покраснела. В мою голову закралась мысль, совершенно бредовая, конечно. Мне показалось, что отношения между этой девушкой и моим сыном, вполне возможно еще не перетекли в стадию, при которой могут появиться дети. Это было совершенно невозможно, но...

— Тогда что заставляет вас спешить со свадьбой?

— Иначе Мишку заберут в детдом, — опустив глаза, пояснила Аня.

— Почему ребенка могут забрать? — строго спросил Сергей.

— Потому что его мать умерла, — почти шепотом пояснила Аня и ее губы задрожали.

— Аня, ты не обязана ничего объяснять! — взвился Иван. — Мама и папа, я бы попросил вас осознать и принять лишь то, что я сообщил вам по телефону. Остальное наше с Аней дело!

— Ваня, подожди, — перебила сына Анна. — Если мы с тобой сейчас вместе, то твои родители и моя семья. Я не буду скрывать от них обстоятельства своей жизни, это не правильно.

Девушка замолчала, а мы с Сергеем переглянулись.

— Аня, разве Миша не твой сын? — решилась спросить я.

— Нет, что вы! Миша мой родной брат, ну по маме, отцы у нас разные.

В этот момент я готова была расцеловать всех на свете! Но сдержалась, даже виду не подала. А Аня, тем временем продолжила свой рассказ:

— Моя мама умерла в тюрьме, у нее был врожденный порок сердца. Говорят, она, итак, довольно долго прожила с таким диагнозом. К тому же судьба моей мамы была не самой легкой. Просто у нее был взрывной характер, я так считаю.

Анечка отхлебнула из кружки чай и тяжело вздохнула. Слова давались ей непросто. Но она все равно продолжала говорить, хотя Ваня несколько раз пытался прервать ее, да и мы с Сергеем тоже, видя как девушке тяжело.

— Первый раз мама попала в тюрьму, когда после ссоры с моим отцом, сбила насмерть старушку на пешеходном переходе. Об этом даже в газетах писали. Когда маму посадили, отец забрал меня, и мы стали жить отдельно. Еще до того как мама вышла из тюрьмы, отец снова женился. Я не осуждаю его за то, что он бросил маму в сложное для нее время. Мама непростой человек и отцу было с ней тяжело. Новая жена папы Татьяна, очень мягкосердечная и у нас с ней чудесные отношения. Так что возможно моя жизнь была такой благополучной именно, благодаря поступку отца. Они с Татьяной вырастили меня, и именно их я по-настоящему считаю своей семьей.

Аня снова ненадолго замолчала. Я видела, как они с Ваней взялись за руки под столом и, вдруг, осознала, что худшее в ее рассказе еще впереди.

— Три года назад моя мама влюбилась, совершенно потеряла голову. Денис был моложе ее на целых десять лет. Потом у них родился Мишка. Я радовалась появлению братика и часто гостила у них. При мне в их семье не было никаких ссор, но соседи потом на суде сказали, что постоянно слышали их ругань, бой посуды и подобное. Однажды, как я узнала позднее, мама и Денис сильно поссорились, насколько я поняла, мама приревновала его к кому-то. Во время ссоры мама толкнула Дениса. Он пошатнулся, запнулся за покрывало и упал, ударившись головой об угол журнального столика. Через два дня Денис скончался в больнице, а маму арестовали.

Аня втянула воздух и добавила, как бы торопясь произнести эту фразу:

— Мама умерла еще в следственном изоляторе, так и не дождавшись суда. Ее сердце просто остановилось. Прошу вас об одном, не судите строго мою маму! Она просто была словно колибри, яркая непоседливая и не управляемая. Но я все равно очень ее любила.

— Теперь ты нас прости, Аня, — произнес Сережа, как только девушка замолчала. — За то, что тебе пришлось все это нам рассказывать, прости. Но ты права, мы теперь семья и должны поддерживать друг друга.

Стыдно признаться, но в тот момент мне хотелось завопить: «Что же ты творишь, сыночек! Ванечка, родной, опомнись! Не нужна нам такая родня! У нас в родстве отродясь уголовников не было!». Да только я во время себя остановила, потому что перед глазами всплыла четкая картинка, как я стою в свадебном платье, а мама продолжает рыдать возле меня, пытаясь отговорить от свадьбы с Сергеем. Я мысленно отхлестала себя по щекам, приговаривая: Нельзя, Марина, судить о людях по их родителям! Тебе ли этого не знать!». Внутреннее избиение себя любимой сотворило чудо. Потому что в голову пришла совершенно бредовая, но такая офигительная идея. Я посмотрела на мужа и увидела, что он улыбается. Догадался, стало быть! И, стало быть, согласен!

Сережа, как бы в подтверждение моих мыслей, утвердительно кивнул и сказал:

— А как вам ребята такой вариант? Мы с матерью оформим опеку над Мишей, а вы пока повремените с созданием семьи и продолжите учебу.

— Как это? — посмотрела на него Аня.

— Папа, перестань! — воскликнул Иван.

— Мишке в деревне хорошо будет, сам помнишь, какое детство у тебя было. А, если захотите, всегда сможете его забрать.

— Нам с отцом без тебя Ванька скучно стало, мы с удовольствием о Мише позаботимся.

— Вам что Машки мало? — усмехнулся Иван.

— Твоя сестра теперь все больше парнями интересуется, чем родителями.

— Аня, — я посмотрела ей в глаза, — решать только тебе.

— Да как же я могу на вас возложить такую ношу? Даже мой отец с Татьяной не согласились его к нам взять.

Мы и не заметили, как проснулся сам виновник спора. Сполз потихоньку с дивана, притопал на кухню и уже протягивал ручонки, не к кому-нибудь, а к Сергею.

— Ох, какая тяжелая ноша, — шутливо воскликнул Сергей и поднял на руки Мишутку.

— Отец, а ты еще ничего, тянешь на отца, а вовсе не на деда, — рассмеялась я.

— Погоди, — погрозил он мне кулаком и, наклонившись к самому уху, шепнул, — покажу тебе ночью деда.

Дети еще немного поартачились, но все же согласились с нашим решением, забрать к нам Мишу. С оформлением опеки, как ни странно, никаких проблем не возникло. Женщина, что помогала нам, сказала, что сейчас не редкость, когда семьи нашего возраста берут к себе малышей. Свои дети взрослые, а нерастраченной родительской любви и нежности еще вагон. У нас так точно еще было дополна этой самой энергии, мы с Сережей оба словно родились заново, заботясь о Мишутке. Я когда ночами к нему вставала, не одну слезу пролила, радуясь своему нежданному счастью.

Мама только, как всегда, ругала нас за такое решение. Ругала то, ругала, а сама крепче всех полюбила Мишку, ну и он ее.

— Ох, Марина! Что же вы творите! — причитала мама и тут же, обращаясь к Мишутке, сюсюкала, — А чьи это глазки у нас закрываются, кто это хочет баиньки?!

А потом опять:

— О чем вы только думаете, Марина! А чьи это такие маленькие пальчики запачкались?! Ох, не знаю, как вы теперь будете? А где же мой Мишутка, куда он спрятался?!

Сойдя с поезда, он оглядывался с озадаченным видом и крестная спросила:

– Что ты ищешь?

– А автобус-то тут есть или по полям пешком пойдем?

– Почему по полям? Дорога есть, да и идти-то недалеко минут двадцать-двадцать пять. Для дальних поездок у нас таксуют мужики, видишь, машины у вокзала стоят? А недалеко и пешком прогуляемся! Алешка тащил свой рюкзачок и сумку, и бурчал:

– Завезла меня, Бог знает куда, чего я тут делать буду? Там у меня друзья и подружки, а тут дярёвня!

– Не дярёвня, а деревня. И тебе в этой деревне еще и поучиться придется!

– Чему?

– Жизни! Посмотришь, как люди живут, как друг к другу относятся, может, и к отцу-матери относиться по-другому будешь!

– Это в воспитательных целях значит?

– Почему? Я же тебе говорила, что проводка у меня в доме плохая. А ты хвастался, что разбираешься, вот и посмотришь, а то меня током бьет, когда суп варю на электроплитке.

– Посмотрю. Теть Люсь, а ты говорила, что речка есть, это вот то, что мы с тобой по мостику переходили? Где же в ней купаться?

– Речка эта, а купаются в другом месте, если хочешь, сегодня же и сходим.

– Конечно, хочу, мы с братом в Москве-реке рано купаться начинаем, в мае. А тут-то теплее наверное?

– Конечно! Считай на 280 километров южнее Москвы.

Вот так, разговаривая, они наконец-то дошли до Люсиного дома. На часах было 4 утра, и, вскипятив чайник, и слегка закусив, они улеглись досыпать. На речку они попали, когда время подходило к 12 часам, и Алешка удивился тому, что, несмотря на рабочий день на пляже довольно много народу. Поздоровавшись со знакомыми, крестная расстелила на траве покрывало и мальчик, быстренько раздевшись, побежал в воду. Плавал он не просто хорошо, а мастерски. Благо мать его работала учительницей физкультуры, и с теорией и практикой у него не было недостатка. Местные ребята сразу оценили его уменье, и, сплавав с ними наперегонки, от одного берега до другого и обратно, зауважали. Накупавшись вволю, уже ближе к обеду, они отправились домой, и крестная заметила, что парень явно повеселел. Пока готовили и обедали, он ворчал на нее:

– Зачем ты со всеми здороваешься, останавливаешься, всем докладываешь, что я твой крестник Алеша, зачем я приехал. Кого все это касается и кому это интересно?

– Ты странный, Алеша! Это деревня, здесь все про всех всё знают. Вот мы с тобой прошли по улице, со всеми поздоровались, со всеми поговорили. Во-первых, это просто вежливо. Во-вторых, вот представь, что мне ночью стало плохо, а здесь телефона ни у кого нет. Что делать? Придется идти к соседям. А если они тебя не знают, то поглядев на тебя в окно, и дверь не откроют и помогать вряд ли захотят. Кто тебя знает, может ты жулик или бандит! А теперь все знают, что с Люсей приехал крестник Алешка. Ты постучишь, тебе откроют, сами себе скажут, это, мол, Люсин паренек пришел, что-то случилось. И выслушают, и заведут свою машину, или мотоцикл, и съездят и вызовут врача. То же самое, если не дай Бог что другое случится, пожар или беда, какая. Здесь от простой вежливости зависит здоровье и сама жизнь. Разве это не правильно? Он пожал плечами:

– Не знаю, может и правильно, но странно.

– Ну, это просто тебе не привычно, а привыкнешь, и замечать перестанешь.

После обеда Алешка занялся проводкой, очень быстро нашел, где пробиты провода, определил все неисправности и потом три дня менял проводку, розетки, и выключатели в доме, благо крестная заранее купила и привезла все необходимое. Он работал, делал перерыв на купание и обед, и потом опять работал. За неделю он отремонтировал ей еще и утюг, электроплитку и пылесос. Потом у холодильника и электросамовара поменял вилки, и наладил телевизионную антенну. Крестная на радостях напекла ему пирожков с мясом и с капустой, и они дня три ходили на речку купаться, и больше ничем не занимались. Потом крестная принялась за свои огородные дела, а Алешка лазил на крышу и с высоты дома рассматривал окрестности в бинокль. Он успел познакомиться с местными ребятами и уже два раза играл с ними в футбол. Одна из соседок зашла посмотреть его работу. И к вечеру, все на улице знали, что Люсин крестник, в свои 14 лет, мастерущий и ловченный парень. Бабули понесли ему утюги, электрочайники и плитки, и все что он смог, отремонтировал.

– Тетя Люся, я с них денег не брал за ремонт, это правильно?

– Да, это по-соседски. Но и они тебя без благодарности не оставили. Вот яйца, принесла баба Зина, вот банка молока, это от бабы Веры, вот творог и домашний, кстати, очень вкусный, сыр, это от бабы Нади.

– А это что в миске? Ух, ты, блинчики! Да какие тоненькие!

– Ешь, вот тебе с молоком. А называются они каравайцами. Смотри, видишь по краешку тоненькая поджаренная корочка, как кружева. Это тетя Таня Воронкова, только она так печет, каравайцы с вавилонами!

– Надо же как вкусно! И интересно! Каравайцы с вавилонами? Хм. Вкуснота!

– Ты честно заработал это угощение, вот и ешь на здоровье. А если деду Семену наладишь стиральную машину, то он нам с тобой печку поправит, видал, как дымила в первый день как приехали?

– А какая у него машина?

– Не знаю. Сходи и посмотри.

– А это где?

– У самой линии дом с краю, собаки у них нет, никто тебя не укусит. Леша вернулся неожиданно быстро.

– Что, не сумел?

– Почему? Сумел. У него там в двух местах неполадки были, внутри провод отсоединился, и розетка была неисправная. Я сделал.

– Умница!

– Теть Люсь, а он сказал, что я ему помогать буду, печку ремонтировать, а я ведь этого не умею!

– Помощь бывает разная. Он все сделает сам, но физически он слабый, старенький уже. Ты просто тяжелую часть работы поможешь ему выполнить. Воды принести ведро, раствор помешать, он сам скажет и покажет. Печником быть, это надо работу знать, понимать, что и как, и силенка нужна. А по нынешнему времени оно и модно. Многие себе печи да камины кладут, и платят за это оч-чень хорошие деньги!

– Да? Вот уж никогда не подумал бы!

– Мой отец тоже умел печки складывать, глину сначала с лета накопает, оставит ее на осень-зиму, чтобы ее проморозило хорошенько.

– А это зачем?

– Чтобы все ее комочки развалились, температура-то зимой скачет. То холод, то оттепель. Вот глина и «поспевает». Потом он ее просеивал, добавлял песок речной, сколько надо, он знал сколько, потому, что это от глины зависит, она оказывается всегда разная. Клал в глину одуванчиковый пух, тополиный пух, камышовый, знаешь, коричневый такой камыш, «рогоз» называется. Клал шерстяные старые нитки, порежет их и замесит, клал старую шерсть, козью и овечью, очесы с шерсти.

– А это зачем?

– Он кирпичи делал сам. Вся эта добавка, органика, при обжиге выгорает, и остаются поры, с воздухом. Такой кирпич тепло долго держит. И раствор кладочный делал сам, никому не доверял, много у него их было, хитростей профессиональных, да я не все помню. Я маленькая была. Зато и говорили, что в его печку поставь зажженную свечу, во всем доме тепло будет, преувеличение конечно, но печи его славились.

– А я думал, что печку любой дурак сложит!

– Нет, милый мой, всему учиться надо!

– Дворнику не надо!

– И дворником тоже много знать надо!

– Что уж дворник то знает!

– Ну, во-первых, орудия труда. Лопата называется движком. Она должна быть алюминиевая, потому, что железная тяжелая, много не наработаешь! А дюраль дорогой, не достать, да и выпускают его тонким, и движок из него под тяжестью снега прогибается. Метла тоже бывает разная. Сам должен себе делать. Да такую, чтобы легкая была, как грабельки, весь мусор подбирала. А есть тяжелая с толстым комлем, ею только тупые мужики работают, которым лень метлу поправить. Вот ты видел, что дворники солью лед посыпают. А как она называется? На что еще в хозяйстве годится? При какой температуре работает? Что такое общие работы, выселение и другие дела? Какова норма работы зимой и летом? Всему мой милый, учиться надо!

– Да! Удивила ты меня!

– Я тоже в молодости многому удивлялась, а теперь точно знаю, что самая простая работа не обязательно и самая легкая, но любая почетная, если человек – мастер своего дела.

Назавтра пришел дед Семен, и они с Лешей провозились целый день. Парню стало так интересно, что он даже купаться не пошел. Через два дня, когда печка просохла, он сам ее растопил и был очень доволен, что все получилось, даже потом побелил ее, правда под руководством крестной. Потом позавидовал, как крестная рубила дрова, и сам решил показать, что он мужик. И первое же отлетевшее полено здорово отбило ему коленку. Дней пять учился, и наконец, нарубил хорошую охапку дровишек. Правда, пришлось два раза топор выручать из полена. Мальчик брал слишком большой пенек и конечно с сучками. Пробовал колоть колуном, но не понравилось, и крестная утешила его, сказав, что не все и деревенские сразу умеют рубить большие поленья, силенка нужна. И он опять удивился:

– По телевизору это все выглядело очень просто и красиво, а на самом деле и тут голова нужна.

– Это ты еще косить не пробовал.

– Конечно! Я вчера во дворе брал в руки косу, тяжелая!

– Ну конечно, это так называемая «семиручка», она для взрослого и сильного мужика.

– Никогда не думал, сколько всего надо знать.

– А ты знаешь, что почти все деревенские ребята умеют доить корову, помогают отцам, когда забивают скотину-корову, или поросенка. Знают, как разделать тушу правильно.

– Это, наверное, страшно! Кровищи небось полно!

– Зачем? Все делается по порядку и по правилам, чтобы мясо не пропало, чтобы желчь не разлилась и не испортила всю работу. Они же потом все это будут есть, часть продадут на рынке, а часть себе для еды. И опять же прежде чем на рынок везти, надо свозить тушу в ветлабораторию. Врач осмотрит, сделает анализы, поставит на мясо штамп, и даст тебе справку, что мясо от здоровой скотины. Вот молоко от коровы тоже врач проверяет, ведь его ребятишки пьют, ну и взрослые тоже.

– Это сколько всего знать надо!

– Да. В деревне жить, надо знать, и уметь очень многое. Но ты городской житель. Тебе надо учиться. Ты выбери себе дело по душе, выучись, стань асом в нем, и жить будет интересно, и жизнь будет хорошая. А курить, да водку пить да под заборами песни похабные орать много ума не надо. И затягивает такое болото очень быстро, «А» не успеешь сказать. Ну ладно, засиделись мы с тобой, спать пора. Ты завтра с утра вещи свои собери, я на вечер билеты взяла, в ночь уедем.

– Уже уезжаем? Как быстро две недели прошли!

– Не две, а три! За делами ты и не заметил!

– Теть Люсь, а ты огород посадила, кто за ним смотреть будет?

– А чего за ним смотреть? Да я в следующий выходной опять приеду.

– Жалко я не смогу. Отец дома ремонт затеял, буду помогать.

– Ну, когда сможешь, всегда буду рада взять тебя с собой. Сходишь с ребятами в центр, там у нас по выходным танцы.

– Под гармошку?

– Почему под гармошку? Помнишь, в субботу поздно вечером музыка гремела?

– Не-а. Я спал, я же с печкой уработался, устал. Правда сквозь сон музыку слышал, утром хотел тебя спросить, да забыл!

– Да, точно. У них там такой усилитель стоит, что у нас слышно!

Назавтра вечером они пошли к станции. Бабули, знавшие об отъезде, на прощание совали Алешке в карманы то пирожки, то вареные яйца, то домашнюю ветчину и каравайцы его любимые и звали:

– Приезжай, Лешенька еще!

А он, красный от смущения, только согласно кивал головой, и, поглядывая на крестную, улыбался. Потом повернулся и помахал всем рукой:

– Спасибо вам, до свидания!

Прочитал и как с ума сошел. Он ведь точно так же. Что видел? С молодых лет работа и работа. И дома. То огород, то забор, то ворота. И под огород весной пахать. И ухаживать. Они с женой еще один участок себе отхватили. Всю молодость на это угробили.

Хозяйство сделало из них рабов. Под старость лет у обоих даже небольшие горбики появились.

Ничего не видали. Ничего! Никуда не ездили. Отупели оба от работы, руки цвета земли, глаза в землю смотрят.

И жена: моет, варит, парит, варенье и соленья, закрутки и прочее. Вечная забота о куске хлеба.

Правильно Горький в «Макаре Чудре» сказал, что человек – это раб. Всю жизнь о куске хлеба беспокоится.

И не читали ничего, и в стороне от культуры остались, двух слов не свяжут.

У него заболела душа. Показалось, что вся жизнь коту под хвост. Где-то есть театры, где-то растут пальмы, красивые умные люди говорят о красивых и умных вещах, а они с женой как были крестьянами, так и остались.

И дети по этой же тропинке пошли. И их такая же судьба ждет.

Вот что он видел? Сроду хорошей одежды не нашивал. Нигде не был дальше Крыма. В Питере и то не был. За всю жизнь только один раз на самолете пролетел. На поезде проехал несколько раз.

Вся жизнь – двор, огород, скотина и куры. Работа до отпуска. В отпуске работа дома. Вечно хлопочущая жена.

Ноги протянешь, «не успев себе могилы выковырять»! Замечательные слова!

Грязную книжку расправил рукой. Отнес в сени, положил на тумбочку. Рука не поднялась выбросить. Всем бы прочитать, чтобы задуматься о своем рабстве.

День закончился. Они сидели с женой в сумерках, не зажигая электричества. И он рассказал ей о своих думах про рабство и про ковыряние земли. Про то, что жизнь зря прошла. Что скоро помирать, а они, кроме грядок, ничего не видели. И чего старались? Жизнь же только раз нам дается. А они с женой ее профукали.

Жена ничего не сказала. Встала, принесла воды и полила цветы. Затем открыла ящики и достала чистое постельное белье. Постелила постель. Легла. Повернулась к мужу и сказала: «Иди спать ложиться. Хватит трепаться».

Обоим не спалось. Он чувствовал, что и жена не спит. Вздыхает. Затем повернулась к нему лицом и сказала: «Не всем Пржевальскими или Колумбами быть. Их Господь поцеловал. И у них назначение такое. А остальным Он повелел радоваться труду и земле. И детей вырастить. И картошку выкопать. Чего на великих смотреть»?

Помолчала и добавила, что она не рабыня. А делала то, что хотела, что ее радовало. И ей себя упрекнуть нечем.

Он встал, накинул на плечи старую телогрейку. Вышел во двор. На небе золотились звезды. Закурил и присел на ступеньку.

«Надо же, какая у меня жена-то умная! Пятьдесят лет вместе прожили, а я и не знал».

Возится по хозяйству, кормит семью, дом в чистоте содержит. И она не рабыня! Потому что Бог поцеловал на хозяйство, на детей, на мужа, на семью. Потому что все в семье начинается и в семье заканчивается. Надо же, какая жена умная! Кто бы мог подумать?

Поселок не сильно изменился с тех пор, когда Поля убежала в большой город. Та же типовая застройка: кирпичные дома о трех этажах со здоровенными лоджиями. Жители гордились квартирами: планировка, действительно, прекрасная, расчитанная на молодых жителей с детьми. А теперь уж бывшие «молодые» доживали свой век кое-как: местные власти отопление даже толком не давали: батареи чуть теплые.

Дом культуры, обновленный дикой фиолетовой краской, сиял пластиковыми окнами. На месте конторы расположился сетевой магазин с аптекой. Интернат перелицевали в ясли, а сами ясли превратились в «графские развалины». Вот и все перемены.

Даже к родительскому дому подходить не хотелось: на месте детской площадки, где раньше «жили», любовно вырезанные из дерева мастером, медведи, вороны, лисицы и зайчики, сгрудившиеся вокруг настоящей Бабки-Ежкиной избушки, находился пустырь с одной единственной скамеечкой, выкрашенной краской все того же ненормального цвета.

Полина припарковалась к магазину: закрыто на ремонт. Но напротив работала частная лавочка. Не вымерли, однако, местные коммерсанты. Звякнул колокольчик, и Поля оказалась в малюсеньком помещении, набитом товарами под самый потолок. Знакомые запахи: рыба вперемежку с пролитым пивом, хлорка, так и не сумевшая перебить амбре чего-то явно подпорченного. Под стеклом витрины – заветренная «краковская» и сардельки. Самодельные, коряво подписанные «Туш-ка свиННая», ценники. Прямо, ностальгия, черт бы ее драл!

Около контрольных весов – группа бабусек, тихо передающих друг другу местные сплетни. За прилавком – продавщица, потрепанная тетка с фонарем под левым глазом – беседует на повышенных тонах с местным алкашом. Наверное, тот требовал «маленькую» под запись, а она ( кобыла драная – со слов жаждущего остограмиться) не давала.

Чтобы не встревать в «деликатную беседу», Полина отвернулась, рассматривая полки с печеньем. Глаза разбегались: тут и шампунь рядышком с хлебом, и соль со стиральным порошком по соседству, и даже древние пакетики с «Инвайтом» - просто добавь воды. Ералаш!

Парочка не обращала никакого внимания ни на бабок, ни на Полю. Взаимная ненависть сделала продавца и алкоголика глухими и слепыми! Полине ждать окончания разборок некогда – на кладбище нужно успеть до обеда, там ведь дел невпроворот!

- Простите, что отвлекаю! – перебила «голубков» Полина, - мне, пожалуйста, пятилитровую канистру воды без газа. Пакеты для мусора, попрочнее которые, есть?

Продавщица взглянула на Полину и вдруг… застыла. Открыла рот. Закрыла. И вдруг расплылась в улыбке.

- Полька-а-а! Ты ли это-о-о? Здравствуй!

Полина смотрела, смотрела на тетку, смотрела… И, наконец, узнала ее. Краска мгновенно поползла по лицу Поли, не пощадив даже ушей. Перед ней, во всей красе запущенных сорока пяти лет, стояла Ленка Самохина, одноклассница, заклятая подружка и… соперница.

Вот вся жизнь буквально перед глазами пронеслась…

Дружила Полинка с Леной с детского садика. Нет, с младенчества, наверное. Родители их жили тогда в коридорке. Девчонки – под совместным, коллективным, молодежным присмотром. Мамы вместе растили и воспитывали дочек, на пару бежали в ясли, таща за собой санки с закутанными по самые брови чадами. Частенько сменяли друг друга при кормлении: Ленкина мама занята – Полькина мама Леночке грудь даст. И наоборот. Так и звали девок: молочные сестры.

В День Знаний сообща наряжали Леночку и Полечку в свеженькие фартучки. Вместе ревели над палочками и загогулинками в прописях – вчетвером.

Новый год, Первомай – всей большой семьей праздновали. На демонстрацию, на лыжную прогулку, на пикник, в парк – мужики впереди, девки – на отцовских плечах, мамы следом волокутся! Потом переехали в новый дом, правда, в разные квартиры. Но новоселье всем табором отмечали. Жизнь!

С годами взрослых затянул водоворот проблем – не до праздников. В магазинах – шаром покати, ферма, детский сад, РММ – закрыли. Гуляйте, дорогие односельчане, жрите, что хотите, государству не до вас! Все равно, Полина и Елена – не разлей вода. Ближе сестер родных были, дружба – навеки!

Ленка попроще была. В школе с тройки на двойку перебивалась. Больше о шмотках думала, да о парнях. А Полина, наоборот – такая, в себе, девочка: училась на отлично, вела дневник и мечтала о принцах из сказки. Возвышенная дурочка в розовых очках. Лена – земная. Полька витает в небесах. Что их могло связывать? Да ничего! Однако любили друг друга, тайнами делились, мечтали на пару. Поля хотела стать учительницей. Лена хотела выйти замуж за кооператора.

Но «замуж за кооператора» - не сложилось. Втрескалась, вляпалась, втюрилась, вмазалась, влюбилась Елена в Андрюху. А этот Андрюха был, что называется, «оторви чердак». Хулиганистый, дерзкий, мягкий на шаг, и острый на слово. Где какая заваруха – там и ищи Андрея.

- Антихрист! – плевались старухи.

- Будущий уголовник! – говорил мастер ПТУ.

- Реальный пацан! – восхищались парни.

- Нормальный мужик, - улыбались местные братки.

- Наказание Божье! – плакала Андрюхина мать.

Ленка ни словечка ведь Полине про своего «прынца» не сказала. В тайне держала. Ходила с очумелыми глазищами, помалкивала. А рассказать было, про что. Пока Поля зубрила геометрию, Елена утопала в любви. Со всеми вытекающими. С поцелуями, объятьями и прочими запретностями. И… молчала как партизан.

Поля уже подала документы в Горбунки. Тряслась из-за будущих экзаменов. Но все прошло благополучно: и окончила школу отлично, и в учебное заведение поступила. Выскочила с междугороднего автобуса, легкая и счастливая. Запрыгнула в родную «Двойку», чтобы быстрее довезти до матери радостную весть. Разрумяненная, с блестящими глазами, нарядная, вдруг встретилась взглядом с Андрюхой, стоявшим на задней площадке автобуса. Взрыв? Молния? Цунами?

Неважно. Но шарахнуло Полю так, что она и пришла в себя не сразу.

Серые глаза. Брови вразлет. Мужественный рот. Гибкий и опасно спокойный, как пружина часового механизма, притороченного к бомбе: тик-так, тик-так. Осторожно! Лучше обойди.

А он, змей, почувствовал что-то. На остановке спрыгнул, дождался Полю, и – хвать ее за талию. На землю опустил. И в глаза ей своими серыми очами впился, сверлит, до нутра сжигает, до головешек! Руки горячие на талии – сердце огнем пылает. Губы к губам прижались, прямо при всем честном народе поцеловались, никого не стыдясь! Все так и ахнули! Вот времечко пошло, вот это нравы нынче!

До самой осени Поля работала, маме на огороде помогала, по дому крутилась, а в голове – Андрюха, Андрюха, Андрюха – неотступно, постоянно, каждую секунду. Крепко засел в сердце. Не выдернуть!

Ленка в гости придет, а эта шалая ее не слышит, вся в себе…

А по поселку ползут разговоры и разговорчики. И обухом по Ленкиной голове:

- Твой кавалер с Полькой крутит, а ты, растыка, и уши развесила!

Прибежала. К стенке прижала. Поля ей во всем созналась.

- Ты что творишь? Тебе жить надоело? Эй! – Ленка плачет, кричит, пощечины Польке отвешивает.

- Творю. Не твое дело! Он тебе не муж! – Поля каменная. С места не сдвинешь и слезами не проймешь.

- Так ведь я живу с ним!

- Ну и что?

И это девочка-ромашка, мечтательница, отличница и пример для подражания? Будущий педагог? Стыды-ы-ы-ы…

Осенью уехала Полина в Горбунки. У Ленки от сердца отлегло. Не знала она, простая душа, что Андрюша в эти самые Горбунки дорожку уже проторил. Каждые выходные – к Польке ездил. У них там пожар, взрыв, страсть, кино! А Ленка в больнице в это время на учет становится. Срок – восемь недель!

На каникулы Полина домой приезжает, а ей люди в лицо грязные слова кидают. В магазин идет: шепоток со всех углов: ш-ш-ш-ш-ш. Одноклассницы не здороваются. Как прокаженную, Полю за километр обходят. Мать дома трепку закатила – хоть обратно на автобус беги! Поутихла потом маленько. А в квартире – как в склепе, холодно и стыло, невмоготу!

Вечером в дверь позвонил кто-то. Открыла Полина: стоят. Оба.

- Ну, и что мы будем делать? – у Ленки глаза сухие. Щеки впалые.

Андрюха – глаза в пол. И куда же твоя смелость подевалась, милый? Где же ты удаль растерял? Что же не дерзишь, не целуешь, не околдовываешь?

Все молчали. Дела нешуточные. Доигрались. У Лены пузо скоро на нос полезет.

Все трое по стеночке сползли. Думают. Раньше думать надо было! Полине страшно. Рядом судьба ее, жизнь ее, весь-весь, до капельки свой, до последней родинки… А не возьмешь! Не твое! И не суд это решил, не общество, а существо в Ленкином животе.

Оторвала с кровью, с мясом, с дикой болью от себя. Оторвать – оторвала, а забыть не смогла. Всю жизнь, каждый день, каждую ночь ЕГО вспоминала! Не было никого лучше его, хоть и подлец, и распутник, и пройдоха… Ой, овца глупая, ой дура…

Замуж вышла. Родила близнецов. Назло всему миру одного из них назвала Андреем. В поселок больше не приезжала: мать с отцом сами в гости наведывались. Как же, Питер, большой город, цивилизация… Про Ленку – ни гу-гу. Табу на всю жизнь. Один только раз папа оговорился, мол, у Ленки тоже двое. И старшенькая по маминой дорожке пошла: учиться не учится нигде, зато ребеночка быстренько состряпала. Сидит, мол, на мамкиной, да на бабкиной шее… А этот… опять в тюрьме.

***

- Андрюха! Чего застыл? Что же не обнимешь свою любовь? – крикнула вдруг Ленка.

Поля медленно повернула голову, взглянула на алкаша… О, Господи… В кого же ты превратился? Где глаза твои отчаянные? Где твоя стать?

Перед Полиной стоял тощий, грязный, беззубый, опустившийся человек. Он, раскачиваясь из стороны в стороны, вдруг ощерил безобразный рот и загоготал:

- Да ну… Ленка (ать-ать-ать), вот ты дура! Че ты несешь? Моя-то молоденькая была, худенькая, а это – толстая и старая! Гы-гы-гы. Изо рта алкаша несло как из преисподней.

Полина съежилась вся. Бабки у весов навострили ухи. Интересно стало в магазине!

- Че, ты, сестра молочная? Куда ты? Ишь ты, фу ты, ну ты! Вали, вали отсюда! Интеллигенция вшивая! Всю жизнь мне испоганила, ЕМУ( она указала на Андрея) испоганила, а туда же! – Ленка орала вслед.

А Полина вышла из магазина. Завела двигатель и уехала из поселка.

— И что же делать? — пугаясь собственного голоса, спросила женщина.

— Я бы добавил немного топота, — сказал Савельич и приказал мне записывать.

— Топота? — переспросила хозяйка.

— Да. Детского. Я так понимаю, у вас дети уже выросли и переехали?

— Выросли… — повторила за ним хозяйка. — Переехали.

— А когда с вами жили, у вас проблем с творчеством не было, так?

— Верно. Но не уверена, что здесь есть связь. У меня тогда, с детьми-то, времени почти не было. Даже когда они в институты поступили, мне приходилось выкраивать минутки на творчество, ловить моменты. Я так радовалась, что времени стало больше на себя и на картины, когда они разъехались. Да и не буду же я просить дочку с сыном ко мне вернуться, — развела она руками.

— И незачем. У них свои уже дети — ваши внуки.

— Всё так, — продолжала соглашаться женщина.

— Но вы их сюда не приво́дите… — Савельич внимательно изучал взглядом жилье.

— Нет, я сама к ним езжу. Они гиперактивные очень: всё хватают, ломают, бросают — за ними глаз да глаз нужен. А я столько времени и средств положила на то, чтобы из квартиры студию сделать. У меня же тут картины повсюду, краски. Дети всё разнесут, — она словно оправдывалась, косясь на свои работы.

— Ну, значит, мы вам топота сверху добавим, — нашелся с решением мастер.

— Как сверху? — испугалась клиентка. — Дети по потолку будут бегать?

— Почти, — кивнул Савельич. — Соседей с детьми сверху подселим. А то там тишина такая, будто мы тут в гробу, а сверху могильная плита.

— Так ведь я же на последнем этаже живу! — ахнула женщина.

— Так мы надстроим, какие проблемы? — Савельич улыбнулся мне, и я тут же подхватил:

— Да-да, надстроим! Опыт имеется, с архитектурным бюро связи прочные, а управляющие компании — наши клиенты и друзья.

— Не надо! Не надо сверху! — воскликнула заказчица.

— Поздно. У нас строго: если заявку сделали, то заднюю дать не получится, — Савельич кивнул мне, и я тут же зафиксировал это в тетради.

— Давайте я лучше внуков в гости позову! У меня же как раз скоро этот, как его…

— Юбилей? — спросил Савельич.

— Да какой юбилей, — махнула она рукой. — Блинный день. Мы с соседкой каждый месяц устраиваем посиделки. Это единственный день, когда у меня гости: сидим на кухне, болтаем, чай пьем, делим на двоих гору блинов. А в этот раз соседка сказала, что не сможет — уезжает в санаторий.

— Вот и прекрасно, — хлопнул в ладоши Савельич. — Зовите внуков в гости, а для картин и красок мы вам саморезы вкрутим и полки повесим. Будете на время визита родных убирать и развешивать. А в отсутствие громкого топота вот вам рецепт на более мелкий и постоянный — так сказать, долгосрочный курс.

Савельич достал из кармана блокнот, что-то написал, вырвал листок и протянул клиентке.

— Один… кот… — еле разобрала женщина почерк настройщика тишины.

— Или кошка — как аналог, — подмигнул ей Савельич. — Через месяц позвоните и доложите о результате, — сказал он и, приказав мне бежать за инструментом, начал прикидывать, куда вешать полки.

На следующем объекте нас встретила взвинченная супружеская пара, требовавшая немедленных решений. Первым начал описывать проблемы молодой хозяин:

— Соседи задолбали! У одних постоянно музыка орет, у других — телек с самого утра вещает ментовские сериалы…

— А вот эти, — перебила его хозяйка, показав на одну из стен, — могут пылесосить по три раза на дню! Мы тут с ума сходим!

Савельич молча слушал жалобы, а мне пока предложил отложить в сторону конспект. Когда хозяева наконец умолкли, мастер провел беглый осмотр и параллельно указал мне на истинные причины шума.

— Вон, видишь полоску пыли под кроватью? — шепнул он мне на ухо.

Я кивнул.

— Это — шум, — заключил Савельич. — На кухне посуда со вчерашнего дня не вымыта — тоже шум.

Мы прошли в ванную комнату и увидели хаотично расставленную повсюду косметику и средства личной гигиены.

— И это он, — самодовольно улыбнулся мастер. — А еще носки возле занавесок, обувь, брошенная мимо обувницы, и… — Савельич жестом предложил проследовать за ним к хозяевам, которые что-то бурно обсуждали в гостиной.

— Какое, по-вашему, может быть решение? — обратился мастер к молодым людям.

— Полная звукоизоляция! — тут же ответила женщина.

— Да какая звукоизоляция? Квартира в два раза меньше станет, знаешь, сколько из-за таких вещей квадратов срезается? — тут же возразил ей супруг.

— А ты как будто разбираешься! То же мне строитель, — закатила она глаза. — Всю жизнь в офисе просидел и уже знает, сколько там чего срезается!

Спор разгорался с каждой секундой, а Савельич с улыбкой переводил взгляд с супругов на стены, как вдруг за одной из них послышался рев пылесоса.

— Вот! Слышите! О чем я вам говорила! И это уже в четвертый раз за сегодня! — переключилась на нас клиентка.

— Мне всё понятно, — сказал Савельич и приказал мне вести запись его рекомендаций: — Закажите посудомоечную машину, робот-пылесос, сушилку и возьмите вот это, — Савельич протянул им вырванный листок, а еще два пустых блокнота и ручки.

— Зачем это? — в один голос спросили недоумевающие заказчики.

— Каждый раз, когда кто-то из вас захочет предъявить другому претензию или устроить скандал, пусть изложит свои мысли на бумаге и молча передаст их. Писать можно всё что угодно, но произносить вслух — нельзя.

— Как это поможет? — недовольно хмыкнула хозяйка. — Мы вам про соседей, а вы нам про нас.

— Ваши соседи действуют зеркально. Они не хотят слышать вашу ругань из-за пыли, посуды и прочих мелочей. Я так понимаю, вы постоянно ругаетесь по бытовым вопросам?

Оба супруга молча отвели глаза.

— В общем, так они пытаются заглушить вас. Со временем у них это может войти в привычку, и они окончательно разучатся вести себя тихо. Но шанс всё исправить еще есть. К тому же ваши претензии друг к другу станут более структурированными и взвешенными. Посудомойку мы вам установим, как только купите. Вот адрес магазина, по промокоду «Савельич» вам сделают скидку, — выудил он из кошелька визитку и предложил мне удалиться как можно скорее. — Звоните через месяц, обсудим результаты, — сказал он уже за порогом.

Следующий заказ был в частном доме. Нас встретил молчаливый мужчина и устроил тихую экскурсию. Он ничего не рассказывал, просто водил нас по комнатам, а в конце спросил:

— Скажите, а люди вашей профессии слышат души предметов, или вещей, или… зданий?

Я, признаться, подумал, что он тронулся умом, но Савельич быстро подтвердил:

— Слышим.

— Понимаете, мне кажется, что из дома ушла душа, — сказал клиент. — Год назад не стало моей супруги, и, чтобы совсем не раскиснуть, я решил доделать ремонт, который мы начали, когда приобрели дом. И вот неделю назад я закрепил последний плинтус, а душа дома куда-то испарилась. Понимаю, звучит глупо, но мне кажется, что я прогнал ее, закончив этот ремонт…

Это и правда звучало глупо, но я промолчал, а Савельич начал задавать странные вопросы: в какой части дома супруга бывала чаще всего, чем увлекалась, что любила и так далее. Так мы узнали, что она обожала готовить, танцевать, часто запускала в дом сквозняки. О других привычках нам тоже было доложено. Савельич требовал от меня четкого конспекта, нельзя было упустить ни единой детали.

— Вам придется на пару дней съехать, — сказал мастер хозяину по итогу сбора всех данных. — Так нужно, чтобы не спугнуть душу, когда мы вернем ее обратно.

Мужчина без колебаний согласился и, собрав вещи, тотчас уехал к брату.

Два дня мы ослабляли саморезы, расшатывали петли, расширяли зазоры, разбалтывали крепления и проделывали еще массу малополезных операций, после которых полностью отремонтированный дом наполнился треском, скрипом, тарахтением и шепотом сквозняка.

— Гарантия — месяц, — сказал Савельич, вручая ключи хозяину, когда всё было закончено.

***

Признаюсь, работа эта мне поначалу не понравилась. Я был уверен, что мы занимаемся шарлатанством и вредительством, а потому собирался дотянуть до конца месяца и, получив зарплату, просто уйти. Но потом начались звонки от первых клиентов, и принимать их должен был я — чтобы учиться работать с обратной связью.

— Вы были правы! Господи, как же вы были правы! Я даже не знаю, как вас благодарить, — раздался в динамике знакомый голос художницы. — В квартире стало намного уютнее, после того как дети начали оставлять мне внуков. Времени на творчество, конечно, поубавилось, но оно и к лучшему. Теперь при первой же возможности я берусь за кисти и даже не задумываюсь над тем, что буду изображать, а просто рисую. Нет времени думать, понимаете? В любой момент могут топотыг этих подбросить, а за ними глаз да глаз. Да и котяра мне скучать не дает. Носится как угорелый, всё сшибает, жутко бесит, но зато какой у него аристократичный профиль… Я ему целую серию рисунков уже посвятила. Собираю выставку.

Следующими во входящих была та парочка с шумными соседями. Вернее, они не звонили, а написали длинное и очень содержательное сообщение. Причем грамматически оно было настолько выверенным и красиво сложенным, что хотелось распечатать и повесить в рамочку. Супруги разучились ругаться вслух. Совсем. Каждый раз, когда дело доходило до очередной ссоры из-за разбросанных носков, косметики или еще какой-то ерунды, они садились за стол и начинали эпистолярную битву покруче, чем у Ленина с Троцким. С посудой и пылью на полу теперь разбирались машины, и градус напряжения постепенно падал, пока не сошел на нет. Соседский шум снизился на девяносто процентов. Это была настоящая победа нашей фирмы.

Вот только мужчина с душой дома так и не позвонил. Вместо этого он сам наведался в контору и лично пожал нам с Савельичем руки.

— Вернулась, — вытер он подступившую слезу, — вернулась душа. Каждый день ее теперь слышу. Вы даже не представляете, как мне сейчас хорошо! Словно жена снова рядом — танцует на кухне, раскрыв окна, и готовит нам чай, пока я пишу проект… Я буду вас рекомендовать. И на сайте отзыв оставлю, — сыпал он благодарностями, пока эпитеты не закончились.

— Неужели кому-то надо, чтобы дома были посторонние звуки? — спросил я у Савельича, когда клиент ушел.

— У каждого свой уровень тишины. Кому-то надо, чтобы дома было как в вакууме, а у кого-то вакуум внутри, даже когда снаружи играет оркестр, — пояснил мне мастер. — Тут, понимаешь ли, надо проводить четкий анализ, собирать данные, общаться с человеком, а только потом, разобравшись в источнике шума, настраивать эту самую тишину. Если готов, то оставайся, работы у нас много. А если нет, то лучше поискать другую профессию…

— А ты, Савельич, как думаешь, получится у меня настраивать без твоей помощи? — спросил я, ощущая неуверенность.

— А что ты чувствовал, когда клиенты искренне благодарили тебя за помощь?

— Не знаю… — признался я и задумался. — Спокойствие, наверное. Я рад, что всё было сделано верно, что мы никого не обдурили и всем помогли. Не хотелось бы заниматься чем-то нечестным…

— Значит, всё получится, — пожал мне руку мастер. — Добро пожаловать в настройщики тишины.

Не чувствовала, как её везли в том же самом автомобиле в ветеринарную клинику, как оперировали, собирая раздробленные кости, как накладывали гипс.

Потом долгая ночь кончилась. Герда попыталась пошевелиться – и не смогла. Её охватил ужас, она тонко заскулила, не понимая, что с ней происходит. Потом, пересилив себя и собственный страх, она попыталась приподнять голову. Потом вернулась чувствительность в передних лапах. Вместе с ней вернулась и боль, затаившаяся где-то глубоко в её несчастном, разбитом теле.

Герда заплакала, жалуясь кому-то неведомому. Ей хотелось, чтобы маленький хозяин оказался рядом, посидел с ней, погладил, говорил что-то успокаивающее.

Однако вместе него пришел незнакомый человек. Он посмотрел на Герду, почесал её за ухом, осмотрел и покачал головой:

— Похоже, задние лапы останутся парализованными, — произнес он, качая головой. — Бедная собака...

Герда понимала, что её жалеют, и скулила, тоненько и надрывно. Слов она не понимала, однако чутьё подсказывало, что с ней случилось что-то очень нехорошее...

*****

Ветеринарный доктор оказался прав: чувствительность к лапам так и не вернулась. Герда с трудом могла ползти, опираясь на передние лапы и таща за собой бесполезную теперь заднюю часть.

Она жила в ветклинике уже месяц и очень тосковала по дому, по своему маленькому человеку. Она не знала, что вместо него в клинику приходили родители.

Когда им сказали, что Герда никогда не сможет ходить, они долго совещались и решили оставить её здесь. Отец мальчика стыдливо сунул ветврачу несколько крупных купюр.

— Не осуждайте нас, — попросил он, отворачиваясь. — Мы много работаем, почти не бываем дома. А за собакой нужен будет уход. У нас просто нет столько времени, поймите!

Наверняка же есть какие-то приюты для таких животных? Мы были бы очень признательны...

— Я что-нибудь придумаю, — ответил ветврач.

Он уже не в первый раз видел, как хозяева вот так предавали своих питомцев, не решаясь взять за них ответственность. Он не судил их, нет.

Это действительно тяжкий труд – заботиться о несчастной калеке, выхаживать, кормить. Любить... На людей не всегда хватает времени, а тут – просто собака, попавшая в беду.

— Может, лучше её усыпить? Чтобы не мучилась? — спросила женщина.

Доктор не ответил, и они быстро ушли, придумывая оправдания самим себе.

Сыну они сказали, что Герда умерла. Он долго плакал, но дети умеют забывать своё горе. Иногда он вспоминал таксу и думал о том, что такая хорошая собака наверняка попала в собачий рай...

*****

Но Герда выжила. Подвижность не вернулась, но добрый человек обратился к друзьям. У него и вправду были хорошие знакомые в приюте для животных, и сообща они придумали, как помочь Герде снова начать двигаться.

Задние лапы ей теперь заменили колеса, и она постепенно научилась пользоваться своей инвалидной тележкой. Её навещал ветеринарный врач, он следил за состоянием её здоровья и часто разговаривал с таксой:

— Знаешь, иногда нам кажется, что всё кончено и ничего хорошего больше не случится, — говорил он, почёсывая собаку за ухом. — Однако любой финал может стать началом другой истории, и она может быть счастливой. Ты меня понимаешь?

Герда слушала его голос и жалела о том, что не может, как прежде, вильнуть хвостом. Сейчас, когда боль постепенно уходила, а колёса позволяли ей передвигаться, она уже не казалась самой себе самым несчастным существом на свете.

Вдруг доктор прав, и с ней случится чудо? Ей было совсем неплохо здесь, в приюте, её любили, часто гладили, но она, как и все мы, мечтала о собственном доме и своём человеке...

Возможно, вы мне не поверите и назовёте эту историю сказкой, но если в чудо верить так, как верила в него Герда, оно случается!

Чудо вошло в жизнь маленькой таксы вместе с усталой грустной женщиной по имени Валентина.

Потом она будет качать головой и рассказывать, что и сама не знает, отчего решила заглянуть в тот день в питомник. Она обошла все клетки и вольеры, но так и не смогла решить, кто из здешних мурчащих и лающих обитателей сможет отогреть сердце её дочери.

— У нас есть особый питомец. Такса, — видя её нерешительность, сказала ей девушка-волонтёр Маша. — Думаю, вам нужно взглянуть на неё! Она очень славная.

Маша особо не надеялась, что женщина захочет забрать собаку. Наверняка ей хочется здоровую, игривую кошечку или собачку.

А Лиска (так в приюте назвали Герду из-за её ярко-рыжей шёрстки), хоть и была замечательной собакой, но требовала особого ухода. Так что вряд ли, вряд ли...

— Я хочу забрать эту собаку, — неожиданно услышала Маша.

Валентина стояла возле вольера. Её глаза были наполнены слезами, она неотрывно смотрела на собаку с инвалидной тележкой.

— Вы же понимаете, что за Лиской нужен особый уход? — осторожно спросила Маша. — Может, ещё посмотрите?

— Вы не понимаете, — прошептала женщина. — Моя дочь... Она ходит в горы, увлекается альпинизмом... Точнее, увлекалась...

Она... она упала и повредила позвоночник. Почти год провела в инвалидной коляске. Врачи говорят, что она сможет ходить, нужно много тренироваться, через страх, через боль.

Но Вера боится! Она даже не пытается, говорит, что неудача сломает её окончательно. А вдруг, увидев, как Лиска справляется со своей бедой, она решится встать с коляски?!

Маша смотрела на неё во все глаза. Эта женщина действительно хочет взять на себя такую ответственность? Она будет ухаживать сразу за двумя страдающими созданиями?!

Неужели она и вправду справится? Или поймёт, что переоценила свои силы, и вернёт Лиску обратно в приют? Собачка не заслужила ещё одного предательства!!!

— Я хочу забрать эту собаку, — повторила женщина.

*****

Такса, которая теперь откликалась на кличку Лиска, сильно волновалась. Ей нравилась женщина Валентина, которая забрала ее из приюта.

Хотя Маша ей тоже нравилась, но сейчас собака понимала – её везут в дом, у неё снова будет самая настоящая семья!

Возможно, они даже смогут полюбить её такой, какой она стала сейчас... Сама она была готова любить их уже сейчас и всем своим преданным сердцем!

— Мама! Зачем?! Убери её! — девушка в инвалидном кресле закрыла лицо руками и зарыдала.

Валентина смотрела на неё растерянно, такса забилась в дальний угол комнаты и заскулила. Она понимала, что девушка не хочет её любить.

И ещё она понимала, что внутри у той – те же боль и отчаяние, какие были у неё самой.

— Нет, — твердо сказала женщина. — Лиска будет жить с нами. Она ни капли не виновата в своей беде. Это маленькая, но очень мужественная собака. И пусть лапки ей заменили колёса, она хочет жить и радоваться жизни!

Бери с неё пример! Если тебе так невмоготу видеть её, то она поживёт у меня. Идём, Лиска!

*****

Проходили дни...

Лиске нравился этот новый дом, и эта женщина с добрым голосом тоже очень нравилась. Однако её постоянно тянуло туда, в комнату, где жила грустная девушка Вера.

Иногда Лиска видела, как она выезжает в сад и подолгу сидит там, глядя на увядающие листья деревьев.

Вот бы туда, к ней, посидеть рядом, помолчать, и чтобы девушка, которая не хочет быть ее хозяйкой, поняла, как сильно Лиска нуждается в её любви!

Однажды она услышала, как девушка плачет. Собачье сердце сжалось, и такса заскребла лапкой в приоткрытую дверь, а потом тихонько двинулась туда, куда ей не разрешалось заходить.

Подобравшись к коляске, она, набравшись смелости, лизнула опущенную руку.

Девушка вздрогнула и посмотрела на нее. И не прогнала. Наоборот, заговорила:

— Ты ведь понимаешь, что мы с тобой одинаковые? Две калеки, которых никто не полюбит!

Лиска возмущённо тявкнула. Какие глупости она говорит! В этом доме столько любви, что хватило бы на сотню маленьких собачек и печальных девушек!

— Ты что, понимаешь, о чём я говорю? — удивилась девушка. — Ты споришь со мной?

Такса тявкнула снова и лизнула ей руку, а потом, осмелев, потянула за штанину.

— Нет, нет и ещё раз нет! — вскрикнула девушка.

Однако собака не уступала и тянула её, тихо рыча.

— Да пойми ты! Мне страшно! — крикнула девушка. — Оставь меня в покое!

Лиска остановилась. Она отошла-отъехала в сторону и раздумывала, что теперь делать. Они молча смотрели друг на друга.

"Посмотри на меня, — говорили глаза маленькой таксы. — Я должна была умереть – и выжила. Вместо задних лап у меня колёса, и это навсегда.

А ты можешь снова почувствовать свои ноги, но даже не пытаешься сделать шаг... Это очень страшно, знаю. И всё равно – попробуй!"

Валентина вышла из дома в тот самый момент, когда её дочь, опираясь на коляску, осторожно опустила ноги на траву. А потом встала, шатаясь, хватаясь за кресло. Встала!

Женщина зажала себе рот, чтобы крик не вырвался и не напугал девушку. А Лиска заливисто лаяла, повизгивая от восторга.

— Я их чувствую. Ноги... — растерянно сказала девушка. — Кажется, я снова буду ходить...

Что будет дальше, спросите вы? Как бы мне хотелось написать сказочный финал...

Но нет, девушка уже больше никогда не пойдёт в горы, а маленькая такса так и будет передвигаться при помощи тележки.

И всё же чудо уже случилось, потому что они всегда будут любить и помогать друг другу. И это уже не сказка, а гораздо, гораздо лучше!

Вот только легче ему не становилось. Что ему эти слова: «Крепись», «Сочувствую», «Духом не падай»?

Никакие слова, даже самые теплые, не заменят ему Хаврошечку. Только она одна могла успокоить его.

Причем не словом, а всего лишь взглядом своих прекрасных карих глаз. Улыбкой своей лучезарной. Глянет на него, улыбнется, и на душе сразу хорошо так становилось. А теперича что? Нет её больше.

Долго думал Савелий.

Сидел на кровати, подперев дрожащий подбородок кулаками, и думал: «Зачем жить ему без Фроси?».

Решил, что уйдет в лес.

Сейчас зима, по ночам мороз крепчает. Ляжет где-нибудь, заснет и не проснется больше.

«Ты только иконы в храм отнеси!» — просила его Ефросиния, когда он возле нее в комнате сидел и постоянно отворачивался, чтобы слез его не видно было. «Да никогда я в храмы те не ходил, и сейчас не пойду, — думал Савелий, закрывая калитку и направляясь в сторону леса. — Добрые люди найдут и отнесут».

Ефросиния женщиной была глубоко верующей и каждый божий день утренние и вечерние молитвы читала перед иконами.

Савелий же в веру православную шибко не ударялся, хотя всегда, когда проходил мимо икон, крестился. Сначала делал это, чтобы жена не серчала, а потом вошло в привычку. Даже сейчас, выходя из дома, он перекрестился.

Двигаясь в сторону леса по заснеженной дороге, Савелий был задумчив.

Под ноги не смотрел, по сторонам тоже. Жену свою вспоминал. Лицо её доброе, руки её теплые, голос. «На что ты меня, Хаврошечка, оставила одного? Неужто думала, что я один без тебя жить смогу? Что жизни этой радоваться буду, как раньше? Нет, не смогу и не буду. Жди меня наверху. Да пирогов напеки моих любимых…».

Погруженный в тягостные раздумья, Савелий не сразу понял, что не один. Рядом с ним кто-то был.

Он осмотрелся по сторонам, но ни одной живой души поблизости не увидел. Вперед посмотрел, и даже к небу голову поднял. НИКОГО!

Но в то же время его не покидало странное ощущение, что не один он идет сейчас по дороге. Что есть рядом кто-то. Савелий посмотрел вниз и понял, что еще не тронулся совсем умом.

Рядом с ним, неуклюже перебирая короткими лапками, бежал маленький щенок.

Правда, очень странный.

«Это какой же ты породы?» — никак не мог понять Савелий, с любопытством рассматривая сие чудо.

Мордочкой щенок был похож на овчарку, но пропорции тела были нетипичные для овчарок.

«И чего мы тут делаем?» — спросил Савелий, аккуратно поднимая щенка с холодной земли.

Спросил, а потом еще раз осмотрелся по сторонам. Но людей вокруг не было. «Опять, что ли, городские?». К ним в деревню частенько привозили домашних животных. Привозили и оставляли одних в надежде, что кто-нибудь приютит. Сейчас, видимо, было то же самое, потому что на улице уже вечерело и все по домам сидят. А раз щенок один тут бегает, рядом с дорогой, то очевидно, что выбросили.

Долго думал Савелий, как ему правильно поступить. И жить было невмоготу, и щенка было жалко очень. Пропадет ведь. Не доживет сие чудо до утра. Принял единственное правильное решение в данной ситуации.

Он засунул щенка себе под тулуп и не спеша направился в сторону своего дома. «Потерпи Хаврошечка. Потерпи, пока щенка не пристрою».

Вот только пристроить собачонку ему не удалось. Никому такой странный щенок не был нужен. Вот если бы "кавказец" или "немец" был, такого бы с удовольствием взяли.

Пришлось тогда Савелию лично заняться его воспитанием. Ну а куда его девать? Так и стали они жить вдвоем.

С его появлением в доме стало уже не так пусто.

А по вечерам, когда хозяин «выл на Луну» от тоски, щенок ему «подпевал», как мог. Вместе они скучали по Фросе, хотя последний её и не видел никогда.

Как позже оказалось, щенок относился к «бабьему царству», поэтому Савелий назвал девочку Найдой.

А буквально через пару месяцев к его двору «причалил» еще один интересный пассажир.

Кот. Точнее совсем еще котенок.

Найда нашла его возле калитки. Ходил Савелий с ним по деревне в поисках хозяина, однако найти его не удалось.

Пришлось и кота оставить себе.

Новый член семьи оказался «мужиком», с наглой мордой и средней пушистости.

Постоянного имени у него долго не было. Сначала Савелий называл его «Кудаполезом», потом «Ногохватом». И только когда кот повзрослел и немного остепенился (а еще обленился в край) — у него появилось имя. Гладислав. Потому что очень он любил, чтобы его гладили. Не просто любил, а еще и требовал.

Очень переживал Савелий, что Найда с Гладиславом, когда повзрослеют окончательно, будут в его доме разборки устраивать. Но ничего такого не случилось. Подружились они. Да не просто подружились — лучшими друзьями стали. Наблюдая, как его подопечные ладят друг с другом, Савелий не мог нарадоваться. Любо-дорого посмотреть на такое.

«И зачем только люди от животных избавляются? Ну или зачем тогда берут, если любить их не умеют?» — думал старик.

Думал, но не осуждал. Бог им судья. А его дело маленькое. И по правде говоря, людям тем он благодарен, которые животных выбросили. Рад он был, что у него теперь есть Найда с Гладиславом. Они и скучать ему не дают, и ночью с ними в обнимку засыпается быстрее.

Незаметно пролетел год.

Если раньше Савелию один день казался вечностью, то сейчас год как один день.

Гладислав из озорного котенка превратился в вальяжного кота, и его любимым занятием было ничего не делать. Другие пусть делают: кормят, гладят, лелеют.

А Найда, наоборот, была очень активной. Поэтому её Савелий и брал с собой на рыбалку. А Гладислав же на время их отсутствия за главного оставался в доме.

Впрочем, совсем лежебокой он не был. Если проберется в дом мышь, непременно поймает, за что получал от хозяина щедрые комплименты и самую большую рыбку из улова.

Пироги печь Савелий не умел, поэтому рыбу, которой приносил немало, либо жарил, либо уху из нее варил. А летом развешивал её у себя во дворе и сушил.

Зима выдалась на удивление теплой и малоснежной, а вот в начале марта «взбунтовалась» не на шутку. Уже неделю небо хмурое-хмурое, а за одну ночь снега навалило почти по колено. Но Савелий, несмотря на погоду, все равно пошел на рыбалку. С утра пораньше взял с собой Найду и ушел на озеро. А Гладислав, проводив их взглядом, сладко потянулся, улегся на другой бок и снова задремал.

Проснулся он от того, что во дворе кто-то тихо переговаривался. Люди были незнакомые.

Даже не деревенские.

Деревенских кот легко по интонации угадывал: они еще возле калитки начинали громко орать, а эти шептались под дверью.

Гладислав спрыгнул с кровати и подошел к двери. Чужаки продолжали переговариваться и еще чем-то звенели. Противный такой звук, металлический. Кот даже уши прижал к голове, чтобы не слышать его.

Тем временем два паренька во дворе спорили:

— Вовка, да что ты возишься с этими ключами?

— Потому что так надо.

— А если не один не подойдет? Давай я лучше «фомкой» разок-другой поддену, и все дела. Ну холодно же.

— Ты в прошлый раз поддел... Такой шум стоял, что все соседи сбежались. Нет, Димыч, нужно по-тихому.

Двое молодых только недавно прибыли из мест не столь отдаленных, и первым делом решили обзавестись чужим добром. В городе вероятность попасться выше, поэтому отправились они в «турне» по деревням. Вычислить, что хозяев нет дома, очень просто: если из дымохода дым не валит, значит, нет никого. Во всей деревне таких домов оказалось только два. Первый тот, где Савелий жил, а второй заброшенный.

Кто-то скажет: что же в деревенских домах брать? А вот не скажите. Раз на раз не приходится.

Очень часто там старинные вещи попадаются, за которые на черном рынке много денег платят.

А если повезет, можно и на старинные иконы православные попасть. И ведь не подвела Вовку интуиция: действительно в доме Савелия были старинные иконы, которые Фросе достались от мамы, а той от бабушки. Из поколения в поколение они передавались.

Очень старинные эти иконы, и ценные. Не только в духовном, но и материальном плане.

Правда, в этот раз некому было их передавать, потому что детей Савелию и Ефросинье Бог не дал.

Савелий всё хотел отнести их в храм по просьбе жены да никак ноги не доходили. Всё откладывал он это дело.

И так получилось, что прямо сейчас иконы эти могли забрать воры. Могли ведь?

Теоретически да, могли.

Но Гладислав сразу заподозрил неладное и понял, что ему нужна подмога. Одному не справиться. Выбравшись через открытую форточку на задний двор, Гладик побежал в сторону озера.

Летом он бывал там не единожды (учил хозяина ловить рыбу одной лапой) и дорогу помнил.

Пока Савелий ловил рыбу, Найда бегала поблизости и дурачилась: впервые она так много снега увидела.

Вынырнув из сугроба, собака вдруг насторожилась, потом громко залаяла, тревожно смотря в одну точку.

— Тише ты, всю рыбу распугаешь, — шепотом сказал Савелий собаке. А когда увидел, что к нему бежит Гладислав, очень удивился. — Ты чего примчался, Гладик? Случилось чего?

Кот громко замяукал, и стал тереться об Найду, а потом и об ноги удивленного хозяина.

Найда сразу всё поняла.

Понял и Савелий, когда увидел, как его любимчики вместе (чуть ли не нога в ногу) побежали в сторону дома, и поспешил за ними, прикидывая в голове, что же такое могло случиться-то.

Когда они подбежали к дому, дверь была нараспашку, а один из воров стоял на улице, озираясь по сторонам.

Найда залаяла, и он их заметил.

Стоял, смотрел, что-то соображал, а потом вдруг шестым чувством понял, что они по его душу.

Взгляды у них были… суровые.

— Вовка, атас!

Сам он хотел закрыть калитку, но немного не успел. Гладислав запрыгнул на забор, а оттуда прямо ему на голову. А Найда, забежав в калитку, принялась за ноги. Да, ростом она не вышла, но в данной ситуации это было даже на пользу: она ловко уворачивалась от нижних конечностей и вонзала в них свои острые зубки.

— А-а, убивают! — кричал на всю деревню подельник. Из соседних домов стали выходить на улицу люди.

Выбежал из дома и Вован с иконой в руке.

Оценив обстановку, он бросился… нет, не на выручку своему приятелю. Он бросился бежать.

Да разве далеко убежишь от разъяренных животных и по глубокому снегу?

Собака с котом загнали его на задний двор, а оттуда он побежал обратно к калитке, потому что с заднего двора выбраться было нереально. Не было там ни входа, ни выхода.

А возле калитки его «встретил» Савелий.

Замахнулся он металлическим ведром и…

…попал куда надо. Прямо в яблочко попал. Вовка посмотрел на него удивленно косым взглядом, потом ноги у него подкосились, и он упал, прижимая икону к груди.

*****

Когда участковый посадил Вовку и Димыча в свой «Бобик» и закончил опрашивать соседей, Савелий с иконой в руках пошел в дом, где его уже ждали Найда и Гладислав. Внимательно посмотрели они на хозяина…

…будто бы ждали чего-то.

— Ну что смотрите? Молодцы!

Кот мяукнул, собака завиляла хвостом. Они очень любили, когда хозяин их хвалит. Это же так приятно!

— Тебе Гладик сегодня положено сразу две больших рыбины, а с тобой, — Савелий посмотрел на Найду, — так и быть, рассчитаюсь крольчатиной, которую позавчера баба Маруся нам принесла.

Иконы Савелий всё-таки отнес в храм.

Там они в большей безопасности будут.

А верные животные его сопровождали, чтобы не дай Бог никто не помешал хозяину исполнить последнюю волю Ефросиньи.

— ДТП. Собирайся, — дядя Саша говорил, а сам не отводил тревожного взгляда от темной полосы леса.

— А мы-то тут при чем? Мы ж не гаишники, — зевнул я.

— Гаишники скоро будут. Лучше бы нам поспешить, пока ОН не приехал.

— Он? — удивился я.

— Идем, объясню на месте, — строго отрезал шеф. — Жду у дороги.

— Вечно со своими тайнами, — пробурчал я себе под нос, захлопывая окно.

Ночь стояла лунная и слякотная. Мы зашлепали по раскисшей дороге в лес, где вечно творилась какая-то чертовщина.

— А чего пешком? На мотоцикле бы втрое быстрее было, — ворчал я, с трудом выдергивая сапоги из вязкой жижи. Дыхание застывало в воздухе белесыми клубами, а нос мой быстро начал сопливить.

— Нельзя сегодня на транспорте, — тихо ответил дядя Саша, на ходу вслушиваясь в ночную тишь и вглядываясь в темную чащу.

— С какого перепугу?

— С такого, что случилась авария. А раз авария — значит, уже работает эвакуатор…

— Дядь Саш, мы с тобой — единственные два мента в радиусе пятнадцати километров. А эвакуатор — это Федька Чесноков на своем тракторе. И я что-то его не наблюдаю.

— Тише ты, — резко шикнул на меня дядя Саша и подсветил фонарем дорогу. В свете луча проступили свежие следы от внедорожника, уходящие вглубь, на ухабистую колею.

— Грибники?

— Хуже. Джипер-любитель. Накупят этих китайских «паркетников» и лезут, не зная броду… У нас тут, сам знаешь, даже волки не ходят по своим нуждам. Но раз в год какой-нибудь индивид да заедет, чтобы в интернетах покрасоваться. Ну и…

— Ну и что? — допытывался я.

— А то, что пропадают они тут. Тш-ш-ш! — дядя Саша резко остановился и прижал палец к губам. — Слышишь? — прошептал он.

— Н-нет, — начал было я, но тут до меня донеслось еле слышное лошадиное фырканье.

Дядя Саша молча вытащил из кобуры «макаров» и жестом велел двигаться за ним. Минут через десять на земле заблестели осколки фар, а воздух начал отдавать смесью антифриза и лошадиного навоза.

— Опоздали, твою ж… — выругался участковый, высветив лучом хилую березу с ободранной корой. — Как он вообще досюда доехал, ума не приложу. Глянь, — дядя Саша направил луч в сторону: на земле четко виднелись следы подков и две глубокие борозды — судя по всему, машину тащили волоком, затянув в черную пасть лесной чащи.

— Что происходит-то? — спросил я, чувствуя, как предательски трясутся колени.

— Его эвакуировали. Надо спасать, — заключил начальник и решительно двинулся по следам.

— Кого спасать? Дядь Саш, да плевать на эту тачку! Пусть хозяин сам свое железо ищет. Не наша вина, что он смелость с глупостью путает!

— Хозяин в машине. Я тебя позвал, чтобы мы его вытащили. Через час следы затянет травой — и всё, человека не найти. Денисыч, некогда препираться. Идешь?

— Да иду, иду. Куда я денусь, — пробурчал я, переступая через отработанное топливо таинственного эвакуатора. — А куда он их эвакуирует-то?

— На штрафстоянку, разумеется.

Чем больше мы углублялись в чащу, тем тревожнее становилось на душе. Борозды тянулись по таким непроходимым буеракам, где не то что на лошади, пешком было продвигаться крайне проблематично. Временами я оборачивался и замечал, как примявшиеся под колесами кусты с неестественной быстротой выпрямляются, скрывая наш путь. Не добавлял уверенности и тот факт, что всегда самоуверенный дядя Саша держал наготове табельное и без конца оглядывался. До этой ночи я был уверен, что мы уже прошерстили весь лес вдоль и поперек, но сейчас стало очевидно, что я еще ничего здесь не видел.

Краем глаза я заметил в стороне что-то черное и тут же направил туда луч фонаря. Из темноты проступил небольшой холм с фарами. Этим холмом оказался «москвич-каблучок», почти полностью поглощенный мхом и плющом. Где-то неподалеку заржала лошадь.

— Почти на месте! — не по ситуации бодро бросил дядя Саша.

Наконец деревья расступились, и мы вышли на залитую луной поляну, от вида которой захватывало дух.

— Фонарик выключай и не высовывайся. Нас тут быть не должно, — шепнул мне дядя Саша.

Дальше мы перемещались исключительно перебежками. Укрытиями нам служили транспортные средства различных эпох и назначений. Это было настоящее кладбище техники. Чего только не стояло здесь на вечном приколе: различные болотоходы, «Нивы», «Волги» и «жигули» разных моделей, танки времен Второй мировой, питбайки, пара тракторов и даже несколько телег.

— Не удивлюсь, если тут еще брошенный электросамокат найдется, — пошутил я, и дядя Саша тут же кивнул в сторону небольшой кучи сваленных друг на друга самокатов.

— Дядь Саш, так у нас что, и «буханка» была? — прошептал я, заметив полусгнивший УАЗ со вмятой кабиной и едва различимой надписью «Полиция».

— Была пару лет назад. Я на ней в кювет съехал, когда бесов с отцом Игнатием по лесу гонял. Там в бардачке, кстати, сигареты лежат. Если успеем, на обратном пути надо будет глянуть.

Наконец мы увидели цель: китайский кроссовер с развороченным бампером, прицепленный к упряжке из двух могучих вороных жеребцов. Возле него копошилась высокая фигура в длинной потертой плащ-палатке с накинутым капюшоном. Незнакомец отвязывал толстые кожаные ремни, которыми машину тащили сюда.

Дядя Саша предложил мне затаиться и дождаться, пока тот, кого он называл эвакуаторщиком, не уедет.

— А кто он? — спросил я.

— Я как-то спрашивал у Лешего и нашего местного Вия, так вот даже они не в курсе. И стараются не связываться с ним. Какой-то демон или другая малоизученная нечисть. Знаю только, что любая машина, оставленная ночью в нашем лесу, попадает сюда. И больше ее никто никогда не может найти.

— А мы? Мы-то сможем отсюда свалить? — схватил я начальника за рукав.

— У меня билеты в Египет на январь уже куплены, я прямо с этой поляны улечу, если понадобится.

Он вырвал руку и, привалившись спиной к спущенному колесу старенького ЗИЛа, за которым мы прятались, закрыл глаза. Так прошло минут десять. От долгого сидения на корточках ноги затекли и горели. Я уже не мог терпеть и, в очередной раз взглянув на фигуру рядом с кроссовером, увидел, как она просто растаяла в воздухе. Лошади исчезли вместе с эвакуаторщиком.

— Идем! — рванулся я с места.

Водитель, пухлый мужчина в спортивном костюме, лежал головой на руле без сознания.

— Он живой? — спросил я.

— Живой. Головой стукнулся. Ну и печенью, — дядя Саша ткнул пальцем в пустую бутылку коньяка на пассажирском сиденье.

— Так он пьяный, что ли, за руль сел?! — резко отпрянул я от двери.

— Они думают, что в лесу их никто не остановит и документов не спросит, — объяснил начальник, — но мы всё равно должны его вытащить, иначе сгинет тут вместе со своей тарантайкой.

— Может, так и должно было случиться, — я не двигался с места, пока дядя Саша отстегивал этого пьянчугу.

— Денисыч, — шеф повернулся ко мне, отпустив водителя, и тот смачно шлепнулся в грязь, — ты не судья, и я не судья. Сдадим его куда следует, пусть там разбираются. Это человек, в конце концов, пусть и не самый умный. Он ведь и без прав останется человеком, к тому же ездить ему больше не на чем. Несколько лет походит пешком, подумает — может, что-то и щелкнет в голове.

— Нет, — скрестил я руки на груди. — Я его спасать не стану. Такой же вот любитель поддать за рулем и покататься по проселочной дороге друга моего сбил насмерть.

— Вы еще кто? — раздался позади меня чей-то незнакомый низкий, пробирающий до костей голос.

Дядя Саша тут же навел пистолет и предложил представиться и назвать должность.

Находясь между молотом и наковальней, я мгновенно отпрыгнул в сторону и заметил всего в полуметре от меня того самого эвакуаторщика. Лицо его по-прежнему скрывал капюшон.

— Антип Филиппович Кривошеев, — представился страж лесных дорог, — ездовой тридцать девятой артиллерийской бригады Его Императорского Величества.

— Какое еще ездовой? — пискнул я, пытаясь найти руками на себе хоть какое-то оружие, но в итоге не нашел даже ремня. (Вот почему у меня всю дорогу спадали штаны.)

— Это те, кто на лошадях орудия подвозили и раненых вывозили, — не отрывая взгляда от пришельца, пояснил дядя Саша. — В обе мировые.

— Верно, — тягучим, как смола, голосом отозвался Антип. — Но я… не довез. Орудие, что надо было срочно к утру починить. Заблудился в этой чаще. Проклятой.

Голова его упала на грудь, и в этой позе читалась такая многовековая усталость и скорбь, что у меня сжалось сердце.

— Так война кончилась, Антип Филиппыч, — мягко сказал дядя Саша. — Все долги отданы.

— Мой долг не имеет срока давности и цены… — голос его дрогнул. — Из-за меня люди погибли… наверное.

— То есть вы точно не знаете, но при этом еще и чужие машины воруете? — мне бы стоило промолчать, но любопытство распирало изнутри.

Ездовой поднял голову, и его раскатистый голос разнесся по всей поляне:

— Я ничего не ворую! Люди сами бросают машины в лесу, когда врезаются в деревья, застревают в зарослях, топят трактора в болотах. Я лишь забираю их сюда для восстановления. Работа небыстрая, но и я никуда не спешу…

Голос его еще долго отдавался эхом по всей округе. Я решил, что он всё врет, и потребовал доказательств, за что дядя Саша меня пристыдил: мол, про́клятым духам верить полагается.

Но я всё равно навел фонарь поочередно на несколько машин и убедился, что ездовой не врет. Правда, в условиях отсутствия инструментов и материалов, он использовал детали от одних машин, чтобы починить другие. Этакая площадка автомобильных Франкенштейнов: «Волга» с колесами от «Нивы» и фарами от трактора, старый горбатый «запорожец» с порогами от «шевроле»…

— Разве таким образом можно отдать долг? — спросил на этот раз мой начальник.

— Таким — нельзя, — подтвердил ездовой, — а вот спасением жизни — можно.

— Так вот зачем вы этого пьянчугу сюда притащили? — я повернул голову в сторону машины и вдруг заметил, что наш пострадавший уже очнулся и уносит ноги.

— Эй, стоять! Стрелять буду! — крикнул я ему вдогонку и попытался вырвать пистолет из рук начальника, но тот в ответ дал мне подзатыльник.

— Да не убежит он, пока я не разрешу, — уже спокойно произнес ездовой.

И точно: мы еще несколько минут наблюдали, как водитель мечется по поляне и не может выбраться, потому что деревья и кусты не дают ему прохода, постоянно смыкаясь и выставляя острые шипы.

— Он умирал… — сказал Антип Филиппович.

— Ага, от похмелья! — не смог удержаться я и получил второй подзатыльник, но уже от призрака.

— От внутреннего кровотечения, — озвучил диагноз ездовой. — Я подлатал его. И не смотрите не меня так! Для этого мне не нужны чужие органы.

Мы с дядей Сашей тревожно улыбнулись друг другу.

— Теперь, надеюсь, мой долг отдан. И я смогу упокоиться. Идемте, я выведу всех вас к дороге.

— Одну минуту, — дядя Саша сбегал к «буханке» и, забрав сигареты из бардачка, попросил о возможности вернуться за машиной позже. — Казенная все-таки. Я и так за нее до сих пор расплачиваюсь.

Ездовой кивнул.

— Слушайте, а не могли бы вы этого любителя выпить пару дней тут подержать? — предложил я. — Ну для профилактики. Общественные, так сказать, работы: граблями пусть поработает или там печку в «жигулях» поменяет. По мне так в сто раз лучше запомнится, чем какое-то лишение прав. Дядь Саш, что думаешь?

— Ну… Мысль, конечно, неплохая, хотя мне бы не хотелось откладывать выход Антипа Филипповича на заслуженной отдых.

— Я тут уже больше ста лет. Думаю, что пару дней потерплю, — согласился дух и повел нас к выходу.

***

Через неделю под моими окнами раздался скрип тормозов, который ни с чем не спутать. Я выглянул в окно и увидел полностью восстановленную полицейскую «буханку», за рулем которой сидел довольный дядя Саша.

— Пьянчуга-то, оказывается, менеджером в сервисе автостекол работает. Заказал нам новое лобовое и оплатил восстановление, после того как Антип Филиппович выпрямил кабину. Во как! Теперь, Денис Денисыч, в два раза продуктивнее работать будем! — крикнул мне из машины дядя Саша и радостно побибикал.

— А с ездовым что? Ушел на покой? Простили его? — спросил я, полностью разделяя в душе радость начальника.

— Говорит, простили. Но решил не уходить. Машин еще много недоделанных. Не готов бросить, раз начал. К тому же у него теперь и помощник есть.

— Неужели стекольщик согласился?

— Ну, учитывая, сколько у Филиппыча раритетных экземпляров, чьи хозяева давно ездят по небесным дорогам, думаю, они договорились.

— А мы что же? — спросил я с надеждой.

— А мы работаем, Денис Денисович. Пошли, у нас новое дело.