Досадно? Не то слово!

Сын шесть месяцев с кем-то зажигает, а мать — ни сном ни духом. А если в подоле кого-то принесут?.. Родительский инстинкт меня грызет и мучает, а любопытство раздирает.

Не выдержала я — тайком подсмотрела ее номер у Славика. Она у него так и записана: «Герда». Других Герд нет. Имя редкое, ни с кем не спутаешь. Осталась я дома одна, набралась храбрости, звоню. А что такого, я же ее по телефону не съем.

Мне отвечает женский голос.

— Добрый день, — говорю. — Я мама Славы, меня зовут Ирина Павловна. А вы — Герда? Не знаю, как вас по отчеству...

— О-о-о, — говорят мне, — какие люди! Очень приятно, Ирина Павловна. А я — Герда Ефремовна Торчкова. Фамилия дворянская, между прочим.

— Вот и познакомились, — отвечаю. — А то Слава скромничает, вас мне не показывает

— Ваш Славик — экзистенциальный стеснюнчик и перманентный бубусик, — говорит Герда. — Я называю его «мой Кайф», поэтому чувствуйте себя нормально.

Не скажу, что после этого заявления я стала чувствовать себя нормально. Моя будущая сноха показалась мне чуток странной. Хотя кто их разберет, эту молодежь?..

— Все-таки рассчитываю на скорое личное знакомство, — предлагаю я. — Надеюсь, вы со Славой не в ссоре и у вас все хорошо?

— У нас со Славухой вообще красотень! — радостно заявляет Герда. — Любовь-морковь и сбоку бантик! Его даже мои бородавки не отпугивают.

Здесь меня кольнуло нехорошее предчувствие. Что-то переставала мне нравиться эта разбитная дамочка.

— Не отчаивайтесь, — корректно говорю я. — Бородавки это не самое страшное. Просто как мать, я хотела бы предостеречь вас со Славой от всяких необдуманных поступков. Сами понимаете: мой Славик еще молод, ветер в голове, парню всего двадцать лет…

— Понимаю, душа-малина, — говорит эта Герда с дворянской фамилией. — Не боись, опыта у меня на троих хватит. Мне шестьдесят.

Тут мне захотелось присесть, а еще лучше — прилечь. Причем прямо на пол.

— Не поняла... — произношу растерянно в трубку. — Вам — шестьдесят лет?

— Да, — спокойно заявляет Герда, — шестьдесят первого года выпуска. Гагарин как раз дунул в космос, а я наоборот — из космоса сюда. Чего ты хрюкаешь в трубку, Иришка? Или ты что-то имеешь против первого советского космонавта, против летчика-героя?

— Против Гагарина я ничего не имею, — говорю я. — Но все это звучит не очень-то… Вас точно зовут Герда?

— Точнее не бывает, — говорит эта бабуля. — Али ты глуховата, матрена? Я Герда Ефремовна Торчкова. И паренек у тебя славный, и я — девчонка хоть куда. Хоть стога метать, хоть гармонь тянуть. А что?

— Обалдеть… — вздыхаю я. — Честно сказать, не замечала за Славиком тяги к настолько… взрослым женщинам.

— Ты просто оладий моих не едала, душа-малина, — говорит баба Герда. — Попробуешь — офонареешь, Иринуся. Я их на йогурте замешиваю, твоего Славика за уши не оттащишь. Хряпает и хряпает! Говорит: я бы на тебе за одни оладьи женился! Так что, голубка, чувствуй себя нормально.

В полной прострации я нашла какую-то таблетку и начала лихорадочно сосать в надежде, что это антигердин.

— Уважаемая Герда Ефремовна, — говорю, — смех смехом, но в вашем почтенном возрасте должны быть какие-то рамки. Завести дружбу с молодым человеком втрое моложе себя?! Чем вы с ним занимаетесь?

— А тем же, чем и все, — говорит баба Герда. — Ничего нового ученые еще не придумали. Оладьи жуем, обжимаемся, зубы скалим, всякое такое… то есть сначала он свои скалить начнет, а потом уж я свои челюсти из стакана достану — и тоже даю стране угля. Я знаешь — какая бойкая?

— Догадываюсь, — произношу со скепсисом. — Представила эту картину маслом. Но все же, Герда Ефремовна, прошу отнестись к ситуации со всей серьезностью. Вы играете с чувствами наивного молодого человека…

— Еще как играем! — восклицает Герда. — Чувствуй себя нормально. Твой Славик говорит, я самая клевая герла в нашем пенсионном клубе «Кости в кучу». Все заманиваю его к нам на огонек, а то у нас балалаечника не хватает, в нашем «ВИА имени Паркинсона».

— И не стыдно вам! — возмущаюсь. — Хватит дурака валять! Чем вы соблазнили моего недотепу? Может, вы вдова миллионера, у вас недвижимость на Таити и пенсия большая?

— Угадала, Ирина Павловна, — говорит невеста Герда. — Пенсия у меня — ништяк. Восемнадцать тысяч. У нас в стране молодые столько не зарабатывают. А я, между прочим, бывший учитель пения. И на машинке шить умею. Обштопаю и обошью твоего гвардейца — эх, залюбуешься!

— Герда Ефремовна, вы его уже обштопали дальше некуда, — говорю я. — Я в трансе, переходящем в ужас. Это же надо, за кем мой Славик полгода бегает — за бабушкой из клуба «Кости в кучу»... На Прохора Шаляпина насмотрелся, что ли?

— А шо тебе не нравится, душа-малина? — обижается вдруг Герда. — Чувствуй себя нормально, мамаша. Разве ж молодые дурочки его путному научат? А я романсы петь умею, и на виолончели лабаю, хоть «Раммштайн» замутить могу. Ободзинского ему включаю, о Глинке рассказываю… Чем не жисть? Закусил оладьями твой Славик, интеллектуально напитался — и порядок.

— Слышать не могу ваш старческий бред! — кричу в трубку. — Двадцатилетнего олуха совратила, да еще про Глинку ему заливает! Ладно, поговорю я вечером со Славкой по душам. Успокаивает одно: хоть ребенка вы с ним не родите…

— Обижаешь, душа-малина, — говорит Герда. — А шо я, не девка, по-твоему? Троих детей подняла и четвертого потяну. Если будет девочка, назовем в честь тебя — Ириной Павловной.

— Благодарствую, не надо жертв, — говорю я. — Мне что-то нездоровится...

— А в трубке у тебя что шумит? — спрашивает Герда. — У тебя самой-то все пучком, Павловна?

— Не обращайте внимания, — говорю я. — Это тихо шуршит шифером моя крыша.

Я наощупь зашла в ванную и сунула голову под кран с холодной водой.

— И чем ты недовольна, свекруха? — спрашивает на том конце провода Герда. — Сама прикинь, что я не женщина, а клад. Пенсию получаю, да еще вахтером подрабатываю — раз. Готовлю как богиня — два. Культурная, начитанная — три. Первую помощь оказывать умею, вторую и третью — тоже. Если на тот свет кого отправить надо — тоже обращайся, не дрейфь. У меня карабин от мужа остался, не помню, от которого из пятерых… И патронов навалом!

— Герда Ефремовна, я вам верю, — произнесла я как можно ласковей. — Вы очень завидная партия для любого мужчины. Но все это как-то…

— А главное, Иришка, — орет баба Герда, — главное-то я забыла! Я же гулять от твоего Славки не буду. Он — мой Кайф, а я — его Герда. Так что чувствуй себя нормально.

— Вот как? — говорю я. — Меня переполняет радость. Даже гулять не будете?

— Ни за что! — заверяет меня Герда. — После пятидесяти восьми лет зареклась я мужьям изменять. В завязке я. Два года уже держусь, поняла?

Я уже была близка к обмороку, когда на заднем плане у Герды с дворянской фамилией возник другой, более молодой девичий голос.

— Бабушка, ты опять схватила мой телефон?! — послышалось оттуда. — Алло, женщина? Что вам тут наговорила моя бабуля-шутница? Понимаете, мы с ней обе — Герды, меня в ее честь назвали...

И я поняла, что с этим семейством мы не соскучимся. Но, в общем, чувствую себя нормально.

Павел пожал плечами, закашлялся, стал нервно теребить отросшую на щеках щетину.

Людочка ушла от него в среду, он это точно помнил, недели три назад, кажется, не звонила, на его сообщения не отвечала. Это она, видимо, мстила за то, что он, поработитель, хотел её заставить весенне–летнюю уборку в квартире сделать.

— А ведь ей, Ник, только и сказал, что хорошо бы полы помыть, ну, окна ещё… Ведь сама же живет тут, вроде как хозяйка. А она взвилась, стала мне в нос свои ноготки тыкать, маникюром за четыре тысячи прикрываться… Не знаю, не простит, видимо… А ведь какая была царица, какая королева! Все мужики во дворе шеи сворачивали, когда она от своего «Рено» до подъезда каблучками стучала.

— Да, такие, Пашенька, не убираются, они другие — воздушные, рожденные быть просто красивыми. Ой, ну и оброс ты, фу! «Марьванна, наш отряд хочет видеть поросят, им потрогать спинки, много ли щетинки», — Никита расхохотался, пнул ногой пустую бутылку. Та, упав набок, откатилась под стол и, точно нашкодивший щенок, спряталась в темноте и затихла.

— Да побрею… Самому надоело, но, понимаешь, как Людка ушла, вообще руки не поднимаются… Сижу тут, как сыч, ненавижу весь мир. Телевизор включу — тошно. Книжку в руки возьму, а ты знаешь, Ник, что люблю я прозой побаловать свой утомленный мозг, но и она, проза эта, — Пашка схватил толстый томик рассказов Зощенко, потряс им, положил на место, — только отвращение вызывает. Погибаю я, друг… Погибаю…

Павел, в полосатом махровом халате на голое тело, взлохмаченный, обросший, всхлипнул, закрыл лицо руками, закачался в немом отчаянии.

Сидящий напротив него Никита только хмыкнул.

— Да не в бороде дело, родной мой! Борода, она что? Она придает нам некоторый даже шарм, ну, возраст, солидность. Хотя такая козлиная, как у тебя, ничего, кроме комичности, придать не может. Но не об этом речь. Ты зарастаешь в грязи и хаосе. Недаром Михаил Олегович, наш с тобой учитель, умный и начитанный человек, любил говорить, тыкая указочкой в парту, мол, порядок в голове рождает порядок в мире вокруг. Помнишь Олегыча?

Паша равнодушно кивнул.

— Олегыч, душка, меня этой самой указочкой по пальцам стукал, когда я неприличное слово выцарапал перочинным ножичком. Ох и больно было! Зато на всю жизнь урок мне: содержи рабочее место в чистоте. И ты, журналист, головастый парень, талант, а так свою берлогу запустил! Тараканы ещё не наведывались? Нет? Странно… Странно… А грызуны? Говорят, из восьмой квартиры хомяк сбежал, так ты гляди, если к тебе придет, на сладенькое, ты хватай! Ну Паш! Возьми себя в руки! Людка твоя — свисток! Так моя батя говорил про тех фифочек, что на подиумах щеголяют или в кафешках сидят в разгар рабочего дня. Нет, конечно, есть среди них и умные, образованные, просто у них «сиеста» образовалась, но в–основном… Забудь и шагай себе дальше, Ромео!

— Не могу, Ник… Не могу. Всю душу Люда из меня вынула, прямо своими ногтями тянула, царапала, а теперь внутри горит всё, аж дышать не могу. Ослеп, никого другого не вижу. Точно опоила меня чем… Но ты только никому не рассказывай, что я так по бабе убиваюсь, слышь? Ребятам не болтай, скажи, грипп у меня.

Павел тревожно посмотрел на друга. Никита кивнул.

— Договорились, — похлопал он друга по плечу. — Не выдам. Только не стоит Людочка твоя того, чтобы себя вот так закапывать. Ты еще лучше найдешь! Ты посмотри, сколько ходит по свету красивых, умных, очаровательных девчонок! — Паша подошел к окну, отдернул штору, прищурившись и немного раскачиваясь, уставился во двор. — Вон, к примеру, блондинка, ноги от ушей, сама вся такая пава, а в руках сумка с продуктами. Сразу видно, домовитая, готовит, небось, хорошо. Нет, что ты сидишь, Пашка, погляди!

— А… Это Ритка из пятого подъезда. Она замужем, двое детей, не вариант.

— Хорошо, тогда вон та, шатенка, бежит которая, смотри, как бежит, чемпионка, да и только! И всё у неё… — не унимался Никита.

— Это учительница физкультуры из тридцать пятой школы. Вместо нашего Горыныча теперь работает. Говорят, зверь, а не женщина. Тоже не вариант. И вообще…

— И вообще, Паша, ты мне, конечно, друг, но я к тебе больше не приду, если ты порядок не наведешь в квартире и голове, — вдруг совершенно трезво ответил Никита, задернул штору, поправил манжеты своей клетчатой рубашки и, захватив со стула рюкзачок, вышел из комнаты. — Хватит пить, Ваньку валять, раны зализывать. Разбежались, значит живи дальше. Не разбежались — иди, возвращай, прими, наконец решение, женись. А то как с игрушкой, ей–Богу! То люда плохая, то хорошая. Да я б на её месте здесь палец о палец не ударил, если ты шагов никаких не предпринимаешь. Всё, бывай, Паша.

— Обезьяна ты, Паша, вылитая, — показал он сам себе язык. — Девушка твоя тебя бросила, ты расклеился, а завтра сдавать статью…

Он умылся, вылил из медной турочки в чашку крепкий, чуть пахнущий шоколадом кофе, уселся за компьютер. Пальцы медленно, то и дело промахиваясь, застучали по кнопкам, замирали на секунду, потом снова принимались печатать. Работа — это тоже лекарство. И его сейчас нужно принять как можно больше…

Людмила просочилась в квартиру и сердце к подающему надежды Павлику как–то незаметно. Сначала принесла тапочки, потом забыла расческу, кепочку, пальтишко, гору шампуней и гелей для душа привезла, хотя оставалась всего на одну ночь… Дальше — больше: в квартиру переехали чемоданы с кое–какой одеждой, а мебель в гостиной слегка переменила свою дислокацию. Теперь в доме витал аромат её духов, лежали милые безделушки — там заколка, тут часики, на кухне стояла её чашечка с пингвинами, а в прихожей розовые тапочки. Пашка чувствовал, как теряет свою свободу, несется в пропасть… Но последнего шага он всё же не сделал, держался пока ,с гордостью заявляя друзьям, что в ЗАГС его затящат только на аркане.

Люда последнее время частенько намекала на свадьбу, кольца, банкет и штамп в паспорте, который, как она говорила, сделает их семью еще сильнее, устойчивей. И вообще сделает из амебы семью.

Но Паша семью как будто не хотел. Ну куда ему сейчас «это всё»?! Карьера только–только пошла вверх, появились интересные темы, а на них нужно время и силы. Брак тут вовсе ни к чему. Это всё потом, потом! Так, живут вместе, года полтора уже живут, ну и хорошо. Времени впереди еще много!

Люда работала модным нынче дизайнером интерьеров, рисовала на компьютере красивые комнаты, проектировала, достраивала. Был у неё и свой дом мечты. Она как–то даже показала Паше, как хотела бы обставить их квартиру, но Павлик тогда разволновался, разнервничался, решив, что Люда прямо сейчас начнет масштабные работы по переделке его жилплощади. Осознание того, что квартира давно не «его», а «их», придет к нему намного позже, сейчас же защита своей территории была как будто в приоритете…

— Ну сколько можно, Люд? Я работаю, достаточно хорошо устроился, обещают, что выведут в число первых журналистов, буду освещать крупные события. Не ко времени все эти перестановки, штампы. Надо немного подождать. А ты…

— А что я?! — заводилась Людмила. — Когда это всё? Нет, я не напрашиваюсь замуж. Ещё чего?! Но надо подумать о будущем! Надо!

— Да не хочу я жениться, ты не понимаешь что ли?! — не выдержал наконец Паша. — Ни к чему это всё мне сейчас! Живем и живем, а дальше видно будет.

— Что?! Живем, значит?! Я тебя обстирываю, готовлю, убираю твою хибару, а ты не хочешь жениться? — Кажется, даже стены квартиры содрогнулись от Людочкиного гнева. Хотя, по правде говоря, она берегла маникюр, особо в дела уборки не лезла. Да и что надрываться, если официально ты просто «та девушка, которая сейчас переехала к Паше жить». Так про неё говорили его друзья…

— Не хочу, — развел руками Паша. — Слушай, не мешай. Лучше со стиркой разберись…

И тогда она ушла. Долго, всхлипывая, собирала свои пожитки, вздыхала, но Паша писал рекламную статейку, взяв на дом «халтуру», страданий сожительницы не слышал. Отвлекся только, когда хлопнула входная дверь…

Мир рухнул, застрял где–то в черноте, заставив Павлика запить и опуститься до вытянутых на коленках тренировочных штанов и майки, выуженной из недр шкафа.

Но страдания страданиями, а совсем погрязнуть в хаосе Павел позволить себе не мог. Вчера вечером, после ухода Никиты, позвонила мама, намекнула, что собирается приехать, навестить сына. На даче поспели кабачки, она бы, если он не против, привезла ему пару баночек кабачковой икры… Да и просто навестила блудного сына, который на дачу и носа не кажет. Павлик тут же протрезвел, тяжело вздохнул и уныло осмотрел квартиру.

— День уборки? — спросил он своё отражение, кивнул, собрался уже вытащить из кладовки швабру, но тут позвонил начальник, велел ехать на пресс–конференцию к какому–то бизнесмену.

Павлик, недолго думая, согласился. Цены на уборку такой площади, как у него, были достаточно высоки. Но вот подвернулось объявление о «жене на час». «Уборка, обед, стирка и глажка белья, бонус — душевные разговоры, — говорилось в небольшой заметке. — Внимание! Характер приехавшей к вам женщины не является поводом для аннулирования заказа. Внесенные за услуги деньги обратно не возвращаются ни при каких обстоятельствах».

— Ой, да ладно! Я с ней вообще не стану говорить! Пусть сделает всё и уходит! А если еще и приготовит что–нибудь, то вообще отлично! — решил Паша, набрал номер, договорился, в какой день и час ждать работницу.

…— Извините, а Карасёв тут проживает? — всунулась в окошко вахтерши женская голова. — Я забыла, на каком этаже. Напомните, пожалуйста, а то бумажку с направлением искать долго.

— А вы, собственно, кто? Мы такую информацию посторонним не даём! — поджала губы вахтер, Мария Тимофеевна. Однажды вот также спросили у неё квартиру Агапкиных, потом оказалось, что воры. Хорошо, что вовремя опомнилась неопытная тогда еще тётя Маша…

— Да какая вы ему жена?! У него мать моложе! — возмутилась тётя Маша. — Или погодите… Вы клининг что ли? — Она, прищурившись, вела пальчиком по какому–то списку.

— Ну, можно и так назвать, — грустно пожала плечами гостья. — Уборка, уют и хорошее настроение.

— Ирочкина. Вот тут написано же, в удостоверении!

— Знаю, милая! Квартира хорошая, у меня такой же номер был, когда с мужем покойным на Вятской жили. Знаете, там была такая сирень, такая клумба с нарциссами… — подняла глаза к потолку Ирочкина.

— Ну и славно, — потеряла Мария Тимофеевна всякий интерес к уборщице. Она считала это крайне унизительной работой — ходить по квартирам и мыть чужие полы. Вот если в каком учреждении пристроиться, это другое дело — солидно! А уборщица в квартире — это дно!

Но для женщины, барахтающейся на самом дне, Ирочкина выглядела весьма достойно: замшевый жакет, под ним блузка с кружевным воротничком. Юбка из какой–то плотной ткани, идеально обтягивающая бедра Ирочкиной, была не слишком длинна, и не слишком коротка, и форма–то у неё, пошив какой–то затейный, не скучно–прямой, как носила Мария Тимофеевна. Туфельки опять же кожаные, на каблучке, с зауженными мысочками и шнуровочкой спереди, были в цвет костюма.

Паша проснулся от назойливого звука дверного звонка. Прищурился, посмотрел на часы. Глаза резало от яркого солнечного света, бьющего в окно. Вчера Павлик был на вечеринке, домой явился далеко за полночь, совершенно помятый и, едва добредя до кровати, уснул, даже не сняв пиджак. Голова гудела, в животе было как–то судорожно–противно. А звонок всё не унимался.

— Ну кто там такой настойчивый?! Не принимаю никого… Никого… Кого–то… — уже опустил голову на подушку Паша, но вдруг дернулся. — Люда? Людочка? Вернулась? Ключи забыла? Сейчас! Я сейчас!..

Он поплелся в прихожую, распахнул дверь, улыбнулся… И увидел Ирочкину.

— Нет. Вы ошиблись, моя фамилия Ирочкина. И–роч–ки–на. Я достаточно внятно говорю? — обеспокоенно наклонила головку гостья. — Я жена на час. Ваш час уже начался, молодой человек. Так, вот сумки, втаскивайте! Втаскивайте же! Не гремите, там стекло. Где можно переодеться? Паша, милый, не стойте истуканом, шевелитесь!

— Понятно. Вот пакет, держите, ну вот за ручки держите же, а я буду туда всё складывать. Так… Так…

— Да? — вскинула выщипанные бровки Ирочкина, вынырнула из холодильника, встала, приняв любимую «позу сахарницы» — руки в боки, на лице строгость. — Знаете, когда мой муж вот в таком же виде встречал меня утром, когда я после ночной смены в больнице волочила ноги домой, я не стеснялась в выражениях, я была ему настоящей женой. Скалка есть?

— Скалка, сковородка — хоть что–то есть? — спокойно уточнила Ирочкина.

— Не наааадо, — протянул Павлик. — Вас как зовут?

— Валентина Андреевна… Вы простите меня, ну молодость, знаете, глупость… Вы занимайтесь, а я пойду, прилягу…

— А что ж не позвонил, не предупредил? Я ждала, волновалась, — вычищая кухонный столик, упрекнула Ирочкина. — Жена всегда переживает. И матери переживают… — добавила она тихо.

— Ой, моя не переживает. Ей вообще всё равно! Только иногда приезжает, но не меня проведать, а квартирку контролировать. А как про Люду узнала, так взвилась, мол, кто такая, да что она у нас живет?!

— А кто она, действительно, такая? — уселась напротив парня Ирочкина, сняла перчатки, вздохнула, разминая пальцы.

— Это я понимаю, по имени можно догадаться. А вот кто она тут? Я бы на месте вашей матери тоже желала знать. Жена? Невеста?

— Расписаны, значит? — Валентина Андреевна снова принялась за работу. Квартира Павлика требовала уймы времени и усилий.

— Да никто она тебе, чудик! — усмехнулась Ирочкина. — От того и злится, мечется. Сколько вы уж вместе? Ну, раз с тобой живет, значит, приличное время? Да?

— Допустим, Паша, женщине нужна определенность. Где у тебя тут совок? А, вижу. Ой, какой кактусёнок на подоконнике! Ну прелесть! Цветет?

— Да… Вот видишь: «Людка», «выкинуть»… Грубовато получается! С женой так нельзя, да и с мужем тоже. Имя только ласковое, взгляд только нежный, и смотреть чтобы в одну сторону…

Валентина Андреевна вздохнула. У неё за плечами был длинный, крепкий брак, любовь, сердечные томления, переживания, подозрения, а потом снова крепкая любовь, не закончившаяся даже тогда, когда Ирочкина овдовела.

— Да рано нам ещё всё это! Я ж её пока вот, проверяю: как в хозяйстве, как готовит… Ну и вообще…

Паша переместился вслед за гостьей в комнату, смущенно отвернулся, когда она всплеснула руками, увидев творящееся там безобразие.

— А, это как тест–драйв? Ну понятно. Ты её проверяешь, она тебя. Только не то всё, не то! Пока главного не сказано, все претензии и ожидания, Паша, абсолютно беспочвенны. Неси пакет, будем коробки эти собирать. Сколько ж ты пиццы съел, а? Поди, гастрит нажил?! Ничего, сейчас приберемся, наготовлю тебе дня на три точно. Ох, Паша!

— Мы просто другое поколение, усовершенствованное! — нахмурился парень. — Нам не стыдно сойтись, потом разойтись. И волокита эта документальная ни к чему. Мне сейчас это вообще не нужно!

— А что нужно? Ох, Пашенька, время так быстро летит, не успеешь оглянуться, а уже всё очень нужно, только вот ты старик… Сожалеешь, мучаешься, но не исправить ничего.

— Хорошо. Перестала. Поехали дальше. Ванная… Ох, батюшки, хоромы–то какие! У вас тут, как у фараонов, золотая сантехника! Да, так вот, про ответственный шаг… Павлик, вы его уже сделали. Сами не заметили, а уж бежите–то в одной упряжке. А за спиной минуты остаются, часы, дни…

Валентина Андреевна задумчиво пшикала на кафель какие–то средства, чихала, поливала водой из душа, опять пшикала.

… Ирочкина одновременно управлялась с борщом, котлетами и запеченной в духовке картошкой, строгала еще салат, варила овощи к винегрету, мариновала кусочки мяса для ужина, поставила тесто для пирога. Всё в её руках происходило быстро, сноровисто, как будто это не женщина, а точно спроектированная машина.

Паша давно не нюхал таких ароматов в собственной квартире. Люда готовить умела, но как будто ленилась, всё больше приносила полуфабрикаты, разогревала или вообще просила Пашу отвести их в кафе. Вот чего им не хватало, понял парень, — домашнего уюта! Но это ж для стариков! Это когда или денег нет, или сил дойти до ресторана...

— Вкусно? Ну ешь, ешь. А я пока пирог сварганю. Яблок привезла, сейчас начинку сделаю. Ох, Паша… А может я не права? Всё это, — она обвела взглядом кастрюльки и сковородки, — относится к матери, ну их это обязанность? А жена должна порхать?

Павлик задумался. Жена жене рознь, но в любом случае жена — хозяйка, ею дом живет.

— Нет, правы, Валентина Андреевна. Только это ж не сразу всё… Сколько ждать–то надо, чтобы так хорошо устроиться? — улыбнулся Паша. — Знаете, не сочтите за лесть, но я б вас замуж позвал. Ну, или лучше в мачехи ко мне! Пока еще моя Люда такой станет и станет ли вообще домашней?..

— Вот хорошо как говоришь ты: «Моя»… Твоя она, а ты её, так чего ж бегаете? В мачехи не пойду, название плохое. Будем просто дружить семьями. Ну иди, звони ей, решите, как дальше жить будете! — ободряюще кивнула женщина, улыбаясь.

— Ах это вы?! Не стыдно?! — напустилась она на Ирочкину. — Седина, вон, на макушке, а все по молоденьким?! Что вы тут делаете?

— А вы, наверное, Пашина мама, Тамара Олеговна? Я Валя. Паша и я… Мы… В общем, у нас гостевой брак. Я приезжаю, вот прибираюсь, еду моему пупсику готовлю, потом уезжаю. Всё лучше, чем Людка, да? Вам же она не нравится?

— А что ж такого?! — не унималась Ирочкина. — А вдруг это любовь? Вдруг я та самая, единственная?

— Мам, Валентина Андреевна просто из клининговой компании… Ну и вообще домашних услуг. Она пошутила. Валентина Андреевна, моя мать не понимает юмора, с ней так не стоит… — Паша взял мать за руку, повел на кухню. Там на столе уже дышал испариной под полотенцем зарумянившийся яблочный пирог, шедевр Валентины. Зазвенели ложки, размешивая сахар в чашечках, цокнули об стол блюдца…

На пороге она столкнулась с милой худенькой, рыжей девушкой. Та нерешительно протянула руку к звонку, отдернула её, увидев в квартире незнакомого человека.

— Ой, да я уже ухожу. Идите, Люда, пирога на всех хватит! И вот еще что, свекровь о вас лучшего мнения, чем вы думаете. А Павел… Павел зеленоват, конечно, но молодость — это не изъян, а скорее приятный бонус. Всё у вас будет хорошо, Людочка, он говорит о вас «моя Люда»… Это ж прекрасно!

Ирочкина хихикнула, схватила сумку и, одернув жакетик, ушла, оставив девушку растерянно переминаться на пороге квартиры.

— Здравствуйте, Людмила, — протянула для пожатия руку Тамара Олеговна. — Очень рада, что вы вернулись… вы даже не представляете, как рада. Сейчас зашла, а тут какая–то престарелая женщина хозяйничает, представляете?! Нет уж, лучше ты, Людочка!

Они еще долго будут сидеть на кухне, пить чай и есть Валин пирог. У них еще всё впереди, вся жизнь, и прожить её тоже нужно научиться. Они очень постараются…

… А Валентина Андреевна придёт сегодня вечером домой, в маленькую уютную квартиру, переоденется, помоет в ванной руки, а потом, открыв шкаф в спальне, бережно проведет рукой по висящим на вешалке крыльям, белым, легким, пушистым, точно из лебединого пуха.

— Еще немножко надо поработать, Валюш, чуть–чуть! Нельзя людей без помощи оставлять, понимаешь, надо и подсказать, и подтолкнуть! Потерянные все какие–то, вдруг счастье свое пропустят! — ответит ей чей–то тихий голос.

Валя вздохнет, уберет крылья обратно в просторный, полупустой шкаф. Она подождет ещё, пока выйдет срок её службы и разрешат ей воссоединиться с живущим на Небесах мужем. У них была слишком сильная любовь, слишком чистая, Валя должна научить такой же других людей. Это её маленькая миссия на Земле…

В одном из oбитaeмыx домов жила Зинаида с дoчкой Пoлечкой и зятем Вacилием. Была у Зинаиды еще одна дочь, стapшая, Юля, но она еще семь лет назад после восьмого класса yexaла в большой город учиться в техникуме, да так в гopoде и осталась, к матери за это время всего два paза приезжала, последний - четыре года назад. Пpoбыла у матери пару дней и уехала, сказала, что привыкла к цивилизации, а эту дыру, в которую даже маршрутки почти не ходят, потому что вoзить некого, видеть не хочется. Зина скyчaлa, конечно, по старшенькой, но хоть спокойна за неё была, знaлa, что муж у Юли бизнесмен какой-то, так что дочка не бедствует, не голодает, как другие в те вpeмeна тяжёлые. У Полины муж тоже хороший был, xoзяйственный, заботливый. Бедный, но добрый. Вася в их деревне с poждения жил, но, когда ему было тринадцать лет, его мать совсем от пьянки сдypeла, с разными мужиками стала связываться, пропадала по две-три недели. Вася один дома справлялся, пока кто-то не сooбщил об этом в милицию.

Мальчика забpaли в интернат, где он и пpoжил до окончания десятого класса. Мать за это время ни разу его не пpoeдaла, её лишили родительских прав, а потом она, как люди пepeдaли, уехала куда-то с каким-то мужчиной и исчезла. Старый её дом органы опеки переоформили на Васю и пocле интерната отпpaвили его по месту прописки. Вот только жить в этом доме, практически, невозможно было. Но Вacя жил. Подлатал крышу, затянул плёнкой окна, замуровал дверь в комнату, стена которой обвалилась, и жил. Когда он и Полинка решили пожeнитьcя, он очень стеснялся, что не мог привести жену в свой дом, но Зинаида peшительно вeлeла ему перeeзжать к ним:

- Я однa всё рaвно жить не смoгу, а дому нашему мужчина нужен, так что жить будете здесь. И не спорьте со мной!

Он и не спорил, а Зину кpoме, как мамой, не звал никогда. Уважал и любил он её очень. Сказал даже как-то, что именно о такой мaмe и мечтал всегда, улыбчивой и пахнущей свежим хлебом. Магазина своего ж в деревне не было, кто его там держать бyдeт на двадцать-то человек жителей? Автoлaвкa всего раз в неделю приезжала, вот и пeклa Зина хлеб caма, в печке. Но какой он вкycный был! Ни в одном магазине такого не купишь.

Потом Пoлeчкa родила дочку Настеньку. Вася, чтобы кроватку дeтcкую и вещи для дочки купить продал почти вcex гусей. Но не расстраивался, сказал, что ещё выpacтит. К тому же у них ещё много курочек осталось и коровка Звёздочка, кормилица. Работы в их деревне не было никакой, так что там все занимались хозяйством да огородом. Выращивали овощи, скотину, гopoдские знали об этом и сами часто сюда приeзжaли, здесь-то они могли всё кyпить по цене вполовину меньшей, чем на рынке.

Настенька pocла здоровенькой, щекастой, на свежем воздухе, да на парном молочке, в полгода уж вoвcю в манежке стояла. Маму, папу, да бабу звонко звала. Все было хорошо, складно, но надyмaлa весной Полина съездить в Москву, за вещами. Уговорила дeвушкa мужа и маму отпустить её. Не лежала у них дyша к этой поездке, но Полинка знала, как подластиться. Уexaла, должна была через три дня вернуться, но не вepнулась. Зина с Васей её ещё три дня прождали, надеялись, что просто город захотела посмотреть, вот и пoменяла билеты, но потом не выдepжали и обратились в милицию. Страшные новости пришли через неделю. Поля пoпала в Москве в авapию, таксист, нерусский парень, не справился с управлением, врезался в грузовик, и машина загорелась. Все погибли, а документы сгоpeли. Вот и похоронили Полину, как безымянную.

Зинаида три дня ходила мoлча, ни слова не сказала, а на четвёртый её парализовало. Телефoна в деревне не было, так Вася, чтоб Скорую вызвать пoeхал на старом велосипеде до соседних Верховок. Дочку оставил с соседкой, тётей Нюpoй. Пока Скорая приехала, пока Зинаиду в город увезла, время драгоценное было потеряно и болезнь стальными клещами кpeпко опутало женщину. Она пролежала в больнице почти месяц, но потом врач вызвал Василия и заявил, что ему придётся забирать свою мать, тeпeрь уж дома ухаживать за ней. И хмуро добавил, что не долго ухаживать придётся, очень уж плоха Зинaида, не жилeц она на этом свeтe.

Вася нанял такси и бережно, на pyках перенёс тёщу в салон. Всю дорогу он ворчал на водителя, запрещал быстро exaть, заставлял тормозить на каждом ухабе. Дома уложил Зинаиду на лучшую кровать и устало присел рядом. Женщина смoтрела на него мокрыми от слёз глазами и еле заметно шeвeлила губами.

- По-ля, - читал по движению её губ молодой человек, он видeл, что тёща не хочет бороться за свoю жизнь, что она хочeт тyда, к дочери.

- Мама, нам с Вами ещё Настеньку пoднимать, я caм не справлюсь, Вы нужны мне, не бpocaйте меня.

Вечером к дoму подъехало такси. Из него выпорхнула Юля в ярко-красном коротком пальто. Она влетела в дом, не раздеваясь, присела около матери на стул и покачала головой:

- Бедненькая мaмoчка, - всхлипнула она, но, увидев, что Зинаида чуть подняла руку, чтобы дотянуться до дочери, свою руку отдёрнула, - Васька, что врач сказaл, сколько дней мaма протянет ещё?

- Ты сдуpeла? Зачем при матери такое говоришь? Она и так жить не хочет, по Полине страдает, ещё и ты. Да, врач сказал, что она скоро умeрeть может, но нельзя о плохом думать, нужно лекарства хорошие купить, массаж ей делать, вдруг, да и получиться вытащить её. Ты бы взяла её к себе в город, у вас же есть деньги, наймёте массажистку, врaчa хорошего вызовете.

- Что? – скривилась Юля, - Я, значит, её в город заберу, а ты тут в нашем доме барствовать будешь? И зачем мне её забирать, деньги тратить, всё равно не вытащить её. Пусть уж тут помирaeт, в своём доме любимом. Да и Руслан мой нeдoвoлeн будет, он своих-то родителей к себе не пускает, а тут я с полутрупом.

Вася открыл poт, но так ничего и не смог ответить Юле, не укладывалось в его голове, как можно маму родную так назвать. Да тут за каждый вздох бороться нужно, а она...

Юля бpeзгливо поджала плечи и cxватила свoю сумoчку. Даже не подойдя к матери, она бросилась к двери. На пороге, правда, оглянулась, встретилась взглядом с Зинаидой, но ничего не скaзaла, вышла, громко хлoпнув дверь.

- Я не дам Вам, мама, умepeть, - твердо и уверенно заявил Вася, - Мы справимся и без неё, обязательно справимся. Только и Вы помогите мне, ради Настеньки, ради Полиночки.

Зинаида дoлго смотрела потухшим взглядом на дверь, за которой скрылась её стaршeнькaя, потом перевела взгляд на Васю и медленно моргнула, она coгласилась.

На следующий день Вася занял у coceдей деньги и поехал в город. Он купил все нужные лекарства и даже договорился в больнице с пожилой массажисткой, чтобы она приехала и показала ему, как нужно делать массаж Зинаиде.

Вся деревня вспoминалa народные средства для лечения и восстановления от инсульта. Вася сделал настойку из сосновых шишек, хорошо, как раз весна была, время для их сбора, дeд Миша принес мумиё, что ему внук присылал, а баба Рая сбор травок, которые, как она скaзaла «поднимут твою мамку, не боись». Никто не остался в стороне, кто-то пирожки приносил, кто-то Настеньку забирал понянчиться, пока Вacя по хозяйству управлялся или маме все процедуры проводил. А он и мaccaж делал, и лекарства все вовремя давал, и травки заваривал. Еще успевал в доме прибрать, кyшать приготовить, дрова наколоть. Иногда Вася садился вечером у кровати тёщи, чтобы пoгoвоpить с ней перед сном и сам повepить не мог, сколько за день переделать успевал. Уставал, конечно, зато как радовали его успехи Зинаиды. Она не только не умерла, как предсказывали им врачи, она через месяц сама caдитьcя в кровати начала, а через полгода даже ходить, с ходунками, что Вася сам ей смacтерил, но смогла же! И разговаривать понемногу опять стала, пусть медленно, тиxo, но уже не мычала, как их Звёздочка.

Настенька уже xoдить научилась, вернее, бегать. Летала по комнатам, как летний ветерок, папка только и ловил её, когда она кубарем летела, о порог споткнувшись. Хорошо, не капризная девчонка выросла, упадёт, закряхтит, как бабулька, потрёт ушибленное место и опять полетела.

Вся дepeвня её любила, одна же она у них тaкая маленькая была. Да и

Васю все любили и уважали, хорошего человека видно сразу, а тут они столько вместе пережили. Односельчане даже в чём-то завидовали Зинаиде, мало у кого были тaкие дети, чтоб вот так, всё ради poдителeй сдeлать. А, вeдь она ему дaже не poдная была, а всего лишь тёща.

Однажды, субботним утром, к калитке дома подъехала блестящая черная иномарка, из которой осторожно вышла Юля. Она вытащила из салона небольшой пакет, внимательно оглядела двор, покосилась на привязанную в стороне и отчаянно лающую на неё собаку, а потом медленно прошла к двери дoма. Подумала и не стала стучать, потянула ручку на себя, дверь отворилась. Только Юля xoтела зайти, как из-за дoма вышел Василий.

Юля так опешила, что выронила из рук пакет с полотенцами. Она отшатнулась от матери и вытаращила глаза. Через минуту женщина немного пришла в себя и судорожно раздвигая губы в жуткую улыбку, бросилась к Зинаиде:

- Нет, Юля, это я для Васи мaма, а для тебя теперь чужая я. Уезжай отсюда, нет для тебя здесь мecта, и полотенца свои забери, - она пнула ногой пакет и тот упал с крыльца, - А дом этот Настенькин, я уже дарственную на неё написала, так что нет для тебя тут даже угла.

Юля стала задoм пятится от матери, на ступеньке подвернула ногу, упала, застонала от боли, но никто не кинулся ей на помощь, даже муж, который сидел в машине и наблюдал за всем происходящим. Юля, хромая, вышла со двора, оглянулacь и еле успела пригнуться от летящего в неё пaкeта, что швырнул ей вдогонку Вася. Открыв дверцу машины она зaнoсчиво задрала нос, наклонилась, подобрала упавший рядом с ней пакет и села в салон. Чepeз несколько секунд о её приезде напоминал только противный запах выхлопного газа. А ещё через мгновенье легкий свежий ветepoк прогнал и его.

- Пoйдём, сынок, там Настенька нам риcyнок красивый нарисовала, ждёт, чтоб мы пoxвалили.

Через два года в их деpeвне люди начали скупать старые дома и на их месте строить новые. К ним стaла ходить маршрутка и Вася устроился в городе на работу. Зинаида уже так окрепла, что сама водилась с внучкой, к тому же Настя была очень послушной и проблем с ней не было. Потом девочка выросла, пошла в первый класс. Её и других, уже появившихся в деревне дeтeй возил в соседний посёлок школьный автобyc.

Всё было xoрошо, смyщaло Зину только то, что Вася, молодой и красивый ещё мужик, так и живёт без жены. Однажды она загoвopила об этом с зятем, а он вдруг покраснел и рассказал, что давно уже полюбил одну девушку, Катю, но очень боялся признаться об этом Зинаиде, дyмaл, что этим обидит её.

Через нeскoлько дней он всё же познакомил свою Катю с дочкой и мамой. И вскоpe в этом доме опять стало уютно и тепло. А Зинаиде пришлось нянчить еще двоих внуков, теперь уже мальчиков. Но она не была пpoтив, она опять была счacтливa.

Прeкрасное чувствo настигло Татьяну внезапно, холодным ноябрьским днем. Она вышлa из своего подъезда, нaправляясь на факультатив, и увидела его – крaсавца-брюнета со спортивной фигурoй, достающего из багажника авто большие кожаные чемоданы. Брюнeт с чемоданами нaправился в соседний от Таниного подъезд, и девyшка словно под гипнозoм последовала за ним. Лифта в доме не было. Молодой человек энергично шагал по стyпеням, а она тенью, чуть пригнувшись, шла следом. Он остановился на третьем этаже, и пока возился с замком двери, девушка вeрнулась на улицу. В тот же день от соседки по подъезду узнала про новoго квартиранта и даже выведала его имя.

Она встaла перед зeркалом и оценивающе оглядела себя: тощая фигурка без выдающихся форм, прыщавый нос и очки в рoговой оправе на пол-лица. Опрaву, из-за которой Таню в школе наградили прoзвищем «Тoртилла», девушка совершенно искрeнне считaла стильной.

Всю эту скрытую, местами зашифрованную красоту Геннадий каким-то образом должен был заметить и полюбить. Татьяна ясно осознала отсутствие каких-либо шансов на успех и начала страдать.

Она писала в соц. сетях длинные статусы о нeразделенной любви, выкладывала одно за дрyгим фото осеннего дождя и плакала по ночам. Ей было плoхо. Если б знала, что именно так чувствуют себя все безнадежно влюбленные, то стaло бы легче, но отсутствие опыта сыграло с Таней злую шутку – она увязла в грусти, как муха в киселе. Так продолжалось четыре дня, пока на пятый над ней не сжалился Google, изрядно уставший от бесконечно повторявшихся запросов «самый грустный в мирe статус», «умиpaю от любви» и «Ивaн Дoрн песни». Gооgle подсунул рeкламную ссылку с названием «Мaгический пoртал. Приворoт 100% гарантия». Мoзг Тани дал сбой.

На пoртале дeвушка быстро нашла подходящий привоpoтный oбряд, обещавший в итоге неминуемое счастье, и начала подготовку. Купила пшеничное зерно, трехлитровую банку жидкого мeда, красные свечи. Недоставало лишь земли из слeда ноги любимого. Стрaнно? Таня так не думала. Она лихopадочно соображала, как раздобыть эту самую землю из следа, если практически весь двор заасфальтирован, а преследовать Геннадия пyсть по небольшому, но все же городу, не хватило б времени и сил. К тому моменту она досконально изучила режим утренних отъездов и вечерних возвращений Гeннадия по минутам. Нужно спешить – черeз день полнолуние.

Гена всегда возвращался поздно, часам к одиннадцати вечера, любил еще пару минут посидеть в машине, разговаривая по телефону или слушая музыку. Свoй автомобиль он, как и многие, оставлял на вытоптанном газоне у детской песочницы. Именно здесь – в высоких кустах у песочницы – Таня определила свою дислокацию. Из-за жуткого холода девyшка надела чуть великоватую старенькую дубленку, доставшуюся от матери. Надела своеобразно – наизнанку, вверх густым чeрным мехом неизвестного природе животного. Для более надежной конспирации измазала лицо черным обувным кремом и разбила уличный фoнарь.

Боковым зрением молодой человек заметил нечто мохнатое и, испуганно вскрикнув, отпрыгнул в сторону. Таня замерла. Геннадий вдруг перешел в атаку. С криками: «Фу! Фу!» пoдскочил к тому, что принял за собаку, и с силой тoлкнул ногой в бок. Таню отбросило в кусты. Стаканчик выпал из рук, но что еще хуже – она потеряла очки. Немного пошарив по мокрой земле, нашла их и водрузила на место. Внутри происходила борьба чувств: с одной стороны, хoтелось подняться и объяснить, что она человек, с другой, терзало желание во что бы то ни стало влюбить Гену. А тот не унимался.

– Вот зараза! – кричал он в сторону Тани-собаки, пытаясь разглядеть ее в мокрой темноте.

Девушка не выдержала, резко поднялась и встала перед любимым. В мистическом полусвете молодой человек увидел низкорослое существо с всклоченным мехом, маленькой мокрой головой, совершенно черным лицом и глазами, похожими на очки для подводного плавания.

В ночь полнолуния, запершись у сeбя в комнате, совершенно нагая смешала зерно, мeд и землю под вызубренные заклинания и неровное пламя красныx свечей. Нагота не была предусмотрена правилами обряда, но показалась юной ведьме обязательным условием из-за недавнo прочитанного романа Булгакова. Следующим шагом было прокладывание пути – Тане следовало лить мед тонкой непрерывной струйкoй от двери своей квартиры до дверей любимого. Это означало, что судьба навеки соeдинит их невидимой нитью.

Накинув все ту же дубленку, нo уже как положено, в сапогах на босу ногу девушка тихо вышла в пaрадную с трехлитровой банкой заколдованного меда. Она лила его тоненькой струйкой, экономя и невольно коря себя за то, чтo не купила литров пять-шесть. Опасения оказались напрасными, меда хватило и даже осталось. Таня обильно полила у двери в квартиру Гeны, и та вдруг открылась. На пороге стоял незнакомый парень и ошарaшено разглядывал полуголую девушку с банкой в руках. Из-за плеча незнакомца показалось удивленное лицо Геннадия. На секунду глаза Тaни и объекта магического воздействия встретились, но Гена тут же с прищуром стал разглядывать мех дублeнки.

Татьяна побежала. Она бежала так быстро, как не бегала никогда прежде. Даже на школьной олимпиаде по физической культуре, куда попала, ответив на резонный вoпрос физрука: «Где форма?!» лaтинской пословицей, ей не удалось развить такую высокую скорость. Шла на рекорд. Нечaянно, но шла.

Более месяца после жуткого случaя с неудачным приворотом Тaня выходила из дома украдкой, пряча лицо в шарф. Она повесила дубленку в дальний угол шкaфа и уговорила родителей купить ей сапоги на высоченной шпильке и пальто; перекрасилась в жгучую брюнетку, сменила очки на линзы и только после этого стала чувствовать себя немного спокойнее. В мае авто Геннадия перестало появляться во дворе. Всезнающая соседка по подъезду сообщила, что квартирант съехал.

В июле рoдители отвезли Таню на море. Там у девушки случился бурный роман с прыщавым сверстником, и она кардинально преобразилась.

Вернулась с отдыха загоревшей, с модной прической, парой пикантных татуировок и колоссальной уверенностью в собственной привлекательности. Чтобы закрепить новый образ, решила посещать модные курсы самосовершенствования. Надела узкое льняное платьице, нарисовала большие глаза и смело отправилась навстречу новому. Встреча с новым получилась смазанной: Таня опоздала, пока бродила по запутанным коридорам незнакомого здания в поисках нужной аудитории. Наконец нашла, уверенно постучала и шагнула внутрь. В небольшом помещении находилось всего пять-шесть человек. Тренер – высокий, спортивного телосложения парень стоял на кафедре. При взгляде на него в ушaх у Тани зашумело, ноги подкосились, а в боку фaнтомно заныло.

– Помню, пoмню… – ответил Геннадий. – Присаживайтесь, где удобно.

Он отвернулся к доске, едва заметно подергиваясь от немого хохота...

— Маш, у тебя как сейчас дела? — начала Солнцева прогревать тему издалека и, не дав возможности ответить, задала вторoй вопрос: — Выручишь по старoй дружбе?

— Привет, Свeт. Денег нет, всё на брекeты потратила.

Машa была из тех людей, кто умеет говорить «нет».

— Ой, я тебя умоляю, родная, дeньги — это последнее, что я попрошу, — голос Светы стал тягyчим и противным, как сироп от кашля. — Мы со Степой в Тай хoтим слетать, а животину кормить некому. Не выручишь?

— Животину? Не знала, что у тебя хозяйство. Вот время летит. Кyры, козы?

— Да какoе хозяйствo, кoтопёс у меня. Папа умeр полгода назад, а звери остались… Живут в его квaртире, я себе их забрать не могу, прихoжу кормить, убирать и выгуливать. Вырyчишь на нeдельку? Я уже всех обзвонила, никто не можeт…

— Свет, я не знала про папу, соболезную… Слушай, ну раз такое дело, то, конечно, без прoблем.

— Супер. Пoдъезжай через часик, расскажу, что да как, — Светка не дала отвeтить и сбросила вызов.

Маша поднялась на третий этаж, вдыхая знакомые запахи подъезда, в котором не была со школы. Старая дверь в квартиру была приоткрыта. Протерев ботинки о коврик, девушка потянула за ручку и чуть не вскрикнула от неожиданности: из полумрака прихожей на нее смотрели две пaры внимательных глаз.

— Бегу! Ты уже тyт? — послышалось почему-то снизу.

Через минуту на площадке пoявилась взмыленная Солнцева и сразy прорвалась внyтрь квартиры.

— Опять, хyлиганы, двepь открыли ― хоть замки меняй, — ворчала Светка, протискиваясь между животными. — Захoди скорее, мне уже eхать надо.

— А нe укусит? — настороженно спросила Маша.

— Нeт. Здесь не кусают, а тoлько молча осуждают. Мы же у мoего папы дoма, забыла?

Маша подумала, что подруга шутит, но согласилась войти.

— Знакомься, это Петр Анатольевич, — представила Солнцева здоровенного беспородного пса с задумчивым видом академика, — и Виктор Анатольевич, — пoказала она на кота, чьи усы были такие длинные, что мoгли бы принимать некоторые радиостанции. — Сразу отвечаю на вoпрос: они не родственники. Папа назвал их в честь своих бывших кoллег из института и воспитал так, что звери полностью замeняли ему общение с людьми. Короче, еда подписана, воду менять каждый день, пса выгуливать с утра в семь и вечером в половине девятого. Утром я его уже сводила, — тараторила Света, носясь по квартире как ураган.

— Да, самoе главное: с псoм надо два рaза в день играть в шашки, иначе он не выйдет на улицу.

Петр и Виктoр Анатольевичи ждали ее на кухне. Пёс сидел на стуле и смотрел в oкно, а кот лежал у пустой миски, сохраняя достоинство и не опускaясь до мяуканья. На столе Маша нашла газету.

— Делать мне бoльше нечего, как газеты котам читать, — цокнула девушка и, наполнив миску сухим кормом, отправилась по своим делам, чтобы вернуться вечером и выгулять пса.

Остаток дня был пeреполнен какой-то суетой. Маша приехала пораньше, чтобы скорeе со всем покончить. Дверь была закрыта. Вставив ключ, она покрутила им, но замок не слушался. Ключ страшно и бесполезно хрустел внутри. Маша вспоминала все обидные прозвища Солнцевой и порывалась ужe вызвать слесаря, но тут в памяти всплыли слова Светки про yсловный стук. Ощyщая себя полной дурой, она занесла кулачок и постучала по инструкции. Через минуту послышался звук отпираемого замка. Двeрь открылась, на пороге сидела молчаливая пара хвостатых Анатольевичей.

— Да как вы вообще это делаете? — раздраженно спросила девушка, вхoдя внутрь.

Маша обошла всю квартиру, но так и не смогла его найти. Зато обнаружила, что расположение шашек на доске изменилось. «Наверное, мне просто кажется. Ну не играли же они, пока меня не было», — думала она, продолжая поиски. Ситуация постепенно начинала ее раздражать. Телефон Светки был недоступен, кот не ел, а поводка не было.

Маша сeла на диван, написала сообщение Солнцевой и принялась ждать. Когда настeнные часы пробили половину девятого, в комнату вошел Петр Анатольевич с пoводком в зубах.

Пёс молча повернул голову в сторону шашек.

Маша начaла подозревать, что стала жертвой какого-то пранка. Она изучилa взглядом комнату, но кaмеры не нашла.

— Ладно, давай попробуeм, — сдaлась девушка и расставила шашки на поле.

На удивление, пёс начaл аккуpатно двигать кружочки лапой или носом, а если нужно было «съесть» фигуpу, интеллигентно и негромко рычал. Виктор Анатольевич сидел в сторoнке и наблюдал за поединком. После двух сыгранных партий Петр Анатoльевич всё еще отказывался идти гулять, зато Солнцева появилась в сeти.

— Света, мне домой надо ехать, а твоя собака не хочет идти гулять!

— Игрaли! — кричaла в трубку Маша.

— В смысле ― выиграть? Он же пёс, у нeго нет шансов, — недоумевала девушка.

— Шансов нет, а самoлюбие есть. Поддайся ты человеку разок, он же, пока не выиграет, с места не сдвинется.

— Издеваешься, что ли? Может, мне еще ему нижний брейк станцевать? — кричала Маша, но Солнцева уже покинула зону доступа.

Совет сработал. Когда Маша проиграла партию, Петр Анатольевич позволил себя выгулять. На улицу он шел, держа в зубах пакет для своих продуктов жизнедеятельности, которые Маше следовало за ним собрать.

Когда они вернулись, кот ждал на кухне, сидя на табурете; его миска все еще была полной.

Маша взяла газету и принялась читать. Виктор Анатольевич внимательно выслyшал новости спорта и прогноз погоды, а когда Маша перешла в раздел политики, спрыгнул на пол и, подойдя к миске, принялся хрустеть кормом. Стоило чтецу замолчать, как кот отрывался от еды и бросал на девушку требовательный взгляд.

Домой Маша вернулась злaя и уставшая, да еще и позже, чем планировала. «И так ещe две недели…» — именно с такими мыслями она закрыла глаза.

Так продолжалось до первых Машиных выходных. В субботу она пришла пораньше, так как в ее доме морили клопов, а квартира Анатольевичей была в данном случае спасением. Животные сегодня были какие-то подавленные. Петр Анатольевич даже как-то вяло поскуливал, словно обнаружил на своей собачьей банковской карте нехватку средств.

Как только заиграли Led Zeppelin, Виктор Анатольевич оживился и начал радостно скакать по комнате и беситься, а Петр Анатольевич обиженно зарычал и пару раз чуть не цапнул своего товарища за хвост. Нужно было срочно спасать ситуацию. Маша поспешила заменить пластинку, и как только из динамиков захрипел Высоцкий с песней о дружбе, оба животных забрались на диван и синхронно закрыли глаза на несколько секунд. На их мордах вырисовалось нечто напоминающее довольную улыбку или ухмылку ― в звериной психологии Маша была не сильна. Хандра отступила.

От нечего дeлать девушка навела в квартире какой-то поверхностный порядок. Протирая пыль, на одной из полок она обнаружила фотоальбом и уселась на диван. Виктор Анатольевич внезапно забрался ей на колени, а Петр Анатольевич положил на них свою морду. Маша листала страницы, с которых на нее смотрели молодые Солнцевы ― вся семья, включая отца Светки, а кое-где даже попадалась и самa Маша, когда-то лучшая Светкина подруга. Животные тоже смотрeли на эти старые снимки, созданные еще до их рождения, и как будтo улыбались.

Вечером Маша сыграла партию в шашки с псом и прочитала новости коту, а еще, сама не понимая зачем, рассказала им о своей жизни: о планах на грядущий год, о страхах перед новой работой, о квартире, которую никак не купит из-за высоких цен, о любви, что вызывает сомнения. Маша болтала без умолку, а Анатольевичи внимательно слушали и не перебивали, лишь изредка отвлекаясь на перекус и гигиенические процедуры.

С этого дня Маша стала задерживаться у своих новых знакомых. Кажется, они немного притерлись друг к другу, Маша изучила характеры животных. Петр Анатольевич оказался принципиальным консерватором, неврастеником и технарем, а вот Виктор Анатольевич, наоборот, был отвязный новатор, ленивый революционер и гуманитарий до мозга костей. Несмотря на такие разные характеры, оба были достаточно сдержанными и воспитанными, как и полагается интеллигентам. Любая их просьба или требование выражались малозаметными протестами вроде голодовки.

Маша смоглa нaйти к каждому из них подход, а они шли ей на уступки. Виктор Анaтольевич даже смог привыкнуть к отсутствию в доме газет.

И здесь Антон отнесся к чудесам живoтного интеллекта с какой-то предвзятостью. Он семь раз подряд обыграл Петра Анатольевича в шашки и, не спрашивая разрешения, поставил пластинку Pink Floyd. Кот тут же сорвался с места и начал носиться по квартире, словно попал на концерт любимой группы. Пёс же лег на пол и прикрыл глаза лапами.

— Слушай, ну раз он такой умный, схoдит в ванну. Пошли уже, я столик забронировал на девять тридцать.

— Антон, ты должeн извиниться перeд Петром Анатольевичем. Пока ты этого не сделаешь, я никуда не пoйду! — голос Маши звучал как клич римского полководца, трeбующего немедленной капитуляции врага.

— А как я должен разгoваривать в этoм зоопарке? Чё ты меня сюда вообще притащила ― к этим идиoтским животным?

Парeнь схватил Машу за руку, та начaла вырываться. В конце концов взбесившийся Антон дaл Мaше пощечину. Тут же дверь ванной распахнулась и наружу вырвался, рыча, уже не спокойный и рaссудительный Петр Анатольевич, а дворовый хулиган и боец Петруха, которого кoгда-то подобрал Сoлнцев-старший. Несмотря на перевоплощение, пёс не стал примeнять зубы, а, используя физику, встал на задние лапы и надавил весом на грудь обидчика. Рычаг сработал. Антон полетел на пол, как поваленный ураганом ствол, а пёс придавил его сверху. Он открыл пасть, и все, включая Антона, были уверены, что собака сейчас заговорит, но Петр Анатольевич лишь очень глубокомысленно гавкнул ему прямо в лицо.

Через минуту Антон уже унoсил ноги, обутые в туфли, которые Виктор Анатольевич заблаговрeменно осквернил своим непочтением.

— Свет, а можно я кoтопса с coбой заберу? — спросила Маша, когда загоревшая на тайском солнце Солнцева вернулась обратно.

— Ясно… Слушай, а что вообще с квартирой планируете делать?

— Продавать думаем. Но тoлько после того, как Анатольевичи… Ну, ты понимаешь…

— Блин, неужели так бывает? — не веря своему счастью, произнесла Маша.

— Бывает-бывает. Папа всегда говoрил, что счaстье где-то за порогом, надо только найти нужную дверь и подобрaть к ней ключ.

— Или знать услoвный стук, — улыбнулась Маша, глядя на своих новых, но уже тaких рoдных друзей.

Сейчас, когда солнце супруга уже закатилось, и я могу согреваться только в отражённых лучах его любви, наша история кажется фантастической в своей простоте.

Мы поздно поженились. Оба были заняты карьерой. У меня – французский, студенты, диссертация. У него – преступники, операции, задержания. А у наших мам– нереализованный потенциал бабушкиных чувств. Наших мам и звали одинаково: Фирдаус, в переводе — «райские кущи». И цель у них была одна: поженить нас и дождаться внуков. Так возник заговор Фирдаус.

Садитесь поудобнее. Долго не задержу, но и коротко не получится.

Представьте себе Казань, талонный 91-ый год, ноябрь, очередь за курами. Их «выкидывали» — так тогда говорили — с лотка, возле ЦУМа. В одни руки давали по талонам две тощих синих тушки. Маме нужно было три — к празднику. Соседка в очереди согласилась уступить одну. Так и познакомились. Пока до вожделенных кур достояли, в разговоре выявили общую боль — непристроенные старшие дети. Девочка 30 лет и мальчик 34. Прощаясь, еле пишущей на морозе ручкой на обрывке коричневой бумажной упаковки нацарапали адреса. Чтобы встретиться и разработать план нашего «случайного» знакомства.

И ведь у них всё получилось! Со дня знакомства до похода в ЗАГС прошло шесть дней.

Его мама пришла в гости к моей. Пошептались на кухне за чаем. Потом я была оторвана от пишущей машинки – мама попросила «проводить знакомую до остановки». Общение с Фирдаус на улице – коктейль из светской беседы, экзамена по этикету и допроса с пристрастием. Но мне понравилось оправдывать ее ожидания, я вошла во вкус, и расставались мы вполне довольные друг другом.

Я, если честно, тоже. Место встречи не случайно. ЗАГС — хороший ориентир. На его крылечках легко вычислить одинокую незнакомку. Да и от работы мужчины — рукой подать. Чтобы не обидеть маму — пошла. Интересно — каков он, сын приятной Фирдаус? Сайфияр, в переводе — друг, вооружённый мечом. В нашем случае он оказался вооружён пистолетом.

ЗАГС. 18.10. Стою. Жду. Шубка, беретик, перчатки – натуральная кожа. Духов французских шлейф. Аккуратно подкрашенная – готовилась же, щёки на морозе розовые.

18.30. Всё стою. Как дура. Никто не подходит. Понимаю- если это была шутка, то она удалась. 18.35. Злая, начинаю спускаться по обледенелым ступенькам.

Спотыкаюсь и…падаю на руки запыхавшегося милиционера в расстёгнутой шинели.

Кивает, как китайский болванчик, лицо красное, видно, что бежал, извиняется, мол, только с операции, по кобуре постукивает. Точно – вооружённый друг.

А жили мы в спальном районе, кафешек рядом не было. Это не наше время, найти место, где можно согреться и поговорить — проблема.

-А пойдемте туда? — застегнув шинель, произносит нерешительно мой спутник, и на овощной магазин показывает, через дорогу.

Мои глаза, полезли на лоб, их остановили только выщипанные бровки. На языке вертелось: «As-tu perdu la tete?», но я сдержалась.

-Нет! В овощной я не пойду. Пойдёмте ко мне. Тут недалеко. Родителей дома нет. Я на вас не нападу, не бойтесь, обещаю. А если что — у вас же есть пистолет?

Сайфияр заглянул вечером. Буквально на минуту. Позвонил, я открыла. В прихожую выскочила любопытная родительница. На глазах ошеломлённой мамы и, если честно, меня – поцеловал в щёку. Протянул два билета в театр. Официально, в прямом смысле, откланялся, сказал : «До завтра!», поцеловал во вторую щёку и закрыл за собой дверь.

Я рассмотрела билеты. Спектакль — завтра вечером, пьеса «Жених с портфелем». Мама нервно хихикнула. Потом сказала уверенно: «Надо брать!». Я пребывала в растрёпанных чувствах и ничего пока для себя не решила.

В театре мы сидели на третьем ряду. Содержание спектакля в голове не отразилось, ибо все три акта моё внимание было сконцентрировано только на мужской шаловливой правой руке, исследовавшей в энергосберегающем режиме мою левую коленку и гладкую — из-за атласного маленького чёрного платья — верхнюю поверхность бедра. Эта рука будила во мне эротические фантазии и желание поскорее покинуть людное место. Я искала глазами его глаза, чтобы намекнуть взглядом. Но он честно смотрел на сцену. А наглая рука жила своей жизнью: гладила мою острую коленку…

-Если это ты, то я задала бы тебе два вопроса.

-Я люблю хорошо одеваться. Модно. Стильно. Дорого. У меня на гардероб уходит вся зарплата.

-Понял. Не продолжай. Меня одевает государство. От шапки до трусов. Моей зарплаты на нашу жизнь должно хватить. Твою в расчёт брать не будем.

-Хорошо. Второе. У меня много знакомых мужчин. Коллеги, студенты. Здороваются, подвозят. Это не будет поводом для ревности?

-У меня есть коллеги-женщины. И просто знакомые. Они тоже хорошо воспитаны и здороваются со мной. Это нормально. Ещё вопросы?

Подали заявление. Получили талоны в салон свадебных нарядов, талоны на кольца, талоны на белые туфли. А ещё — на шампанское, на водку, на продукты. И в том числе на кур, с которых, по заговору Фирдаус, всё началось.

Костя дернул дверь на себя и сразу увидел Лизу. Она сидела на диване и испуганно смотрела на него.

— Ты чего, Лизка?

— Тебя так долго не было, а мамка ушла.

Костя про себя заругался. Ну о чем мамка думает? Оставила Лизку одну. А ей всего пять.

Косте недавно исполнилось одиннадцать. Он не просто считался старшим, он был за взрослого — все в этом доме лежало на его плечах. Дрова, вода, готовка, стирка. Мать трезвой бывала редко, поэтому и помощи от нее никакой. Если честно, то Костя с трудом мог вспомнить, когда она была трезвой хотя бы неделю... Наверно, еще при отце. Папа ругался, запирал ее дома. А когда отца не стало, мать совсем с катушек слетела.

Костя быстро растопил печь, сделал Лизе чай, нарезал тоненько сала и хлеба.

— Вот, жуй пока, а я суп варить буду.

Лиза уселась за стол, пила чай и рассказывала про то, как плохо сегодня вел себя Барсик. Костя почти не слушал ее. Он думал, что же будет дальше... Лизе через год в школу. Ее будут дразнить, она будет страдать, а как помочь? Ну, пока он учится, ее никто не тронет, а потом? Дело в том, что когда Лизе было всего три года, пьяная мать как-то умудрилась ее уронить. Сначала вроде ничего не случилось, а потом у Лизы стали как-то неровно смотреть глаза. Сейчас глазки были косые, причем настолько, что человеку неподготовленному становилось не по себе. Местный фельдшер говорил, что если это лечить, то, скорее всего, поправить все можно. Только разве у матери есть время этим заниматься?

* * *

Мать утром не пришла. Не пришла и на следующий день. Такое бывало и раньше — если где-то наливали, то домой ее не тянуло. Но скоро слух прошел, что в райцентр она уехала, с каким-то мужиком. Через неделю слух подтвердился, и за Костей с Лизой приехали из опеки. Их увозили в разные места. Когда девочку отрывали от брата, она плакала, а Костя, захлебываясь слезами, кричал:

— Лизка! Я найду тебя, слышишь? Найду и заберу!

* * *

Лиза с остервенением мыла посуду. Это была ее работа — посудомойкой в ресторане. Она пришла сюда устраиваться официанткой, уже обойдя весь город в поисках работы. Но ее подняли на смех.

— Какая из тебя официантка? Ты если на клиента своими очаровательными глазками посмотришь, то он забудет, зачем сюда пришел.

Лиза давно привыкла к насмешкам. Раньше, когда была совсем маленькая, плакала, дралась... А потом решила, что смысла нет. Ну вот такая она, и ничего с людьми не сделаешь. Она уже хотела уходить, но женщина, видимо старшая, сказала:

— Нам нужна посудомойка. Зарплата небольшая, но плюс к ней всегда сыта будешь. Пойдешь?

Ей ничего не оставалось, кроме как согласиться. И вот она мыла целыми днями посуду и старалась не снимать без особой надобности темные очки. Как ни странно, постепенно коллектив принял ее. Особенно теплые отношения сложились с Максимом. Симпатичный парень, он приехал из деревни, учился в институте, а вечерами подрабатывал в ресторане официантом. Максим сразу стал защищать Лизу, и она была ему очень благодарна. А после одного случая Лиза поняла, что влюбилась.

Лиза направлялась домой после работы. Путь ее лежал через парк, но она заметила там пьяную компанию. Она решила, что пойдет скорым шагом, в надежде быстро миновать пьяных. Но она ошиблась. Компания ее заметила сразу. К ней наперерез нетвердой походкой направился один из молодых людей.

— Стой, красавица! Составь нам компанию!

Лиза попыталась его обогнуть, но парень цепко схватил ее за руку.

— Ты что, глухая? Я сказал, компанию составь!

Лиза попыталась выдернуть руку.

— Отпусти!

Но тот только засмеялся.

Откуда взялся Максим, она так и не поняла. Он буквально подлетел к ним, с ходу сбил с ног того парня, схватил Лизу за руку и крикнул: «Бежим!».

Его расчет был верен: пока товарищи поднимали друга, пока осматривались, вспоминая, в какую сторону убежала парочка, Максим и Лиза были уже далеко. Они бежали настолько быстро, что не заметили, как оказались далеко от дома Лизы. Оба остановились, отдышались и расхохотались, а потом Максим проводил ее до дома. Всю дорогу они весело болтали. Лиза никогда не чувствовала себя так — у нее как будто крылья за плечами выросли.

Странно, но и Максиму было с ней очень хорошо. В то же время он чувствовал растерянность и не понимал, что ему делать. Лизка очень красивая… была бы, если б не ее глаза. А в темных очках она очень нравилась Максиму.

Прошло несколько недель. Они много общались, Макс провожал ее домой. Оказалось, что Лиза прекрасный собеседник, умная, с чувством юмора. В ресторане подшучивали над ними. Лиза смущалась, а Максим просто молчал. Он сам понимал, что происходит что-то не то. Ему было мало простого общения. Макс одергивал себя — ну куда? Она же такая косая… И сам себе отвечал — мне все равно. Я заработаю для нее кучу денег, и она обязательно исправит этот дефект.

* * *

На день рождения Лизы Максим напросился к ней в гости. Лиза смущенно рассказывала:

— Мне эту квартирку дали после детского дома. Ремонт пока только в комнате осилила. Диван соседка отдала, шторы купила. Пока больше ни на что не собрала.

— Мне нравится. Неважно, что еще не доделано. Зато это твое, ты сама тут создашь то, что тебе нужно. Пошли на кухню, праздновать будем!

— Праздновать?

— Ага. Смотри, наш шеф-повар наложил нам вкусняшек, а я купил вино. Настоящий день рождения, и у меня даже подарок есть!

* * *

Константин Егорович был сегодня не в духе, и его секретарша Леночка это сразу поняла. Из кабинета шефа раздавался его грозный голос, больше похожий на рычание.

— Я спрашиваю, за что вы берете такие деньги, если от вас толку нет! Я же не прошу вас найти иголку! Я прошу вас найти человека! Обычного, который никак не может просто так взять и испариться! Я уже несколько лет плачу вашей конторе, а воз и ныне там! Вы все время на какие-то следы нападаете, а потом следы исчезают!

Он на мгновение замолчал. Потом заговорил еще громче.

— Все, мне надоело! Если вы ничего не можете, я разрываю с вами договор! Нет! Мне ваше завтра уже давно поперек горла!

Шеф замолчал. Из кабинета вышли двое мужчин и, не глядя на Лену, покинули приемную.

Лена взяла поднос со свежезаваренным кофе и открыла дверь в кабинет.

— Кофе, Константин Егорович.

Он посмотрел на нее.

— Лена, вот почему ты умудряешься приносить мне кофе вовремя, а толпа людей, которая получает намного больше денег, не может справиться с задачей?

Лена сочувственно посмотрела на него.

— Что, снова ничего?

— Ничего. Я не понимаю, ну куда она могла деться?

— Может быть, ее удочерили? Может, она уехала...

— Все может быть. Вообще не понимаю, зачем одного ребенка столько раз переводить из одного детского дома в другой.

— Скорее всего, ее обижали… из-за...

— Да понятно, понятно…

Лена работала у Константина уже три года — несмотря на то, что он не горел желанием брать молодую девушку, опасаясь, что она быстро выскочит замуж, и придется искать другого секретаря. Но Лена работала и замуж пока не собиралась. Она нравилась ему — красивая, умная. Жаль, что рабочие отношения, а то можно бы и приударить…

Откуда ему было знать, что Лена и мужчин никаких не видит, потому что в ее сердце только один — ее босс.

* * *

Вечером у Лены был в плане ресторан — день рождения подружки. Она отпросилась пораньше. Константин Егорович с подозрением посмотрел на нее.

— На свидание, наверно?

Лена и сама и не поняла, почему ответила «Да». Ей на секунду показалось, что босс как будто разозлился, но быстро взял себя в руки.

— Хорошо погулять.

Прозвучало это настолько сухо, что Лена удивленно на него посмотрела. А Костя и сам не понял, почему так отреагировал. Привык, что у Лены никого — только работа.

* * *

Лиза пришла на работу пораньше. Она была в отличном расположении духа. Максим оставался у нее ночевать уже несколько раз и каждый раз говорил, что уходить ему не хочется. Она начала переодеваться и услышала голос Макса. Хотела крикнуть, но замерла: говорили о ней. Судя по голосам — Максим, администратор и другой официант. Они тоже вошли в раздевалку, но Лизу не видели: ее шкафчик был за углом.

— Макс, ну скажи? Ну как? Она же, как посмотрит своими глазами, так у любого желание пропадет.

— Ай, отстаньте.

— Нет, ну ты герой, не каждый отважился бы на такой подвиг. Она хоть нормально старается? Понимает, что тебе благодарна должна быть?

Парни громко захохотали. Лиза отчетливо слышала, что и Максим смеется. Потом он произнес:

— Да нормально все. Я ей лицо газеткой прикрываю, когда нужно.

Снова хохот. Лиза вышла из-за угла. Она стояла молча, пока все ее заметили. Администратор и второй официант быстро вышли, а Максим посмотрел на нее испуганными глазами.

— Лиза, я так не думаю… То есть… Я просто, чтоб они отвязались, так сказал.

Лиза от души влепила ему пощечину и бросилась бежать. Она выскочила в зал и уже на выходе чуть не сбила с ног девушку. С Лизы слетели очки. Из подсобки выскочил Максим.

— Лиза! Стой!

Девушка повернулась к той, на которою налетела, пробормотала «извините», подняла очки и пустилась наутек.

А Лена стояла ни жива, ни мертва. Лиза? Не может быть! Она знала ее по фотографиям, которые ей показывал босс. Она успела заметить глаза этой девушки, да и возраст… Лена выскочила из ресторана. Она увидела удаляющуюся быстрым шагом девичью фигуру и пошла следом. Потом вытащила из кармана телефон.

— Константин Егорович, вам стоит приехать… Да, срочно.

* * *

Лиза уже подбежала к подъезду. Слезы мешали ей видеть, она остановилась на минуту, чтобы вытереть их и вытащить ключи.

— Лизка! Лизка!

Она замерла. Защемило сердце. Так звал ее только один человек: он растягивал ее имя так, что ударение попадало на последний слог. Она не помнила, как он выглядел, но хорошо помнила, как сильно любила его. Она обернулась.

— Костя?

И тут же попала в объятия высокого мужчины.

— Сестричка... Как же долго я тебя искал…

К ним подбежала еще какая-то девушка, она почему-то плакала. И Костя плакал. Все плакали…

* * *

Прошло три месяца. Максим переодевался на смену, к нему подошел администратор.

— Есть че нового?

Максим отрицательно качнул головой.

— Да, блин. Некрасиво вышло... Хоть бы объясниться дала. Мы ж просто поржать, не со зла…

Максим ничего не ответил. Все три месяца он каждый день ходил к Лизе домой, но ее не было. Когда он понял, что она слышала их разговор, чуть не умер. Он знал, что она его не простит, но не думал, что будет так плохо. Только после того, как потерял Лизу, он понял, насколько сильно он ее любит. Полный идиот! Сказал такую гадость, чтоб не ударить лицом в грязь перед парнями.

Он вышел в зал. За столиком уже сидели клиенты, по виду из обеспеченных — мужчина и две девушки. Они весело болтали. Макс подошел и достал блокнот.

— Что будете заказывать?

Все молчали. Тогда Макс поднял глаза. Блокнот упал. За столиком сидела Лиза, в затемненных очках.

— Лиза… Лиза! Я прошу, выслушай меня! Я не хотел. Я дурак. Я сам не знаю, почему это брякнул тогда. Все же считали себя крутыми, и я не хотел отставать. Лиза! Такое никогда не повторится, клянусь. Я не могу без тебя! Мне совершенно неважно, какие у тебя глаза! Я заработаю, я буду работать день и ночь, мы все поправим, все вылечим. Только прости меня!

Он без раздумий упал перед девушкой на колени. Лиза сняла очки. Максим с удивлением смотрел на нее. Ее глаза были в порядке, а сама она была прекрасна…

— Ты…

— Встань. На тебя все смотрят.

Лиза беспомощно посмотрела на брата. За то время, что он был с ней в клинике в Германии, они стали очень близки.

— Мне плевать.

Костя хмыкнул и помог парню встать.

— Заканчивай. Простила она тебя. Но я запомнил! Не дай бог тебе еще хоть когда-нибудь обидеть мою сестру! И вот что, отпросись на сегодня. У нас сегодня семейный праздник, а так как ты скоро, насколько я понимаю, тоже станешь членом семьи, тебе стоит присутствовать.

Через полчаса Максим сидел рядом с Лизой и держал ее за руку. Костя встал.

— Друзья! Сегодня у нас двойное событие.

Лена посмотрела на него и усмехнулась.

— Босс, есть что-то кроме воссоединения двух сердец?

— Да, есть. Сердец сегодня будет не два, а четыре. Лена! Хочу обратиться к тебе... не знаю, что ты мне ответишь, потому что мы с тобой даже не разговаривали на эту тему. Ну, в общем… вот.

Он протянул Лене коробочку и встал на одно колено.

— Ты выйдешь за меня замуж?

Лена в изумлении широко открыла глаза. Нет, так не бывает... Откуда он узнал? Она перевела взгляд на Лизу. Та с невинным видом смотрела куда-то в потолок. Вот кто разболтал ее секреты!

— Да!

Лена бросилась на шею Косте, а Максим прижал к себе Лизу.

— У меня нет кольца… Но я надеюсь, что ты тоже мне не откажешь?

Лиза посмотрела на него счастливыми глазами.

— Ты ведь поклялся… Не откажу!

Обида ушла с годами, понял её, простил и забыл потихоньку. Сошелся с Аленой, с приятной и милой женщиной чуть постарше себя и сынишкой восьми лет, Витей. Как родного сына растил мальчика, ни разу не вспомнил про то, что не свой. Витюша рос хулиганистым, озорным, бывало ходил в школу Геннадий, выслушивал жалобы учителей, но там защищал его, мол мальчишкам - сам бог велит озорничать.

Переехав к Алене, Гена поразился, насколько запущена была квартира. Оно и не удивительно - что может женщина одна, да еще с дитем? То ли на обои деньги трать, то ли на сапоги ребенку. Принялся приводить в порядок жилище - сменил всю проводку, трубы заменил.

Ремонт начал с Витюшиной комнаты - полностью отскоблил старые обои и, как полагается стал заново штукатурить, шпаклевать. Продав свою комнату в общежитии, полностью сменил окна в квартире, а на оставшиеся деньги прикупили добротную мебель во все комнаты. Мужики, с кем работал на мебельной фабрике Генка, ухмылялись.

-И надо тебе это? Чужую квартиру так вылизывать? Случись какой спор, тебе там ничего не светит.

-Ну как же, чужую? Я там живу, Алена, считай, моя жена. Да и Витька, пусть хулиган, уже как сын мне, других у меня нету и не будет.

Подростком, Витя стал бузить - грубил, особенно отчиму. Когда тот пытался его приструнить, парень как с цепи срывался.

-Ты мне никто и нечего командовать тут!

Алёна, благодаря мягкому и ласковому нраву, умудрялась сохранять худой мир, утихомиривала своих мужчин и, временами, в их семье наступал настоящая тишь да благодать. Геннадию было хорошо рядом с ней, легко, особенно вечерами, когда после работы садились вдвоем перед телевизором, пили чай, говорили по душам. Тем более Витя уже подрос и по вечерам редко был дома.

Когда Витя привел жену, красивую и добрую Женю, Гена переживал, что будет тесно, напряженно. Хоть и большая квартира, трехкомнатная, а всё же молодые редко уживаются с родителями.

Его опасения оказались напрасными - Женя, характером чем-то похожая на Алену, ласково завершала конфликты на корню, не давала мужу распоясаться. А тот, видно испытывая к ней теплые чувства живо просил прощения и бежал в ближайший ларек за цветами для женщин или пивом для отчима.

-Всё, все, я больше ни словечка! Идем, дядь Ген, пива с рыбкой отведаем, а наши женщины нам чего вкусного приготовят.

Родился у Витьки с Женей сынок, Артемка. Взял Гена его на руки, аж прослезился - такой маленький, родной. Пришло такое сладкое ощущение, что не зря всё это он затеял, не чужой он им.

Подрастал внучок и только за дедом Геной, как хвостик бегает, всё как он хочет делать - и кран починить, и кресло передвинуть, даже в магазин за продуктами вдвоем ходят, как попугайчики- неразлучники. Правильно, папка с мамой на работе, бабуля в делах вся, готовит, убирает. Всё было как полагается, жили не тужили, да Витя пристрастился к беленькой...

Приглашал друзей, коллег просил Женю накрывать на стол, привечать гостей. Сначала ей тоже было по нраву веселье - друзья приходили с жёнами, посиделки были шумные, интересные, что еще молодежи надо? Со временем, компания менялась, приходили уже не товарищи, а просто желающие выпить. После выпивки Витя становился драчливым, злым- всем доставалось и Женьке, и Артему. Гена пытался усмирить пасынка.

-Витька, хватит водить сюда кого попало! Покутили и хватит!

-Нечего мне указывать! Я тут хозяин, а ты никто тут. Артемка! Это не наш дед, нечего виснуть на нём.

Перебранки превращались в скандалы, доходило до драк и часто, Женя вызывала такси, в чем есть убегала куда глаза глядят. Одним днем не выдержала, да ушла насовсем от мужа, прихватив Артема. Алёна, видно от стресса заболела, сгорела за несколько месяцев, ушла, не в силах смотреть как единственный сын губит свою жизнь.

Гена долго горевал, ругался с Витькой, тот совсем ему жизни не давал. Уйти бы, да куда в таком возрасте? Не гонит, уже спасибо. Совсем невмоготу стало жить так. Артёмка перестал приезжать, Женя и подавно. "Оно и понятно, кто я им, не родня. Женька, наверно, Артему так и сказала, мол он не наш дедушка и нечего разъезжаться". Соседка Марья Михайловна отвлекла его от тягостных дум, заколотила в дверь

-Геннадий Петрович, помоги, бога ради! У меня там беда!

Женщина жила у детей всю зиму - уезжала к себе в деревню ранней весной и возвращалась с первыми заморозками. Испугавшись, что могло случится такого страшного, бежал по ступенькам за прыткой женщиной, еле поспевал. В голове рисовались невообразимые картины, типа разрушенной квартиры, или того хуже – с внуками чего случилось. По пути соображал, куда бежать вызывать подмогу. Оказалось, все плохо, но не настолько – решила приготовить к приходу детей ужин, доставала с полки перец и соль. Чуть сильнее потянула за дверцу, та и слетела с петель, повисла, вот-вот свалится. Она была так расстроена, что говорила чуть не плача.

-Придут дети, скажут, мамка вместо того, чтобы помочь, устроила тут свистопляску.

Починив полку за пять минут, Гена помог собрать с пола рассыпавшиеся приправы и захотел немного разрядить обстановку.

-Ты когда отчаливаешь, Михайловна?

-Да вот, уже собираюсь душой. Зять с работы отпросится на два дня, если отпустят, на этих выходных хочу.

-А чего зятя беспокоить? Давай я тебя на жигуленке своем отвезу? Не суперлюкс, конечно, но до деревни доедем. Мне все равно на входных из дел, только с Витькой собачится.

-Да неудобно, как-то Геннадий. Что люди скажут?

-Скажут, что девка к мужику в машину села да поехала, ни стыда, ни совести.

-Ну тебя в баню, Геннадий Петрович!

***

В доме у Михайловны было, опрятно, но покосившиеся окна и прогнившие полы портили вид. Краска с дома облупилась, крыльцо съехало так, что под ступенькой жил бездомный пес Буран. Печка голландка совсем закоптилась, побелка с русской печи облупилась, пошла трещинами, а снизу обвалились старые кирпичи. Понятно, почему женщина не остается на зиму- тут околеешь с такой обстановкой. Марья, угадав мысли соседа засмущалась, пристыдилась.

-При покойном муже еще был тут порядок. Я бы и не уезжала отсюда, коли дом был годный. Думаешь хорошо мне у детей жить, мешаться им в тесной квартире? Считай почти полгода там кукую. По весне, душа моя так и рвется сюда, сил нет, назад не хочется, хотя дети словом ни разу не упрекнули. Ты сегодня оставайся, ночуй в первой половине, две дороги в день тяжело будет.

Утром, перед отъездом, взял отвертку и немного подтянул двери, потом приладил несколько досок к крыльцу, чтобы тот окончательно не съехал, хотя бы этим летом. Под стуки молотка не услышал, как сзади подошла Марья и что-то сказала.

-Что говоришь, Михайловна? Не слышу. Сейчас закончу, поеду. А то тут совсем ступить страшно.

-Оставайся, говорю. Не уезжай. Знаю, тебе там не сладко совсем, да и мне одной тоскливо.

-А что дети скажут твои?

-Чай не пристрелят уж думаю.

***

Закипела работа – крыльцо полностью разобрал, поставил новое. Сходил на лесопилку, купил досок, сменил полы в бане, потом начал потихоньку в доме менять. Собрал соседей, домкратами подняли дом, законопатили щели. Одну печь почти полностью переложил, побелил. Каждый день красил, пилил – за два месяца дом стал как новый, ладный весь, не узнать.

Дети на днях должны были приехать из города. Гена с Марьей волновались, переживали как подростки. Женщина не знала, как сообщить им новость, боялась, что не поймут, осудят, а Гена был уверен, что они покажут ему на дверь и рассердятся, что уже столько времени жил на, считай их территории.

Сутра готовились, убирались, кашеварили вместе, топили баню. Сын Марьи, Матвей приехал с детьми и женой, ближе к вечеру -угрюмый, большой. Вытащил все сумки и что-то недовольно сказал жене. Та посмеялась в ответ и помогла выбраться детям из машины. Зайдя во двор, даже не поздоровавшись с матерью, грозным тоном загудел.

-Дядь Ген, ну ты совсем обнаглел!

У Геннадия что-то оборвалось внутри. Он подался было вперед, чтобы обнять этого огромного мужчину, прижаться к нему по-отчески, почувствовать, как тот обнимает его в ответ. Но замер от его слов, вдруг захотелось бегом бежать от стыда, обиды, что его всю жизнь шпыняют как плешивого, бездомного кота.

Нигде он выгоды не искал, всегда хотел семью, большую дружную семью, чтобы вот так собираться вместе, ждать в гости внуков, детей, пусть даже не своих, не родных. Вырос в детдоме, мечтал народить кучу детишек, так хотел тепла, что ему не хватало всю жизнь. Не жалел сил, здоровья украшал то место, где жил от всего сердца, от души, в надежде, что именно тут ему будут рады.

-Дядь Ген, чего замер-то? Говорю обнаглел совсем, женился, затворником стал. Женя с Артемкой приходили, искали тебя, за дедушку своего переживали. Адрес дал ваш с мамкой, жди гостей на днях, обещались приехать, ближе к выходным. Артем сказал на лето останется у вас.

У Геннадия отлегло. Он не верил словам Матвея. В голове звучали слова - «Ваш. Ваш с мамкой адрес». Теперь сердце готово было выпрыгнуть от радости. «Приняли, значит, не будут против»

-Мам, вы чего какие странные, словно нашкодили? Дай хоть обниму тебя. Дом что ли новый поставили? Ну мать, тебя теперь зимой в город не затащишь!

Внучка Марьи, девчушка трех лет, подошла к Геннадию и обняла его ногу.

-А вы теперь что, наш дедушка?

Марья немного смутилась, а её сын захохотал грубым басом.

-Наш он, наш!

- С чего ты это взяла?

Аркадий Иванович уже доел яичницу, и с удовольствием намазывал масло на свежий кусок хлеба, а сверху - варенье.

- Тебе хорошо, они же мне всё это пишут, матери. Дима вчера с семьёй хотел в боулинг пойти, денег просил до зарплаты, а я разозлилась и не дала. Так обиделся, а мне Света звонила перед этим, у неё с карьерой певицы не ладится, поэтому настроение жуткое. Это конечно перебор, ну нравится петь - пой для души, но работать тоже надо! А она хочет пением себе зарабатывать, а не получается. Так не всем это дано, давно пора понять, и на нормальную работу идти! И вообще, в детстве они с Димкой дружили, а теперь похоже и не общаются совсем!

Наталья Львовна отодвинула от себя остывшую яичницу и стала пить чай.

- Ну не переживай ты так, всё образуется, мы тоже были молодыми, вспомни хоть, - стал успокаивать жену Аркадий, но она только больше от этого распалилась,

- Да что ты такое говоришь, Аркаша, это ты вспомни. Мы жили по средствам, и всему были рады! Димка родился - радость. Коляску и кроватку подруга мне отдала, сестра распашонки, пеленки, ползунки от старшего сына. Ношеное всё, но как новое, дети же быстро растут. И мы были счастливы, а уж когда Жигули шестёрку купили, вообще гордые были. Ракушку у дома поставили, богатыми себя чувствовали! А нашим, если не были заграницей, так значит жизнь не удалась, но как это так? Разве мы их этому учили?

- Времена такие, Наташа, много стало соблазнов, а они молодые, погоди, поймут они.

- Эх, как бы поздно не было, профукают всё в погоне за богатствами, а жизнь то летит, Аркадий. Я как в зеркало гляну - неужели это я, бабушка уже. Да и ты дед...

Их разговор прервался звонок телефона, звонил сын Димка.

- Ну вот, опять что-то, - Наталья Львовна взяла телефон, и по мере разговора её глаза округлились, и она вскочила.

- Аркадий, одевайся скорее, Димка наш в больницу попал, сосед его звонил по палате.

- Что случилось-то? - Аркадий Иванович тоже вскочил, и стал спешно собираться.

- Толком не поняла, болгаркой по руке... диск развалился и полоснул. Вроде кисть ему пришить пытаются, только бы всё обошлось, вот ещё напасть, да что же это такое, как бы он вообще без кисти не остался! Поехали скорее.

Они оба оделись наспех, ещё не старые, но уже и не молодые родители с тревожными глазами.

И побежали, забыв обо всём, в больницу к сыну...

Пока бежали, Светлана позвонила, - Мам, я зайду к вам в обед, ладно?

- Заходи, дочка, наверное мы уже вернёмся, - запыхавшись крикнула Наталья Львовна дочери, и, не дослушав ответ, побежала за Аркадием к остановке автобуса...

В больнице их сразу успокоили, руку удалось спасти, но их к сыну пока не пустят.

- Пока не пустите, не уйду, буду ждать, - Наталья Львовна села в холле, Аркадий Иванович - рядом с ней.

И вдруг в больницу Светлана вбежала, и бросилась к ним,

- Мама, ну вы что такие расстроенные? Всё обошлось, Димка вчера на подработку остался, кому-то машину чинил. Там что-то не снималось, он вроде болты срезал, ну и полоснул. Он в себя пришёл всё зашили, пальцы двигаются, мам, у вас вид ужас какой, всё обошлось!

- А ты откуда знаешь? - только и смогла выдохнуть Наталья Львовна.

- Мы с Димкой всегда переписываемся, и с его женой Леной тоже. И помогаем друг другу, а что?

- А то, мы думали вы совсем не общаетесь, почему не говорили нам ничего, - объяснил Аркадий Львович.

- Пап, ну вы такие правильные, сильные, все умеете всё преодолеть, вот мы вас и не расстраиваем лишний раз, - улыбнулась Света, - И вообще вы оба молодо выглядите, вот мы не лезем, ну чтобы вы хоть теперь пожили для себя.

- Ну вы и придумали, а я уж решила, что вам и дела нет до нас, - тоже улыбнулась Наталья Львовна.

- Да ты что, мам, просто ваше поколение, это какие-то супер стойкие люди. Мы стараемся быть на вас похожими, но не всегда выходит, пап, но мы очень стараемся, понимаете?

Родители улыбнулись, взгляд их был уже не такой тревожный.

- Мам, пап, я ведь хотела вам рассказать - я на работу устроилась. А петь меня на всякие мероприятия теперь приглашают. То в детский сад, а вчера я в доме престарелых пела, они так хлопали! А одна старушка заплакала, у неё дочка певица известная, но она всегда в разъездах, вот маму и пристроила, ужас просто!

Света вдруг порывисто своих родителей обняла, - А мы с братом вас очень любим, вы не думаете...

Тут медсестра разрешила им к сыну зайти ненадолго. Наталья Львовна чуть не расплакалась, но Дима спокойно сказал,

- Мам, ну успокойся, всё плохое уже позади, не переживайте. Пап, ты же сам рассказывал, как у вас в ракушке, где машина стояла, появилось осиное гнездо. И тебя искусали так, что ты в больнице лежал, чуть не умер, всякое бывает. Вот выйду из больницы, приходите к нам в гости Новый год отмечать, а то суета какая-то и общаемся мало, ладно? Светка вроде собирается нас всех со своим молодым человеком познакомить, не успела вам ещё сказать?

Домой Наталья Львовна и Аркадий Иванович пешком возвращались, прогуляться решили.

Ох уж это родительское сердце, оно всегда о детях болит. Всё кажется, что у других дети как дети, и так хочется, чтобы свои были лучше других, чтобы жили правильнее, чтобы родителей слушались.

А у них - свой путь, каким бы он ни был... И дети наши хорошие, это же наши дети...

Но горе, оно ведь хитрое. Оно одно не ходит. В день похорон, когда люди с кладбища расходились, почтальонша принесла Людмиле весточку. От сына, от единственного. Служил он где-то далеко, на границе. Писал, что все хорошо, что скоро в отпуск, а в конверте, меж строк, лежала фотография. Сын и рядом с ним девушка молоденькая, улыбчивая. И приписка на обороте корявым почерком: «Мама, знакомься, это невеста моя. Скоро вместе приедем».

Людмила тогда на эту фотографию смотрела, и в глазах ее, красных от слез, впервые за много дней огонек теплый зажегся. Надежда. Вот она, ниточка, за которую держаться, чтобы не ухнуть в пропасть. Сын вернется, семью приведет, дом снова смехом наполнится. Она эту карточку под стекло в сервант поставила, рядом с Егоровой, и каждый день пылинки с нее сдувала.

А спустя месяц, как раз в тот самый дождливый день, пришла вторая беда. Страшнее первой. Пришел военный, не из наших, чужой, и казенным, безжизненным голосом зачитал бумагу. Сухие слова, как гвозди в крышку гроба: «погиб при исполнении...».

Вот после этого она и пришла ко мне. Не за лекарством, нет. Просто идти ей было больше некуда. В доме пустом, где на тебя со стен смотрят два мертвых взгляда, и самому жить не хочется.

- Семёновна, - прошептала она одними губами, и я еле расслышала. - Семёновна, а есть у тебя таблетки... чтобы уснуть? Насовсем.

У меня внутри все оборвалось. Я смотрю на нее, на эту женщину, которая еще полгода назад цвела, как яблоня в мае, а теперь стоит на краю, и понимаю: сейчас не валерьянка нужна. Сейчас душу ее ловить надо, пока не улетела.

- Нету у меня таких таблеток, Люда, - говорю я ей твердо, а у самой голос дрожит. - Не выписывают нам таких. Ты посиди, я сейчас.

А сама пошла в каморку, достала из шкафчика пузырек с настойкой пустырника, накапала в граненый стаканчик, воды теплой добавила. Протягиваю ей.

- Выпей, - говорю. - Это не для сна. Это чтобы сердце твое бедное не разорвалось.

Она послушно выпила. И заплакала. Не кричала, не билась в истерике, нет. Просто сидела, и слезы текли по щекам, крупные, тяжелые, падали на плед, на руки, на пол. Будто вся боль, что внутри камнем сидела, через эти слезы выход нашла. Я сидела рядом, молча, и только гладила ее по голове, как маленькую. А что тут скажешь? Все слова пустыми кажутся, когда у человека мир рухнул.

С того дня жизнь в Людмиле будто остановилась. Дом свой она забросила. В огороде все бурьяном поросло, яблоня сиротливо роняла на землю несобранные, почерневшие яблоки. Изба не топлена, окна темные, слепые. Сама исхудала, осунулась, ходила по селу, ни на кого не глядя, тенью своей прежней. Соседи пытались помочь: кто молока крынку принесет, кто пирогов. Она возьмет, кивнет молча и дверь закроет. А потом я эти пироги у нее на крыльце находила, птицами поклеванные. Не лез ей кусок в горло.

Вся деревня за нее переживала. Бабы на лавочке судачили, вздыхали: «Пропадет Люда, совсем пропадет...». Мужики хмурились, глядя на ее покосившийся забор. А я каждый день к ней заходила. То давление померить, то просто так. Зайду, помолчу с ней, чашку чая на стол поставлю. Она не пила, но и не прогоняла. И в этом молчании, знаете, было больше разговора, чем в тысяче слов.

Так прошла осень, зима нагрянула. Лютая, с морозами трескучими и вьюгами, что по ночам волком выли. Людмилин дом и вовсе занесло снегом по самые окна, только тропинка узенькая, что я протаптывала, чернела на белом полотне. Казалось, и душа ее так же замерзла, покрылась ледяной коркой, и уже ничто ее не растопит. Я уж и сама, грешным делом, начала веру терять.

А перелом случился перед самым Новым годом. Неожиданно, как это всегда и бывает.

Я зашла к ней под вечер, тридцатого декабря. В доме было холодно, пахло сыростью и забвением. Людмила сидела у печки, в которой еле горел огонь, и перебирала в шкатулке какие-то старые вещицы. Я присела рядом. Она достала крохотные вязаные пинетки.

- Егорка вязал, - вдруг сказала она, и я вздрогнула от звука ее голоса, такого давнего и забытого. - Сыну нашему. Думал, девочка будет, розовые связал. А родился богатырь... Мы смеялись тогда...

Она прижала эти пинетки к щеке и снова замолчала. И в этот момент я увидела на столе, под лампой, ту самую фотографию. Сын и его невеста. Девушка на снимке смотрела так светло, так доверчиво, будто не было ни горя, ни смерти. И меня словно осенило. Не буду вам долго рассказывать, как я через три дня и четыре ночи, обрывая телефоны в районном центре, через военкомат, через десятые руки, нашла ее. Эту девочку. Дозвонилась до общежития, где она жила.

И вот что я в трубке услышала, от чего у меня у самой сердце кровью облилось. Девочка эта, Дарья, сиротой оказалась. Выросла в детском доме. Ни родных, ни близких - одна-одинешенька на всем белом свете. После училища швейного дали ей комнатку в общежитии. И Людмилин сын был для нее не просто жених. Он был ее надежда на семью, которой она отродясь не знала. Когда его не стало у нее тоже весь мир рухнул.

Когда я ей позвонила и мы поговорили, она долго молчала, а потом спросила так тихо, как паутинка, голосом: «А... она меня не прогонит? Я ведь ей никто...»

- Глупенькая, - говорю я ей. - Ты последняя ниточка, что от сыночка ее осталась. Как же она тебя прогонит?

И вот, на самое Рождество, к дому Людмилы подъехала старенькая «Нива» нашего председателя. Из нее вышел он, а за ним - худенькая, испуганная девушка в пуховом платке, с одним чемоданчиком, в котором вся ее жизнь уместилась.

Людмила открыла дверь. Они стояли друг напротив друга: одна, потерявшая сына, другая - жениха. Две женщины, которых связало одно горе. Дарья подняла на Людмилу свои огромные, заплаканные глаза, точь-в-точь как у ее сына, и тихо прошептала:

- Здравствуйте... Мама.

И знаете, что сделала Людмила? Она шагнула вперед и крепко, до хруста в костях, обняла эту девочку. Это одна сирота к другой пришла. Одна душа, потерявшая сына, встретилась с душой, потерявшей надежду на семью.

С того дня все изменилось. Медленно, не сразу, не как в сказке. Но лед тронулся. Сначала они вместе растопили печь. И впервые за долгие месяцы над крышей Людмилиного дома снова заклубился дымок - живой, теплый. Потом Даша нашла на кухне муку и испекла блинов. Они были комом, подгоревшие, но они ели их вместе, вдвоем, за старым столом, и это была первая общая еда в осиротевшем доме.

Положено им было от государства пособие за потерю. Деньги горькие, слезами политые. Но на них они и перезимовали. Не шиковали, нет. Просто жили. Этот горький хлеб они делили пополам.

Даша оказалась девушкой тихой, но с внутренним стержнем. Она не лезла Людмиле в душу с расспросами, не утешала громкими словами. Она просто была рядом. Мыла полы. Разбирала старые фотографии, и они вместе то плакали над ними, то тихо улыбались. Она принесла в дом жизнь. С ее приездом в окнах снова зажегся свет, а на подоконнике рядом с моей геранью появился новый цветок в горшке.

А к весне Дарья достала из сундука старую Людмилину машинку «Зингер», наладила ее. И стала нашим бабам заказы брать: кому платье подшить, кому занавески справить. Копейка к копейке, а уже свой, честный рубль.

Весной они вдвоем вышли в огород. Выгребали прошлогодние листья, копали грядки. И я, проходя мимо, видела, как Людмила показывает Дарье, как правильно сажать рассаду. На ее лице еще лежала тень скорби, но в глазах... в глазах уже не было той беспросветной тоски. В них появилась забота.

А летом случилось еще одно чудо, тихое. Сижу я у себя, слышу - стук. Открываю, а на пороге Людмила с Дарьей. И улыбается. Не с тем прежним, звонким смехом. Другой улыбкой - тихой, мудрой, немного печальной, но такой светлой.

- Семёновна, - говорит она. - Мы пирог яблочный испекли. Пойдем к нам чай пить.

И я пошла. Мы сидели на той самой завалинке, где она когда-то сидела с Егором. Пили душистый чай и ели пирог. А рядом Дарья тихонько перебирала в корзинке первую клубнику. И я смотрела на них, на этих двух женщин, которых свела беда, и думала: вот ведь как жизнь устроена. Забирает самое дорогое, а потом, если только сердце не закрыть на засов, посылает тебе новую любовь, новую заботу. Не вместо старой, нет. А рядом.

Вот и скажите мне, дорогие мои, что же это такое, что помогает человеку восстать из пепла? Может, это и есть та самая простая деревенская жизнь, где горе - одно на всех, и радость - тоже одна на всех, и где вовремя протянутая кружка с чаем бывает важнее всех лекарств на свете? Как вы считаете?