В груди Круш Карстен бурлил кипящий котел из нетерпения и мучительного чувства вины.

Она не осознавала, что эти порывы были искусственно раздуты внешним вмешательством. Но даже если бы и осознавала, этот тёмный осадок, затаившийся внутри неё, никуда бы не исчез. «Раздуты» не означало, что ей привили то, чего раньше не было. Просто то, что должно было расти постепенно, со временем, лишили этого времени, заставив неестественно разбухнуть.
Иными словами, это «раскаяние» было виной, которая неустанно прорастала внутри Круш.

— ...

Сдерживая этот неукротимый порыв, Круш беззвучно скрипнула зубами.
Она физически почувствовала, как челюсти сомкнулись, но звука не последовало. Причём не только снаружи — даже внутри её собственного черепа стояла абсолютная тишина.
Мир, лишённый того, что должно в нём присутствовать по законам природы, вызывал жуткое, тошнотворное чувство неправильности. И её противник с пугающей точностью вонзал лезвие прямо в щели этой неправильности.

— ...

Взмахнув рыцарским мечом, она отбила приближающийся сбоку удар, похожий на клык дикого зверя. Ни единого звука.
Далее последовал обмен ударами на месте. Одно столкновение, второе, десяток — сталь врезалась в сталь, и от ударов в воздухе расцветали мириады огненных искр. Абсолютно беззвучно.

Беззвучно, беззвучно, беззвучно. Ни дыхания, ни биения сердца, ни стука каблуков, ни звона скрещивающихся клинков, ни даже чавканья языка воинственно оскалившегося врага — ничего. Ни единого звука.
Именно такая внезапная, аномальная битва обрушилась на Круш, когда она в одиночку передвигалась по замку.

— ...

Круш смогла среагировать на эту аномалию исключительно благодаря дару «Глаза Дракона».
Высвободив его силу, она видела даже мельчайшие пылинки, танцующие в воздухе. Только это зрение спасло её от внезапной беззвучной атаки со спины. Отразив её, она кое-что осознала. Если этот враг и есть тот самый похититель, увлекший за собой Ферриса, то нынешнего отчаянного положения можно было бы избежать.
Если бы только Круш умела в полной мере управлять этим «Глазом Дракона», всего этого бы не случилось.

— Значит, Феррис сейчас тоже...

Часть клокочущей обиды сорвалась с её губ, и она широко распахнула глаза от того факта, что это стало звуком.
В это мгновение враг, воспользовавшись её крошечной заминкой, взмахнул огромным клинком — он походил на половинку гигантских портновских ножниц. Круш не успела увернуться, и лезвие неглубоко рассекло её левое плечо.

— Кх...
— Медлишь, Круш Карстен! Надо внимательнее смотреть на меня-я!

Приблизившись почти вплотную, с издёвкой бросил низкорослый мужчина с короткими синими волосами.
Он был ниже Круш, но с легкостью орудовал половинкой ножниц, которая, казалось, была ростом с него самого. Без устали прыгая по узкому коридору, он умудрялся на равных сражаться с Круш, использующей «Глаз Дракона».
Она открыла рот, чтобы задать ему резкий вопрос, выяснить его мотивы и цели, прояснить рой сомнений, вспыхнувших в её голове...

— ...

Но голос Круш снова не обратился в звук.

Мир, в который на долю секунды вернулись звуки, вновь погрузился в глухоту. Круш снова оказалась в дефектном мире, словно на идеальной картине вырезали кусок холста. И это повторялось снова и снова.
Если бы всё просто онемело навсегда, она могла бы полагаться на зрение «Глаза Дракона» и действовать эффективнее. Но исчезнувшие звуки возвращались хаотично. На неё вдруг обрушивался настоящий ливень из аудиоинформации посреди полной тишины. Игнорировать это и продолжать сражаться, как ни в чем не бывало, было для неё сейчас невозможным.

— На-а... на-на... по-лу... чай... на... а-а!

Звук появлялся, исчезал, появлялся, исчезал, появлялся, исчезал, появлялся. Это не прекращалось.

Звучащие удары мечей и беззвучные разрушения. Звучащие промахи и беззвучные точные попадания. Часть сознания постоянно отвлекалась на сортировку этой информации, не позволяя вложить в кончик меча всю свою концентрацию.
В результате количество ран только росло, а шансов на контратаку не предвиделось. С тех пор как она получила «Глаз Дракона», Круш впервые оказалась в столь тяжелом, невыгодном положении.

— Да как же...

Её жалкий, тихий голосок был мгновенно заглушен силой противника, так и не став звуком. Что это было: «Да как же так вышло» или «Да как же я могла»?
Этого не знал ни враг, ни, что важнее всего, сама Круш.

— Какая живучая баба! Всё равно ведь проиграешь мне и будешь скулить как шавка, так не трать моё время, сдохни уже! Бесит! Бесит абсолютно всё-ё!

От раздражения мужчина принялся размахивать половинкой ножниц, безжалостно кромсая пол и стены вокруг.
У его голоса был звук. У его разрушительных действий звука не было. Диссонанс этого факта сводил Круш с ума. Это было слишком абсурдно, невыносимо. Включая её саму.

— Что ты сделал с Феррисом...
— Не-е вы-ыйде-ет!

Вопрос был стёрт в порошок, и возобновилась беззвучная битва.
Она отбивала размашистые удары огромных ножниц, парировала, контратаковала, но не могла почувствовать результата иначе, кроме как через отдачу в руках. Тем временем мужчина раздражённо цокнул языком:

— Бесит, бесит, как же вы все бесите, бесконечно бесите, заткнитесь, бесите, не дышите, бесите, не моргайте, бесите, не машите волосами, бесите, не топайте ногами, бесите, не машите мечами, бесите, не стучите сердцами, бесите, не чувствуйте ничего, бесите, бесит сама жизнь!
— ...
— Не смейся надо мной, бесит! Не строй из себя мамашу, бесит! Не рождайся, не живи, бесите, бесите, бесите-е-е-е!!

Мужчина с налитыми кровью глазами неистово буйствовал в полной тишине, изрыгая проклятия, совершенно не относящиеся к Круш.
Отбивая этот звериный вихрь клинков с помощью силы «Глаза Дракона», Круш кусала губы от того, что на неё обрушивалась злоба, не имеющая к ней никакого отношения.

Враждебность, злой умысел, даже жажда убийства — пожалуйста. Но только если бы они были направлены лично на неё.
А раз это не так, раз она даже этого не заслуживает, то она...
И Феррис...

— ...

В тот самый момент, когда шквал этих эмоций грозил полностью опустошить её разум, внезапная синяя вспышка окатила и Круш, и мужчину, скрестивших клинки в беззвучной схватке.

— ...
— А-а?

Опасения, что это следующая атака врага, развеялись, когда она увидела на лице мужчины такое же недоумение.
Эта вспышка стала сюрпризом для них обоих. И то же самое касалось голоса, донёсшегося снизу от ног двух противников, смотревших друг на друга в упор.
Это был отчаянный, надрывный крик, в который вложили всю душу:

— Не смей умирать, придурок!! Ты о чём вообще думаешь, кончай валять дурака!!
— ...

Как только она услышала этот до боли знакомый голос, волосы у неё на затылке встали дыбом.
Облегчение, тут же сменившееся чувством долга, и плетущиеся позади страх и тревога — Круш подавила все эти рвущиеся наружу эмоции и изо всех сил оттолкнула противника. Мужчина инстинктивно отпрыгнул, но её меч уже рассёк воздух — был выпущен «Удар Ста Человек».
Неотвратимый поток ветра пронёсся по коридору, но мужчина, цыкнув, взмахнул ножницами, прорубил потолок и скрылся наверху. Он уклонился. Но это дало ей мгновение.

— Феррис!

Направив меч вниз, она яростно обрушила град ударов на пол.
Кончик меча превратился в вихрь, вырезая звезду на белом камне. И тут... потолок прямо над ней разлетелся на куски, и мужчина, выпав из её поля зрения, обрушил на неё мощный вертикальный удар. Беззвучно.
Она приняла удар на поднятый над головой меч. Алые глаза мужчины и её «Глаз Дракона» встретились.

— Не мешай...

Конец фразы был отрезан, но это уже не имело значения. Итог один.
Круш с силой топнула ногой. В следующее мгновение иссеченный пол обвалился, и Круш вместе с врагом, всё ещё скрестив клинки, рухнули в прорубленный подвал. Беззвучно.

— ...

Внизу перед ними открылось неожиданно огромное подземное пространство замка.
Следы буйства «Демона Уныния» отчётливо виднелись и здесь. В этом просторном зале, где можно было бы устроить бал или проводить армейские тренировки, одиноко замерло несколько фигур. Среди них — пригвождённый к стене Феррис и лежащий в луже крови Субару.

— ...

В тот же миг она не нашла слов, кроме чёрных и красных, чтобы описать раздувшуюся в ней бурю.
Взрывоопасный ураган эмоций сдул все крупицы рационального мышления. Враг мгновенно воспользовался этой брешью — мужчина нанёс удар ногой в воздухе. Круш рефлекторно выставила колено, но траектория её падения резко изменилась, и её отшвырнуло к стене.
Она вытянула ноги, заскользив подошвами по камню, чтобы погасить удар, и приземлилась.

На другой стороне круглого зала стоял мужчина с ножницами. Между ними, в центре комнаты, находились женщина в чёрном платье и... по какой-то причине крепко державшая её за руку «Белая Овечка». Поверженный Субару лежал слева, а прибитый к стене Феррис — справа. Ситуация была совершенно неясной.
Разделяя её растерянность, мужчина с силой ударил ножницами по полу:

— Э-э-эй, чё тут творится, Белларис?! С хера ли «Обходной путь» развеялся?!
— Реборн! Ты пришёл ко мне сразу, как только «Обходной путь» развеялся... Неужели ты так сильно меня хочешь? Ты любишь меня? Я тебя тоже!
— С тобой вообще невозможно говорить! Просто молча отвечай на вопрос, тварь!
— Если я буду молчать, я не смогу ответить. Рядом с таким недотёпой Реборном обязательно должен быть кто-то надёжный. Например... о, точно! Вот эта Мелти!
— Мел... ти?

Неизвестно, собиралась ли женщина в платье вообще отвечать на вопрос, но она схватила «Белую Овечку» за плечи и вытолкнула её вперёд, к мужчине. Оказавшись между этими двумя, называвшими друг друга Реборном и Белларис, «Белая Овечка» слегка округлила глаза, но её лицо тут же озарилось холодной улыбкой.
И затем...

— Приятно познакомиться, Реборн. Я Мелти, одно из «Возлюбленных дитя», избранных Мамой.
— Чё ещё за «Возлюбленное дитя»?! Белларис, тебя просто развели как...
— Мама, спасибо тебе за всё. Я люблю тебя больше всех на свете.

Этот низкий, тихо произнесённый голос «Белой Овечки» заставил Реборна втянуть воздух, а гнев мгновенно покинул его лицо. На его место пришли сильнейший страх и жгучий стыд за то, что он этот страх испытал.

Как Круш и слышала, отношения между «Возлюбленным дитя» и их «матерью» строились на извращенной привязанности.
Она могла бы что-то сказать об этих искаженных узах. Но Круш, чей разум был залит красными и чёрными эмоциями, была не в том состоянии, чтобы проявлять к ним снисхождение.
Она оттолкнулась от пола. Враг спереди: Реборн чуть поодаль, Белларис ближе, и там же «Белая Овечка»...

— Мелти теперь с нами! Вы с Реборном отлично смотритесь вместе, я обеими руками «за»!

Стоя спиной к Круш, Белларис сияла, улыбаясь Реборну. И это было чистой правдой.
Высвободив плечо из рук женщины, «Белая Овечка» резко развернулась к Круш. Девушка вытащила короткий цилиндр, который разложился в длинный боевой посох, и перехватила его поудобнее.
Свирепая решимость вспыхнула в её янтарных глазах.

— Я одно из «Возлюбленных дитя», и я ваш враг, госпожа «Сюирэй»!

С этими словами она приняла боевую стойку, явно говорящую о долгих тренировках, и направила конец посоха на приближающуюся Круш, демонстрируя готовность дать отпор. Однако... это было ложью.

— Дует ветер лжи, Мелти.
— Да!

В то же мгновение «Белая Овечка» — Мелти — развернулась на каблуках. Сделав шаг в идеальной синхронии с Круш, она нанесла удар посохом, пока Круш рубила мечом. Они описали в воздухе косой крест.
Двойная атака устремилась прямо на беззащитную Белларис.

— Ой?

Перекрёстный удар меча и посоха отшвырнул женщину в чёрном платье прочь.

△▼△▼△▼△

«Божественная Защита Чтения Ветра» отличала ложь от правды, позволив Круш раскрыть обман Мелти.

Раз её слова были ложью, значит, и позиция, которую она заняла, была частью некоего плана. Поняв это, Мелти объединилась с Круш, чтобы нанести сокрушительный удар Белларис.

«...Но я удивлена».

В её повседневном поведении не было лжи, но её замкнутость и робость заставляли Круш думать, что она боится общения с людьми. Однако... Круш ошиблась.
Мелти оказалась храброй и обладала недюжинной силой духа. Гораздо большей, чем сама Круш.

— Теперь твоя очередь.

Круш направила свой клинок на Реборна, стоявшего за спиной отлетевшей Белларис. Взвалив половинку ножниц на плечо, Реборн посмотрел на неё тяжёлым взглядом и цыкнул:

— Идиоты, я за себя не отвечаю...

Для человека, взбешённого нападением на союзника, эти слова звучали несколько странно. Но прежде чем Круш успела осмыслить его истинные намерения или начать новый бой...

— Госпожа Круш! Плевать на врагов, помогите Субару!

Круш вздрогнула от его крика и посмотрела на пригвождённого к стене Ферриса.
Обе его руки были проткнуты насквозь и прибиты над головой второй половиной ножниц Реборна. Но даже в таком мучительном положении, подвешенный за пробитые руки, Феррис кричал не о себе.

— Господину... Нацуки Субару...

Точно, Субару лежит без чувств. Нужно оказать ему помощь... нет, сначала нужно устранить врага. Да и чем она сама может ему помочь? Нужна магия Ферриса. Значит, логично было бы сначала освободить Ферриса! Почему она не способна принять даже такое простое решение?! Какая же она глупая, бестолковая, ни на что не годная. Как её вообще могли называть «Валькирией»...

— Кх...

Удушающее отвращение к себе, эти чернильно-чёрные эмоции внезапно взорвались в её груди.
Меч едва не выпал из рук. Колени дрожали. Из горла чуть не вырвался рыдающий стон. Что это с ней? Почему вдруг её разум, её грудь, самое важное в её сердце... казалось, вот-вот сломается.

— В любви всегда есть преграды. А оказаться по разные стороны баррикад — это так заводит...

Она услышала этот шёпот.
Женщина — Белларис — лежала на полу, скрестив руки на груди. Её голос срывался от боли, но в нём сквозила страсть, превосходящая эту физическую боль.
И этот голос пробудил в Круш тёмный осадок, заставив его вырваться наружу.

Желание умереть. Желание исчезнуть, раствориться в небытии, проклиная саму себя — яростная эмоция, совершенно немыслимая для настоящей Круш Карстен.

— Вот по-оэтому я и предупреждал!
— Кх!

Круш чуть не рухнула на колени от этого раздавливающего порыва сломиться. И в этот момент Реборн обрушил на неё свой клинок. Она рефлекторно выставила меч, чтобы перехватить траекторию, но её неустойчивая стойка не дала нужной силы, и от удара её отшвырнуло в сторону. Беззвучно.

— «Разрушение» усиливается... Субару-са...

Бросившись наперерез, чтобы защитить отлетевшую Круш, Мелти встала между ней и врагом, но конец её фразы потонул в пустоте. Этой внезапной тишины было достаточно, чтобы Мелти, впервые с ней столкнувшаяся, растерялась.
И враг безжалостно воспользовался её заминкой. Лезвие насквозь пронзило живот храброй девушки.

— ...

Мелти без сил осела на пол, выронив боевой посох из рук. Беззвучно.
Хлынула кровь; лицо Мелти исказилось от боли, она плакала и кричала. Беззвучно.
Стоя над поверженной Мелти, Реборн занёс ножницы для добивающего удара. Беззвучно.

— ...

Отбросив все мысли, Круш кинулась прямо под лезвие, готовое оборвать жизнь девушки. Беззвучно.
Читая траектории, которые ей показывал «Глаз Дракона», она размахивала мечом, чтобы защитить товарищей. Беззвучно.
Её клинок скакал из стороны в сторону, сталкиваясь с клинком раздражённого Реборна. Беззвучно.

— ...

Беззвучно, беззвучно, беззвучно. Концентрация, концентрация, концентрация. Никаких колебаний. Самоконтроль, самоконтроль, самоконтроль.

— ...

Но в ушах звенел голос, обвиняющий её саму. Голос проклятия, шепчущий, что «ты» снова ошиблась.
Услышав крик Ферриса, она спустилась в подвал, чтобы спасти его. Но ещё до её прибытия Мелти сумела втереться в доверие к «Возлюбленным дитя». У них был свой план, свои шансы на успех.
Но тут вмешалась Круш, и Мелти пришлось менять стратегию на ходу.
И вот результат: Мелти истекает кровью на полу. Субару валяется без сознания. Феррис прибит к стене, а сама Круш может лишь отчаянно обороняться.

— ...

Если бы она не пришла, всё бы наверняка получилось. И последние два месяца, и поместье МакМахона, и водный город Пристелла — всё, в чём Круш Карстен облажалась.

— ...

Чёрный осадок стремительно разрастался, заполняя её разум всепоглощающим чувством бессилия прямо посреди боя.
Когда эта тьма окутает её с ног до головы, она больше не сможет даже держать меч. Скорее всего, ещё до этого «Глаз Дракона» покинет её, и лезвие ножниц оборвёт её жизнь.

И если разница лишь в том, случится это чуть раньше или чуть позже...

— Поднимите голову! Круш Карстен!!

В этот миг отчаянный крик, прорвавшийся сквозь беззвучный мир, заставил её остановившуюся руку дёрнуться.
Она отбила удар. Инстинктивно. Отбила. Никакого благородства. Что заставило её это сделать?

— Ещё не поздно! Ещё никто не сдался! И я не дам вам на этом закончить!

Это ревел Феррис. В его жёлтых глазах горел гнев, а пасть была широко разинута.
Каким-то образом его голос достиг её ушей, заставив барабанные перепонки вибрировать. Именно это заставило её взмахнуть мечом, но чёрный осадок, пропитавший её тело, тоже начал усиливаться от его слов.

— ...

Ни перед кем другим ей не было так стыдно, как перед ним. Она ранила его непростительными словами, оставила этот грех неискупленным, и теперь эта неразрешимая вина пожирала её заживо.
Она была такой слабой, такой глупой, но Феррис всё равно надрывал ради неё голос.

— Субару тоже сражается! И «Овечка» тоже! Не сдавайтесь, сражайтесь! Сражайтесь... Умоляю! Позвольте и мне сражаться!

Опираясь на его слова, она из последних сил сдерживала сыплющиеся на неё безумные удары. Сопротивляясь, она почувствовала, как безмолвный крик застрял у неё в горле в ответ на мольбу Ферриса.

Он сказал, что хочет сражаться. Его истинные чувства были ясны как день.
Но её сердце тут же завизжало, что это невозможно.

— Это не невозможно! Ничуть не невозможно! Вы справитесь. — Вы, госпожа Круш!
— ...

Прочёл ли он её слабость по лицу или глазам? Это было ободрение, призванное подхватить её ломающийся дух.
Возможно, будь на её месте кто-то другой, эти слова вдохновили бы его на подвиги. Но в её случае, понимание того, что она не может оправдать возложенных на неё надежд, лишь лишало её последних сил.

Право ответить на искреннюю преданность Ферриса принадлежало только той самой, настоящей Круш Карстен...

— Да я уже давно всё понял! Ваша память так и не вернулась, ведь так?!

В то же мгновение её дыхание остановилось.

△▼△▼△▼△

Он сказал это. Он наконец-то произнёс это вслух.

Хотя он прекрасно знал, что, сказав это, заставит её сделать то самое лицо, которое он хотел видеть меньше всего на свете.

— ...

Широко распахнув свои двухцветные — янтарно-золотые — глаза, Круш ошарашенно смотрела на него. Подавляя жгучее желание отвести взгляд, Феррикс изогнулся всем телом.
Не для того, чтобы вырваться на свободу. А для того, чтобы набрать в грудь побольше воздуха.

— Конечно я понял! Как вы думаете, сколько времени я провёл рядом с вами?! Я всё видел насквозь с самого начала!

Это была ложь. Он понял это только благодаря последним двум месяцам.

Сначала он был так разбит из-за боли, которую причинило её решение, что не мог соображать здраво. Но время шло, он немного остыл, и за те два месяца, что они провели вместе в составе «Шестиязыких», у него зародились подозрения.

— Но я трусливый, жалкий слабак, и мне было слишком страшно проверить правду!

Наверняка, это тоже было одним из бесчисленных грехов, совершенных Ферриксом.

— ...

Слушая крики Феррикса, Круш отбивалась от человека с ножницами.
Её ответа не было слышно. Более того, почему-то до ушей Феррикса не долетало ни единого звука от битвы между Круш и мужчиной с ножницами. Абсолютная тишина.
Но он видел, что его голос достигает цели — по тому, как с каждым его словом лицо Круш мрачнело всё сильнее.

Он вовсе не хотел делать ей больно. Не хотел загонять её в угол. Но если эта жестокая терапия была необходима, он был готов без колебаний засунуть пальцы прямо в рану.
Иначе он не смог бы спасти утекающую жизнь того непроходимого идиота, который рискнул довериться такому, как Феррикс. Того беспросветного идиота, для которого не существовало ни лекарств, ни исцеляющей магии.

— У вас в голове сейчас полная каша, вы думаете: «Я не смогу, не смогу», да? У вас темнеет в глазах от мысли, что вам это не по силам. — Но позвольте мне кое-что прояснить, Круш Карстен.

Это была любимая фраза Круш, когда она вступала в спор с другими.
Намеренно использовав её, Феррикс посмотрел прямо в её дрожащие двухцветные глаза:

— Вы сможете. Если мы будем вместе, вы и я — мы справимся.

О, какие же это были глупые, ничем не подкреплённые эмоции, какой иррациональный фатализм.

Как же он не хотел этого делать! Не хотел смотреть правде в глаза, не хотел признавать, не хотел принимать.
Ведь то, что он сейчас делал, точь-в-точь повторяло действия того самого придурка. Он возлагал на неё свои надежды, слепо верил в неё и использовал эту веру как оружие, чтобы шантажировать её. Он ничем не отличался от этого идиота.

Но у него не было выбора. Просто не было. Других вариантов не осталось.
Потому что тот самый придурок сейчас стоял на краю пропасти, где на счету была каждая секунда. Поэтому Ферриксу оставалось лишь использовать метод этого самого придурка, который зажёг огонь и в его собственном сердце.

— Госпожа Круш!

От этого крика, от этого отчаянного взгляда лицо Круш исказилось до неузнаваемости.
Её губы зашевелились, складываясь в беззвучные слова. Она хотела сказать: «Я не смогу».

— Сможете!

Он её не слышал, а значит, она ничего не говорила. Феррикс собирался продавить эту абсурдную логику до самого конца.
Отчаяние, гнев, мольбы — со всем этим он разберётся потом. Когда на кону стоят жизни, всё остальное — мелочи.

Не сможете? И какая же причина? То, что вы больше не та Круш Карстен?

— Я прошу не какую-то там Круш из прошлого! Я прошу вас! Круш, которая стоит прямо здесь и сейчас!
— ...
— Давайте спасём его! Вы и я, вместе! Это королевство, которое так любил Его Высочество!!

Услышав это, её двухцветные глаза прямо посмотрели на Феррикса. И в этих глазах вспыхнуло пламя.
Белый клинок взметнулся к небесам, и в беззвучном мире закружился ревущий ветер, принимая форму клинка.

Это был фирменный приём «Валькирии» Круш Карстен — тот самый спасительный удар, который когда-то отбросил стаю «Великого Кролика», спас её земли и тысячи жизней.

— Мощнейший «Удар Ста Человек» обрушился на подземелья замка Кугельшрайбер.

△▼△▼△▼△

Сомнения тянулись шлейфом до самого последнего момента, пока она не опустила меч.

— ...

Её дыхание было беззвучным, её голос был беззвучным, и сам удар клинка, как и его последствия, тоже лишились звука.
Но она видела результат своего взмаха. Это был её последний долг — долг той, кто осмелился назваться «Валькирией», забыв при этом саму Круш Карстен.

Чёрный осадок, проклинающий и обвиняющий её, всё ещё копошился в её груди.

Он по-прежнему наливал свинцом её руки и ноги. Эти негативные эмоции разрослись до таких масштабов, что к этому моменту должны были полностью поглотить Круш.
Но...

— Ах вы мрази! И ты, и этот ублюдок — вы тут в конец рехнулись!

Голос Реборна разорвал тишину, в которой ни шаги, ни лязг клинков, ни окружающие звуки не были слышны.
Отражая удар его огромных ножниц, Круш осознала, что совершила нечто, чему не было оправданий. Разве настоящая Круш Карстен из прошлого когда-нибудь поступила бы так?

Она не знала. Да и сейчас это уже не имело никакого значения.
Тот, кто откликнулся на ожидания Ферриса, тот, в кого он поверил, была она — нынешняя Круш Карстен.
И это осознание превратилось в мощный поток светлых эмоций, наполнивший её сердце и тело энергией, ничуть не уступающей чёрному осадку. Эта сила помогла ей выстоять против Реборна.

И пока Круш отвлекала врага на себя...

— Серьёзно, ты такой невероятный придурок, Субару, может, тебе правда стоит разок умереть?
— Эй-эй, даже в шутку такого не говори. Мне даже думать об этом тошно.

Из-за спины Реборна, скрестившего с ней клинки, донеслись голоса этих двоих, обменивающихся привычными колкостями.

Парень, которого чудом вытащили с того света, и «Синий», спасший его жизнь, сидели в луже крови, прижавшись друг к другу в объятиях.
Феррис обнимал Субару со спины, пока тот сидел, оперевшись на одно колено. Вот только по их недовольным лицам было кристально ясно, что в этих объятиях не было ни капли романтики.

Они просто не могли иначе. Чтобы исцеляющая магия Ферриса работала, ему нужно было физически касаться партнера.

— Да тут скорее ты перегибаешь палку со своим безрассудством.
— Чья бы корова мычала.

Сказав это, Феррис — заставивший Круш отрубить ему руки, чьи предплечья от самых локтей так и остались прибитыми к стене — презрительно фыркнул, глядя на Субару, из бока которого всё ещё торчал нож.

— И это была перебранка двух невероятных придурков, которых вполне заслуженно назвали сумасшедшими.

— Значит, она не стала создавать целое подпространство с нуля с помощью магии Тени?

— Если бы она могла это сделать, то Матушка могла бы создавать миры по своему желанию. Но даже у Матушки не хватило бы на это маны, я полагаю.

— А, дело в мане? То есть, если бы она решила эту проблему, то могла бы стать кем-то вроде бога-творца?

— И в этом не было бы ничего удивительного... Вот насколько Матушка великая, в самом деле.

Прогуливаясь по разрушенным залам замка, Беатрис с гордостью рассказывала о невероятной силе своей матери.
Возможно, из-за того, что Субару раньше избегал глубоких расспросов о её прошлом, боясь разворошить старые раны, сейчас Беатрис, казалось, была готова бесконечно расхваливать Ехидну.
Немалую роль играло и то, что она впервые за четыреста лет вернулась домой и теперь воочию гуляла по замку Кугельшрайбер. — Даже несмотря на то, что прежний облик этого места был безжалостно разрушен.

— Но знаешь, когда Беако так кого-то любит, я даже немного ревную.

— Ох уж эти твои глупости. Вы с Матушкой соревнуетесь в совершенно разных категориях, я полагаю. Матушка — безоговорочный лидер в моём семейном рейтинге, а ты, Субару, занимаешь неоспоримое первое место в личном рейтинге Бетти, в самом деле.

— Э? Правда? Как же приятно. Значит, я обошёл Пака?

— Вы с братиком делите первое место, я полагаю.

— Проклятье, этот пушистый комок... И на пути к тому, чтобы стать номером один для Эмилии-тан, и для Беако — он везде стоит у меня на дороге!..

В голове Субару тут же возник образ духа-кота, который самодовольно поглаживал усы, посмеиваясь: *«Ня-ха-ха»*. Субару скрипнул зубами от того, насколько высока была планка. Если он не будет осторожен, то и сам растает от этой пушистой шёрстки.
Пока они так переговаривались...

— Мы на месте, в самом деле.

Беатрис резко остановилась. Субару и остальные непонимающе склонили головы:
— Здесь?
И неудивительно, ведь она повернулась к совершенно обычной стене коридора. Это была лишь одна из стен в проходе замка, по которому они осторожно пробирались сквозь завалы.
Однако Беатрис поцокала языком, поводила поднятым пальцем из стороны в сторону и сказала:

— Владелица этого замка — «Ведьма», в самом деле. И думать, что «Ведьма» просто оставит свои записи в обычной комнатушке — просто смешно, я полагаю. Поэтому...

Сказав это, Беатрис легонько коснулась стены тем самым пальцем, которым только что махала.
Ничего не произошло. Удерживая палец на стене, Беатрис протянула другую руку и тихонько позвала:
— Субару, Субару.
Он поспешно сжал её ладонь.
Мана потекла от Субару к Беатрис, и на кончике её пальца, прижатого к стене, вспыхнул свет. На пустой стене возникла дверь из чистого света...

— Мы уже видели такую на входе в замок.

— Раз был создан идеальный вариант, нет причин утруждать себя придумыванием чего-то нового, я полагаю. А теперь, узрите, в самом деле. — Это личная исследовательская лаборатория «Ведьмы» Ехидны, в самом деле!

Стена стала проницаемой. Субару и остальные в предвкушении шагнули внутрь. Их встретил воздух, который казался ещё тяжелее, чем при их первом появлении в замке, запах дерева, впитавший в себя долгую тишину, и комната, содержимое которой было донельзя в духе «Ведьмы».

— Это... весьма впечатляюще.

— Ку-ха-ха-ха, слова госпожи герцогини столь изящны и утончённы! Жутко! Безвкусно! Мрачно! Вот как надо было сказать, ради её же блага! Ой, погодьте-ка, хозяйка-то уже померла, да?

— Ч-Чёрный Пёс! Выбирай выражения! Простите нас, Библиотекарь!

Услышав грубые слова Чёрного Пса, который крутился на месте, осматривая комнату, Белая Овечка в панике поклонилась. Но Беатрис великодушно подняла ладонь:
— Ничего страшного, я полагаю.
— Внушать страх и благоговение — это необходимость для «Ведьмы»... Более того, такая реакция — именно то, чего и ожидала Матушка. Тебе не за что извиняться, я полагаю.

— Что-то у тебя всё слишком сложно с чувствами к родителям...

— Э, и это говорит Длинный Язык...

Феррис озвучил свой наивный вопрос, глядя на скривившего губы Рачинса.
Ведь Рачинс добровольно покинул богатую семью, чтобы связаться с шайкой бандитов. Пусть не к родителям конкретно, но подозрения о его проблемах в семье были весьма обоснованы.
Как бы то ни было...

— Чёрный Пёс выразился немного резко, но зрелище и впрямь невиданное.

Даже Рассел согласился с описанием Чёрного Пса, оглядывая раскинувшееся перед ними пространство.
Лаборатория представляла собой огромный зал с высокими потолками, подпёртыми множеством чёрных колонн. Повсюду стояли пьедесталы, похожие на рабочие столы, но главное внимание привлекали бесчисленные разноцветные кристаллы разных размеров, покоящиеся на них...

— ...Прямо-таки настоящая лаборатория «Ведьмы».

Тихо пробормотал Субару, вглядываясь в ближайший кристалл.
Прямо перед ним, в кристалле размером с ладонь, была запечатана бабочка с расправленными крыльями. Рядом — цветок, у которого сохранились не только лепестки, но и корни, тянущиеся в землю, а за ним — свернувшаяся клубочком ящерица.
Все они были идеальными образцами, сохранившими свой цвет и форму так безупречно, словно могли ожить в любую секунду.

— Здесь не только мелкие существа, но и зверодемоны. Взгляните. Вот это, крупное... как же его звали.

— Поразительно. Это Гилтилау. Подумать только, что можно сохранить зверодемона в таком виде.

Пока остальные рассматривали мелкие образцы, Круш и Рассел, ушедшие вглубь комнаты, издали возглас восхищения. Перед ними возвышался кристалл размером с драконью повозку, внутри которого был заперт огромный зверодемон.
Помимо этого, здесь было множество других образцов: рыбы, птицы и невиданные ранее зверодемоны.

— С какой целью было собрано столько живых существ... Хи-и-и!

— Эй-эй, дурёха! Не трогай без спросу! Верх неосторожности!

— П-простите! Но, эм, посмотрите на это!

Вскрикнув от испуга после окрика Чёрного Пса, Белая Овечка указала на кристалл, к которому, судя по всему, слегка прикоснулась. Внутри находился Алый Олень с ярко-красной шерстью, но он не был просто заперт внутри. — В кристалле вспыхнул свет, тело Оленя стало полупрозрачным, обнажив внутренние органы, кости, а также бесчисленные светящиеся линии, пронизывающие его насквозь.

— Это что же... видны не только внутренности, но и Врата?

Увидев это, Феррис пробормотал не скрывая дрожи в голосе. Широко распахнув свои жёлтые глаза, он прикоснулся к кристаллу рядом с собой, чтобы проверить, произойдёт ли то же самое.

— Ну как, Феррис? Что скажешь?

— ...Существа внутри мертвы. Но это невероятно. После смерти Од медленно рассеивается, но здесь... форма Ода, какой она была при жизни, скопирована в точности.

— Скопировать Од... Иными словами, зафиксирована форма души?

— Именно. ...По крайней мере, я считаю, что это нечто очень близкое к этому.

Феррис был настолько потрясён, что даже не заметил, как Круш обратилась к нему. Он дрожал, соприкоснувшись с крупицей исследований «Ведьмы».
Субару, услышав это, посмотрел на Беатрис:
— Похоже, вывеска «Лаборатория Ведьмы» не врёт. Беако, ты не знаешь, чем она тут занималась?

— ...Матушка не любила показывать свои исследования другим, я полагаю. И знания, которыми она делилась, выбирала очень тщательно. Наверное, у неё были неприятные воспоминания.

— Неприятные воспоминания... Ну да, когда ты слишком умная или сильная, всякое случается.

Если вдуматься, между той молодой Ехидной, которая гордилась тем, что к ней обращаются за советами, и той, о которой рассказывала Беатрис, была огромная пропасть в мировоззрении. Субару отчётливо ощутил течение времени: молодая Ехидна пережила нечто ужасное, что изменило её ценности и превратило в ту мать, которую знала Беатрис.

— Эти инструменты для экспериментов, безусловно, представляют интерес, но в идеале нам нужно найти документы, которые мы могли бы расшифровать. Библиотекарь, есть ли у вас какие-то догадки?

— Там, в глубине, есть маленькая комнатка, в которую мне запрещали заходить, я полагаю.

— Эта, что ли?

Повинуясь словам Рассела о том, что разглядывание приборов делу не поможет, Беатрис указала на угол лаборатории. Субару потянул за ручку двери, находившейся там, и распахнул её. Оттуда тут же вырвался густой запах старых книг, заставив его рефлекторно отмахнуться.
И затем...

— Да уж, ну и ну... С чего тут вообще начинать, это же просто кошмар.

За спиной пробормотавшего это Субару остальные, заглянув внутрь, тоже сглотнули.
Помещение, которое Беатрис назвала «маленькой комнаткой», конечно, уступало в размерах огромному залу лаборатории, но всё же было сопоставимо со столовой в особняке Розвааля.
И всё это огромное пространство было до отказа забито хаотично разбросанными книгами, кипами бумаг и свитками.

— Я же говорила. — Матушка не очень-то любила убираться, я полагаю.

— Хотелось бы верить, что и у этого есть предел. Подумала бы о потомках.

Субару поднял две книги, валявшиеся на полу прямо у двери. На них не было ни названий, ни какой-либо видимой связи между собой. На него накатило чувство безысходности.

— Что Запретная Библиотека, что Сторожевая Башня Плеяд...

Нацуки Субару не питал тёплых чувств к чужим книгохранилищам, и эта библиотека определённо грозила пополнить его коллекцию самых хлопотных мест.

△▼△▼△▼△

— В итоге, на то, чтобы навести порядок в архиве «Ведьмы», ушло несколько часов.

Восемь человек трудились не покладая рук: сначала они поднимали упавшие полки, затем собирали разбросанные книги, сортировали разлетевшиеся листы и бережно скручивали порванные свитки. Это была долгая и кропотливая работа.
И всё это было лишь подготовкой, стартовой линией перед настоящей сортировкой. Заниматься уборкой в чужом архиве — врагу не пожелаешь. Единственным утешением было то, что благодаря таким тщательным усилиям Субару и остальные точно не упустили бы ничего важного.

— — Вот это, и это. А также эти материалы — в ящик. Заберём с собой и изучим.

Сказав это, Рассел внимательно оглядел рассортированные по возможности находки. Используя свою «Божественную Защиту Оценки», он определял ценность вещей и отбирал те документы, которые они заберут с собой.
Среди выбранных материалов не было ни единого формата, ни общих шрифтов, ни похожих иллюстраций — полнейшая разнобойность.

— Последняя книга вообще похожа на бесконечный дневник наблюдений за цветами... В ней вообще есть какой-то смысл?

— Не могу знать. Но чтобы уживаться с этими глазами, нужно для начала верить их выбору. В конце концов, то, что я не списываю вас со счетов, тоже имеет свой смысл, не так ли?

— Ха, легко сказать. Если бы я не вмешался, ты бы их выбросил.

— Верно, но я прислушался к вашим словам лишь потому, что в вас есть ценность.

— Как же этот тип бесит...

Тот, кто начал с иронии, сам же и остался в дураках. Рачинс скрежетнул зубами.
Несмотря на то, что им приходилось работать вместе ради важной цели Рассела, казалось, что чем больше времени проходит, тем сильнее растёт напряжение между этими двумя, а не взаимопонимание.
Однако...

— А-а-а, у-у-у! Закончили, убрались! Что за изматывающий денёк! Я решил! Отныне, если встречу кого-то, кто любит читать, убью его до того, как он накупит кучу книг!

— Не думаю, что нам часто будет выпадать шанс обыскивать архивы столь страстных коллекционеров, но всё же...

— Госпожа Изумрудная, нет смысла отвечать. Это обычная пустая болтовня Чёрного Пса.

— Вот как. Поняла. Прошу прощения за лишние слова. Продолжай.

— Сил моих больше нет! Я устал, я выжат как лимон!

Чёрный Пёс, словно капризный ребёнок, развалился на рабочем столе и громко заныл. Учитывая его внушительные габариты, это выглядело совершенно не мило, но его жалобы на усталость Субару разделял полностью.

— Ограничение в одну ночь всё ещё в силе, верно? Тот факт, что это подпространство, не даёт нам никаких бонусов вроде замедленного течения времени?

— Насколько известно Бетти, нет, в самом деле. Если бы такие бонусы существовали, этот замок сохранился бы в куда более приличном состоянии... хотя из-за «Уныния» и в этом нельзя быть уверенной, я полагаю.

Конечно, время взяло своё, но львиная доля разрушений в замке была делом рук «Ведьмака Уныния», который некогда устроил здесь настоящий погром. Вероятно, столкновение «Ведьмы» и «Ведьмака» было чем-то куда более разрушительным, чем простая семейная ссора.

— Что ж, давайте заберём наши находки и изучим их в спокойной обстановке. Библиотекарь, есть ли в замке другие документы помимо тех, что здесь?

— Не должно быть, я полагаю. По той же причине, по которой Матушка не держала подобные книги в Запретной Библиотеке, их не должно быть нигде, кроме этой комнаты, в самом деле.

Отвечая Расселу, Беатрис бросила мимолётный взгляд на Субару, и тот кивнул в ответ.
Если исходить из теории, что Ехидна не хотела показывать Беатрис книги, связанные с «Душой», то комната, в которую ей был запрещён вход, — идеальное место для сокрытия таких запретных знаний.
Если это действительно так, то оставалось лишь забрать добычу и...

— — Послушай, Библиотекарь, это правда всё?

— Феррис?

Субару нахмурился, услышав вопрос Ферриса, который склонил голову набок.
Он понимал спешку друга, но Беатрис до сих пор была исключительно полезна и готова к сотрудничеству. Субару не мог пропустить мимо ушей подобные подозрения в её адрес.
Но прежде чем Субару успел что-либо сказать, Феррис наклонился, встретившись взглядом с Беатрис:

— Ты ведь очень давно здесь не была. И пока Серебристый Лис сравнивал документы, ты то и дело посматривала на выход.

— Э? Это правда, Беако?

Субару и Феррис уставились на Беатрис. Та, явно запаниковав, замахала руками:
— Н-ничего подобного, в самом деле! Вы оба всё преувеличиваете, я полагаю!

Это было милое сопротивление, но...

— — Дует ветер лжи.

Круш, прищурив глаз, не скрытый повязкой, без труда разоблачила её с помощью своей способности распознавать ложь.
После этого замечания Беатрис какое-то время пыталась стоять на своём, сдавленно мыча: *«Гу-ну-ну-на-но-ё»*, но в конце концов сдалась, тяжело вздохнула и сказала:

— Ничего особенного, я полагаю. Просто я вспомнила... Когда мы бежали от «Уныния», у нас не было времени спокойно собирать вещи. То, что я не смогла забрать тогда, возможно, всё ещё лежит в моей комнате в этом замке... в самом деле.

— Вот как. Это что-то важное?

— Я могу обойтись и без этого, я полагаю. ...Но это был подарок от Матушки, в самом деле.

Беатрис опустила глаза и закончила фразу с трогательной грустью.
Видя её в таком состоянии, Субару почувствовал укол в сердце, смешанный с досадой. Досадой на собственную невнимательность — ведь это Феррис первым заметил скрытые переживания Беатрис.
Но раскисать сейчас было бы глупо.

— Господин Рассел, мы можем ненадолго отлучиться, чтобы забрать забытую четыреста лет назад вещь? Я прекрасно понимаю, что к операции это не имеет никакого отношения, но...

— Раз понимаете, то попрошу воздержаться. Вы забыли о нашей миссии?

— На это мне и ответить нечего, но...

— Но ведь мы зашли так далеко только благодаря Библиотекарю. Разве не стоит её немного вознаградить за труды?

Феррис снова пришёл на помощь Субару, разбивающемуся о железобетонную логику Рассела. Услышав этот аргумент в защиту Беатрис, Рассел метнул на него строгий взгляд:
— — ...Уж не пытаетесь ли вы мне отомстить, Синяя Змея?

— Вовсе нет. Но, может, не будешь забывать? Пепельная Звезда и Библиотекарь — не твои подчинённые. И всё же, несмотря на то, что есть люди, с которыми они отчаянно хотят увидеться, они сопровождают тебя уже два месяца. Мог бы проявить хоть каплю искренности, не находишь?

— Ты...

Субару испытал одновременно и трепет, и смущение от того, что острый, как бритва, язык Ферриса на этот раз обрушился не на него, а на кого-то другого, защищая их интересы.
Он не понимал, почему Феррис так о них заботится. Конечно, Субару доверял доброте сердца лучшего целителя королевства, каким бы язвительным тот ни был, но всё же...

— Не смотри на меня так. Просто, если можно вернуть потерянное — лучше это вернуть.

— Это... да. Прости. Ты всё-таки хороший парень.

— — ...Ненавижу, когда ты так делаешь, Субару.

Феррис резко отвернулся. Субару неловко почесал щёку и криво усмехнулся.
Рассел же, услышав требование Ферриса, некоторое время стоял с задумчивым видом, поглаживая бородку.

— Серебристый Лис, я тоже вас об этом прошу. Никто не знает, когда нам удастся побывать здесь в следующий раз. Это будет слишком жестоко по отношению к Библиотекарю.

— Белая Овечка, и вы туда же.

— Обстоятельства Пепельной Звезды и остальных отличаются от моих и Чёрного Пса. Даже вы не можете заставить их подчиняться. Вы ведь и сами уже это прекрасно понимаете, не так ли?

Напрягая щёки, даже Белая Овечка выступила в поддержку Субару.
Несмотря на её добросердечность, возражать своему начальнику, Расселу, требовало недюжинной смелости. Субару не льстил себе мыслью, что она сделала это из глубокого восхищения им, но всё же...

— — Не задерживайтесь, заберите то, что нужно, и немедленно возвращайтесь к нам.

После недолгого раздумья с закрытыми глазами им всё же удалось добиться уступки от Рассела.

△▼△▼△▼△

— Я займусь упаковкой документов. Встречаемся у входа.

— Сразу говорю, я с вами не пойду. Ещё чего, нянчиться с сопляками, пока они предаются воспоминаниям.

Оставив Рассела, который поставил работу на первое место, и нелюдимого Рачинса, остальная группа отправилась по коридорам замка Кугельшрайбер в сторону бывшей комнаты Беатрис.
К удивлению Субару, многие вызвались пойти с ними. Рачинсу, которому теперь предстояло остаться наедине с Расселом, пришлось провожать их таким взглядом, словно он совершил роковую ошибку в расчётах.

— А я и не думал, что ты пойдёшь с нами, — обратился Субару к Чёрному Псу.

— Ку-ха-ха-ха, это просто лучше, чем таскать коробки! К тому же, если эта неуклюжая растяпа Белая Овечка споткнётся и провалится в какую-нибудь дыру, будет куча проблем!

— В-вам не о чем беспокоиться. Я не настолько неуклюжая... Ай!

— Смотрите, смейтесь, ругайте! Только я это сказал, как она уже умудрилась!

Громко расхохотавшись, Чёрный Пёс схватил споткнувшуюся Белую Овечку за воротник и поставил на ноги.
Субару не смог сдержать кривой улыбки, видя, как Белая Овечка идеально отыгрывает своё амплуа. Впрочем, Чёрный Пёс, несмотря на свои грубые слова, был по отношению к ней невероятно опекающим.
Обычно казалось, что Белая Овечка выступает в роли его опекуна, но сейчас роли поменялись.

— Вы двое были вместе ещё до того, как вступили в «Шестиязыкие»... Вы ведь были... «возлюбленными», так?

— ...Да, я была. И Чёрный Пёс, наверное, тоже.

— Наверное? В смысле, ты не уверена?

Неопределённый ответ Белой Овечки заставил Субару нахмуриться. Он был уверен, что они оказались в «Шестиязыких» по одним и тем же причинам.

— Оп-па, правда или ложь! Ложь или правда! Наша лицемерка на самом деле обожает водить всех за нос! Злая, лживая девчонка!

— Дует ветер лжи. Твои слова скверны, а слова Белой Овечки чисты.

— Тьфу! Скука смертная! Весь кайф обломала!

Попытка Чёрного Пса свести всё к шутке была безжалостно пресечена Божественной Защитой Круш. Однако это тоже выглядело как попытка увести разговор от слов Белой Овечки.
И Круш, по сути, подтвердила, что Белая Овечка сказала правду.

— Честно говоря, я и сама не до конца понимаю наши отношения с Чёрным Псом. То, что он мне близок... в этом я уверена. Но в чём именно это выражается, я не знаю.

— А я так вообще ни черта не понимаю! Очнулся — и вот я здесь. А эта просто оказалась рядом!

— Что это за бред? Звучит как полная бессмыслица, — не выдержал Субару.

— Да, это полная бессмыслица. — Но... я думаю, именно в этом и кроется причина, по которой я здесь.

Белая Овечка сжала белые кулачки и произнесла это с каким-то решительным выражением на лице.
Хотя Субару сам затеял этот разговор, он почувствовал неловкость — словно услышал то, что не предназначалось для его ушей. Он снова грубо и без спроса влез в чужую душу.

— Пусть «ходить по чужим душам в грязной обуви» — это девиз нашей семьи, даже в этом деле есть свои правила этикета. Когда это происходит случайно, становится как-то не по себе.

— Чего ты там бормочешь? Идём, а то потеряешься, я полагаю.

Беатрис потянула его за руку, вырывая из раздумий, и Субару последовал за ней, пока она вела группу.
Сначала Беатрис немного стеснялась того, что заставила всех идти искать её забытую вещь, но по мере того, как они продвигались по знакомым коридорам её старого дома, её скованность исчезала.
Теперь в её глазах сияло предвкушение от скорой встречи с тем, что она оставила здесь так давно.

— Кстати, что это за подарок от Ехидны... от твоей Матушки?

— М-м, узнаешь, когда увидишь своими глазами, я полагаю. Эта ваша вечная спешка и желание всё знать наперёд — дурная привычка не только твоя, Субару, но и всех людей, в самом деле.

— Ну, по сравнению с Беако, которая ждала четыреста лет, любой покажется нетерпеливым.

Субару улыбнулся, глядя на Беатрис, которая гордо выпятила грудь и шла впереди мелкими шажками. Глядя на её подпрыгивающие хвосты-дрели и упругую походку, он испытывал лишь нежность.
Остальные, видимо, чувствовали то же самое — никто не хотел портить настроение Беатрис, переполненной ожиданием воссоединения с подарком четырёхсотлетней давности.

— И всё же, как же он мешает...

Жалоба Субару относилась к «Ведьмаку Уныния», чьи разрушительные следы были повсюду, куда бы они ни пошли.
Каждый раз, когда они натыкались на обвалившийся из-за ярости «Уныния» потолок, сломанные колонны или провалы в полу, им приходилось искать обходные пути, делая огромные крюки на пути к комнате Беатрис.
И сейчас, миновав наполовину разрушенную комнату и решив срезать через продавленный коридор, они уткнулись в огромную колонну, которая рухнула поперёк прохода, полностью перегородив путь.

— Эй-эй, опять в обход?

— — ...Нет, смотри. Сбоку от колонны можно проскользнуть, я полагаю.

Колонна была такой толстой, что даже взрослый не смог бы обхватить её руками, но, как и указала Беатрис, между ней и правой стеной оставалась щель, через которую можно было протиснуться по одному.

— И всё же напрягает, что не видно, что там на другой стороне. Я пойду первым. Беако, подожди пока здесь.

— Бетти куда компактнее и милее, так что я пройду без проблем, я полагаю.

— Я тоже довольно гибкий, знаешь ли. Каждую ночь делаю позу голубя!

Продемонстрировав приверженность духу йоги, Субару заставил Беатрис уступить ему роль «первого пингвина».
Он пригнулся, втиснул тело в щель между колонной и стеной и протиснулся на другую сторону. К счастью, он нигде не застрял, и никаких ям-ловушек прямо на выходе не оказалось. Коридор продолжался дальше, тупика не было.

— Порядок. Проход чист. Только осторожнее, не зацепитесь волосами или платьем.

Отряхнув колени спортивного костюма, Субару крикнул через колонну Беатрис. Затем он присел на корточки, ожидая, когда она появится из щели...

— — Беако?

У Беатрис крошечное тело. Она должна была проскользнуть через эту щель куда легче, чем Субару, но время шло, а её всё не было.
Потеряв терпение, он заглянул в щель. Беатрис там не было. Нет, всё было не так.

— — ...Эй, вы шутите?

Не веря своим глазам, Субару снова пригнулся и протиснулся обратно. От раздражения он даже оцарапал голову о камень колонны. Вынырнув с другой стороны, он поднял взгляд.
И...

— — Никого?

Встав в полный рост в коридоре, где они только что шли все вместе, Субару в оцепенении огляделся.
Беатрис, Круш, Феррис, Белая Овечка, Чёрный Пёс — никого.
Ни единой души из тех, с кем он пришёл. Они исчезли, не оставив и следа.

— Что за бред... Беатрис! Беако! Ответь! Беако-о-о-о!!

Субару во всё горло закричал, зовя Беатрис по имени.
Его голос эхом разнёсся по ветхому замку, но ответа так и не последовало.
Вздымающаяся паника в одно мгновение покрыла его спину холодным потом.

— Круш-сан! Феррис!! Белая Овечка! Чёрный Пёс! Где вы?! Беако! Хоть кто-нибудь! Кто угодно! Отзовитесь!!

Не в силах стоять на месте, Субару выкрикивал имена своих спутников одно за другим. Но в ответ — лишь тишина. Ни Беатрис, ни Круш, ни остальные трое не отозвались. — Это было слишком, слишком ненормально.

— Что вообще происходит... Неужели Ехидна?!

Это был замок «Ведьмы Жадности». Ещё тогда, когда они нашли скрытую лабораторию, а не библиотеку, у него появилось неприятное предчувствие, что здесь есть какие-то ловушки.
Но Беатрис ничего об этом не говорила, а до сих пор, будь то «Испытания» или «Экзамены», всегда был какой-то триггер, запускающий их.
Поэтому его бдительность постепенно притупилась...

— Какой же я идиот. Нет, я просто кретин... Расслабиться в доме Ехидны!

Он до боли прикусил губу, наказывая себя. Нет времени на долгие самобичевания. Нужно немедленно найти Беатрис и остальных. Или хотя бы воссоединиться с Расселом.
Нужно разгадать секрет ловушек замка Кугельшрайбер...

— — А?

Это произошло в тот самый момент, когда он принял это решение.
Едва он сделал первый шаг, собираясь побежать назад по коридору, как это случилось.
Без малейшего предупреждения пол под ногами просто исчез, не оказав никакого сопротивления, и тело Субару накренилось.
«Плохо дело!» — понял он, но было уже слишком поздно. В следующее мгновение он полетел в пустоту.

— — Кх!

Пол провалился, и он вылетел за пределы коридора. В тот самый миг, когда он это осознал, Субару инстинктивно выхватил из-за пояса кнут Гилти и вслепую хлестнул им в сторону обрыва, из которого только что выпал.
По счастливой случайности кончик кнута застрял в какой-то трещине или расщелине в полу.
С глухим *«Гх-х!»* на правое плечо, державшее рукоять, обрушился чудовищный рывок — тело Субару повисло над бездной.

— Чт... чт... чт...

Он совершенно не понимал, что произошло.
Без знака, без предвестия, без предупреждения, без какой-либо на то причины пол просто исчез. Оказавшись выброшенным наружу, Субару огляделся и содрогнулся от ужаса.

— Ничего нет. Там было лишь пустое небо, абсолютно ничего, словно в этом месте вообще не произошло сотворения мира.

— ...

*«Если упадёшь, то уже никогда не вернёшься»*.
Это были первые слова Беатрис о замке. И теперь их смысл дошёл до Субару, висящего над пропастью, с кристальной ясностью.
Это действительно так. Упадёшь — не вернёшься. Нет никакого способа выбраться. Никто его не найдёт.
Поэтому...

— Надо как-то... забраться наверх...

Кнут, застрявший в трещине пола, был его единственной, хлипкой нитью жизни.
Чтобы она не выскользнула, он намотал кнут на запястье и медленно, но в то же время стараясь действовать как можно быстрее, начал осторожно подтягивать, подтягивать, подтягивать своё тело наверх...

— Э?

Резкий рывок *ЩЁЛК* произошёл внезапно.
Если перевести это в звук, это было бы *ЩЁЛК*. Но никакого звука он не услышал. Ему было не до того.

— — А.

Безжалостно, спасительная нить, удерживавшая тело Субару, потеряла натяжение. Словно насмехаясь над его отчаянной борьбой за жизнь, она бросила его в бездну.

— А... А-а-а-а-а-а-а...!!!

С криком ужаса тело Субару закувыркалось в воздухе — вперёд, назад, переворачиваясь снова и снова. Он потерял ориентацию, где верх, а где низ, стремительно отдаляясь от коридора... нет, от самого замка Кугельшрайбер.
Отдаляясь, отдаляясь, отдаляясь, он падал. Падал в буквальном смысле в абсолютно тёмную, бездонную пропасть.

— Я... видел...

Его голос вырвался наружу, пока неистовый ветер хлестал по всему телу, сминая его чудовищной силой сопротивления воздуха.
Он видел. Видел своими собственными глазами. В тот самый миг, когда кнут сорвался и его швырнуло вниз. Он видел, как кончик кнута, отлетевший от коридора с тем самым *ЩЁЛК*, блеснул абсолютно свежим, идеально ровным срезом.

Кто-то перерезал его кнут. Кто-то перерезал его нить жизни.
Отрезанный от мира, он падал, падал, падал, падал, падал, падал, падалпадалпадалпадалпадалпадалпадпадпадпадпадпадпадпадпад...

— ...

Не наступает.

Крепко стиснув зубы, Субару напряг всё тело, готовясь к удару о землю.
Он попытался придумать план, но тут же понял, что у него ничего нет. Беатрис здесь нет. Зацепиться кнутом не за что. Он уже в десятках, сотнях метров от замка.
Нет способа вернуться. Нет способа спастись. Поэтому ему оставалось лишь подготовиться к грядущей «Смерти» и твёрдо решить, что он во что бы то ни стало передаст знания об этой западне остальным.

*Давай. Я готов. Давай. Прямо сейчас. Давай. Скорее, немедленно, они в опасности. Ну же, сейчас. Ударь. Убей. Давай же. Ну же!*

— ...

— ...Его не было.

— ...

Он осознал это. Приготовился к смерти и осознал.
Ведь он же сам только что это понял. Это мир, где не произошло сотворения земли. Сколько бы он ни падал, здесь нет тверди, о которую его тело могло бы разбиться вдребезги.
Даже если он продолжит падать, падать вечно, бесконечно — он никуда не приземлится.

— ...

Он отчаянно пытался отогнать от себя этот кошмарный вывод, всплывший в голове.
Но его главный союзник в этом отрицании — удар о землю — так и не наступил. Ветер и падение продолжали швырять его тело, а скорость всё росла и росла.

Вскоре в глазах потемнело.
Из-за непрерывного вращения кровообращение нарушилось — кровь хлынула к голове и конечностям. Чудовищная боль пронзила всё тело, и сознание Субару...

△▼△▼△▼△

— ...

Это не заканчивалось. Этому падению не было конца.

Субару не знал, сколько времени ему понадобилось, чтобы принять этот факт.
Его тело продолжало бесконтрольно вращаться, кровь безумно пульсировала, заставляя его раз за разом терять сознание и вновь приходить в себя безо всякой причины, лишь для того, чтобы снова убедиться: этот кошмар — реальность.

Желудок сводило от голода, он обмочился, не чувствуя нижней половины тела, а глаза уже давно перестали что-либо видеть.

И всё же Нацуки Субару был жив. Ему не повезло остаться в живых.

— — А-а-а-а-а...

Тихо мыча, Субару проклинал свою глупость, свою медлительность в принятии решений.
Его тело, непрерывно падающее и избиваемое ветром, потеряло всякую свободу. Руки и ноги больше его не слушались. Пока он мог двигать руками, он мог бы сам свернуть себе шею.
Но теперь он не мог. У него не осталось на это сил. У него не было сил даже на то, чтобы откусить себе язык. Все пути к смерти были для него закрыты.

— — А-а-а-а-а...

Прямо сейчас, пока Субару бессмысленно падает в бездну, Беатрис и остальные в опасности.
Они заперты в замке, из которого он больше не может вернуться, и, возможно, прямо сейчас подвергаются смертельной угрозе. — А он не может вернуться к ним. Он не может даже умереть.

— — А-а-а-а-а...

Как бы сильно Субару ни жаждал конца, его лёгкие продолжали требовать воздуха, а сердце — перекачивать кровь по изувеченному телу, поддерживая минимальную жизнедеятельность организма.
Время, когда он ничего не мог сделать и не мог умереть, растягивалось бесконечно, бессмысленно и бесцельно.

— — А-а-а-а-а...

Он умирал от жажды.
Он кричал, плакал, мочился, теряя всю жидкость из организма, пока не пересох окончательно.

Его тело заледенело.
Кровообращение нарушилось, он провёл целую вечность на пронизывающем ветру, не совершая ни единого движения, чтобы согреться.

Его душа кричала.
Он звал Беатрис, всех, кто остался в замке, Эмилию, всех своих друзей, с которыми его разлучили.

— — А-а-а-а-а...

Он продолжал издавать этот звук. Ни крик, ни вопль — низкое, сдавленное мычание.
Из самых глубин своего тела, с самого, самого, самого дна он продолжал выдавливать из себя этот звук.

Чтобы поскорее, хотя бы на секунду быстрее, выжать из себя всё до последней капли и умереть.

У него не осталось другого выхода. — Нет, один был. Кроме мычания, было ещё кое-что. Принять решение. Поклясться себе в сердце, твёрдо решить и обязательно это исполнить.

Не отпускать её руку. Никогда, ни за что не отпускать. Не отпускать Беатрис.

— — А-а-а-а-а...

Что бы ни случилось, он ни за что её не отпустит.

— — А-а-а-а-а...

Дав эту твёрдую клятву в своём сердце, Нацуки Субару продолжал выплёвывать из себя жизнь.
Каплю за каплей, выдавливая её до самой последней...

— — А-а-а-а-а...

Если так подумать, Флюгель тоже был личностью, полной загадок.

Впервые Субару услышал это имя, когда узнал о «Древе Флюгеля». Ему рассказывали, что это был великий человек, который, впрочем, не оставил после себя никаких иных значимых достижений, кроме посадки этого огромного дерева. Так, просто историческая фигура, заслужившая упоминания в летописях — вот и всё его понимание.
Позже, ради победы над Белым Китом, им пришлось срубить это самое древо. Так что Субару испытывал к нему смесь чувства вины и искренней благодарности за то, что тот его вообще посадил. Флюгель в каком-то смысле стал их спасителем.

Но когда Субару услышал это имя в следующий раз, всё внезапно приобрело душок подозрительности. Это случилось в Сторожевой Башне Плеяд, когда Хранительница Звёзд, Шаула, заявила, что Флюгель — её Мастер.
Шаула, считавшаяся одним из Трёх Героев Лугуники, прославленная как «Мудрец», поведала, что все её подвиги на самом деле были навязаны ей Флюгелем. Более того, по какой-то совершенно непонятной причине она упрямо продолжала называть Субару своим «Мастером».
— И хотя истина так и осталась покрытой мраком, отношение Субару к Флюгелю было, мягко говоря, сложным.

С одной стороны, его можно было назвать благодетелем, давшим им решающий козырь в битве с Белым Китом. С другой — невообразимым бессердечным мерзавцем, запершим Шаулу в дозорной башне на бесконечно долгие века. Если позволить себе каплю эгоизма: раз Флюгель был таким подонком, Субару с удовольствием присвоил бы титул «Мастера Шаулы» себе.

— Я, конечно, та ещё плакса, но... — пробормотал Субару. — Когда слышишь про «Замок Кугельшрайбер», а потом про «Флюгеля», начинает казаться, что тут не обошлось без дани уважения немецкому языку...
Если «Кугельшрайбер» по-немецки означает «шариковая ручка», то «Флюгель», соответственно, — «крыло». В своё время Субару, находясь в яростном поиске «невероятно крутых словечек», тоже добрался до немецкого языка. Классический симптом переходного возраста.

— Всякие там «штаубзаугер» (пылесос) или «цитронензафт» (лимонный сок)¹. Открою тебе секрет: часть «Шварц» в имени Нацуми Шварц тоже означает «чёрный» по-немецки.
— Даже если ты и открыл секрет, Бетти всё равно ничего не поняла, я полагаю. — Беатрис, сидевшая у него на руках, вздохнула. — То есть, ты хочешь сказать, что в названии родного дома Бетти и в твоём родном мире используются одни и те же слова, в самом деле?
— Получается, что так. Впрочем, я подозреваю, что «Хосин с Пустошей» тоже родом из моих краёв, так что разбросанные тут и там подобные словечки не такая уж и невидаль.
— Само собой, Бетти тоже не знает, почему замок назвали именно так, я полагаю. Но если речь идёт о матушке, я не удивлюсь, с кем бы она ни водила знакомство, в самом деле.

Услышав слова Беатрис, Субару поудобнее перехватил её на руках и со сложным выражением лица тяжело вздохнул:
— Это да...
Если подумать, во время чаепития в «Святилище» Ехидна — ну, которая молодая Дона — кажется, упоминала, что к ней стекались люди со всего света, искавшие знаний и жаждавшие встречи. В тот момент у Субару не было к ней особых вопросов, поэтому он пропустил это мимо ушей. А теперь начал понимать, что упустил отличную возможность.

— Не знаю, конечно, насколько можно верить болтовне молодой Доны, но, похоже, она гордилась тем, что может блеснуть знаниями. Надо было хоть про «истину этого мира» у неё спросить, что ли?
— И зачем тебе сдалась эта «истина мира», я полагаю? Бетти вообще не думает, что мир стал бы тебе лгать, в самом деле.
— Ну, это логично.
Субару сказал это просто к слову. Да и узнай он «истину мира», скорее всего, просто не знал бы, что с ней делать.
На данный момент всё, чего он хотел — это убедиться, что его друзья в безопасности, найти способ связаться с ними, спасти королевство и навсегда отвадить врагов. В таком списке приоритетов для «истины мира» места явно не находилось.

Так или иначе...

— Кто бы мог подумать, что план с походом к Древу Флюгеля одобрят так легко.
Пробормотав это, Субару посмотрел вдаль, где одиноко возвышался тот самый огромный, поистине исполинский пень — всё, что осталось от Древа Флюгеля.
Ствол, срубленный ради победы над Белым Китом, позже вывезли и, судя по всему, пустили на нужды королевства как «древесину, благословлённую духами». Вероятно, сейчас здания, построенные из Древа Флюгеля, верой и правдой служили людям по всей стране.
А оставшийся пень превратился в ценную туристическую достопримечательность и пользовался немалой популярностью. Именно поэтому Субару и остальным сейчас приходилось стоять и ждать, пока территорию очистят от зевак.

— А ведь до того момента это было просто огромное дерево, на которое никто и внимания не обращал. Вот уж правда, люди такие лицемеры, когда им это выгодно, не находишь?
К ним подошёл такой же мающийся от безделья Ферис.
Прислонившись спиной к драконьей повозке и встав рядом с Субару, он прищурил жёлтые глаза, глядя на место, где раньше росло древо. Субару был с ним абсолютно согласен: хотя уже вечерело и на небе начали сгущаться сумерки, поток людей всё никак не иссякал.
Бизнес на пне оказался неожиданным побочным продуктом охоты на Белого Кита.

— И всё равно, я так удивился, что мы с тобой, Субару-кун, снова окажемся у Древа Флюгеля!
— Я тоже не думал, что этому месту ещё предстоит сыграть свою роль. Когда я узнал, что в древности оно служило ориентиром для «Ведьмы», я предлагал для Белого Кита другую тактику.
— Ого? Другую тактику? Например?
— Ну, например, собрать воедино всю нашу мудрость и храбрость, чтобы выдать мощь, не уступающую падению этого огромного дерева.
— Аха-ха, как здорово! Субару-кун, ты прямо гени-и-ий!
По его тону было совершенно очевидно, что Ферис не верит ни единому его слову. Субару криво усмехнулся, бросив на него взгляд искоса.
Они путешествовали вместе уже два месяца, но Субару всё никак не мог привыкнуть к тому, что Ферис носит мужскую одежду. И это при том, что в мужском наряде Субару видел его гораздо дольше, чем в женском платьице.
Дело было не только в том, что женская одежда шла ему больше. Субару и сам не мог толком объяснить, почему это всё ещё вызывало у него такой диссонанс.

— Ферис, ты правда пойдёшь с нами, я полагаю? — спросила Беатрис.
— М-м? Бетти-чан, ты что, против?
— Дело не в «против» или «за», в самом деле. Твои способности бесценны. Если с тобой что-то случится...
— Ты за меня переживаешь? Какая прелесть! Но волноваться не о чем.
Ферис легонько щёлкнул по носу Беатрис, которую Субару всё ещё держал на руках. Дух удивлённо округлила глаза, а уголки глаз Фериса чуть опустились.
— Именно в такие места, где непонятно, что может случиться, мне и нужно ходить. Я смогу тебя спасти, даже если тебе оторвёт голову... при условии, что успею за секунду.
— ...Бетти — дух, обычная магия исцеления на неё действует слабо, я полагаю.
— Ага, я в курсе. Поэтому за эти два месяца я её хороше-е-енько обновил.
— ...Да ладно, в самом деле?
— Серьёзнее некуда! Рядом со мной я не дам умереть даже тем, кто сам этого захочет, ясно?
Должно быть, это заявление прозвучало поистине невероятно, потому что Беатрис, услышав ответ Фериса, сглотнула так громко, словно у неё внезапно пересохло в горле. А вот для Субару эти слова прозвучали крайне обнадёживающе.
На самом деле, с тех пор как началась их битва с «Возлюбленным», его не отпускало чувство нервного напряжения — словно к его горлу двадцать четыре часа в сутки было приставлено лезвие.

— Слушай, я давно хотел тебе сказать... — начал Ферис.
— М-м? Что такое, с чего вдруг такая серьёзность?
— ...
— Ферис?
Ферис сам начал разговор, но тут же замолчал. Субару склонил голову набок. Какое-то время Ферис то открывал, то закрывал рот, словно решаясь, и наконец произнёс:
— ...Тебе не нужно постоянно ломать голову из-за нас с госпожой Круш.
— Ух, значит, ты заметил.
— Ещё бы не заметить. ...Я, конечно, извиняюсь, что заставляю тебя волноваться.
— Но?
— Если бы в ваши с госпожой Эмилией дела начал лезть кто-то посторонний со своими советами, ты бы тоже взбесился, так? Вот и воспринимай это точно так же.
Субару мысленно отметил, что вовсе не считает Фериса «посторонним», но, поняв, что тот имел в виду совсем другое, проглотил свои возражения.
Ему хотелось что-то сказать, но...

— ...Там у пня, кажется, началось движение. Пойду подготовлюсь.
Безжалостно обрубив разговор сразу после того, как высказал всё, что хотел, Ферис развернулся, заметив движение возле пня. Он поспешно направился к драконьей повозке, и причина его бегства стала ясна почти сразу. Со стороны пня к ним направлялась Круш.

— Вот ведь...
— ...? У нас всё готово. Что-то случилось, «Пепельная Звезда»?
— Нет, ничего такого, Круш-сан... Ой, блин. «Нефритовая Красавица», «Нефритовая Красавица»!
Стоило Субару расслабиться, как кодовые имена тут же вылетели у него из головы. Он торопливо прикрыл рот рукой в знак раскаяния. Круш лишь чуть заметно улыбнулась:
— Ничего страшного. Если поблизости нет чужих ушей, я откликнусь на любое обращение. К тому же, звучание имени «Нефритовая Красавица», которое ты для меня придумал, мне весьма по душе.
— Ну, раз уж тебе самой нравится, то я рад, что не зря старался. Хотя, если бы мне дали позывной типа «Длинный Язык» — ну, то есть, откровенное оскорбление — у нас бы точно возникли расхождения в интерпретациях.
— Расхождения в интерпретациях...
— Это очередная странная заморочка Субару, я полагаю. У него иногда случаются такие приступы, так что не обращай внимания, в самом деле. Кстати, то, что толпу удалось разогнать, — это опять заслуга «Белой Овечки», я полагаю?
— Да, именно так. Навыки ведения переговоров у «Белой Овечки» по-прежнему на высоте. Она не использует какие-то изощрённые уловки... в её речах нет коварства, но к её словам почему-то хочется прислушаться.
— Добродетель, доступная только хрупким красавицам, да?
Если подумать, в окружении Субару было полным-полно привлекательных людей, но, пожалуй, кроме Эмилии, почти никого нельзя было назвать «хрупкой красавицей».

— Мне вообще начинает казаться, что вокруг меня одни гиперактивные красавицы. Неужели самый хрупкий и меланхоличный тут... я?
— Хм, не знаю причин твоих тревог, но если что-то случится, можешь рассчитывать на меня в любую минуту. Если это будет в моих силах, я без колебаний обнажу свой меч.
— Вот я же говорю, одни воительницы! Будь я героиней романа, я бы уже чувствовал себя в опасности... Ай-яй-яй, больно!
— Хватит уже нести эту чушь, я полагаю.
Субару, чьё сердце затрепетало от надёжности Круш, тут же получил наказание: Беатрис больно ущипнула его за щёку. Круш с улыбкой понаблюдала за их перепалкой, а затем обернулась к пню.
И произнесла:

— ...Подумать только, мы с тобой вновь посетили Древо Флюгеля.
— А. — одновременно вырвалось у Субару и Беатрис.
— ...? Что такое? Я сказала что-то странное?
Круш с беспокойством посмотрела на них. Субару и Беатрис синхронно замотали головами:
— Да нет, просто только что...
— Ферис перед уходом сказал слово в слово то же самое, я полагаю.
— Он сказал... то же самое? Вот как. Понятно.
Круш удивлённо вскинула брови, но уже через секунду понимающе кивнула.
Естественно. Когда Субару, Круш и Ферис оказывались здесь вместе, на ум неизбежно приходила битва с Белым Китом. ...А главным героем того сражения был Вильгельм, который также исчез из столицы, и его местонахождение до сих пор оставалось неизвестным.

— Говорят, Вильгельм-сан сейчас вместе с нашими ребятами. Волноваться, конечно, есть о чём, но...
— Нет, Вильгельм способен преодолеть любые трудности. Если о ком и стоит тревожиться, так это о моём отце. Он человек мнительный, и, должно быть, сейчас изводит себя переживаниями.
— — ...
— Но до того, как передать мне главенство над родом, отец был герцогом. В час испытаний для королевства он выстоит, сохраняя твёрдость духа. Всё, что мы можем сделать — это как можно скорее разрешить сложившуюся ситуацию.
— Полностью согласна, я полагаю. И сегодняшний план — шаг именно к этой цели, в самом деле.
Круш глубоко кивнула в ответ на слова Беатрис, демонстрируя абсолютную веру в силу духа своих разлучённых подданных и семьи. Субару, почувствовав, как внутри всё сжалось от ответственности, тоже решительно кивнул.

— Да не волнуйтесь вы. В конце концов, для нас это фартовое место! План, который мы начинаем у Древа Флюгеля, просто не может провалиться.
— Это... Хех, твоя правда.
Круш расслабила плечи и тепло улыбнулась в ответ на беспечную шутку Субару. Подмигнув ей одним глазом, Субару мысленно поклялся, что сделает всё возможное, чтобы эта шутка оказалась пророческой.
Они все в равной степени переживали за своих товарищей. И если путь к их спасению лежит через спасение королевства — значит, нужно как можно скорее поставить врагу шах и мат.
А для этого...

— ...Ну что, погнали навестим отчий дом Беако!
— От того, как ты это сказал, у меня почему-то мурашки по коже пошли, я полагаю!

△▼△▼△▼△

— Для нас сейчас главное — подтвердить достоверность полученной информации. Выход на связь с Розваалем пока может подождать. Но...
— Но?
— Но если, когда нам отчаянно понадобятся его знания, у нас появится альтернативный вариант, возникнет резонный вопрос: а есть ли вообще смысл поддерживать с ним дружеские отношения?
— Ну, как говорится, настоящая дружба не требует наград...

На эту совершенно неубедительную отговорку Субару Рассел лишь скривился.
Субару хотелось верить, что человеческие отношения строятся не только на холодном расчёте выгод и издержек, но мерить главу «Шести Языков» мерками обычного здравого смысла было слишком сложно.

— Тем более, если на другой стороне Розвааль... Тот ещё жук. Кто его знает, по каким критериям он людей оценивает, так что обижаться на то, как видят его самого, ему не с руки.
Субару всегда считал, что в этой неожиданной «человечности» Розвааля есть своё очарование. Проблема заключалась в том, что Розвааль, ни секунды не колеблясь, готов был растоптать эту самую человечность ради достижения своих непоколебимых целей.
Отодвинув размышления о своеобразной «дружбе» Розвааля и Рассела на задний план, Субару спросил:

— Но вы уверены, что это безопасно? Мы же изо всех сил старались не привлекать к себе внимания, чтобы враги нас не засекли, а тут вдруг расчистили от людей целую туристическую достопримечательность.
— Разумеется, ситуация далека от идеальной. Как бы мы ни старались, слухи всё равно просачиваются, словно дождевая вода сквозь крышу. Так что у нас есть время только до рассвета.
— Всего одна ночь, значит.
Субару посмотрел на ночное небо и крепко сжал кулаки, чувствуя, как мало им отведено времени.
Прямо сейчас Беатрис обходила гигантский пень кругами, выискивая Порт — нечто вроде пространственной дыры, которая благодаря «Переходу между Дверьми» должна была соединяться с замком. Однако, по её словам, с тех пор, как она покинула замок, прошло несколько столетий, и окружение Порта могло радикально измениться.

— Понятно, что только Беако может найти «ключ», но стоять тут без дела и просто ждать — это та ещё пытка. Лишь бы она не торопилась. Главное, без паники, но побыстрее...
— Эй! Хватит ворон ловить! Нашла она! — раздался радостный вопль 라чинса.
— Серьёзно?!
Как раз когда Субару уже был готов начать молиться, раздался крик. Они с Расселом переглянулись и бегом бросились к Беатрис, которая до этого отчаянно сражалась с пнём.
Издалека пень казался небольшим холмом, но вблизи его колоссальные размеры подавляли. Неудивительно, что это место стало Меккой для туристов.

— А когда рядом с таким гигантским пнём стоит крошечная Беако, это вообще выглядит как сцена из сказки.
— Ещё бы ты промолчал, я полагаю. Впрочем, Бетти и правда как та маленькая озорная фея Динь-Динь из сказок, которые ты рассказывал, — настоящая дьяволица, в самом деле!
— Дьяволица? Как по мне, ты просто умный, милый и суперэффективный Великий Дух. Ну так что? Что? Что там?
— Прекрати так суетиться, я полагаю! Давайте, подходите все сюда, в самом деле.
Беатрис наверняка испытала огромное облегчение, найдя то, что искала, но её очаровательное личико выражало лишь безграничную гордость. Поманив их ручкой, она заставила всю группу быстро собраться вокруг.
«Потрясающе!», «Вы просто чудо!», «А она не только языком чесать умеет!», «...Ну, круто, чё», — посыпались похвалы со всех сторон. Довольная Беатрис важно кашлянула:

— Скажу честно, поскольку Порт был привязан к Древу, я оценивала шансы на успех как пятьдесят на пятьдесят. Но он всё ещё здесь и целехонек, я полагаю. Просто уснул.
— Уснул, говорите? Означает ли это, что его можно пробудить? — уточнил Рассел.
— Разумеется, в самом деле. Бетти — величайший шедевр матушки, я полагаю!
Широко улыбнувшись, Беатрис протянула свою маленькую ручку Субару.
Приняв это как само собой разумеющееся, Субару взял её за руку и одним движением подхватил лёгкое тельце духа, встав на то же место, где только что стояла она.
Затем...

— Субару, чтобы использовать «Переход», мне понадобится твоя сила, я полагаю.
— О чём разговор? Я и так постоянно пользуюсь твоей силой с тех пор, как вытащил тебя оттуда!
— ...Поехали, в самом деле.
Через соединённые руки и соприкасающиеся тела мана Субару хлынула в Беатрис. Судя по всему, «засоня» оказался весьма упрямым: накопленная мана исчезала с пугающей скоростью.
Хотелось бы, конечно, чтобы Порт проснулся до того, как Субару высохнет и превратится в мумию...

— ...Если ты умрёшь от истощения маны, я тебя спасти не смогу, так что давай без фокусов, ладно?
— Типун тебе на язык...!
Субару огрызнулся на Фериса, который, видимо, встревожился, глядя на стремительно тающий запас его сил. И в этот самый миг...
Внезапно пень пульсировал. — Нет, отреагировало само пространство прямо перед ним.

— — ...

Звука не было.
Но все присутствующие ощутили сквозь свои Врата мощнейшую волну маны.
А затем в пустом пространстве промелькнула бледно-пурпурная линия. Она медленно прочертила в воздухе контур, создавая сияющий световой рисунок.

— Это...
— ...Понятно. Дверь, — озвучила общее изумление Круш.
Как она и сказала, пурпурный свет, сорвавшийся с руки Беатрис, очертил контур прямо в воздухе, сформировав световой проём — Порт.
В этом не было никаких сомнений. Идеальный вход в скрытое подземелье.

— Каково её состояние?
— Стабильное, я полагаю. Было трудно её разбудить, но теперь, когда она открыта, она продержится довольно долго, в самом деле. Даже если Бетти отпустит руку... вот так, видишь?
Беатрис отстранилась, и Субару тоже сделал шаг назад. Несмотря на это, Порт, зависший перед ними в воздухе, не изменился и не подал признаков того, что собирается исчезнуть.
Увидев это, Рассел удовлетворённо кивнул и произнёс:
— Замечательно. ...«Чёрный Пёс».
— Да-да, понял я, понял. Как опасное дело, так сразу пускать в расход того, кого не жалко, у кого сердце от страха не разорвётся!
— Это называется «распределение ресурсов». Потеря любого из вас будет для нас ударом.
— Бва-ха-ха! От таких речей я прямо плачу от горя и радости одновременно!
Издевательски помахав рукой, «Чёрный Пёс» вышел вперёд. Он протянул руку к Порту и без колебаний попытался открыть невидимую дверь.
Ему в спину раздался дрожащий голос «Белой Овечки»: «”Чёрный Пёс”...»

— Б-будьте осторожны...
— Ох, ну что за люди... Наша малявка возвращается домой впервые за сотни лет, так? Нечего её родную хату раньше времени в грязь втаптывать!
Пусть это и звучало грубовато, но, в отличие от препирательств с Расселом, в словах, адресованных «Белой Овечке», сквозила странная забота. Субару так и не понял, что связывает этих двоих, но, несмотря на постоянную ругань, между ними чувствовалось глубокое взаимное доверие. Удивительно.
Как бы там ни было...

— — ...
На глазах у всех «Чёрный Пёс» коснулся Порта — и пространство словно проглотило его, беззвучно и плавно. Это действительно был невидимый вход прямо в воздухе.
Его тело не прошло сквозь воздух насквозь, а переместилось куда-то в другое место, соединённое с этим. Пока Субару и остальные, затаив дыхание, ждали, прошло несколько томительных секунд... а затем из проёма медленно высунулась рука, показывая большой палец вверх.

— Это что такое...
— А, это значит, что всё в порядке. Жест из моих краёв.
— В последнее время «Пепельная Звезда» и «Чёрный Пёс» неплохо ладят, не так ли?
— Ладят... не знаю, можно ли это так назвать. Но то, что я теперь знаю, что он не кусается, — уже прогресс.
Хоть Субару и не планировал этого изначально, но, подавая сигналы руками, он всё больше чувствовал, что обращается с «Чёрным Псом» именно как с собакой, полностью оправдывая его позывной. Огромный пёс, который совершенно не поддаётся дрессировке и которого ни за что нельзя подпускать близко к Беатрис, потому что это слишком опасно.
Так или иначе...

— Раз всё безопасно, то не будем терять времени. — «Белая Овечка», теперь ваша очередь.
— Д-да! Э-э-э... я пошла.
Подгоняемая Расселом, «Белая Овечка» немного помедлила, а затем робко ухватилась за руку «Чёрного Пса», всё ещё торчащую из Порта. Её тут же с силой дёрнули внутрь, и она, пискнув «Уя-я-я!», исчезла в проёме.

— Тц, и с какого перепугу я должен лезть в замок какой-то там «Ведьмы»...
— Хватит ныть, «Длинный Язык». Твоя сообразительность нам пригодится. Фельт нашла себе отличного слугу.
— Заткнись! Никакой я не слуга! Мы просто напарники волей случая, ясно, напарники!
Рачинс, который, судя по всему, ввязался в Королевские Выборы именно «волей случая», и Круш, абсолютно не ведающая страха, шагнули в Порт следующими. Прямо перед тем, как последовать за ними, Ферис бросил короткий взгляд на Субару. Видимо, всё ещё беспокоился о его магическом истощении.

— Всё путём, я полон сил. Если хочешь, могу и тебя на руки взять, ты лёгкий.
— Спа-си-бо, откажусь! ...Если что-то пойдёт не так, сразу скажи.
Бросив эти слова, Ферис тоже шагнул в портал. Проводив его взглядом, Субару почувствовал, как Беатрис пошевелилась у него на руках.
— Получил от ворот поворот, я полагаю.
— Получил, ага. ...А вы, Рассел-сан, тоже идёте?
Проводив взглядом всех, кто уже пересёк Порт, Субару посмотрел на Рассела, оставшегося последним.
Рассел был главой «Шести Языков» — фигурой незаменимой. Субару искренне полагал, что тот не станет лично отправляться в пекло, но к его удивлению, мужчина покачал головой:
— Предпочёл бы остаться здесь и осуществлять руководство, но когда дело касается исследований «Ведьмы», было бы преступлением не воспользоваться ценностью моих глаз.
— А-а, «Божественная Защита Оценки», точно.
— Именно. Исследуя наследие «Ведьмы», нужно быть готовым столкнуться с вещами, выходящими за рамки человеческого понимания. Однако, даже если я не смогу понять суть предмета, мои глаза определят, имеет ли он ценность и насколько она велика.
— Логично... Если подумать, для зачистки подземелий это вообще обязательный скилл.
В играх жанра *hack and slash*, когда спускаешься в данж, часто тащишь назад кучу неопознанного лута и только на поверхности узнаешь, стоит ли он хоть чего-то. Но Божественная Защита Рассела позволяла оценить ценность предметов прямо на месте.
Возможность не тащить с собой всё подряд и не тратить время впустую — это просто невероятное подспорье.

— Поэтому охрану этого периметра я оставляю на остальных, а сам присоединюсь к вам.
Сказав это, Рассел щёлкнул пальцами и отдал драконьей повозке сложный сигнал руками.
Судя по всему, это был внутренний код «Шести Языков». Субару часто видел, как они его используют, и пытался запомнить по мере возможности, но пока у него не очень получалось.

— Будет плохо, если вы легко его запомните, так что всё в порядке. Куда хуже, когда некоторые — не будем показывать пальцем на «Чёрного Пса» — вообще не желают его учить.
— «Чёрному Псу», кажется, больше пришлись по душе ручные сигналы Субару, я полагаю. Так что, возможно, проблема кроется в методах обучения... или в самом учителе, в самом деле.
— Ох, ну и ну... Что ж, я пойду первым.
Словно желая заткнуть уши, чтобы не слушать неприятную правду, Рассел нырнул в Порт и перешёл на ту сторону.
Теперь перед пнём остались только Субару и Беатрис. Можно было бы просто последовать за остальными, не раздумывая, но...

— ...Четыреста лет я тебе не дам, но могу подождать лет триста, пока ты морально подготовишься, как тебе такое?
— ...Вечно ты всё усложняешь. Бетти совсем капельку нервничает, я полагаю.
Беатрис, сидя у него на руках, расслабила напрягшееся было тельце и слабо улыбнулась. Затем она посмотрела на вход в родной дом, куда не возвращалась долгих четыре века.

— ...Сейчас, в самом деле!
— Погнали!
Словно разбегаясь без всякой на то причины, Субару, крепко прижимая к себе Беатрис, прыгнул прямо в Порт.
В это мгновение он почувствовал лёгкое прикосновение — словно прошёл сквозь тончайшую световую плёнку. Воздух равнин Лифауса остался позади, а вместо него их обдало холодным, сухим ветром.

— — ...

Подошвы его обуви коснулись каменного пола.
Прямо за спиной всё так же сиял Порт, соединяющий это место с Древом. А чуть поодаль стояли шестеро вошедших ранее, оглядываясь по сторонам.

Замок. ...Это, несомненно, был замок.

Сквозь проломы внутрь тусклого помещения проникал лунный свет, слабо освещая очертания стен и потолка. Воздух здесь казался неестественно тяжёлым — то ли из-за того, что это было логово «Ведьмы», то ли из-за тяжести четырёхсотлетнего молчания.

— Это и есть...
— ...Замок Кугельшрайбер, я полагаю.
С благоговением прошептав это, Субару осторожно опустил Беатрис, хлопавшую его по плечу, на пол.
Дух пошла вперёд, ступая по полу замка собственными ногами. Звук её шагов эхом разнёсся по тёмным залам, отражаясь от скрытых во мраке стен, массивных колонн и длинных коридоров, уходящих вдаль.
Словно замок приветствовал возвращение своей жительницы спустя четыре столетия.

— — ...

Закрыв глаза, Беатрис всем своим маленьким телом впитывала атмосферу этого места.
Субару был благодарен остальным за то, что они тактично молчали, уважая её чувства. Заменив безмолвный замок, он ласково положил руку Беатрис на голову.
И произнёс:

— С возвращением, Беако.
— ...Я дома, в самом деле.
Словно отвечая на её приветствие, стены замка внезапно начали испускать слабое свечение.
Субару жестом остановил остальных, инстинктивно задержавших дыхание. Он огляделся и понял, что это свечение кажется ему знакомым — точно так же светилась изнутри гробница в «Святилище».
Что ни говори, а это всё-таки был замок «Ведьмы Жадности». Сходств оказалось куда больше, чем можно было ожидать.

— И всё же... тут всё просто в руинах.
Свет разогнал тьму, и интерьер замка предстал перед ними гораздо чётче, чем при лунном свете. ...И то, что они увидели, меньше всего напоминало место, куда можно пригласить гостей.
Стены были проломлены, словно в них вдавили гигантскую ладонь. Толстые колонны были неестественно перекручены и сломаны посередине. Потолок во многих местах обвалился, а куски каменной кладки были каким-то немыслимым образом спрессованы в идеальные сферы, которые сейчас валялись на полу. Один из коридоров, ведущих вглубь замка, был наполовину разрушен; двери, окна и даже сам пол потеряли свою первоначальную форму.

— Не похоже, чтобы это случилось просто от времени. Если, конечно, кто-то не был уж совсем паршивой хозяйкой... Подожди, это что, и есть причина, по которой ты и матушка покинули замок?
— Ты прав, я полагаю. Матушка действительно не отличалась любовью к уборке, но это дело рук не её, в самом деле. ...Это работа «Ведьмака Уныния», я полагаю.
— Ведьмака... Уныния?
Субару впервые слышал этот титул, но сочетание слов не предвещало ничего хорошего.
Заметив, как он нахмурился, Беатрис криво усмехнулась. Предварив свои слова фразой «Всё именно так», она продолжила:

— «Ведьмак Уныния» Гектор... Человек, который на протяжении многих лет был заклятым врагом для Бетти, матушки, а заодно и для Розвааля, я полагаю. Он был просто одержим матушкой и преследовал её повсюду, в самом деле.
— Преследовал... Сталкер Ведьмы, что ли? Да уж, бесстрашный парень. Настолько сильно втрескался в твою матушку?
— Если считать это извращённой формой любви, то, наверное, да, я полагаю. Но тут дело не в романтике, в самом деле. Ведь Гектор... это отец матушки, я полагаю.
— — ...

Услышав это, Субару оцепенел от шока. Пальцы, инстинктивно потянувшиеся к груди, нащупали висящую на шее чёрную сферу, и он неосознанно сжал её в руке.

— «Ведьмак Уныния» Гектор. Он же — отец «Ведьмы Жадности» Ехидны.

— Чем больше я узнаю, тем сильнее мне кажется, что этот Гектор — тот ещё больной ублюдок. ...Стоп, но если мы говорим о Ехидне, это же о Ехидне Беако, да? Всё нормально... Блин, чёрт, я запутался! Будь ты проклята, Ехидна...!
— Не нужно так нервничать, я полагаю. Не волнуйся, Гектора... отца матушки, больше нигде нет, в самом деле. Как и её матери, я полагаю.
— То, как ты это сказала, намекает, что и с матерью всё не слава богу...
— Она тоже «Ведьма», я полагаю. ...«Ведьма Тщеславия» Пандора. Это мать моей матушки, в самом деле.
— — ...

Бросив эту немыслимую информационную бомбу так легкомысленно, словно речь шла о погоде, Беатрис потопала вперёд.
Если честно, Субару был в полнейшем шоке от этих откровений. — То, что Ехидна была дочерью «Ведьмы» и «Ведьмака»... с одной стороны, многое объясняло.
Если вспомнить, на чаепитии Ехидна казалась особенно одержимой самой концепцией «Ведьм». Было ли это как-то связано с её происхождением — сказать трудно, но...

— ...Пожалуй, мне и правда стоило поговорить с тобой подольше, — прошептал Субару, сожалея об упущенной возможности, которая больше никогда не представится.

Тем временем Беатрис подошла к огромному провалу в полу, в который уже с опаской заглядывала «Белая Овечка».

— «Белая Овечка», смотри не упади туда по неосторожности. Это плохо кончится, я полагаю.
Встав рядом с ней, Беатрис пнула в дыру камушек. ...Звука падения не последовало. Он так и не достиг дна.
Осознав это, «Белая Овечка» и все остальные удивлённо распахнули глаза. Беатрис же, уперев руки в бока, обернулась к ним:

— Это Замок Кугельшрайбер... дом «Ведьмы», парящий в небесах другого измерения, в самом деле. Если упадёте — никогда не вернётесь. Так что всем смотреть под ноги, я полагаю.
Именно так она провела первый за четыреста лет инструктаж по технике безопасности в собственном доме.

Под ярко сияющей огромной люстрой, свисающей с потолка, просторный зал наполняли изящные звуки струнных инструментов. Гости, облачённые в пёстрые парадные наряды, вели непринуждённые беседы с бокалами в руках.
Вечерний приём, устроенный в резиденции виконта Дискена Моро — лорда, правящего окрестными землями, — пестрел голосами множества приглашённых и имел грандиозный успех.

Среди гостей были аристократы, поддерживающие тесные связи с виконтом Моро, влиятельные купцы, проложившие здесь крупные торговые маршруты, и видные деятели из нескольких деревень — публика собралась весьма солидная.
Когда хозяин вечера, сам виконт, поднял бокал за мир и процветание своих земель, со всех сторон раздались одобрительные возгласы, а оркестр подхватил это чувство всеобщего единения торжественной мелодией.

Никто не сомневался в искренности слов Дискена Моро, все верили, что он на их стороне.
И это было вполне естественно. Гостям, включая сам факт приглашения на этот вечер, была предложена щедрая награда. Им дали в полной мере прочувствовать всю выгоду от сотрудничества с землями виконта.
Когда выгода столь велика, человеческая природа склонна закрывать глаза на лёгкое чувство неестественности. В их действиях не было злого умысла или чувства вины. Бессознательные пособники — идеальный вариант.

В последнее время виконт Дискен Моро кардинально изменил свой стиль управления.

Прежний Моро был консервативен и, грубо говоря, отличался трусливой натурой, панически боявшейся перемен. Однако в последние несколько месяцев его поведение резко отклонилось от курса на сохранение статуса-кво: он инициировал ряд крупных проектов, вовлекая в них местных авторитетов.
Виконт перешагнул пятидесятилетний рубеж; прежде все насмехались, что его единственный жизненный принцип — это наслаждаться вином, изысканной едой и оберегать своё спокойное кресло. Эта внезапная перемена казалась невероятной, но те, кому она принесла прибыль, встретили её с распростёртыми объятиями.

Сегодняшний банкет был организован именно для того, чтобы собрать всех, кто обогатился на недавних крупных сделках, и щедро отблагодарить их за сотрудничество.

Миновав средний возраст и приблизившись к порогу старости, Дискен Моро по-настоящему раскрыл свои таланты. Именно так оценивали виконта собравшиеся здесь люди.

Ведь никто из них и подумать не мог, что Дискена Моро подменили, а его место — украли с потрохами.

— ...

Поднеся к губам бокал с вином, человек, называющий себя «виконтом Моро», спокойно наблюдал за приёмом.
Он откликался на брошенные в его адрес фразы, с улыбкой отвечал на просьбы о совете и превозносил собеседников в ответ на их льстивые похвалы.
Таким образом он тщательно проверял, насколько глубоко проник «Яд».

«Яд» — это не физическое вещество, несущее смертельную угрозу.
В данном случае «Яд» — это он сам, тот, кто носит имя Дискена Моро и узурпировал его положение. Он медленно разъедает жизни окружающих и, прежде чем они это осознают, лишает их самого существования. Говорят, что «Яд», распространяемый с этой целью, уже пустил корни повсюду в королевстве.
«Говорят» — потому что он сам не знал всех деталей грандиозного плана. Но он понимал, что не одинок: наблюдая за политической обстановкой в стране, можно было уловить тайное влияние других.

Вероятно, момент, когда «Яд» начнёт действовать в полную силу, уже близок.
Ради этого грядущего часа он обязан устранить любые препятствия. Именно поэтому от старых вассалов и слуг, которые усомнились в подлинности своего господина — несмотря на то, что внешне он был абсолютной копией, — следовало избавиться одним махом.

Им тоже разослали приглашения.
Но не на блестящий банкет, разворачивающийся прямо перед его глазами. Им велели войти через чёрный ход в отдельный флигель под предлогом конфиденциального разговора и примирения.
Они уже все прибыли и ждут в подвале поместья. И когда оркестр доиграет свою последнюю композицию, они тихо покинут этот дом. В виде трупов.

Их тела погрузят в драконью повозку и обставят всё так, будто на тракте на них напали бандиты.
Завтра «виконт Моро» с прискорбием сообщит, что старые вассалы отказались пойти на мировую и в гневе покинули поместье посреди ночи, а затем с ними случилась трагедия. Присутствующие здесь гости с сочувствием примут эти слова и попытаются его утешить.

Когда эта ночь закончится, на этих землях больше не останется фальшивых нот. В этом и заключалась истинная цель «Яда».
Убедившись в этом, самозванец ответил дежурной улыбкой на подобострастный комплимент подошедшего купца.

— О, поистине великолепный банкет! К слову, господин виконт, вы уже изволили беседовать вон с той супружеской четой?
Взгляд купца был устремлён на пару, стоявшую в кругу гостей.
Говорили, что они муж и жена, но первой привлекала к себе внимание супруга.
Её роскошные чёрные волосы были изящно уложены, косметика выгодно подчёркивала белизну кожи, а вечернее платье сидело безупречно. Тёмное платье сильно расширялось к подолу, ещё больше выделяя её тонкую талию и женственные изгибы.
Прикрыв губы раскрытым веером, дама мило беседовала с пожилой аристократкой. То, как она стреляла глазками, каждый её жест — всё было выверено до идеала. Она была не просто красива; казалось, она прекрасно осознаёт, как выглядит со стороны и как себя вести, чтобы очаровать собеседника.

Нацуми Шварц.

«Молодая леди, унаследовавшая колоссальное состояние от скоропостижно скончавшегося отца» — так было написано в списке гостей. Они присоединились к приёму в последний момент, предъявив рекомендательное письмо из других земель, и были одними из немногих новых лиц на вечере, который, казалось, состоял исключительно из «своих».

Рядом с ней стоял её муж — высокий мужчина, чьи тёмно-зелёные волосы были собраны в один хвост.
На нём был строгий, не слишком вычурный парадный костюм, а на поясе висел богато украшенный длинный меч. Судя по выправке и походке, он происходил из семьи потомственных военных, но больше всего привлекало внимание его лицо — а точнее, повязка на левом глазу, которая лишь подчёркивала его точёные черты. Казалось, этот изъян лишь придавал ему шарма. Они смотрелись невероятно гармонично.

— Если вы о них, то я тоже имела удовольствие пообщаться с ними ранее, — встряла в разговор дама, от которой исходил густый аромат парфюма. Заметив, куда смотрит лорд, она хитро улыбнулась, явно любящая посплетничать:
— Говорят, они путешествуют по стране в поисках выгодных инвестиций для капитала госпожи.
— Судя по всему, другие гости уже проявили к ним интерес. Я, разумеется, тоже в их числе, но счёл бы дерзостью действовать в обход вас, господин виконт.

Хозяин ответил дежурной улыбкой на лукавый взгляд дамы и показную покорность купца. Однако за то короткое время, что прошло с этого момента, до него ещё не раз долетали разговоры о чете Шварц.
К тому времени, как имя этой пары надёжно отпечаталось в памяти «виконта Моро», они подошли сами.

— Меня зовут Нацуми Шварц. Прошу простить нас за то, что мы не засвидетельствовали своё почтение раньше, — с этими словами Нацуми элегантно поклонилась, а «виконт», величественно кивнув, спрятал за приветливой улыбкой хищный взгляд, оценивающий добычу.
— Мы с супругой безмерно благодарны за приглашение на этот чудесный вечер. Ваши земли полны жизни. Это несомненное доказательство того, что народ всецело поддерживает правление господина виконта.

Вслед за женой почтительно поклонился и муж, воздав хвалу управленческим талантам «Моро».
Конечно, у фальшивого виконта была заготовлена масса вариантов ответа. Супруги были новичками здесь, но, судя по всему, весьма словоохотливыми: «Моро» уже собрал о них достаточно информации от других гостей.
Однако, прежде чем «виконт» успел выбрать нужную «карту», муж перехватил инициативу, произнеся короткое: «Однако».

— Мы находимся в положении людей, управляющих состоянием семьи моей жены. Мы не можем принимать столь легкомысленные решения, опираясь лишь на то, что видят наши глаза.
— До нас дошли слухи, что вы, господин виконт, продвигаете в своих землях сразу несколько новых проектов. Не соизволите ли вы рассказать нам о них чуть подробнее? — подхватила жена, слегка понизив голос, сразу переходя к делу.

Что ж, похоже, супруги заранее продумали план переговоров. Если так, то ходить вокруг да около и оттягивать суть дела — лишь пустая трата времени.
Сменить обстановку, провести беседу и возложить на чету Шварц часть ответственности за распространение «Яда» виконта Моро. Тревоги исчезают, а козырей становится больше. Какой прекрасный день!

△▼△▼△▼△

— Благодарим вас за то, что уделили нам время, господин виконт, — произнесла Нацуми.

В гостиную, куда пригласили супругов, «виконт Моро» не взял даже охрану. Учитывая настоятельную просьбу четы Шварц о конфиденциальности, это была необходимая уступка.
Так или иначе, от шумного зала их отделяла лишь толстая дверь, и они остались втроём.

— Мы слышали, что за последние месяцы ваши земли переживают небывалый подъём: расширяются тракты, строятся новые рынки. «Стагнация сродни упадку» — так учил меня отец, наставляя, что лишь через перемены и рост семья Шварц сможет достичь истинного процветания.

«Виконт Моро» лишь криво усмехнулся, услышав слова жены, чьи амбиции сквозили в каждом звуке, как и подобает наследнице столь агрессивного девиза. Он собственноручно наполнил три бокала и сел в кресло. Муж, не притронувшись к вину, подхватил мысль супруги:
— Прошу, не поймите нас превратно. Как и моя жена, я вижу в землях Моро огромный потенциал. И чтобы, поверив в этот потенциал, перейти к действиям, мы бы хотели уточнить несколько деталей.

Муж пытался взять инициативу в свои руки. Бросив взгляд на жену, «виконт» заметил, что та, похоже, всецело доверяла ведение переговоров супругу: сложив руки со сложенным веером на коленях, она умиротворённо улыбалась.
«Ну и ладно», — подумал самозванец, заверив их, что предоставит всё необходимое для удовлетворения их интереса.

— Финансовые показатели проектов крайне важны. Разумеется, мы бы хотели взглянуть на документацию. Но для нас с женой куда важнее понять, достоин ли доверия человек, с которым мы собираемся вести дела. Ходят слухи, господин виконт, что недавно вы отдалили от себя многих старых вассалов, служивших вам верой и правдой, и набрали новых людей.

Услышав это, «виконт Моро» мысленно скрипнул зубами от раздражения в адрес старых слуг.
Да, сегодня ночью эта заноза будет удалена, но это не уменьшало его злости на этих назойливых букашек. Особенно если они мешали ему вербовать новые, полезные кадры.

— Хотя заслуги и способности не всегда идут рука об руку, избавиться от тех, кто служил вам долгие годы, — решение не из лёгких. Наверняка среди них были и те, кто находился подле вас ещё с вашей юности.

Значит, они хотят узнать, как с ними будут обращаться после успешного заключения сделки.
Чета Шварц явно опасалась: если «виконт», ради прогресса, столь безжалостно расправился со старыми вассалами, то как он обойдётся с теми, кого только что принял под своё крыло?
Бессмысленные тревоги. Если человек полезен, им не станут разбрасываться. Хотя... если он окажется слишком полезным и сгодится на роль нового «Яда», фальшивый виконт не исключал, что их тоже подменят на более покладистых пешек.

В любом случае, чтобы развеять сомнения четы Шварц, «Моро» с надрывом в голосе, едва сдерживая слёзы, поведал им о своих воспоминаниях и заслугах старых вассалов, с которыми ему пришлось с такой болью расстаться.
Все эти воспоминания не были выдумкой — это были реальные события из жизни настоящего виконта. Он мог в деталях описать историю с падением с дракона: место, где это случилось, тяжесть травм, а также лица и имена всех слуг, кто тогда был рядом.
Только досконально изучив жизнь оригинала, он мог перестать быть простой пустышкой и выполнять роль «Яда».

— Что ж, теперь нам всё кристально ясно.

Муж проникновенно кивнул, слушая слезливый рассказ «виконта». Затем он слегка скосил свой янтарный глаз на сидящую рядом жену.
Они разделили роли: муж ведёт переговоры, а право решающего голоса за женой? Впрочем, после такого безупречного ответа у неё не было иных вариантов, кроме как согласиться...

— Могу ли я уточнить ещё одну, последнюю деталь? — произнесла Нацуми.
— Нацуми?

Муж слегка нахмурился — похоже, этот вопрос не входил в их изначальный план.
На подозрительный взгляд мужа с повязкой на глазу жена ответила лёгким жестом, прижав сложенный веер к подбородку. Глядя прямо на «виконта» своими тёмными глазами, она спросила:
— Дерево ринга в саду и в этом году принесло плоды. — Что это значит?

Этот вопрос кардинально отличался по тону от всей предыдущей беседы.
Он не касался способностей Дискена Моро или его политики; это было глубоко личное воспоминание. «Зачем она вообще об этом заговорила?» — промелькнуло в голове у самозванца.
Однако, чтобы скрыть своё замешательство, «виконт Моро» лишь слегка, с оттенком грусти, улыбнулся и покачал головой.

То, о чём упомянула Нацуми Шварц, было воспоминанием об одном из старых вассалов «Моро», ушедшем на покой несколько лет назад. Когда-то давно настоящего виконта угостили рингой в доме этого слуги, но она оказалась до ужаса кислой, и тогда виконт пообещал, что со следующего года будет присылать ему только сладкие плоды. Мелкая, незначительная история.
Четыре дня назад в письме от этого самого вассала упоминались точно такие же слова. Получив его, фальшивый «Моро» в тот же день сходил в подвал к настоящему виконту, чтобы сверить воспоминания и закрыть эту брешь.
Похоже, с тех пор ринги действительно отсылали каждый год. Наверняка старик по привычке пришлёт их и в этот раз, веря, что лорд Моро их примет.

— Ох... какое чудесное, понятное лишь вам двоим, тайное послание...

Услышав его ответ, Нацуми театрально приложила руку к глазам, утирая невидимую слезу, словно была глубоко растрогана. Судя по её реакции, всякая настороженность к «виконту Моро» окончательно испарилась.
Даже задай они ему ещё сотню или две вопросов, это не имело бы значения. Фальшивый «Моро» мог бы идеально воспроизвести любой ответ настоящего...

— Веет ветром лжи, — раздался холодный, пронзительный голос.

В этот миг у «виконта Моро» на секунду отключился рассудок.
Он как раз поднёс кубок к губам, чтобы смочить пересохшее горло, но так и замер. В поле его зрения муж, бросивший эту фразу, поднёс руку к лицу и сбросил повязку.
Под ней открылся ослепительно золотой глаз — «Глаз Дракона».

— Кх!

Осознав угрозу, «виконт Моро» с силой пнул разделявший их стол.
С грохотом стол подлетел в воздух, создавая баррикаду между ним и супругами. Но в следующее мгновение бесшумный взмах меча разрубил препятствие пополам по диагонали, и вылетевшая из-за обломков длинная нога достигла цели.
Подошва сапога врезалась ему прямо в грудь. Выбив дух из лёгких, удар отбросил тело «Моро» назад. Впрочем, падение и отступление входили в его расчёты.

Не сводя глаз с противника, он выхватил спрятанный за спинкой дивана посох. Острие магического древка с инкрустированным магическим камнем уставилось на наглую парочку... нет, на заклятых врагов.
«Виконт Моро» прекрасно понимал, что носители «Глаза Дракона» — главные враги «Яда». Поэтому он не собирался сдерживаться; смертоносное лезвие из уплотнённого ветра начало формироваться...

— Э-М-Т!
— Я полагаю!

Шквальный взрывной ветер должен был разорвать наглых врагов в клочья.
Но вместо этого ветряное лезвие, сорвавшееся с посоха, внезапно утратило свою силу, исказилось, превратилось в безобидный ветерок и просто рассеялось. А в следующее мгновение после этого необъяснимого феномена глазам «Моро» предстало нечто ещё более абсурдное.

Нацуми Шварц, стоявшая позади «Глаза Дракона»... Её пышная юбка резко распахнулась, и из-под неё появилась маленькая девочка в нарядном платьице.
«Она что, всё это время пряталась у неё под юбкой?!» — эта мысль окончательно парализовала его разум. И это стало фатальной ошибкой.

— К нашему сожалению, вы связались не с теми людьми, — произнесла Нацуми.

Холодное лезвие меча коснулось шеи «виконта Моро», сковав все его движения. Но торжествующий взгляд принадлежал не обладателю «Глаза Дракона», державшему меч, а стоявшей рядом Нацуми Шварц с маленькой девочкой.

△▼△▼△▼△

В связи с внезапной болезнью виконта Дискена Моро вечер был скоропостижно завершён.

Когда гости, наперебой выражавшие беспокойство о здоровье хозяина, и нанятые музыканты покинули поместье, шум банкета наконец полностью стих.
Только тогда Субару, обведя взглядом людей, собранных в потайной комнате на первом этаже, облегчённо выдохнул.

— Как же я рада, что с вами всеми всё в порядке... У меня прямо камень с души упал...
— Эй, ты когда из образа-то выйдешь?! Вжился тут в роль, понимаешь. Это у вас, рыцарей, хобби такое, что ли, а?!

Субару, всё ещё находясь в образе Нацуми Шварц, прижимал платочек к глазам, сдерживая слёзы умиления, когда сбоку на него обрушилась отборная брань. Это был Рачинс, переодетый в униформу официанта.
Облачённый в чёрно-белый костюм, напоминающий наряд гарсона или бармена, с аккуратно уложенными волосами, он выглядел вполне себе симпатичным юношей. На самом деле, во время банкета его обслуживание пользовалось немалым успехом у местных дам.

— Впрочем, с таким-то взглядом оно и понятно. Мне ли не знать, каково это. С самого детства мне все кости перемывали из-за моих глаз.
— Не приписывай меня к своим дружкам! Мы просто волею случая оказались в одной лодке. Мужик, который с таким кайфом рядится в бабу, в моей банде даром не нужен!
— Да как ты смеешь такое говорить?! Уверена, в вашей шайке тоже найдутся господа, которым женское платье было бы весьма к лицу.
— Да щас прям! Тьфу ты, что ты, что эта «Синяя Змея»...
— ...Чего? Ты сейчас про меня говорил?

Рачинс скривился и собирался выдать очередную порцию ругательств, но вдруг напрягся. Он скосил свои глаза с белками навыкате на открывшуюся дверь соседней комнаты — оттуда появился Ферис в точно такой же форме официанта.
Сняв пиджак и закатав рукава рубашки, Ферис вытирал окровавленные руки куском ткани, бросая гневные взгляды на Рачинса и, почему-то, на Субару.

— Вы отлично потрудились, «Синяя Змея». Как там раненые?
— ...Ну, еле-еле вытянул. Те люди, которых собрали в пристройке... Этих «неудобных» для подмены бедолаг собирались разом пустить в расход. Хорошо хоть «Длинный Язык» со своими успел их остановить. Но того, кого выбрали первым, я еле откачал, ня.
— Значит, вытащил с того света? Как всегда, магия у тебя просто монструозная.
— Сочту за комплимент. Когда ты, «Длинный Язык», будешь подыхать, этот милый монстрик и тебя тоже спасёт.

Ферис ничуть не уступал язвительному Рачинсу в острословии.
Наблюдая за этими двумя, которым до дружбы было как до луны, Субару с лёгкой улыбкой посмотрел на спасённых — старых вассалов Дискена Моро, едва избежавших казни. По их лицам разливалось облегчение. Видимо, услышав, что их тяжелораненый товарищ спасён, они наконец-то поверили в то, что кошмар позади.
И тут...

— Ку-ха-ха-ха-ха! Ну и тухлая же у вас компашка! Раз спаслись — радуйтесь и гуляйте! Если переживаете о чём-то — плачьте и кричите! А такие вот ни рыба ни мясо тут нахрен никому не сдались!

Этот громкий, надменный хохот разом разрушил атмосферу всеобщего облегчения.
В комнату, тяжело ступая, бесцеремонно ввалился высокий парень свирепого вида, со смуглой кожей и непослушными волосами пшеничного цвета. Его лицо, которое могло бы показаться мужественным, если бы не было искажено издевательской ухмылкой, лучилось самодовольством. В руке он держал бутылку вина, к которой то и дело прикладывался.
Формально на нём была та же одежда официанта, что и на Ферисе с Рачинсом, но его манеры и поведение были настолько вульгарны, что казалось, будто он одет во что-то совершенно иное.
Субару и остальные уже привыкли к его выходкам, но для людей, только что чудом избежавших смерти, это был явный перебор.

— Послушайте, «Чёрный Пёс», что это за манеры? Люди только что были на волосок от гибели, а вы так бессердечно...
— О-о, это чё щас было, нотации, что ли? Но! Прежде чем вякать на моё поведение, на себя бы в зеркало посмотрела — вырядился тут, правду скрываешь! И вообще, я этим придуркам жизнь спас. Какого хера мне тут претензии предъявлять, а?!
— Одно с другим никак не связано...
— Ах, раз ты по своей логике всё разделяешь как тебе удобно, то и я по своей логике буду делать, как мне по кайфу! Хочешь их утешать — валяй. А я сам себе наливать буду. Хотя, если этот красавчик-герцог соизволит мне подлить, я буду только за! Ку-ха-ха-ха-ха!

Когда каждый живёт по своим правилам, спорить с «Чёрным Псом», который к тому же приносит реальную пользу, было сложно.
Правда заключалась в том, что без его помощи им бы не удалось обойтись без жертв при ликвидации этого омерзительного «Кукольного театра» с подменой виконта. — Нет, даже сейчас нельзя было с уверенностью сказать, что обошлось совсем без потерь.

— К сожалению, я не нашла в особняке никаких похожих магических реакций, я полагаю. Скорее всего, настоящий виконт действительно заперт где-то в другом месте, в самом деле.

Пока Субару в бессилии сжимал кулаки, Беатрис вернулась с докладом, подтверждающим их худшие опасения.
Она обошла весь особняк в поисках магических следов или скрытых механизмов. Рядом с ней шла Круш — та самая Изумрудная Красавица, сыгравшая роль мужа Нацуми Шварц. Она уже снова надела свою глазную повязку и с мужественной грацией кивнула, подтверждая слова Беатрис:
— Я обошла особняк вместе с «Библиотекарем» и тоже не заметила ничего необычного. Тот, кто выдавал себя за Дискена Моро, по-прежнему отказывается говорить. Если бы его прихвостни остались живы, возможно, нам бы удалось что-то из них выбить, но...
— Ку-ха-ха-ха, соболезную вашему провалу!

Даже под пронзительным взглядом Круш «Чёрный Пёс» ничуть не смутился.
Этот парень казался ненормальным даже когда прятал лицо за маской и капюшоном, но стоило ему снять их и показать своё истинное лицо, совершенно не вяжущееся с его характером, как его эксцентричность стала ощущаться ещё сильнее.
Так или иначе...

— ...Выходит, нашего господина здесь нет?

Хриплым голосом спросил один из старых вассалов, опустившись на стул.
В пристройке, в ожидании казни, находилось четырнадцать человек. Все они — верные слуги, заподозрившие неладное в фальшивом Моро, жертве «Кукольного театра». И остальные наверняка разделяли тревогу за судьбу своего господина.

— ...«Длинный Язык».
— Тч... сорян, ребят, но мы обшарили не только этот особняк, но и пристройку, и подвал. Мои пацаны тоже искали тайные комнаты и всё такое. Пусто.
— Значит, господин...

Их худшие подозрения подтвердились, а настоящего виконта нигде не было. Лица старых вассалов потемнели от отчаяния и безысходности.
Но Субару вскинул руку: — Подождите.
— Сдаваться ещё рано. Я проверила того фальшивку. — Спросила его о ринга и бывшем слуге, который раньше работал в этом особняке.
— Вы о моём предшественнике на посту дворецкого? Но откуда...
— Он наш союзник. И он написал письмо об этом четыре дня назад... И фальшивка ответил на вопрос просто безупречно. Я ведь права, «Суйрэй»?
— Верно. В его словах не было лжи. Это не его собственные воспоминания, но он был абсолютно уверен в правдивости этой истории. — Вот оно что. Так вот почему вы задали этот незапланированный вопрос.
— Именно. — Понимаете? Фальшивка знал о воспоминании, которое мог узнать только от настоящего виконта Моро. А значит...
— ...Господин жив?
— — Да, вне всяких сомнений.

Субару подошёл к старому вассалу, чьи глаза расширились от изумления, взял его морщинистые, сухие руки в свои и твёрдо кивнул. На глазах старика выступили слёзы, и эта волна надежды мгновенно передалась остальным.
Атмосфера в комнате, до этого пропитанная отчаянием, разом изменилась.
Никто не плакал навзрыд, но опущенные головы начали подниматься одна за другой, и в глазах вассалов загорелось чувство долга — они должны найти своего пропавшего господина.

— В таком случае, мы должны во что бы то ни стало отыскать нашего господина...
— — Ваши чувства делают вам честь. Но если вы действительно печётесь о благе своего господина, я настоятельно не рекомендую вам этого делать.
— ...!

Но этот порыв прервала Круш в своём мужском наряде.
С тем же ледяным спокойствием, с которым она разоблачила фальшивого «виконта Моро» на банкете, она положила руку на эфес меча и окинула вассалов строгим взглядом.
Под этим взглядом они лишь растерянно пробормотали: — Но почему...

— Сейчас эти земли остались без правителя. Среди тех, кого нанял самозванец, есть как те, кто слепо выполнял приказы, так и те, кто в сговоре с врагом. Если сейчас не навести порядок в командовании, не обеспечить бесперебойную работу администрации и не минимизировать ущерб для простого народа, можете себе представить масштабы грядущего хаоса?
— Это...
— Если к возвращению настоящего Дискена Моро земли придут в упадок, народ будет страдать, а от того, что он должен был защищать, ничего не останется — разве это можно будет назвать спасением для вашего господина?
— ...

Слушая слова Круш, вассалы, поначалу сбитые с толку и готовые возмутиться, начали понимать суть. На их лицах появилось выражение согласия, и они невольно прислушались к её доводам.
В этом проявлялась её врождённая харизма лидера, способного вести за собой...

— Отныне ваша задача — делать вид, что во владениях ничего не изменилось. Возьмите управление в свои руки через совет, но так, чтобы никто не заподозрил, что самозванец устранён. Объявите, что виконт слёг с тяжёлой болезнью. — Сохраните это место, сохраните дом, куда сможет вернуться ваш господин.

Осознавая весь вес этих слов, сказанных именно Круш, Субару посмотрел на её профиль.
На её лице, обращённом к вассалам, не было ни тени личной боли, только твёрдая решимость. А ведь она сама оказалась в положении изгнанницы, лишённой своего дома по ложному обвинению.

— Опять она за своё...
Тихо прошептал стоявший позади Ферис. Из всех присутствующих именно он острее всего и болезненнее всего переживал нынешнее положение Круш. Но его шёпот не достиг её ушей — она смотрела на вассалов, которые, ударив себя по щекам, чтобы прийти в чувство, глубоко ей поклонились.

— ...Мы поняли. Мы клянёмся, что сбережём эти земли и место нашего господина до его возвращения. И поэтому...
— Да. Можете положиться на нас.
Ответила Круш на полные решимости слова вассала, почтительно кивнув в ответ.
И добавила:
— — Даже если мне придётся пролить всю кровь до последней капли, я клянусь, что вырежу эту опухоль, поразившую наше королевство, и развею ваши тревоги.

Так, будучи лишённой всех титулов, она ответила с гордостью, достойной истинной кандидатки на королевский трон.

△▼△▼△▼△

— — Отличная работа, все! Никаких потерь с нашей стороны, операция прошла успешно!
— Ну, для Бетти и Субару это плёвое дело, в самом деле. И «Белая Овечка» тоже отлично справилась, я полагаю. Хвалю.
— Ой, с-спасибо большое. Мне так приятно...

Белая Овечка, сыгравшая в этой операции одну из ключевых ролей, смущённо кланялась в ответ на похвалу Беатрис.
Сегодня на ней был не её обычный чёрный костюм, а нежно-голубое вечернее платье для приёма. Как и чета Шварц, которых играли Субару и Круш, она проникла на банкет под видом гостьи. Используя своё врождённое обаяние, она мастерски направляла разговоры других гостей так, чтобы фальшивый «виконт» заинтересовался супругами Шварц.

— Конечно, мы с Круш тоже старались не облажаться, но твоя мега-эффективность, Овечка, меня просто поражает. Ты нас очень выручила.
— Н-нет, что вы, Субару-сан... ой, то есть, Нацуми-сан, всё получилось только благодаря вам! Я ведь ничего особенного не сделала.
— Да ладно прибедняться. И, кстати, я уже снял парик и смыл макияж, так что можешь звать меня Субару. Не хочу отзываться на Нацуми в таком недоделанном виде.
— Э-э, но на вас всё ещё платье... а, нет, ничего. Поняла.

Субару удивлённо склонил голову, глядя на Белую Овечку, которая явно хотела что-то сказать, но передумала. Однако сил допытываться у него уже не было — как только напряжение спало, на него навалилась жуткая усталость.

— Честно говоря, всё прошло даже слишком гладко...
С этими мыслями Субару, всё ещё облачённый в женское платье, оглянулся в сторону особняка виконта Моро. Туда, где старые вассалы продолжали кланяться им вслед до самого конца.
Всё, что произошло в особняке этой ночью, останется тайной. Стараниями верных слуг владения виконта будут процветать до тех пор, пока не вернётся их истинный господин.
Вот только...

— Держи в уме, что эти ребята и сами всё понимают. Понимают, что если враг пронюхает о случившемся, настоящего виконта могут просто прикончить.
— Рачинс...
— И не смей говорить свои сопливые речи про то, что они доверились нам! Я не собираюсь тащить на себе чужой груз. У нас и своего дерьма по горло.

Субару не нашёлся что ответить раздражённо цокнувшему языком Рачинсу.
По правде говоря, чтобы вернуть земли виконта Моро к их прежнему виду, оставалось лишь цепляться за тончайшую нить надежды и верить в чудо, переходя по этому шаткому мосту.
И в это чудо верили не только во владениях Моро.

— Уже два месяца...
Словно выжигая в себе клеймо раскаяния и нетерпения, Субару думал о прошедшем времени. — Ровно столько прошло с тех пор, как их изгнали из королевской столицы, и они объединили силы с «Шестиязыкими».

Всё это время они перемещались по всему Лугунике, пытаясь подобраться к тайным структурам королевства и продолжая борьбу с «Возлюбленным», который, без сомнений, планировал государственный переворот.
Самым страшным оказалось то, что подмена влиятельных лиц, организованная приспешниками «Возлюбленного», не ограничивалась верхушкой столицы, а расползлась по всем уголкам страны. — За эти два месяца они разрешили пять случаев, подобных сегодняшнему делу виконта Моро. Этот был шестым.

— Эпидемия этого «Кукольного театра» в королевстве приняла угрожающие масштабы. Я понимаю, что уничтожать их по одному — это важно. Понимаю, но...
— Субару, спешка ни к чему хорошему не приведёт, я полагаю. Эмилия и остальные в замке наверняка в безопасности, в самом деле. За это ручается Круш, я полагаю.
— — Если быть точной, наши люди, оставшиеся в замке, проверяют информацию, а «Суйрэй» с помощью своей Божественной Защиты подтверждает, что я не лгу в своих отчётах.
— ...

Беатрис накрыла сжатый кулак Субару своими маленькими ручками, пытаясь его успокоить. В этот момент в их разговор вмешался человек, вышедший из здания.
Они находились в лесу, вдали от поместья Моро, у охотничьего домика, который «Шестиязыкие» использовали как временный штаб. На пороге стоял Рассел Феллоу, глава этой организации.

— Рассел-сан? Вы, глава, сами вышли нас встречать?
— Да. «Белая Овечка», которую я послал вас встретить, всё не возвращалась, и я подумал, не случилось ли чего непредвиденного. И ещё: во время операций прошу называть меня «Серебряная Лиса», «Серая Звезда».
— Э, мы всё ещё в режиме «операции»?
— Как минимум до тех пор, пока вы не снимете это платье, мы не переправим схваченного фальшивого Дискена Моро в надёжное место и вы не покинете эту территорию целыми и невредимыми.

Субару только почесал щёку в ответ на маниакальную осторожность Рассела.
Учитывая всё, что они знали о враге, Субару не мог позволить себе легкомысленно заявить, что Рассел перегибает палку. Именно эта параноидальная дотошность Рассела позволяла «Шестиязыким» — да и всему королевству — до сих пор держаться на плаву.

— Но ладно я — «Серая Звезда», или Беако — «Библиотекарь», но вот позывной Рачинса — «Длинный Язык» — звучит как-то совсем халтурно, не находите? Имя для Круш-сан, «Суйрэй», предложил я, и оно прижилось.
— Суть в том, чтобы всё было понятно, но не слишком очевидно. Проходите внутрь. Нам нужно обсудить дальнейшие планы. — Ах да, «Серая Звезда».
— М?
— Пусть на исход операции это и не повлияло, но ваши лишние разговоры создали огромный риск вызвать подозрения у противника. Прошу вас впредь воздержаться от столь необдуманных действий. Вы ставите под угрозу не только всех нас, но и само королевство.

Услышав это тихое, но ледяное предупреждение от Рассела, Субару виновато протянул: «У-ух».
Честно говоря, он понимал, на что шёл. В конце концов, это именно Субару попросил их информатора, бывшего дворецкого виконта Моро, написать письмо с упоминанием тех самых ринга.
Всё это было сделано ради того, чтобы, спросив фальшивку о том, чего он не мог знать, получить доказательство: самозванец общался со своим источником, а значит, настоящий виконт всё ещё жив.
И это знание спасло вовсе не огромное королевство Лугуника, о котором так пёкся Рассел, а нечто куда более важное...

— Это было необходимо, чтобы спасти вассалов, погрузившихся в отчаяние от мысли о гибели своего господина.

Истинную причину действий Субару раскрыла Круш, стоявшая у него за спиной.
Именно она, по сути, оказалась в наибольшей опасности из-за его самоуправства. И, конечно же, Беатрис, которая пряталась у него под юбкой.

— «Суйрэй», вы одобряете его поступок?
— С точки зрения сухой логики, самовольные действия «Серой Звезды» нельзя назвать похвальными. Как герцогиня, я бы тоже назвала это решение ошибочным. — Однако...
— Однако?
— Сейчас я — изгнанница, лишённая своего титула и преследуемая собственной страной. К тому же, если говорить о личных симпатиях, мне даже нравится эта его наивная мягкость. Выражаю вам свои соболезнования в связи с бременем, которое ложится на ваши плечи.
— ...Я вас услышал.
Ответил Рассел, потирая переносицу, столкнувшись с таким открытым покровительством Круш по отношению к Субару.

— Прошу прощения, я пройду внутрь. Использование этого глаза сильно изматывает. Спать я не лягу, но мне нужно присесть.
Сказав это, Круш прошла мимо Рассела и скрылась в охотничьем домике. «Чёрный Пёс», которому вообще не было дела до их разговоров, уже давно зашёл внутрь, а «Белая Овечка», торопливо поклонившись, убежала следом — видимо, чтобы приготовить на всех чай.

— Хех, я понимаю, почему тебя тянет читать ему нотации. Валяй, отчитывай его сколько влезет, мне-то пофиг. Каким бы придурком он ни был, без шансов на успех он бы на такое не пошёл.

Посмеиваясь над отчитываемым Субару, Рачинс накинул снятый пиджак на плечо и тоже зашёл в домик. Рассел проигнорировал его слова — не то сочувственные, не то издевательские — и перевёл взгляд на стоящего позади Фериса:
— «Синяя Змея», вы тоже проходите. Вы, должно быть, устали.
— Да не особо. И раненых было немного, и травмы не такие уж страшные по сравнению с худшими случаями. Если бы я ныл от такой ерунды, в столичной лечебнице от меня не было бы никакого толка.

Ферис лениво отмахнулся, а Рассел лишь пожал плечами и тоже зашёл в дом.
Сам Субару прекрасно понимал, что добавляет Расселу седых волос, и ему правда хотелось извиниться, но...

— Похоже, я его только ещё сильнее разозлю, а.
— Ничего не поделаешь, я полагаю. Таково бремя руководителя. Эмилия и Розвааль в этом плане скорее исключения — они с такими заботами не сталкиваются, в самом деле.
— Наверное. И если я скажу ему всё честно, Рассел-сан точно выйдет из себя.

Субару понимал, что Рассел и так идёт ему навстречу насколько это возможно, но при этом ничего не мог с собой поделать и продолжал самовольничать.
Сегодняшняя выходка была тому ярчайшим примером, и хоть Рачинс и попытался его защитить...

— На самом-то деле, никаких шансов на успех у тебя не было, да?
— Ферис...
— «Синяя Змея». А то «Серебряная Лиса» нам всем мозги выклюет, «Серая Звезда» и «Библиотекарь».
— ...
— Ты так умело садишься всем на шею, «Серая Звезда». — Аж завидно.

Пропел Ферис своим милым голоском, но взгляд, которым он одарил Субару, был отнюдь не милым, а острым как бритва. Субару предпочёл промолчать.
Не дав ему возможности ответить, Ферис прошёл мимо него в охотничий домик, оставив Субару наедине с Беатрис.

— Э-эх, я ведь и правда стараюсь изо всех сил, Беако.
— Бетти всегда рядом и видит, как сильно ты стараешься, Субару, я полагаю... Они точно в безопасности, в самом деле. Они у нас ребята крепкие, просто так не сдадутся, я полагаю.
— — Это точно. Нам сейчас не время опускать руки.

Хоть и через Рассела, но они всё же получали подтверждения, что Эмилия и Рам, оставшиеся в замке, живы. А вот о судьбе сбежавших Рем, Отто и остальных по-прежнему ничего не было известно.
Оставалось лишь утешать себя мыслью: если бы их схватили, враг, привыкший использовать всё в своих интересах, уже раструбил бы об этом на всю округу. Такое вот извращённое доверие к злодеям.

Так или иначе...
— — У меня уже острая нехватка не только Эмилиазы, но и Ремцитина с Рамнокислотой, Гарфеина, Оттогена, Петрамида, Мейлитола и Фредеримина! Да и Розваанол бы не помешал!
— Ничего не поделаешь, я полагаю. Придётся тебе пока довольствоваться одним лишь Беатромином, в самом деле.
— У-о-о-о! Поглощение Беатромина! Впитываю Беако!

Скучая по друзьям, которых так давно не видел, Субару подхватил Беатрис на руки. Прижав к себе её лёгонькое тельце, он начал кружиться на месте.
Кружась, он смотрел на мерцающие звёзды и молился. — Об их безопасности и о скорой встрече.

— «Серая Звезда»! «Библиотекарь»! Я же сказал вам зайти внутрь! Не заставляйте меня повторять дважды!

И крик Рассела — звук, к которому они так привыкли за эти два месяца, — эхом разнёсся в ночном небе над лесом.

— Слышь, я вот всегда думал... И где только берут такие угловатые столы-ы, а-а?
Развалившись на стуле, закинув обе ноги на столешницу и заложив руки за голову, этот вопрос нагловато бросил молодой парень.
У него был колючий взгляд и торчащие во все стороны ярко-синие волосы. Хоть он и вёл себя вызывающе, сам он был невысоким, с высоким голосом и чем-то неуловимо напоминал агрессивного мелкого зверька. Это впечатление лишь усиливалось тем, что он то и дело нервно и шумно постукивал пятками по столу.

— Хм-м, — низко прогудел старик, сидевший за соседней гранью, реагируя на вопрос юнца.
Его фигура была массивной как в высоту, так и в ширину, а рядом с мелким парнем разница в их габаритах казалась такой же, как между взрослым мужчиной и ребёнком. Старик, одетый в плотную рабочую одежду, напоминавшую традиционное карарагское васо¹, повернулся к юнцу:
— Риборн, чисто гипотетически, какой ответ ты хочешь услышать на свой вопрос? Назови желаемый вариант. Пусть даже гипотетический.
— Да без всяких гипотез, а-а! Просто подумал: сделано добротно, под наше количество рыл как раз подходит. Откуда, думаю, такой удобный столик взялся-а?
— Вот как, значит, в хорошем смысле. Хорошо, что я морально подготовился.
— А-а? Это ещё чё значит-та?
— Да так. Просто этот стол сделал я. Будь то похвала или бессердечная критика, нужно же заранее быть готовым к любым словам, не так ли?
— Слишком закручено, стары-ый! Лучше б я ваще не хвалил, а-а!
С силой опустив пятки на стол, парень по имени Риборн злобно сплюнул эти слова. Услышав брань, старик лишь нахмурил густые брови и, поглаживая свою седеющую голову, произнёс: «Ну-ну».

— Это стол из старого дерева, которому сотни лет. Проявляй уважение к тому, что пережило долгие годы. Как правило, время не лжёт. Ко мне это тоже относится. Уважай старших.
— Уважать, а-а? И чё конкретно я должен делать-та?
— Слушай внимательно, но не воспринимай всерьёз. Воспринимай это как гипотетический пример. Уважать старших — значит вот что: если я скажу тебе умереть, ты должен немедленно умереть.
— Значит, придётся прикончить тебя до того, как ты это скажешь, Альбарест, а-а!

— П-подождите!!
Вскинув ноги со стола, Риборн резко развернулся и спрыгнул со стула. За мгновение до того, как он направил бы свой огромный клинок на старика — Альбареста — раздался стук отодвигаемого стула.
Это был человек, сидевший по другую сторону от Риборна, напротив Альбареста — маленький мальчик с каштановыми волосами, на вид лет пятнадцати или даже младше.
Мальчик, стоя со слезами на глазах, обеими руками прижимал к себе большую лампу из лагмитовой руды.
— П-простите, простите меня! Я извиняюсь, только не злитесь. Когда на меня злятся, у меня голова кружится. Поэтому хватит. Я же извиняюсь. Простите меня, ну пожалуйста...
— Посмотри, Риборн. Даже Торнель, самый младший среди нас, к которому относятся с наименьшим почтением, и тот так отважно просит остановиться. Неужели тебе, будучи старше его, не стыдно?
— И с како-о-ого перепугу этот сопляк тут разнылся со своими извинениями-и?! И-и с како-о-ого фига я должен из-за этого его прощать-та...?!

Оказавшись зажатым между мальчиком и стариком — Торнелем и Альбарестом, — Риборн задрожал от гнева.
Казалось, Риборн, поддавшись вспышке ярости, сейчас сорвётся, и комната вот-вот окропится кровью... Но вдруг:
— Слушайте, до меня дошло. То, что Торнель сейчас попытался защитить Альбареста — это взрыв чувств, рождённых искренней привязанностью... То есть, вы двое любите друг друга?! Какой ужас! Какая огромная разница в возрасте! Пылающая любовь!
Возбуждённый, сорвавшийся на высокие ноты женский голос бесцеремонно разрезал напряжённую атмосферу.
С раскрасневшимися щеками, опершись руками о стол, стояла женщина в чёрном платье. На ней была большая шляпа, из-под которой струились длинные, почти до пола, иссиня-чёрные волосы. Вопреки своей зрелой внешности, она сияла глазами, как мечтательная девочка, и с восторгом прижимала ладони к щекам.
— Но погодите! А что, если есть и другая вероятность? Торнель защищал вовсе не Альбареста, а просто не мог вынести того, что Риборн смотрит на кого-то, кроме него... Поэтому он специально подставился под удар, чтобы Риборн обратил на него внимание! Вот оно!
— Какое к чёрту «вот оно»-о! Не неси жуткую чушь, Ликорис... Твои мозги совсем на романах поехали-и! Целыми днями у себя в башке сопли жуёшь, а-а.
— Ой-ой, неужто стесняешься быть участником любовной драмы? С таким подходом тот, кто тебе дорог, отвернётся от тебя... Стоп, погодите? Может, ты просто не хочешь, чтобы я поняла тебя неправильно? Поэтому ты так себя ведёшь? Ты влюблён в меня?! Я в тебя тоже!
— За-а-а-ахни-ись.
Направив острие клинка на краснеющую и извивающуюся женщину, скомандовал Риборн. В результате та сложила ладони перед грудью и стала беззвучно шевелить губами — замолчала. Впрочем, даже так, одной только своей мимикой и движениями она кричала о своём присутствии слишком громко.

— Риборн, между братьями и сёстрами подобное под запретом. Чисто гипотетически, если Мама узнает о том, что ты сейчас сделал с Ликорис, болезненному воспитанию подвергнешься именно ты, понимаешь?
— Тогда-а я просто заткну всем вам рты. Есть тут хоть кто-то, кто сможет меня одолеть, а-а?
— Чисто гипотетически — нет, это невозможно. В лобовом столкновении ещё куда ни шло, но в бою без правил — и подавно.
— Раз понимаешь, то и ладно-о. ...Долго ты ещё извиваться будешь, а-а?!
— ...
— Хи-и! Простите, простите меня!
Безмолвно извивающаяся женщина и Торнель, схватившийся за голову, будто наорали именно на него. Обе эти реакции жутко раздражали Риборна; на его лбу вздулась вена. И в этот момент...

— Ай-яй-яй, простите, простите, я опоздал! Ужасно неловко, что я сам созвал всех, а в итоге заставил ждать. Сами понимаете, управление государством отнимает уйму времени!
Произнеся это звонким, уверенным голосом, под торопливый стук каблуков в комнату вошёл молодой человек. Это был высокий, стройный красавец со смуглой кожей, облачённый в длинные одежды, где преобладал чёрный цвет с белыми и золотыми узорами. Он вёл за собой двух совершенно непохожих друг на друга девушек.
Первая — бледнолицая девушка с волнистыми зелёными волосами, робко опустившая глаза. Вторая — ослепительно красивая девушка со светлыми, подстриженными по плечи волосами и поразительными глазами, невольно приковывающими к себе взгляд.
Молодой человек обошёл вокруг массивного стола и склонил голову набок.
— Хм? Что случилось, Ликорис? Чтобы такая страстная натура, как ты, встречала меня молчанием — это на тебя не похоже... А-а, так это твоих рук дело, Риборн. Нехорошо, нехорошо, ты должен слушаться Маму! Ты ведь не хочешь, чтобы на тебя поставили клеймо «Отброса» или «Проблемного ребёнка»?
Посмотрев на безмолвно танцующую Ликорис, юноша обратился к Риборну, который скривил губы и отвернулся. Юноша лишь горько усмехнулся в ответ на его демонстративный игнор, а красивая девушка, стоявшая позади него, звонко подхватила:
— Да, да, Дандон совершенно прав! Во всём прав. Если так пойдёт и дальше, Риборн станет «Отбросом» или «Бракованным изделием». Давай так и доложим Маме! Так будет лучше всего. Скажи же, Дандон, я права?
— Нет, Лучиэлека, я верю в Риборна. Я верю, что он — «Мудрец», обладающий достаточным великодушием, чтобы прислушиваться к чужим советам!
— Точно! Дандон всегда говорит только правду. Хоть Риборн шумный, наглый, и иногда хочется, чтобы он просто сдох, даже он способен выслушать важный совет. Ну же, скажи, Риборн. Ты, конечно, дурак, но не до смерти же, правда?
— Тск.
Глядя на яркую, жизнерадостную улыбку Лучиэлеки, Риборн со злостью цокнул языком и опустил острие клинка на твёрдый пол. Раздался резкий, пробирающий до костей звон.
И тогда...

— ...нельзя, так нельзя, это же просто бесстыдство! Но ведь чем больше препятствий, тем сильнее разгорается пламя любви, верно? Лучиэлека или Кларисса — кто же из них в итоге завоюет любовь Дандона? ...А может быть, это буду я?!
— Ну как? Ни хрена ж не понятно, чё она несёт, а-а. Сами теперь с ней разбирайтесь.
— Точно! Я вообще не понимаю, о чём говорит Ликорис. Риборн абсолютно во всём прав. Я тоже так думала. И Дандон ведь тоже так думает, да?
— Ха-ха-ха, я не какой-нибудь «Дискриминатор», чтобы отдавать предпочтение либо Риборну, либо Ликорис. Вы оба — мои драгоценные брат и сестра, в равной степени! Но Ликорис, я не настолько «Извращенец», чтобы питать любовные чувства к собственным братьям и сёстрам, так что не забывай об этом!
— Точно, Ликорис, это ненормально! Твои мысли ненормальны! Ах ты «Извращенка»!
— Лучиэлека так строга со мной... Значит ли это, что она меня любит? Я тебя тоже!

Нарушившая временное молчание Ликорис окидывала комнату пылким взглядом и говорила с жаром, отчего между юношей, девушками, Риборном и остальными повисла крайне нездоровая атмосфера. Однако не успела она окончательно сгуститься, как громкий треск привлёк всеобщее внимание к центру стола.
Источником звука была зеленоволосая девушка, поспешно занявшая своё место: она кончиками пальцев раздавила какую-то деревяшку, и сразу после этого по восьмиугольному столу, расходясь от центра, побежала паутина трещин.
Сделав это, она ни с кем не встретилась взглядом, а лишь стояла, опустив голову и дрожа губами:
— П-пожалуйста, давайте просто сядем... Если мы не начнём быстрее и не закончим это, Мама будет злиться. Она точно рассердится. А я этого не хочу. Не хочу.
— Отлично, друзья! Кларисса напомнила нам о наших обязанностях! Ну же, прошу всех занять свои места! Нам предстоит очень важный разговор!
— Хм, но послушай, Дандон. Это ведь тот самый стол, который сделал я. Чисто гипотетически, если бы вы предупредили меня перед тем, как вот так превращать его в щепки...
— Мой дорогой брат и многоуважаемый дедушка, я же сказал: давайте сядем. Мама назначила меня руководить всеми вами. И мне бы очень не хотелось навешивать на дедушку ярлык «Обузы».
— ...Да так, это чисто гипотетически. Всего лишь гипотеза.
Альбарест примирительно поднял свои огромные ладони и отстранился, после чего Дандон глубоко кивнул и ещё раз с энтузиазмом призвал всех занять свои места.
Семеро присутствующих в комнате послушно расселись. И когда все заняли свои позиции, лишь одно, почётное место во главе стола осталось пустым.

— А теперь давайте поприветствуем нашу отсутствующую Маму. Склоните головы, вложив в это всю нашу ежедневную благодарность и безграничную любовь.
— Спасибо тебе за всё, Мама. Мы любим тебя больше всех на свете.
Благоговейно. Искренне. Эти семеро, у которых до сих пор не было ни капли согласия, чьё поведение, пол, возраст и убеждения были совершенно разными, в этот момент слились воедино, словно по какому-то волшебству.
Слова, движения — абсолютно всё в этом ритуале было направлено лишь к одному адресату. Если закрыть глаза на суть происходящего, это могло бы показаться даже чем-то возвышенным и священным.

Подержав эту тишину ещё какое-то время, Дандон первым поднял голову и дважды легко хлопнул в ладоши, возвещая об окончании ритуала.
— Что ж, раз уж мы поприветствовали нашу любимую Маму, давайте начнём наше радостное, светлое и продуктивное обсуждение! Итак, первый вопрос на повестке дня — исчезновение «Опасной личности», кандидатки на трон Круш Карстен.
С этими словами Дандон положил на треснувший стол лист бумаги.
На нём была изображена прекрасная женщина с собранными длинными зелёными волосами и строгим лицом — «Дева-Воительница» Круш Карстен, которая уже два месяца успешно скрывается от преследователей.
В настоящее время королевство разыскивает её как исполнительницу убийства Миклотова МакМахона, идя по её следам, но ситуация такова, что им не удаётся ухватить даже её тень.

— Мы проверяем не только въезды и выезды из столицы, но и заставы на трактах, станции драконьих повозок по всей стране, допрашиваем странствующих торговцев и владельцев постоялых дворов, перепроверяем все записи, но... ни слуху ни духу. Нацуки Субару, пропавший вместе с герцогиней Карстен, и Феликс Аргайл, которого позже видели с ними, — нет никаких сомнений, что эта троица действует заодно.
— Однако люди не могут просто взять и испариться, словно дым. Чисто гипотетически, даже если бы они обратились в дым, у нас достаточно людей, чтобы их найти. И раз уж нам это не удаётся...
— Значит, у них есть союзники, способные на такое. Кто-то, о ком мы ничего не знаем, помогает им скрываться, предоставляет еду и ночлег, прячет от глаз ищеек. Скорее всего, это наши заклятые враги — «Шестиязыкие».
— ...«Шестиязыкие»... они всегда создают проблемы, — угрюмо пробормотала бледная Кларисса, нервно грызя ноготь на большом пальце.
Для всех присутствующих здесь имя «Шестиязыкие» имело огромный и зловещий вес. Сколько раз вмешательство этой вражеской организации портило настроение их Матери! А ведь настроение Матери — будь оно хорошим или плохим — всегда было чем-то до одури пугающим.

— Слушайте, я вот что подумала: Круш и Феликс ведь с самого начала были госпожой и слугой, так? А Нацуки, который влез между ними, был из совершенно другого лагеря, верно? И всё же они вместе — вам не кажется, что это чистой воды любовь и похищение чужой невесты?! Это пламя настоящей любви!
— Точно! Всё так, как говорит Ликорис, это любовь! Нацуки Субару любит Круш Карстен! Вот почему они вместе пустились в бега! Я права?!
— Нет, не права, Лучиэлека! Нацуки на самом деле любит Феликса! Ведь в таких отношениях преград гораздо больше, а значит, и страсть пылает ярче!
— Без сомнения! Хоть ты и ненормальная, и все тебя терпеть не могут, но всё, что говорит Ликорис — чистая правда! Вы ведь тоже так думаете, да?!
— Простите, простите, разговор не клеится из-за них двоих, но простите меня-я.
— Ну что ты, Торнель, тебе не за чем извиняться. В плане поиска новых теорий даже болезнь Ликорис имеет определённый смысл. А ты, Лучиэлека, бери пример с Торнеля и веди себя тихо.
— Так и сделаю! Раз Дандон так говорит!
Смеясь, Лучиэлека встала со своего места, подошла к Торнелю, сидевшему почти напротив, и, встав рядом с ним, закрыла свой рот обеими руками — замолчала. Торнель слегка растерялся от её действий, но в конце концов точно так же зажал свой рот руками и тоже умолк.

— Идиоты заткнулись, теперь хоть говорить стало проще-е. Ну и чё-ё? Вы хоть что-нибудь нарыли на этих «Шестиязыких», а-а?
— Увы-увы, абсолютно ничего! Видишь ли, на их телах стоят проклятые печати. Стоит попытаться их допросить и хоть краешком ногтя коснуться сути, как они тут же совершают самоубийство. При таких условиях вытянуть из них информацию просто нереально. Настолько безжалостные и бескомпромиссные приказы... их лидер — настоящий «Хладнокровный»!
— Целых шесть языков, а ни одним не могут распоряжаться свободно? Чисто гипотетически, это грозный противник.
Даже обсуждая то, что врагов никак не удаётся схватить за хвост, Дандон ничуть не терял своей жизнерадостности. Пока Риборн и Альбарест хмурились, Кларисса робко подняла руку и задала ещё один вопрос:

— ...А может ли быть так, что... герцогиня Карстен до сих пор прячется в столице?
— Вполне. Более того, стоит нам попытаться отбросить эту версию, как тут же всплывают свидетельства того, что её видели в городе. Они не просто стирают следы, они намеренно создают ложные, чтобы запутать нас. Наши противники сплошь выдающиеся личности, с ними есть где разгуляться! Вы так не считаете, братья и сёстры?
— Раз уж речь зашла о выдающихся противниках... чисто гипотетически, второй вопрос повестки дня будет касаться именно этого?
— В точку! Мой дорогой брат и дедушка понимает всё с полуслова. Второй вопрос — это люди из лагеря Эмилии, которые тоже, увы, ускользнули из наших рук.

Даже если объединить их всех под названием «лагерь Эмилии», присутствие Нацуки Субару, сбежавшего вместе с Круш, сильно усложняло картину как чужеродного элемента. Однако и остальные члены лагеря, не считая рыцаря Эмилии, смогли опередить их, избежали захвата и теперь тоже находились в бегах.
И, что самое пугающее, им удалось ускользнуть от самого Святого Меча — Райнхарда ван Астреи.

— Говорят, Святой Меча... во время событий в Водном городе сотрудничал с другими фракциями. А ещё я слышала, что он мешал Маме... Может, он позволил им сбежать нарочно?
— Он прекрасно понимает, к каким нежелательным последствиям приведёт подобный шаг. Не думаю, что он настолько «Глупец». Дедушка, а каково твоё мнение?
— Хм, пожалуй, так и есть. На случай непредвиденных обстоятельств на Святого Меча было наложено столько оков, сколько вообще возможно, но этот человек оказался даже более выдающимся, чем гласят слухи. Количество оков, разумеется, зависит от потенциала цели, но, чисто гипотетически, если наложить на Риборна те же путы, что сейчас сдерживают Святого Меча, то и я, и Риборн давно бы откинули копыта.
— И с како-о-ого хрена ты приплёл сюда меня-я?!
— Ой-ой, Риборн, неужели ты не понимаешь? Есть только одна причина, по которой Альбарест так хочет говорить о тебе... М-м. М-м-м! М-м-м-м!
— Риборн! Попрошу тебя не увеличивать список инцидентов для доклада Маме! Впрочем, надеюсь, это тебя убедило, Кларисса. Вот и славно, «Хорошая девочка».
Кларисса тихо опустила поднятую руку в знак согласия. Затем Дандон одну за другой разложил на столе листовки с розыском тех, чьи поиски всё ещё продолжались.
Естественно, все присутствующие знали эти лица наизусть — они разглядывали их до дыр.

— Люди из лагеря Эмилии, объединившись с Демоном Меча Вильгельмом ван Астреей, словно сквозь землю провалились. Если Демон Меча и «Шестиязыкие» действуют сообща, то есть вероятность, что они уже встретились с группой Круш.
— Так это ваша работёнка — вытягивать информацию-у. Давай, заставь тех стариков уже сдать их, а-а.
— Оковать человека путами и закрепить на нём клеймо — дело отнюдь не простое. Чисто гипотетически, если бы это было так легко, королевство уже давно и без лишних усилий перешло бы в руки Мамы.
— ...А как же тот человек, который был кандидатом на роль лидера «Шестиязыких»? Тот самый, западный маркграф...
— Розвааль L. Мейзерс.
На вопрос Клариссы Торнель и Лучиэлека ответили в один голос. Торнель тут же схватился за голову, словно совершил что-то ужасное, а глаза Лучиэлеки засияли.
— П-простите, простите меня. Я сболтнул лишнего.
— Ничего страшного, Торнель, не волнуйся. Это я просто подстроилась под твой голос. Я вообще ни о чём не думаю. Я просто послушная кукла. Но если ты хочешь оставаться бесполезным куском мусора, ляпнувшим не в тему, то это тоже нормально. Ты и правда совершенно бесполезен!
— Хи-и, простите, простите, простите меня, простите!

— Как бы там ни было, маркграф Мейзерс, чьё имя только что всплыло, напрямую связан с третьим пунктом нашей повестки. Подозрения в том, что именно он является лидером «Шестиязыких»... Дело в том, что он проигнорировал приказ явиться в королевский замок и тоже исчез вместе со всеми обитателями своего особняка!
— Короче говоря-я, получается, что у нас вообще никого нет, а-а!
— Ха-ха-ха, в самую точку! Маркграфа Мейзерса часто высмеивают, называя любителем полулюдей и придворным шутом, но на самом деле в дураках оставили именно нас!
Пытаясь перекричать шум, поднятый Торнелем, Лучиэлекой и Риборном, Дандон громко расхохотался, словно игнорируя всю плачевность их ситуации.
Однако это вовсе не было глупостью или попыткой закрыть глаза на неудобную правду.

— И замок, и страна... сейчас всё находится под нашим контролем... Разве не так?
— Так и есть. Чисто гипотетически, даже если им удалось так ловко ускользнуть сейчас, прятаться вечно они не смогут. У них тоже есть предельные сроки, которые нельзя игнорировать. Впрочем, к нам это тоже относится.
— Верно. Момент, когда нам предстоит сразиться с «Мятежниками» не на жизнь, а на смерть, уже близок.
Дандон с силой хлопнул ладонью по столу, сминая листовку с Круш.
Когда он, продолжая улыбаться, произнёс это, все остальные шестеро, сидевшие за столом, посмотрели на него. Братья и сёстры, связанные узами любви к своей единственной Матери, возведённой ими в абсолют.

— Что ж, господа, замечательно, что мы все одинаково понимаем наше текущее положение. Пусть каждый из вас действует согласно уже отданным инструкциям... Хм? А, подождите. С нами связываются.
С этими словами Дандон, уже собиравшийся подытожить разговор, достал из-под своего длинного одеяния маленькое Зеркало Связи и открыл его.
Дандон встретился взглядом с собеседником, появившимся на зеркальной глади.
— О-го-го, похоже, ты весь в делах. А мы тут как раз собрались все вместе, по-семейному, в кругу братьев и сестёр. Жаль, что тебя нет с нами. Что-то срочное?
Дандон дружелюбно улыбнулся человеку в зеркале, но, услышав его ответ, лицо юноши слегка напряглось.
А суть сказанного заключалась в следующем...

— ...Находившиеся под стражей Эмилия и Фельт сбежали? И им в этом помогла Фьоре из Церкви Божественного Дракона?!
— ...
От этих слов Дандона, пробормотанных словно для подтверждения, воздух в круглой комнате словно застыл.
Ещё одно незапланированное событие — масштаб которого был равен, а то и превосходил их провал двухмесячной давности, когда они упустили Круш. Такую ситуацию никак нельзя было назвать «непредвиденной мелочью».

Поймав на себе пристальные взгляды остальных, Дандон на мгновение замолчал.
Наконец, он передвинул стопку ориентировок на пустующее почётное место во главе стола — туда, где никто не сидел — и в отчаянии закрыл лицо руками.
— ...Выдвигаем «Сторонников». Ничего, паниковать не стоит.
Сказал он, не отнимая рук от лица.
Это было то, что он, и они все, говорили сами себе — общая воля братьев и сестёр, Возлюбленных детей.
— Предвосхищать желания нашей любимой Мамы — это, знаете ли, главное требование к её образцовым «Возлюбленным сыновьям» и «Возлюбленным дочерям».

Всем им дарованы титулы сильнейших в этом мире.
Королевство Лугуника, Империя Волакия, Города-Государства Карараги, Святое Королевство Густеко — в каждой из четырёх великих держав они почитаются как величайшие воины, непревзойдённые мастера, достигшие высот, непостижимых для человеческого разума.

Однако, как всем известно, даже среди них есть тот, кто на голову превосходит остальных. Это нынешний «Святой Меча», сильнейшее существо на земле — Райнхард ван Астрея.

Говорят, что ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем не родится никого, кто превзошёл бы Райнхарда. Его существование не вписывается даже в рамки концепции «сильнейших в четырёх великих державах».
Но именно поэтому один факт остаётся незамеченным. Из-за аномальной силы Райнхарда невероятно недооценивается доблесть другого воина — того, кто по праву мог бы стоять в одном ряду с тремя другими величайшими мастерами.

Человек, которому не оставалось ничего иного, кроме как скрываться в тени славы величайшего в истории «Святого Меча». И этот человек —

— Маркос...

Слабым, хриплым голосом губы Хейнкеля произнесли имя этого человека.
Хейнкель был высоким мужчиной, но исполин, возвышавшийся над ним на целую голову, одной ладонью, размером с детскую голову, легко блокировал его попытку выхватить меч.
И пугало то, что это была не просто грубая физическая сила. Хейнкель пытался вытащить клинок — Маркос давил вниз; Хейнкель пытался опустить руку — Маркос давил вверх. Рукоять и ножны плотно прилегали друг к другу, не открывая ни миллиметра стали.

Это ясно показывало разницу в классе между Маркосом, рыцарем-командиром Королевской гвардии, и Хейнкелем, занимавшим должность заместителя командира лишь для вида.

— Убери руку от меча, Хейнкель.

Низкий голос, вибрирующий в самой груди, эхом разнёсся по коридору.
Тело под два метра ростом, массивные мышцы, под стать таким габаритам, — закованная в серебряные латы фигура казалась ещё больше из-за скрытой, но осязаемой боевой ауры. О нём говорили, что он больше похож на великана, чем сами великаны.

Маркос Гильдарк — командир Рыцарей Королевской гвардии Королевства Лугуника, могучий воин, известный под прозвищем «Скала».
Ещё в те дни, когда он был рядовым рыцарем, сам Демон Меча, Вильгельм ван Астрея, предрекал ему должность командира.

— Кх...

В одно мгновение тело Хейнкеля покрылось холодным потом.
Спина намокла, лицо и шею прошиб сальный пот. Холодный пот от страха, сальный — как тревожный звон инстинкта выживания. Хейнкель даже восхитился тем, как умело его собственное тело умеет бояться.

— Госпожа Фельт, госпожа Фьоре, пожалуйста, отойдите от этого человека.

Пока Хейнкель предавался своей дурной привычке думать о неуместных вещах, Маркос бросил острый взгляд вглубь коридора — на двух девушек, наблюдавших за ними с лестницы.
От этих слов Фьоре и Фельт, казалось, затаили дыхание.

— П-подождите, господин рыцарь-командир! Хейнкель...
— Молчать!!
— Э?!

Гневный окрик Хейнкеля заставил Фьоре, инстинктивно подавшую голос, умолкнуть. Он хотел изобразить дикую ярость, но голос сорвался и жалко охрип на конце.
У него не было возможности обернуться. Но он мог представить, как Фьоре, округлив свои красные глаза, в оцепенении смотрит ему в спину.

Сердце сжалось от боли. Но это было необходимо. Ему нужно было заставить её замолчать.
Если сделать это сейчас, то ещё можно...

— Я-то думал, ты ловко устроился на месте рыцаря госпожи Фьоре, а ты проник в королевский замок, чтобы добраться до госпожи Фельт и госпожи Эмилии. — По чьей указке ты действуешь, «Отступник меча»?

В лишённом эмоций голосе Маркоса слышались нескрываемые отвращение и презрение, и Хейнкель криво, самоиронично усмехнулся. ...Да, сейчас всё ещё можно выставить в таком свете.

Всё это был замысел Хейнкеля, Фьоре им просто использовали, а Фельт вывели силой. Никакого предательства против королевского замка или Церкви Божественного Дракона не планировалось.
Чтобы иметь возможность так оправдаться, последние полмесяца он не подпускал Фьоре к подготовке плана.

Конечно, это была лишь подстраховка, и лучше бы она не понадобилась. Но теперь её применение стало неизбежным. — Он столкнулся с Маркосом.

Он попался на глаза противнику, которого не смог бы победить, даже если бы попробовал сто, тысячу или десять тысяч раз.

— Старик...

Фельт, стоявшая рядом с замолчавшей от испуга Фьоре, тихо пробормотала.
Тон её голоса свидетельствовал о том, что она поняла истинный смысл «подстраховки» Хейнкеля. Какая догадливая девочка. Вероятно, в ней нет ни капли королевской крови Лугуники. Фьоре, продолжавшая тяжело дышать от непонимания, куда больше походила на члена этой семьи добряков.

И тут...

— Ты забросил обязанности заместителя командира, утонул в вине, заставлял сына расплачиваться за твои ошибки, а теперь втягиваешь в свои интриги кандидаток на трон. — Отвечай.
— ...
— Отвечай, Хейнкель. Покажи себя рыцарем хотя бы раз в жизни.

От этих слов в глазах Хейнкеля всё полыхнуло красным.
Хотя бы раз в жизни покажи себя рыцарем — услышать это от человека, наделённого силой, возможностями и храбростью, чтобы вести себя как рыцарь, заставило чёрный импульс вырваться из самых глубин его души.

Маркос должен был знать.
Что Хейнкель потерял, что он бросил и ради чего он это сделал. Какое право он имеет упрекать Хейнкеля, зная, как тот отчаянно барахтается и борется, несмотря ни на что?

— Не смей скулить, Хейнкель.
— А...
— В отличие от тебя, есть множество людей, которые, оказавшись в трудном положении, не сдаются и держат голову высоко. Ты родился в куда более благополучных условиях, чем они, но сам же всё разрушил своими поступками. — Кто станет тебе сочувствовать?

Он ничего не мог сказать.
Ровный голос, без крика и оскорблений, глубоко вонзался в его внутренности. Словно с распоротым животом, Хейнкель прикусил внутреннюю сторону щеки и, превозмогая боль, поднял лицо.
Он прямо посмотрел в холодные глаза Маркоса, находящиеся совсем близко, и открыл рот.
Чтобы произнести жестокую фразу, достойную его роли злодея...

— Хи-у...

Но из сдавленного горла не вырвалось даже жалкое «да».

— ...Ты и правда ни капли не изменился.

Это прозвучало как вздох — не то разочарование, не то досада.
Но за этими словами последовал чудовищный удар кулаком. Наплевав на весь предыдущий спокойный диалог, кулак обрушился на висок Хейнкеля, впечатав его прямо в каменную стену.

— Кха...

Каменная стена прогнулась от удара, а по полу и потолку, словно молнии, разбежались радиальные трещины. Сдавленный стон потонул в грохоте разрушения, и на голову рухнувшего Хейнкеля посыпались осколки камня.

Его ударили. Вот и всё.
Маркос даже не принимал стойку, это был просто взмах, словно он отмахивался от чего-то назойливого, но этого хватило, чтобы тело Хейнкеля отлетело, как сухая ветка.
В Империи Волакия Хейнкелю довелось не по своей воле столкнуться с «Драконом», но давление, исходящее от Маркоса, было абсолютно таким же. Это было чувство встречи с формой жизни совершенно иного порядка.

— Хейнкель!!

Похожий на крик вопль Фьоре донёсся откуда-то издалека.
Среди каменного крошева он попытался опереться на руки и встать. Но ладонь скользнула по полу, и Хейнкель жалко ткнулся лицом в щебень.
Острая боль пронзила нос, потекла кровь. Когда кровь попала в горло, и он закашлялся, безжалостный носок сапога врезался ему в челюсть.

— Га-а?!

От удара в лицо тело Хейнкеля подбросило вертикально вверх, и он врезался в потолок.
Кто-то схватил за ногу его застрявшее в потолке тело и с силой швырнул на пол. — Нет, его снова подняли с пола и швырнули в потолок, а затем опять на пол. Потолок, пол, потолок, пол... им швырялись вверх-вниз, как тряпичной куклой.

— П-прекрати...
— Умоляешь? Как и всегда.

Мольба вперемешку с кровью и желудочным соком была прервана ударом, подобным боковому шквальному ветру.
Всё его тело избили о пол и потолок, а в конце швырнули в потрескавшуюся каменную стену.
Накопленный урон далеко выходил за рамки понимания Хейнкеля; он уже совершенно не осознавал, какие части его тела целы, а какие сломаны.
Он ничего не понимал, и всё же...

— С тобой бесполезно разговаривать.
— А, ги-и!

Опустившийся каблук Маркоса с силой раздавил правую руку Хейнкеля.
Твёрдый каблук раздробил тыльную сторону ладони и запястье. Хейнкель попытался отдёрнуть руку, но она была зажата, словно под гигантским валуном. Стопа повернулась, и четыре пальца, кроме большого, издали тошнотворный хруст.

— Ги, а-а-а-а-а!
— Не визжи. Слушать противно.

Пока Маркос ругал его за жалкие крики, Хейнкель оскалил зубы. Он впился зубами в лодыжку Маркоса, который раздавливал его правую руку, пытаясь её оторвать. Бесполезно. Другая нога ударила его в лицо, глубоко отпечатав след от сапога на лбу.

— Сдавайся уже.

Маркос, демонстрирующий подавляющую разницу в силе, бросил эти слова с небрежностью.
«Сдавайся» — что за бред. Его боевой дух давно рассеялся. Да и вообще, такого громкого понятия, как «боевой дух», у него не было ни капли с того самого момента, как он нехотя согласился помочь в этом деле.

Да, да, именно так, конечно же.
Хейнкель с самого начала знал, что такой план не сработает.

— Почему ты такой?

Перед глазами вспыхнула белизна.
Его схватили за затылок и со всей силы впечатали лицом в пол.

— Никакого раскаяния.

Его схватили за грудки, оторвали от земли, и в висящего в воздухе кулак впечатался в живот.
Удару некуда было уйти, и все внутренние органы запели хором агонии, словно разорвавшись внутри.

— Чего ты добиваешься?

Два удара, три, четыре, пять — удары продолжались.
Каждый раз этот великий хор прерывался, а когда возобновлялся, становился всё более уродливым. Его били в живот, но казалось, будто мозги вытекают из головы, и он уже не мог ни о чём думать.

— Кем ты хочешь стать?

Было. Что-то точно было. Что-то, да было.
То, что он хотел сказать, то, что должен был сделать, желания, вещи, которые он не мог бросить... Что-то такое, определённо, было. Точно.

— Скажи мне, Хейнкель Астрея. — Сколько ещё раз, скольких людей, как сильно ты должен разочаровать, чтобы наконец успокоиться?

Рука Маркоса отпустила его воротник.
Хейнкель, не в силах удержаться на ногах, рухнул лицом вперёд, ударившись коленями и лбом об пол, и перевернулся на живот. Вокруг него начала расплываться лужа крови.
Из безжалостно разбитого лица хлестала кровь из носа, текла рвота, а избитые и перемешанные внутренности выходили в виде кровавого поноса.

— ...

Не встать. Не встать. Не, встать.

— Умоляю! Прекрати! Не причиняй ему больше боли!

Пронзительный крик девушки пытался защитить Хейнкеля, который истекал кровью сверху донизу, захлёбываясь в ней на грани смерти.
Как нелепо. Здесь не было ничего, что заслуживало бы таких криков и мольбы.

— Госпожа Фьоре, этот человек вас использует.
— Нет! Это не так... Это не так! Хейнкеля я сама...
— Дура, заткнись! Не смей обесценивать упрямство старика!
— Но Фельт!

Над его головой, пока он лежал неподвижно, шёл отчаянный спор.
Фельт была права. Фьоре ошибалась. Столкнувшись со «Скалой», девочки ни за что не смогли бы спастись.
Все говорят только о Райнхарде, но Маркос тоже был из числа таких монстров.
Теперь целью этого плана было не достижение победы, а минимизация ущерба и вымаливание пощады у противника.
Поэтому Фельт была права, а Фьоре — нет.

— Хватит уже, старик! Ты же так сдохнешь!
— Хейнкель...

Фельт, понимающая, что нужно делать, и Фьоре, которая не могла расстаться со своими идеалами даже в такой ситуации, — обе звали Хейнкеля.

К сожалению, у него не было сил ответить ни на один из этих голосов. Он едва дышал, борясь из последних сил только за то, чтобы не захлебнуться собственной кровью и желудочным соком.
Да и к тому же, все эти «прекрати» и «не убивай» не имели смысла, если они были адресованы Хейнкелю, а не Маркосу, который превратил его в рваную тряпку.

Должно быть, даже Маркос был взбешён до крайности. Или его терпение окончательно лопнуло.
И раньше Маркос смотрел на него с презрением, но уже давно он не подавлял его физически с такой силой.
Сегодня, в его глазах, Хейнкель, таскающий за собой кандидаток на трон для своих грязных интриг, выглядел идеальным, удобным злодеем. Наконец-то он мог законно обрушить на него весь накопившийся за эти дни — нет, за долгие годы — гнев.

Поэтому, даже когда Хейнкель уже не сопротивлялся и ничего не мог сделать, он продолжал так настойчиво...

— Уже слишком поздно, идиот.

Прищёлкнув языком, Маркос шагнул вперёд.
Идёт кулак. В тот момент, когда его сознание уловило это, порыв ветра от кулака ударил его в висок. С раздробленной скулой его тело развернулось в воздухе и снова врезалось в стену коридора, на этот раз в противоположную.
Маркос схватил его за воротник, рванул на себя и всадил колено в спину. Позвоночник, таз, рёбра — кости захрустели, ломаясь, и Хейнкель обильно выплюнул кровь.

— О-о, а-а...

Маркос перехватил руку Хейнкеля, которая болталась, проливая кровь, резко выпрямил её и нанёс удар снаружи по локтевому суставу. Из сломанной руки, прорвав кожу и мясо, вылезла белая кость.

— У-у, а... го-о...

В рот, открытый для мучительного крика, Маркос засунул руку.
Затем он силой разжал кулак внутри рта, и с глухим хрустом челюсть Хейнкеля вылетела из суставов. Несколько коренных зубов сломались, а на виски и затылок градом посыпались удары железных кулаков и локтей.

— Кх...

Половина затуманенного зрения померкла. Возможно, глаз лопнул.
Нос раздроблен, во рту кровавое месиво, рука сломана, внутренности разорваны, на теле не осталось живого места, не залитого кровью.

Какая настойчивость. Это нельзя было назвать просто «безжалостностью» или «беспощадностью».
Это было нечто более жестокое, нечто, от чего хотелось отвести взгляд, превосходящее простое убийство или пытку. Неужели Маркос потерял себя от гнева? Не похоже, чтобы он был из тех, кто способен так остервенело избивать труп уже побеждённого противника.

Тогда почему он продолжает бить, пинать и топтать?
Против Хейнкеля, у которого уже давно, да и с самого начала, не было ни малейшего желания сопротивляться...

— ...Даже после всего этого ты всё ещё пытаешься обнажить меч?

...
......
.........Что?

— ...

Хейнкель совершенно не понимал, о чём говорит Маркос.
Он не собирался обнажать меч, у него не было на это ни капли сил. И вообще, его правая рука была сломана в локте, кисть раздроблена, а все пальцы вывернуты в неестественных направлениях.

Его лицо было разбито в месиво, правая половина зрения погрузилась во тьму, он ничего не видел. Захлёбываясь кровью во рту, он едва дышал сквозь щели между зубами со звуком умирающего человека. Спрашивать о боевом духе у того, кто едва цеплялся за жизнь, было бессмысленно.

В своём неполном поле зрения он видел Маркоса, покрытого брызгами крови Хейнкеля. За ним стояли две девушки, которых заставили смотреть на это одностороннее насилие: у одной лицо застыло от ужаса, а другая, с огромными глазами, полными слёз, молилась, сцепив руки на груди.
По их виду было ясно, насколько чудовищным было это зрелище.

И тут...

— А?

Услышав тихий звук, заставивший завибрировать барабанные перепонки, Хейнкель невольно издал звук из горла.
Звук исходил от его пояса, от любимого меча, висевшего на надёжно закреплённой портупее. Тихий, чистый звук лезвия, скользящего по ножнам.

— ...

Левая рука, которую он оберегал, несмотря на сломанную и раздробленную правую руку, разбитое лицо, разорванные внутренности, кровавую рвоту и понос, — вытягивала меч.

*А, вот оно что...*

Всё оказалось очень просто.
Маркос вовсе не был презренным человеком, нарушающим рыцарский кодекс, который продолжал бы избивать лежачего, не способного сопротивляться противника.

Просто Хейнкель всё ещё стоял на ногах.
Просто он всё ещё пытался вытащить меч.

*Всё ещё...*

— ...Всё ещё хочешь корчить из себя рыцаря, а, Хейнкель?

△▼△▼△▼△

— ...

Хриплое дыхание через разбитый, окровавленный нос глупо разносилось по коридору, где повисла гнетущая тишина.
Слов не было, но тишины тоже. Он корчил из себя рыцаря, хотя даже не имел права так называться.

Но он всё равно вытащил меч. Ради чего? Подходящего ответа не было.
Только где-то на задворках своего истерзанного тела и угасающего сознания он что-то слышал.

Не звуки этого мгновения.
А...

*— Я останусь с тобой, Хейнкель.*

Голос безответственной женщины, всплывающий в голове, откуда мысли вытекали вместе с кровью.
Голос глупой девчонки, не умеющей разбираться в людях, которая уверяла, что останется рядом с ним, даже когда он угрожал, что это лишит её всего.

*— Поздравляю вас.*

Голос, произносящий слова поздравления.
Не сарказм и не ирония, а голос, искренне радующийся его положению и пути.
Голос, который впечатался в его сердце, принадлежавший человеку, знавшему, ради чего обнажают меч, но лишённому свободы следовать этому пути.

*— Какой же вы милый, Хейнкель!*

Голос, который он любил.
Голос, далёкий, звучащий где-то там, голос, который он просто до безумия любил и который навсегда остался в его душе.

Голова, сердце, душа... Что ещё нужно?

— О, о-о-о...

Вместе с беззвучным рёвом останки его идеалов, давно уже мёртвые, но пропитанные годами тренировок, заставили левую руку Хейнкеля двигаться.

Не было ни правильной стойки, ни шага вперёд. Это был взмах, который даже язык не повернулся бы назвать ударом меча — его просто швырнуло весом оседающего тела.
Но этот удар действительно достиг толстой шеи Маркоса.

— ...

Суровое лицо Маркоса, достойное его прозвища «Скала», слегка прищурилось.
Удар достиг цели. Маркос даже не попытался обнажить свой меч или отбить удар латной рукавицей. Лезвие просто уткнулось в серую каменную плиту, покрывшую кожу на его толстой шее.
Шея, мощная, как ствол дерева, была защищена многослойным каменным панцирем, и эта толстая каменная броня с лёгкостью остановила стальной клинок.

Полетели искры.
Лезвие отскочило, и отдача прошла через левую руку Хейнкеля. — На каменном панцире, покрывавшем шею Маркоса, осталась лишь одна тонкая белая царапина.

— Конец.

Кулак вонзился в беззащитное тело Хейнкеля, открывшееся после удара.

— ...

Он даже не почувствовал боли.
В тот момент, когда кулак коснулся его, поле зрения резко изменилось, а мир начал сменять тьму на свет и обратно. Хейнкель понял, что кувыркается в воздухе, только когда его тело содрогнулось от удара о стену, и он окончательно рухнул, разбросав ноги.

Наполовину вдавленный в потрескавшуюся стену, он тяжело осел. В его безвольно опущенной левой руке с пронзительным звоном качнулся меч, слабо ударившись об пол.
На этот раз ни пальцы, ни веки, ни язык — ничего не шевелилось.

— ...

Один шаг, второй, третий — послышались приближающиеся шаги.
Ощущая кожей, как Маркос медленно идёт по коридору, Хейнкель был готов встретить свой неумолимо приближающийся конец.

Всё кончено. Так вот оно как. Это и есть конец.
Кто бы мог подумать, что именно Маркос положит этому конец. Этому ужасно глупому существованию.
И мысль о том, что от этого ему даже не станет легче, показалась ему до глубины души абсурдной...

— ...пркрати.

Тонкая спина, пробежавшая мимо Маркоса, встала прямо перед Хейнкелем.

— Нет, не прекращу. И не подумаю.

Широко раскинув руки, девушка встала перед Маркосом, словно защищая Хейнкеля.
С мертвенно-бледным лицом, с щеками, мокрыми от слёз, которые она не могла сдержать, стуча зубами от подавляющей звериной ауры Маркоса, она всё равно стояла.
Фьоре стояла, защищая истерзанного Хейнкеля.

— Отойдите, госпожа Фьоре.
— Н-нет. Не хочу. Я никуда не уйду. Я не сдвинусь с этого места.
— Этот человек вас использует.
— Нет! Это не так! Это я его об этом попросила!

На тихие слова приближающегося Маркоса Фьоре ответила громким голосом, словно пытаясь подбодрить саму себя.
*Подожди, прекрати, не говори больше ничего*, — кричало сердце Хейнкеля. Но было поздно.

— Это я попросила его помочь мне спасти Эмилию и Фельт, придумать, как вызволить их из замка!
— ...
— Хейнкель много раз пытался меня отговорить! Он убеждал меня сдаться. Говорил, что я потеряю и статус кандидата на трон, и титул «Святой»! И всё равно!
— ...
— И всё равно я попросила его. Хейнкеля. — Моего рыцаря.

Чем больше она говорила, тем меньше дрожал её голос.
Какая наивная девчонка. Неужели она правда верит, что можно прогнать страх, просто повысив голос?
Но факт оставался фактом: Фьоре выпрямилась, вытерла слёзы и прямо посмотрела в глаза противнику.

— Этот человек не рыцарь. Он «Отступник меча», который сам отрёкся от своего звания.

Маркос был прав.

— Нет, это не так. Этот человек — мой рыцарь. Настоящий рыцарь, принесший клятву.

Фьоре ошибалась.

— ...

Фьоре и Маркос сверлили друг друга взглядами, не желая уступать ни пяди.
Разница в росте, возрасте, силе — во всём была непреодолимая пропасть, но первой опустила глаза вовсе не Фьоре. А Маркос.

— Вот как.

Короткий ответ прозвучал так, будто капли дождя раскололи древнюю скалу.
Сказав это, Маркос медленно разжал крепко сжатый кулак. Затем он открыл рот, чтобы что-то произнести, но тут...

— На этом всё.

Звонкий голос, чистый, как серебряный колокольчик, эхом разнёсся по разорённому коридору.

△▼△▼△▼△

— Эмилия...

Фьоре в оцепенении пробормотала это имя, обернувшись на голос в конце коридора.
К сожалению, умирающий Хейнкель не мог даже повернуть голову. Но звонкий стук каблучков и едва ощутимая волна холода подсказали ему ответ на вопрос о личности незваной гостьи.
Вскоре в угол зрения Хейнкеля попала девушка с длинными развевающимися серебряными волосами — Эмилия, которая открыла запертую дверь и вышла в коридор.
И это было...

— Блин, ну и дела. Просто прошмыгнуть мимо него до двери стоило мне половины жизни.

Это была заслуга Фельт, которая ругалась, стоя рядом с Эмилией.
В тот момент, когда Фьоре бросилась защищать Хейнкеля, Фельт воспользовалась заминкой Маркоса и подскочила к двери комнаты, где находилась Эмилия.
Она вывела её и показала всю эту картину. — Хотя неизвестно, что об этом подумала сама Эмилия.

— На этом всё, господин Маркос. Хоть Хейнкель и обладает невероятно крепким телом, если вы продолжите, он умрёт. А этого я никак не могу допустить.
— Даже если этот глупец намеревался использовать вас, госпожа Эмилия?
— Даже если так, всё равно нельзя. К тому же, Фьоре только что изо всех сил пыталась объяснить, что это не так. Верно?

Эмилия посмотрела на Фьоре. Поражённая Фьоре пришла в себя и поспешно закивала.

— Д-да, верно! Хейнкель не собирался использовать Эмилию или Фельт! Если кто и стоял за всем этим, так это я!
— Не усложняй, говоря такими словами! Короче, старик не собирался причинять вред ни нам, ни сестрёнке Эмилии.
— Да, не собирался!

Эмилия и Фельт встали по обе стороны от Фьоре, и та, словно получив поддержку целой армии, уверенно указала пальцем на Маркоса.
Фактически, три кандидатки на трон выстроились в ряд. И они противостояли командиру Королевской гвардии, защищая израненного Хейнкеля.
Это было совершенно...

— Чтобы на командира Королевской гвардии ополчились сразу три кандидатки на трон — зрелище, которое внушает надежды на будущее.

Этот голос принадлежал новому участнику сцены, и он не принадлежал ни одной из кандидаток, ни Хейнкелю, ни Маркосу.
Шаги раздавались из той же комнаты, откуда вышла Эмилия. Вместе с ней там была заперта...

— Госпожа Рам.
— Вы знатно постарались, господин Маркос. Хотя ради сегодняшнего дня я переписала формулы заклинаний, после такого шума неудивительно, если нас кто-нибудь заметит. Вы в своём уме?
— Я сдерживался как мог, но с такими результатами оправданий у меня нет.

На медленное покачивание головой Маркоса горничная с розовыми волосами — старшая сестра близняшек, которой благоволила Присцилла, — Рам презрительно фыркнула.
Эмилия, услышав их обмен репликами, нахмурилась.

— Э-э, из вашего разговора кажется, что Рам и господин Маркос очень хорошие друзья...
— Нет, это недоразумение, госпожа Эмилия. Очень хороший друг господина Маркоса — не Рам, а господин Розвааль. Они, говорят, лучшие друзья уже пятнадцать лет.
— Это звучит двусмысленно, поэтому позвольте мне внести ясность. То, что мы знакомы пятнадцать лет, — правда, но называть нас лучшими друзьями — значит оскорблять мою честь.
— А, этот ответ звучит в точности как у друзей Розвааля...
— Т-так, погодите-ка! Какого чёрта вы вдруг решили мило поболтать, эй!

Фельт, вклинившись со стороны Эмилии, прижавшей палец к губам, указала на абсурдность ситуации.
Затем она ткнула пальцем в раздавленного Хейнкеля.

— Этот скалолицый ещё пару минут назад избивал старика с намерением убить. И вот во что он его превратил. Что вообще происходит?
— Действительно. Мне нужно кое-что уточнить... Госпожа Фьоре, то, что вы сказали ранее, — правда? Вы проникли в замок, чтобы спасти госпожу Эмилию и госпожу Фельт?
— Э? Д-да! Я пришла спасти вас. Мы тщательно разработали план: Фельт удалось вывести, и на этой волне мы пришли за Эмилией...
— Понятно. — Это была ваша собственная идея?
— План мы разрабатывали вместе с Хейнкелем. Но инициатива исходила от меня.

Приложив руку к груди, Фьоре сделала признание, показывая, что ей больше нечего скрывать.
В её ответе не было ни капли стыда — скорее казалось, что она рада выговориться, отчего и Рам, и Маркос нахмурились.
Увидев реакцию этих двоих, Фьоре нерешительно произнесла:

— Я ещё не до конца всё поняла, но... могу я вылечить Хейнкеля? Никто же не против? Даже если будете против, я всё равно это сделаю.
— Да, конечно, лечи его. Скорее... А, но тут магия исцеления может плохо сработать. Здесь стоят блокировки на магию...
— Фу-фу, не волнуйся, всё в порядке. Моё Таинство — это не магия.

С этими словами Фьоре присела прямо перед Хейнкелем. Он чувствовал её взгляд совсем близко, но не мог даже пошевелиться, чтобы сказать хоть слово.

— Тебе не нужно ничего говорить. Твои действия стали лучшим доказательством.

*Не понимаю. Что Хейнкель мог доказать?*

— ...

Непонимающий Хейнкель почувствовал лёгкое прикосновение руки Фьоре к своему лицу. От этого касания начало разливаться мягкое, тёплое чувство.
Оно действительно отличалось от исцеляющей магии. — Если это и есть Таинство Церкви Божественного Дракона, то оно, приносящее иные результаты, нежели магия, возможно, способно достучаться до того, что казалось недостижимым.
Хейнкель размышлял об этом, пока его тело исцелялось.
И пока они были заняты этим...

— Значит, сестрёнка Эмилия, этот маркграф и скалолицый — друзья, и что же они задумали с этой горничной?
— Это может показаться невероятным, но... сегодня я тоже прибыл сюда с намерением вызволить госпожу Эмилию и госпожу Фельт из королевского замка.
— ...Э?! Господин Маркос, вы хотели нас спасти?
— Да, — тяжело кивнул Маркос, и Рам, скрестив руки на груди, добавила:

— Господин Розвааль заранее наказал мне: если в столице что-то произойдёт, обращаться к господину Маркосу. Он сказал, что тот обязательно поможет... Поэтому Рам позволила себя арестовать вместе с госпожой Эмилией.
— Я не говорил, что помогу «обязательно». Всё зависит от обстоятельств. В моём положении нежелательно отдавать предпочтение одной из кандидаток. Но в данном случае ситуация иная.
— Значит, ты решил, что ситуация требует твоего вмешательства на нашей стороне.
— Именно так. Для этого я сократил охрану в этом крыле до минимума, чтобы как можно дольше скрывать происходящее...
— И Рам помогла изменить формулы, ограничивающие магию на этом этаже. Часть эффекта была направлена на то, чтобы звуки происходящего здесь не проникали наружу.
— А, теперь понятно. Значит, этот скалолицый мог дубасить старика от души, и никто бы не прибежал на шум.

Фельт кивнула, сопоставив факты и наконец-то во всём разобравшись. Фьоре, прислушивавшаяся к разговору, не прерывая Таинство, робко спросила:

— И-извините? Но тогда почему господин рыцарь-командир так сильно избил Хейнкеля...
— Бессмысленный конфликт, когда союзники дерутся между собой, не так ли?
— Я так не считаю. Ни то, что это был бессмысленный конфликт, ни то, что этот человек — союзник.
— ...

Фьоре с болью посмотрела на Маркоса, который резко и безапелляционно отказался признавать Хейнкеля союзником.
Фьоре могло быть обидно, но Маркос имел на это полное право.
Прошлые поступки Хейнкеля не перечеркнёшь парочкой добрых дел.

— Господин Маркос, раз вы готовились нас вызволить, значит, вы пойдёте с нами?
— Я планирую.
— И это нормально для рыцаря-командира? В столице и так неспокойно, а если ещё и командир исчезнет...
— Если для того, чтобы выдавить гной, нужно пустить кровь, я не стану избегать кровопролития. Кроме того, Королевская гвардия не развалится из-за отсутствия одного человека. Я верю, что в сердцах наших рыцарей живёт понимание того, ради чего они обнажают мечи.

Маркос твёрдо заявил, что его решение окончательно.
Услышав это, Эмилия посмотрела на Фьоре:

— Фьоре, мы пойдём с Маркосом. А вы...
— Конечно, я тоже пойду с вами! Я с самого начала так и планировала, к тому же в нынешней столице оставаться небезопасно. А кроме того...
— Кроме того?
— Я хочу, чтобы господин рыцарь-командир понял, что Хейнкель — настоящий рыцарь.
— ...

На этот страстный порыв Фьоре Маркос лишь молча прищурился. Сколько бы слов ни было сказано, за плечами Хейнкеля тянулся шлейф поступков, не заслуживающих доверия.
Фельт почесала в затылке, а Эмилия улыбнулась.

— Да, тогда пойдёмте вместе! Спасибо, Фьоре. Это обернётся для тебя большими проблемами, но ты так старалась ради нас.
— Что ты! Это же само собой разумеется. В конце концов, мы с тобой, Эмилия, лучшие подруги, а с Фельт у нас... как сказать? Отношения сложные, но мы же почти как сёстры! ...Почти как! Сёстры!
— Тебе так понравилось это слово? Зачем два раза повторять...

Под усталый вздох Фельт Фьоре опустила руку и сделала долгий, глубокий вдох.
На её лбу выступил пот, дыхание слегка сбилось, но она кивнула:

— Худшее позади. Хейнкель, сможешь встать?
— ...Прости, но нет.

У него не было зеркала, чтобы оценить свой внешний вид, но он чувствовал, что боль в отбитой голове, сломанных зубах и правой руке значительно утихла.
Впрочем, выносливость тела Хейнкеля была доказана по определённым причинам. Трудно было сказать, где заканчивалось действие Таинства и начиналась собственная аномальная живучесть его тела.
В любом случае, чтобы подняться на ноги, ему потребуется ещё какое-то время...

— Времени на разговоры нет, прошу прощения.

Сказав это, Маркос без церемоний подошёл, с лёгкостью поднял Хейнкеля и грубо закинул его на плечо, как багаж.
При этом он вырвал меч из руки Хейнкеля и вернул его в ножны.

— Господин рыцарь-командир... вы поверили в Хейнкеля?!
— Нет. Просто если понадобится его зарубить, это можно сделать и в другом месте.
— Э-это бесполезно! Даже если вы разрубите его пополам, я склею его обратно своим Таинством!
— Так, хватит! Поспорите потом! Уходим, пока нас не заметили!

Эмилия пресекла перепалку между Фьоре и Маркосом, который тащил Хейнкеля, окинула всех присутствующих взглядом и взяла на себя инициативу.
Каждый из них понимал, что этот шаг отрежет им путь назад. Посмотрев на решительные лица спутников, Эмилия глубоко кивнула.
А затем...

— Нам нужно встретиться с Субару и остальными. Бьюсь об заклад, они там сейчас вытворяют что-то невероятно безрассудное, я так волнуюсь!
— И братец наверняка не хотел бы слышать упрёки от нас, сбегающих из тюрьмы.

Обмениваясь подобными фразами, группа, превосходящая первоначальные планы по численности, покинула замок.
И пока они выбирались наружу...

— Хейнкель просто невероятен. Я так горжусь им!
— ...А мой нос вообще-то сломан.

Всё, что смог ответить скованный болью Хейнкель гордой Фьоре, которая буквально несколько минут назад наблюдала, как его превращают в рваную тряпку.

Если бы эти слова были сказаны тихо, едва слышным, комариным писком, Хейнкель воспринял бы их как минутную слабость Фьоре, уставшей от постоянных неудач.
Он, возможно, даже испытал бы облегчение, поняв, что у этой девушки, всегда выкладывающейся на полную, тоже есть пределы душевных сил.
Однако...

— Прости. Повтори-ка ещё раз.
— Говорю же! Как нам лучше всего устроить побег из замка?
— ...Значит, мне не послышалось.

Её красные глаза ничуть не потускнели, голос звучал звонко, а в самой фигуре Фьоре не было ни намёка на слабость человека, сломленного трудностями.
Видимо, она всё же осознавала, что подобные разговоры не для чужих ушей, поэтому говорила вполголоса, но бунтарский дух, переполнявший её взгляд и тон, скрыть не удавалось совершенно.
Куда только подевалась та кроткая девушка, которой она притворялась перед Тигаром и остальными буквально минуту назад?

— Разумеется, это чтобы усыпить их бдительность. Заведи я такой разговор, Тигар и Сакура и слушать бы меня не стали.
— Ну так ко мне это тоже относится. С чего ты взяла, что я стану это слушать?..
— Но ведь вы, господин Хейнкель, мой рыцарь, не так ли? Вы на моей стороне, а не на стороне Церкви Божественного Дракона! ...Я ведь права?
— О таких вещах не рассказывают тем, в ком сами сомневаетесь.

Фьоре склонила голову набок, а Хейнкель с ожесточением почесал затылок.
Воспринимать всё это всерьёз было глупо, но он понимал: Фьоре хорошенько всё обдумала перед тем, как сказать. Если он сейчас прервёт её и не даст выговориться, кто знает, какую безрассудную авантюру она затеет в одиночку.
Куда разумнее было выслушать её и выпустить пар.

— Во-первых, насчёт побега... Я так понимаю, сбежать ты хочешь вместе с леди Фельт и госпожой Эмилией?
— А? Да, именно! Фух. А я-то уж испугалась, что вы меня предадите, аж сердце ёкнуло. Но раз господин Хейнкель тоже в деле, нам нечего бояться!
— ...И каков же твой план?

Ни о каком «в деле» в такой абсурдной затее не могло быть и речи, но он не стал её перебивать, побуждая продолжать.
За то недолгое время, что они были знакомы, Хейнкель усвоил один урок: если придираться к каждой странности в словах Фьоре, на это не хватит и целого дня.
Совершенно не подозревая о мыслях своего рыцаря, Фьоре усмехнулась: «Хе-хе-хе, рада, что вы спросили», — и тайком извлекла из-за пазухи сложенный лист бумаги.

— Естественно, это не просто спонтанная идея. В последнее время я понемногу изучала замок.

С этими словами Фьоре отодвинула гору писем с отказами на столе и развернула лист.
Это оказался подробный план королевского замка. Она по памяти зарисовала те секторы, куда её пускали во время молитв и подач прошений.
Зоны, доступные для посетителей и лекарей, двери, предназначенные только для персонала замка... Даже на взгляд Хейнкеля, который всё-таки был заместителем командира Рыцарей Королевской Гвардии, схема получилась на удивление точной.
Более того, на нарисованной от руки карте разными чернилами были сделаны пометки, касающиеся охраны: количество рыцарей, которых она видела при каждом визите, время смены караула... Это были плоды настоящей шпионской работы, оправдаться за которую было бы невозможно. И работа эта оказалась куда более тщательной, чем Хейнкель мог себе представить.

— Ты... это...
— Ну как? Теперь вы понимаете, что я настроена серьёзно? Кстати, подслушивая разговоры чиновников, разносящих письма, и служащих замка, я выяснила, что Эмилия и Фельт заперты в восточном крыле. Здорово, правда?!
— О чём ты вообще думаешь?!

Прикрикнув на Фьоре, совершенно не осознающую всей тяжести ситуации, Хейнкель выхватил самодельную карту и безжалостно скомкал её в руке. Фьоре вскрикнула: «А-ах!», но ему было плевать. Найди кто-нибудь эту бумагу — разразился бы грандиозный скандал.
Кандидатка на престол и Святая Церкви Божественного Дракона замышляет измену против королевского замка. А хуже всего то, что это чистая правда.

— Слушай сюда. Забудь об этой бумажке. И о самом плане тоже. Во-первых, он ни за что не сработает. А во-вторых, даже если и выгорит, что дальше?

Это был план, рождённый из детской истерики, и рассуждать о его выполнимости не имело смысла.
Бесспорно, Фельт и Эмилия сейчас в тяжёлом положении, они лишены свободы. Прошения Фьоре раз за разом отклоняются замком и Церковью, что тоже невероятно угнетает.
Но это всё. Текущая ситуация не может длиться вечно. У Королевских Выборов есть чёткие сроки, и затянувшиеся беспорядки в столице приведут к падению авторитета Совета Мудрецов и самого замка.

— Поэтому сейчас нужно просто склонить голову и терпеть. И тогда...
— ...Тогда что? Хотите сказать, если мы просто будем сидеть сложа руки и ждать, тучи над нашими головами рассеются, а законы мироздания изменятся к лучшему уже завтра?

Тихий голос Фьоре насквозь пронзил Хейнкеля, который сквозь зубы цедил слова, всё сильнее сжимая карту в кулаке.
Хотя он в прямом смысле смял плоды её трудов, на её лице не отразилось ни капли обиды. Она пристально смотрела на него.

— Господин Хейнкель, даже если мы будем вести себя тихо, солнце не взойдёт на западе. Мы обязаны действовать. Молитва — деяние священное и благородное, но если сделать её и первым, и последним нашим средством, крылья Дракона не выдержат этого бремени и сломаются.
— ...
— Полтора месяца я делала всё, что было в моих силах. Но если сдамся сейчас, то будет казаться, будто всё это время я лишь искала себе оправдания. Будто я пыталась успокоить себя, Эмилию и остальных, чтобы потом мне сказали: «Ничего не вышло, но спасибо, что старалась»... А я старалась вовсе не ради этого!

Под конец её голос сорвался на крик, и она ударила ладонью по стене. Там, как и везде в королевском замке, красовался великолепный барельеф Божественного Дракона — покровителя Лугуники.
Это служило доказательством того, что Церковь Божественного Дракона почитает и превозносит того же святого покровителя, что и само Драконье королевство.

Фьоре была кандидаткой на трон и Святой Церкви. Другими словами, её статус признавало как само королевство, так и духовенство.
Однако сейчас её намерения явно шли вразрез с интересами обеих этих сил.

— Помните, господин Хейнкель? Я хочу создать мир, в котором можно будет протянуть руку помощи любому, кто в ней нуждается. Это моя главная цель на пути к трону. Любому. Абсолютно любому человеку. Это очень важный момент.
— ...
— Если я, твердящая об этом на каждом углу, сейчас не протяну руку Эмилии и Фельт, оказавшимся в беде, то кто вообще мне поверит? Я бы сама себе не поверила. Ведь слова расходились бы с делом.
— ...Ты хоть понимаешь, что это значит?

Заявлять о своих желаниях вот так — открыто и без стыда, — должно быть, приятно.
Это можно было бы даже назвать геройством. При условии, конечно, если ты чётко осознаёшь, чем жертвуешь ради этого.

— Если ты пойдёшь против замка и Церкви, кем ты станешь? Ты кандидатка в правительницы, Святая. Именно поэтому люди тебя слушают.

Точно так же, как люди не могли игнорировать самого Хейнкеля — каким бы жалким и презренным он ни был — только потому, что он происходил из рода Святых Меча, занимал пост заместителя командира Рыцарей Королевской Гвардии и являлся родным отцом сильнейшего Святого Меча в истории.
Если ты лишишься всего этого, кто станет прислушиваться к словам пустого места?..

— У меня есть вы, господин Хейнкель.

Фьоре произнесла это с такой уверенностью, будто за её спиной стояла целая армия.

Не отрывая руки от барельефа Дракона, которому она так долго посвящала свою веру, она озвучила решение пойти против него Хейнкелю — человеку, одетому в униформу служащей этому самому Дракону Церкви.
Она совершенно не понимала, насколько абсурдным было её решение.
Не понимала, но...

— ...Всё-таки не стоило мне становиться твоим рыцарем.

Вне зависимости от её статуса или полезности, Хейнкель искренне пожалел о том, что взял Фьоре за руку.
Из-за этого ему теперь приходилось выслушивать эти нелепые бредни.
И не только выслушивать, но и помогать девчонке, которой больше не на кого было опереться.

«Поздравляю вас».

В ушах эхом отозвались поздравления Райнхарда, сказанные в коридоре замка.
Райнхард поздравил Хейнкеля с тем, что Фьоре выбрала его своим рыцарем. И Хейнкель не считал это ни ложью, ни лестью. Райнхард не опустился бы до подобного лицемерия.

Но так ли это на самом деле? Разве есть с чем поздравлять?
Если быть чьим-то избранным рыцарем и доверить кому-то свой меч — это повод для радости, то почему тогда у него так сводит желудок, почему так тяжело на сердце, а душа воет от отчаяния?

— Господин Хейнкель? Так что насчёт... того, о чём мы говорили?

Фьоре обратилась к Хейнкелю, который замолчал, закрыв лицо ладонями.
Робко поглядывая на него, она, казалось, высказала всё, что хотела. И теперь ждала вердикта.

Девчонка написала сотню писем, и на каждое получала бесконечные отсрочки. Ей до тошноты надоело ждать. Её сердце жаждало получить ответ прямо здесь и сейчас.
Как бы жестоко это ни прозвучало для Фьоре, Хейнкель ответил:

— Полмесяца.
— А?
— Проникновение в замок — это дело, к которому нужно подходить с максимальной серьёзностью.

С этими словами он развернул на столе скомканную карту. Разгладив бумагу ладонями, он уставился на этот дырявый план, который его подопечная составляла на полном серьёзе.
В таком виде от него не было никакого толку.

— На подготовку и проработку плана уйдёт минимум полмесяца. Расписание караулов и маршруты патрулей наверняка регулярно меняются. Собранную тобой информацию нельзя просто так взять и использовать. Ты же не хочешь оказаться дурочкой, которую поймали из-за того, что она доверилась устаревшим данным?
— ...! Выходит, вы...
— Убери это лицо. Я по-прежнему считаю, что ты идиотка.
— Ну и прекрасно! Раз вы идёте на поводу у этой идиотки, то и сами, господин Хейнкель, тот ещё дурак, верно? Мы с вами — госпожа-идиотка и её верный рыцарь-дурак!
— Дуракам на троне не место. Ты лишишься и статуса, и чести.

Лицо Фьоре на глазах просияло от его слов. Она выглядела так, будто вот-вот запоёт от счастья, поэтому Хейнкелю пришлось снова опустить её на землю.
Они ещё ничего не сделали. Пока что можно было легко отступить.

— Главная глупость этого плана в том, что вне зависимости от успеха или провала, положение всех его участников станет хуже некуда. Само собой, ты лишишься статуса кандидатки. Церковь Божественного Дракона заподозрят в измене, и начнутся массовые проверки. Из Тигара и Сакуры вытрясут всю душу, чтобы узнать, что им известно.

Конечно, у Церкви хватало своих тёмных секретов, и Хейнкель не верил, что одна лишь выходка Фьоре вытащит их все на свет, но сейчас ему нужно было звучать убедительно.

— Если ты начнёшь действовать сейчас, то лишишься возможности помочь тем, кого могла бы спасти в будущем. Разрешение на использование Таинства для жертв в Пристелле тебе больше не выдадут. Тебя на полном серьёзе лишат титула Святой. Это перечеркнёт всё, что ты делала до сих пор. Но даже так...
— ...Я сделаю это.
— ...
— Даже так, я это сделаю. Мои желания продиктованы не тем, что я кандидатка или Святая. К тому же, сколько ни жди...
— Солнце на западе не взойдёт, так?
— Именно!

Фьоре решительно ткнула в него пальцем. Опустив её руку, Хейнкель сделал замечание: «Слишком громко». Девушка в панике зажала рот обеими руками, а он лишь тяжело вздохнул.

Как до этого вообще дошло? Он сам себя не понимал. Но, глядя на энтузиазм Фьоре, Хейнкель чувствовал, что уже не в силах разжать однажды взятую руку.

«Неужели я... всё ещё хочу играть в рыцаря?»

Этот вопрос он задавал себе и раньше. И, как и в прошлый раз, ответа у Хейнкеля не нашлось.

△▼△▼△▼△

Последующие полмесяца Хейнкель скреб по сусекам своей памяти, выуживая знания, полученные в роли заместителя командира Рыцарей Королевской Гвардии — должности, которая большую часть времени была лишь номинальной.

Он тайком вынес из архива рыцарского ордена старый план замка с указанием путей эвакуации на случай чрезвычайных ситуаций. Наложив его на нарисованную от руки схему Фьоре, он начал разрабатывать реалистичный маршрут побега.
Сопровождая Фьоре на сто десятую и сто двадцатую личную подачу прошения, он фиксировал расстановку рыцарей и время смены караула по бою часов, вычисляя часы, когда охрана была наименее бдительной. Сопоставляя свои знания о навыках и характере отдельных рыцарей, он подбирал идеальный день для операции.

— Зеол, конечно, мерзкий ублюдок, кичащийся своей родословной, но в последнее время ему доверяют важное восточное крыло... Нашёл к кому подлизаться?

Этот человек привык использовать свой рыцарский статус и происхождение как оружие, вместо того чтобы полагаться на навыки владения мечом или профессиональную этику.
Иными словами, он был ухудшенной версией самого Хейнкеля. Впрочем, по части пренебрежения обязанностями и лени Хейнкель оставлял Зеола далеко позади. Зеол хотя и не блистал талантами, всё же худо-бедно выполнял свою работу.
Хейнкеля же не выгнали из ордена исключительно благодаря силе его фамилии.

— Впрочем, расписание караулов не составляют в расчёте на то, что кто-то будет спать на посту.

Охрану восточного крыла, где содержались столь важные пленницы, как Фельт и Эмилия, доверили Зеолу и его прихлебателям просто потому, что это считалось достаточным.
Иными словами, пленённые Фельт и Эмилия вели себя весьма примерно. Или же им создали условия, при которых у них не было иного выхода.
И это касалось не только их, но и Райнхарда, который беспрекословно подчинялся приказам замка, оставив свою госпожу.

— ...В худшем случае, даже если леди Фьоре заявится к ним, они могут просто отмахнуться от её помощи.

Если Фельт и Эмилия добровольно терпели заключение из-за каких-то скрытых обстоятельств, они могли не согласиться на побег, даже если бы им предложили идеально подготовленный план.
В таком случае из-под их ног не просто выбили бы стремянку — её бы подожгли. Оставалось бы либо сгореть заживо, либо прыгать вниз, рискуя разбиться. Смерть или переломы гарантированы.
Но в ситуации, когда прямые встречи были запрещены, докопаться до этих гипотетических «скрытых обстоятельств» было попросту невозможно.

— Не хотелось бы делать слепые ставки, оставляя такую огромную дыру в плане, но...

Полмесяца — срок, который установил сам Хейнкель. Конечно, если риски окажутся слишком высоки, разумнее было бы отложить операцию.
Но даже будь у них в запасе целая вечность, безупречного плана не существует в природе.

Пока Хейнкель тратил эти полмесяца на подготовку, усилия Фьоре вызывали неподдельное уважение.

Излишне говорить, что врать Фьоре совершенно не умела.
Если она что-то задумывала, это тут же отражалось на её поведении и словах, вызывая немедленные подозрения. Хейнкель опасался, что она не сможет утаить это от Тигара и Сакуры, знавших её так долго.
Но Фьоре блестяще справилась, разыгрывая свою обычную роль настолько естественно, что могла обмануть даже самого Хейнкеля, знавшего всю правду.

Она выполняла свои ежедневные обязанности, подавала прошения о допросе двух пленниц, добивалась разрешения на использование Таинства для жителей Пристеллы, писала письма и приходила лично. И каждый раз, получая очередной отказ под видом «отсрочки», она по-настоящему плакала, злилась и стояла на своём.
Было очевидно, что она так усердно держала себя в руках лишь благодаря тому, что Хейнкель установил сроки и поддержал её задумку.

Он не мог обмануть это доверие.
Как Хейнкель и планировал, за полмесяца все приготовления были завершены.
Повод для визита в замок, время с минимальной охраной, диверсия для отвлечения внимания, маршрут к запертым пленницам, пути отхода с ними, а также эвакуация тех, чьё присутствие в столице могло стать уязвимостью.

То, что полмесяца назад было лишь безрассудной идеей на бумаге, превратилось в план, единственной платой за который требовалось мужество. По стечению обстоятельств, день осуществления плана совпал с ровно двухмесячной годовщиной клятвы верности между рыцарем и его госпожой.

В светлеющем небе над столицей раздался звон колокола, возвещающий об утренней молитве.

Исполнив свой ежедневный долг Святой на утренней службе, Фьоре стояла перед главными воротами королевского замка, сжимая в руках своё сто пятидесятое по счёту прошение.

— ...Написать пятьдесят писем за полмесяца — это уже перебор.
— Ерунда, круглая цифра ведь приносит удачу! Господин Хейнкель так тщательно продумал план, что и я не пожалею никаких усилий ради его успеха!
— Каких ещё усилий? Что ты несёшь?

Как обычно, её старания были направлены куда-то не туда, но энтузиазма ей было не занимать.
И впрямь, в отличие от Хейнкеля, который с каждым днём чувствовал всё возрастающую тяжесть на душе, лицо Фьоре, казалось, сияло всё ярче. Разница в выдержке была налицо.
Так или иначе...

— Нервничаешь?
— Ещё как! Сердце так и норовит выпрыгнуть из груди!
— Как выпрыгнет, глотай обратно. И смотри не оброни его в замке.
— Само собой. Мало ли кто подберёт, да и нашедшего жалко будет.

Эта привычная шутливая перепалка лишь подчёркивала её поразительное хладнокровие.
Понимая, что сейчас нельзя давать задний ход, Хейнкель с тяжёлым сердцем поднял взгляд на замок.
Ему доводилось бывать здесь бесчисленное множество раз: по долгу службы в качестве заместителя командира и сопровождая Фьоре как её рыцарь. Но вот проникать в замок со злым умыслом ему предстояло лишь во второй раз за всю жизнь. Спустя долгих пятнадцать лет.

— Я дала Тигару и Сакуре поручение. Всё это время я так хлопотала об обустройстве лечебницы, что они точно ничего не заподозрят.
— Нам повезло, что всё уложилось ровно в полмесяца. ...Пока мы ещё можем всё отменить.
— Хватит проверять мою решимость. В писании сказано: «Мудрец распутывает сложное, святой чтит простое. Но закон Дракона лаконичен: любить, защищать, верить. Нет мудрости глубже этой, и нет ей равных!»
— Не лучшие слова для той, кто вот-вот пойдёт против Церкви.

Хейнкель лишь пожал плечами, глядя на Фьоре, которая с таким невозмутимым видом сыпала цитатами, при том что часть её убеждений неразрывно связывала её с учением Церкви Божественного Дракона.
Пути назад не было. И словно в подтверждение этому...

— Благодарю за ожидание. Проходите, пожалуйста.

Стражник, проверивший цель их визита и личности, поклонился, и тяжёлые ворота отворились. Фьоре шагнула вперёд, а Хейнкель шёл на полшага впереди неё.

Прикрываясь обречённым на провал прошением, госпожа и её рыцарь открыто, через главные ворота, вошли в замок, намереваясь бросить ему вызов.

△▼△▼△▼△

План осуществлялся гладко. Даже пугающе гладко.

— Всё это благодаря моим и Эмилии добрым делам. Не иначе как они перевешивают все ваши гнусные поступки, из-за которых вы, господин Хейнкель, так любите заниматься самобичеванием.

Такова была реакция Фьоре на то, что события развивались строго по их договорённости.
Звучало это не слишком приятно, но раз уж всё шло как по маслу, Хейнкель не стал спорить. Да и жаловаться на то, что план работает, было бы глупо.

Как и всегда, в этот день Фьоре под предлогом прошения о допросе обошла Совет Мудрецов и высших аристократов. И, как и всегда, её отфутболили пустыми отговорками.
Фьоре возмущалась совершенно искренне, без всякой фальши, и Хейнкель, под предлогом необходимости успокоить разозлённую госпожу, увёл её от чужих глаз, свернув на заранее спланированный маршрут.

— А? Хейнкель?

Избегая патрулей, они добрались до дальнего конца восточного крыла. Перед нужной дверью стояли двое стражников, одним из которых оказался длинноволосый рыцарь Зеол Зандрик — человек, с давних пор ненавидевший Хейнкеля, что, впрочем, было взаимно.
Зеол и его прихлебатель-рыцарь в изумлении вытаращились на Хейнкеля, быстрым шагом идущего по коридору, и следовавшую за ним Фьоре.

— Какого чёрта ты здесь забыл...
— Потому что сегодня твоя смена.

Зеол на мгновение замер в замешательстве, и этого оказалось достаточно.
Хейнкель молниеносно присел, исчезнув из поля зрения противника, схватил вытаращившего глаза Зеола за запястье, рванул на себя и нанёс сокрушительный удар в открытое горло, лишив того возможности издать ни звука.
Выбив ноги у захрипевшего Зеола, Хейнкель обрушил его на пол. Второй рыцарь даже не успел выхватить меч, как Хейнкель ударил его эфесом в солнечное сплетение, а следующим ударом вырубил окончательно.

Затем он повернулся к Зеолу, который, держась за горло, стоял на четвереньках.

— Ты... совсем... рехнулся?
— Давно хотел тебе сказать: раз уж ты рыцарь, либо стригись, либо собирай волосы.

Бросив это задыхающемуся Зеолу, Хейнкель точным ударом по затылку отправил его в нокаут и оттащил тела двух стражников в сторону.
После этого он тяжело выдохнул. Теперь уж точно — мосты сожжены.

— Спасибо хоть, что это был Зеол...

Бить добросовестных рыцарей, исполняющих свой долг, было бы всё же чересчур совестно.
Тот факт, что это оказался человек, которого Хейнкель искренне недолюбливал, служил хоть каким-то оправданием. Отодвинув тела к краю коридора, он позвал: «Леди Фьоре».

— В ближайшее время сюда никто не сунется, но сейчас начнётся самое важное. От того, как быстро мы уговорим леди Фельт и госпожу Эмилию... Что случилось?
— Н-нет, просто... я впервые видела, как вы, господин Хейнкель, дерётесь. Меня аж дрожь пробрала. А мой рыцарь, оказывается, силён!
— ...Я просто застал его врасплох. Сильный рыцарь вообще бы не расслаблялся.

В этом, по мнению Хейнкеля, и крылась разница между рыцарем лишь на словах и истинным воином.
Ему просто повезло с внезапной атакой. Если Фьоре по ошибке примет это за его истинную силу, её жизнь окажется в ещё большей опасности.
Предупредив её, он...

— ...

Медленно приоткрыв дверь, Хейнкель осторожно заглянул внутрь.
Несмотря на то, что это было фактическое заточение, официально оно считалось защитой. Охраны внутри быть не должно, но Хейнкель, заслоняя Фьоре спиной, не ослаблял бдительности.
Увидев лицо Хейнкеля, обитательница комнаты широко распахнула глаза.

— ...Вот уж кого не ожидала увидеть. Сразу предупреждаю, рожу твоего сынка я уже давно не видела.
— ...Знаю. Мы-то с ним то и дело пересекаемся.

Хейнкель скривился — первая же фраза была о Райнхарде.
Впрочем, это было ожидаемо. Если и существовала общая тема для разговора между Хейнкелем и ней — Фельт, — то это, естественно, был его сын.
Внезапно из-за спины Хейнкеля, не в силах больше терпеть, высунулась Фьоре.

— Господин Хейнкель, всё в порядке? Уже можно? Там никого нет?

Абсолютно не задумываясь об осторожности, Фьоре в прямом смысле засунула голову в комнату. Встретившись с ней взглядом, Фельт откровенно скривилась.

— Вы и так заноза в заднице, а тут ещё припёрлись, пока я под замком...
— Имейте хоть каплю уважения. К вам пришла сама «госпожа» Фьоре.

Честно говоря, реакция Фельт была вполне ожидаемой, да и Хейнкель был с ней солидарен, но положение и роль рыцаря обязывали его сделать это замечание.
Но тут вмешалась Фьоре: «Ну-ну-ну!»

— Всё в порядке, господин Хейнкель! Мы с Фельт обе понимаем, что спорить на этот счёт бессмысленно. Куда важнее перейти к делу!
— Не ори. К делу?

Одернув Фьоре, Фельт подозрительно оглядела их обоих.
Похоже, она уловила суть сказанного. При всём своём дурном воспитании она была весьма сообразительной. Неужели в ней действительно течёт кровь королей Лугуники? Хотя нет, если судить по королевской крови, то беззащитность Фьоре выглядела куда более типично.

Пока Хейнкель предавался размышлениям, которым сейчас было явно не место, Фьоре энергично закивала:

— Ещё к какому делу! К судьбоносным решениям! Я подумала, что у тебя, Фельт, уже лопается терпение. Вот у меня — лопается! Ну как, угадала?
— ...Ну, отрицать не стану. Но то, что оно и у тебя лопается...
— Давай сбежим. Я, ты, Эмилия — все вместе.

Прямолинейно, без обиняков, с места в карьер.
Услышав столь безрассудное предложение, Фельт молча уставилась в потолок.

— Что сестрёнка Эмилия, что ты... Что с вами не так, кандидатки на престол?
— А? В каком смысле?!
— Да в том смысле, что в моей голове сестрёнка Эмилия тоже уже вовсю готовилась к побегу из тюрьмы. Что за коллективный разум такой?
— Наверное, это... потому что мы с Эмилией лучшие подруги? Ах... Фельт, я и не думала, что ты нас так воспринимаешь...
— Эй, дядя, ты ведь не доверил весь план этой наивной дурочке?

Уставясь на Фьоре, которая смущённо прижимала руки к раскрасневшимся щекам, Фельт перевела взгляд на Хейнкеля.
Учитывая их отношения, ей вряд ли вообще хотелось с ним разговаривать, но Хейнкель оценил её готовность использовать даже самые неприятные инструменты, когда того требовала ситуация.

— Не скажу, что тебе не о чем беспокоиться, но на подготовку ушло немало времени. Мы выяснили численность охраны и пути патрулирования. Отступать будем по старому тайному ходу для королевской семьи. Убежище после побега из замка и пути отхода из столицы тоже готовы.
— Ого, а ты не промах, оказывается.
— Верно, господин Хейнкель у нас молодец! Но-но, не забывай, что первой идею побега предложила я!
— Этим не хвастаться надо, а стыдиться этого.
— Э-э-э?!

Фьоре недовольно надула губы, искренне не понимая, почему её не похвалили.
Тем временем Фельт скрестила на груди худые руки и, постукивая пальцем по предплечью, задумалась на добрых десять секунд. Наконец она кивнула: «Ладно».

— По рукам, я в деле. Я и сама уже собиралась действовать. Правда, план был простой: придушить того, кто принесёт жратву, забрать ключи с мечом и валить. А там, глядишь, и сестрёнку Эмилию по пути найду. В общем, чистая импровизация.
— Импровизацию вряд ли можно назвать планом...
— У меня ни снаряжения, ни инфы не было, так что без вариантов. И раз уж всё это само пришло ко мне на ножках, грех упускать такой шанс.
— Вот видите! Я так и знала, что Фельт согласится! Я же говорила, господин Хейнкель. Именно это мне в ней и нравится!
— Да и меня твоя прямота уже не так бесит.

Поддавшись задору Фьоре, Фельт расплылась в улыбке, обнажив клыки.
Судя по слухам, между ними должны были быть натянутые, враждебные отношения. Но, похоже, готовность пойти на любые меры ради великой цели объединила их.

— У меня от этого потом наверняка заболит голова, но сейчас не до этого. Идём за мной. Госпожа Эмилия находится на верхних этажах. Там установлены специальные барьеры для блокировки магии, так что...
— А что с Райнхардом?
— ...

Хейнкель собирался было действовать, обрадованный тем, что согласие получено, но этот неизбежный вопрос заставил его запнуться.

— Этот придурок в курсе? Или он снаружи нас ждёт?

Фельт пыталась говорить небрежно, но её голос предательски понизился.
Хейнкель знал от их прошлой встречи, что Фельт и Райнхард не виделись уже больше двух месяцев.
Очевидно, что Фельт не по своей воле оказалась взаперти. И как она теперь относится к рыцарю, который бросил её в таком положении?

— Не знает. Ему ничего об этом не известно.
— ...
— Мы его в это не впутывали. К тому же, дойди до него слухи об этом, ни я, ни леди Фьоре не стояли бы сейчас здесь.

И это не было сарказмом или издёвкой — это была чистая правда.

— ...Вот как.

Фельт наверняка поняла смысл слов Хейнкеля, но ответила кратко, не выказав ни капли уныния или разочарования.
Напротив, когда она открыла глаза, в её алых зрачках полыхал огонь. Ослепительное пламя гнева.
И всё же, подпитывая это пламя своими эмоциями, она смело рассмеялась:

— Тем более мне тут нечего ловить. Аж руки чешутся стереть эту самодовольную ухмылку с его рожи. Валим отсюда, и побыстрее!
— ...
— Чё вылупился? Есть претензии?
— ...Нет.

Хейнкель бросил это сухо, чтобы скрыть нахлынувшие в этот миг чувства.
Честно говоря, он понятия не имел, кто свёл Райнхарда и эту девочку. Какой в этом был замысел, к какому финалу всё должно было привести — всё это оставалось для него загадкой.

Но сейчас он поймал себя на мысли: если Райнхард и должен был сделать выбор, то это могла быть только она. ...Или всё как раз наоборот?
Выбирала она, а Райнхард был лишь избранным?
И если так...

— Вот это настрой! Быстренько вытаскиваем Эмилию, а с остальным гениальный план господина Хейнкеля разберётся!
— ...

Беспредельно радостный голос Фьоре бесцеремонно разрушил повисшую в мыслях Хейнкеля меланхолию.
Её готовность полностью переложить ответственность на чужие плечи поначалу ошарашила его, но затем напряжение отпустило.
Ломать голову над вещами, на которые он никак не мог повлиять — и тем более не в то время и не в том месте, — было давней дурной привычкой Хейнкеля. Фьоре словно дала ему пинка под зад, напомнив, как это бессмысленно.

— Ничего себе она тебе доверяет. Это точно тот же самый дядя, которого я знаю?
— Тот самый. Если запахнет жареным, я приставлю меч к твоей шее и, прикрываясь тобой как заложницей, пробьюсь наружу.
— Хех, теперь узнаю старого доброго дядю.
— Почему вас объединяют такие жуткие разговорчики?

Не обращая внимания на недоумённо склонившую голову Фьоре, Хейнкель оглядел коридор и, убедившись, что тревогу ещё не подняли, кивком приказал им следовать за ним.
К счастью, вопреки его пессимистичным ожиданиям, уговорить Фельт оказалось проще простого. До смены караула оставалось ещё полно времени. «Мы справимся», — подумал Хейнкель, почувствовав уверенность.

— ...

Бросив взгляд через плечо, он посмотрел на идущих следом Фьоре и Фельт.
Две девочки с одинаковыми золотистыми волосами и алыми глазами делили один и тот же титул кандидаток на престол. Чтобы быть избранным и продвигаемым на эту роль, нужна веская причина. И причина эта — благосклонность самой судьбы. И, возможно, она у них действительно была.

— Ступайте тихо.

Хейнкель дал указание — для Фельт излишнее, а вот за Фьоре без него было тревожно, — и они направились на верхний этаж, к комнате, где держали Эмилию.
Хоть Хейнкель и не успел договорить, но комнату Эмилии защищали барьеры, блокирующие магию, а охрана там была куда серьёзнее, чем у Фельт. И дело было даже не в том, что Эмилия превосходила её в бою, а в неискоренимом страхе перед её происхождением.

Но и тут был луч надежды. Надежды на то, что Райнхарда там не будет.

— То, что они заперли кандидаток в одном крыле — их главная ошибка.

Сейчас восточное крыло должно было охраняться строже всего в замке, но именно сюда королевство не могло направить свой главный козырь — Райнхарда.
Всё из-за страха перед тем влиянием, которое Фельт имела на Райнхарда.
Если в дело вмешается Фельт, у королевства не будет уверенности в том, что Райнхард беспрекословно подчинится приказам. Именно поэтому они держали его подальше от восточного крыла.

Столицу всё ещё лихорадило, и под предлогом поддержания порядка Райнхарда и сегодня отправили патрулировать внешние стены, подальше от замка.
Больше половины из отведённого на подготовку полмесяца Хейнкель потратил именно на то, чтобы убедиться в этом. Поэтому Райнхард не придёт.

— Стой.

Добравшись до нужного этажа, Хейнкель выглянул с лестницы в коридор и жестом остановил спутниц.
Они прибыли раньше намеченного, но сейчас была только-только смена караула — бдительность стражи была на пике. Одно неосторожное движение, и их раскроют.
Затаив дыхание, он приготовился, но...

— Господин Хейнкель? По-моему, там никого нет...
— ...

Фьоре, тронув Хейнкеля за плечо и тоже выглянув в коридор, нахмурилась.
Она была права. В коридоре, где должны были стоять стражники, не было ни души, он пустовал. Пройди они прямо по коридору и поверни за угол — и они беспрепятственно доберутся до комнаты, где заперта Эмилия.

— Неужели наши добрые дела и правда сотворили чудо?..
— Странно.
— Такого быть не должно.

Хейнкель и Фельт пришли к единому выводу, оставив трепещущую Фьоре в недоумении.
Пока Фьоре что-то бормотала про то, что «вы ведь мой рыцарь...», Хейнкель еле сдержал желание прищёлкнуть языком.

Звучит абсурдно, но ему было бы куда спокойнее, окажись стража на месте, как он и планировал.
Тех, кто должен быть — нет. Того, что должно быть — нет. Любое расхождение с планом, пусть даже играющее им на руку, сжимало желудок Хейнкеля словно тисками.

Когда в казино тебе раз за разом выпадает случайный выигрыш, только дилетант радуется своей удаче.
Опытный игрок заподозрит, что ему просто позволяют выигрывать. Это было золотым правилом человека, привыкшего проигрывать.

— Оставайтесь здесь.

Приказав девочкам не высовываться, Хейнкель поднялся на этаж.
Осторожно ступая по коридору, он шаг за шагом приближался к месту, где должен был стоять пост. Звенящая тишина била по барабанным перепонкам, а от бешеного стука сердца в груди становилось жарко и больно.

Он сделал ещё один широкий шаг, желая проверить, не была ли эта фантомная боль лишь следствием его трусости... И в этот миг волоски на затылке встали дыбом, а правая рука рефлекторно метнулась к эфесу меча.
Молниеносное движение, продиктованное инстинктом самосохранения, остановилось. Нет, было остановлено. Клинок успел выйти из ножен лишь на дюйм.

— Гх...

Чья-то огромная ладонь накрыла навершие его меча.
Как бы Хейнкель ни напрягал руку, клинок не сдвинулся ни на миллиметр. Он не мог ни выхватить его, ни вставить обратно. Это было такое колоссальное давление, словно на его меч навалился сам замок.

— И что это вы тут делаете, заместитель командира?

И когда он успел здесь появиться?
Как с его-то габаритами и в таких тяжёлых доспехах можно было подойти так незаметно, не издав ни единого звука?

Непостижимая реальность и очередной всплеск неуместных мыслей заставили тело Хейнкеля задрожать до самых глубин души.

Райнхард не пришёл. Его расчёты оказались верны.
Но не стоит заблуждаться. Даже в отсутствие Райнхарда королевский замок Лугуники не просто так слыл неприступной твердыней. И причина тому...
Эта самая причина крылась в нём.

— Вы хоть понимаете, что творите? ...Хейнкель.

В человеке, излучавшем тяжёлую и суровую ауру меча, — в командире Рыцарей Королевской Гвардии, Маркосе Гилдарке.

Безрассудство Фьоре превосходило все его худшие опасения.

— Значит, лекарства лежат на складе, но вы не можете их доставить?
— Да. Из-за страшных пробок драконьих повозок на въезде и выезде из столицы церковные телеги намертво застряли. Если так пойдёт и дальше…
— Лекарства испортятся, а ведь в лечебницах много стариков, для которых пропустить хотя бы день приёма — смерти подобно… Раз так, как насчёт того, чтобы мы сами всё перенесли?
— Э-э?! С-своими руками?!
— Именно! Если драконьи повозки не едут, мы просто выгрузим всё и доставим на своих двоих… Звучит как отличный план, не находите?!

Молодой человек со списком медикаментов в руках, стоявший у входа в Церковь Божественного Дракона, отшатнулся от напора Фьоре, которая уже сжала кулаки, готовясь ринуться в бой.
Восприняв его реакцию как согласие, девушка была готова прямо сейчас умчаться в торговый квартал, но Хайнкель в панике осадил её: «Стой, стой, стой!».

— Леди Фьоре, таким макаром мы до заката провозимся, и даже к завтрашнему утру проблему не решим. Ты же не собираешься всерьёз в одиночку таскать грузы?
— О чём вы говорите, конечно же нет! Вы — мой рыцарь, господин Хайнкель, а значит, мы связаны одной судьбой! Не в одиночку, а вдвоём!
— Ещё чего! Даже если, закрыв на всё глаза, мы решим полагаться на грубую силу, я не позволю леди твоего положения заниматься подобным. Если уж на то пошло, я пойду один.
— Ну не будьте таким букой. Я, между прочим, довольно сильная! В монастыре я часто помогала делать перестановку в комнатах вместо старушек с больной поясницей!
— Я! Вообще! Не об этом!

От яростного рыка Хайнкеля Фьоре, до этого полная энтузиазма, удивлённо округлила свои алые глаза.
Глядя на девушку, чьи глаза сверкали, словно драгоценные камни, Хайнкель лишь раздражённо почесал свою рыжую шевелюру и мрачно обратился к молодому курьеру:

— Эй. Вам же нужно доставить лекарства в лечебницу восточного округа, так? Лечебницы есть ещё на западе и юге, как обстоят дела там?
— На западе и юге? Туда дороги пока свободны, так что перебоев с поставками не предвидится…
— Тогда всё проще простого. Вместо того чтобы тащить лекарства, перевезите пациентов.

Сказав это, Хайнкель выхватил список из рук юноши.
Все названия лекарств были ему знакомы, и он примерно представлял, в каком состоянии находятся пациенты, нуждающиеся в них. С тех пор как его жена погрузилась в вечный сон, он изучил все мыслимые методы лечения всех известных болезней. Благодаря статусу дворянина, живущего в столице, Хайнкель обладал познаниями в медицине, превосходящими знания многих лекарей.

— Конечно, я не осматривал больных лично. Окончательное решение за целителями, но это куда реалистичнее, чем пытаться протолкнуть целую драконью повозку. А пока вы будете оказывать симптоматическую помощь, успеете расчистить дорогу в восточный округ, и следующие поставки пойдут без проблем. Ну, как тебе такой план, леди Фьоре?
— А? Д-да! Точно! Ой, но ведь есть пациенты, которых нельзя перевозить из лечебницы…
— Не может быть, чтобы вся лечебница состояла сплошь из нетранспортабельных тяжелых больных. Соберите один деревянный ящик с самыми экстренными лекарствами, и на первое время этого хватит.
— Поняла! И этот ящик я…
— Эй.
— …А вовсе не я, а вы доставите его! Ведь переноска грузов — ваша работа!

Стушевавшись под свирепым взглядом Хайнкеля, Фьоре с улыбкой повернулась к юноше. Тот, получив список обратно, кивнул:
— Я всё понял, так и поступим. Но в лечебнице…
— Не переживайте. У лечебниц и Церкви Божественного Дракона теснейшие связи! Я немедленно отправлю посланника, чтобы они были готовы и не возникло путаницы. А вы выполняйте свой долг.
— — Есть! Огромное спасибо вам обоим!

Юноша, на лице которого отразилось невероятное облегчение, с чувством выполненного долга низко поклонился и выбежал из здания Церкви. Проводив его взглядом, Хайнкель устало опустил плечи.
Фьоре, от начала и до конца без устали выслушивавшая проблемы просителей, заслуживала благодарности, но Хайнкель, который просто стоял рядом, чувствовал себя не в своей тарелке, когда благодарили и его.
В конце концов, он был человеком, не имевшим ни малейшего права находиться здесь.

— Отличная работа, господин Хайнкель! Наше с вами слаженное взаимодействие сработало просто блестяще. Посланник уже в пути, так что теперь он может спокойно выполнять свою работу.

Фьоре, поручившая отправку вестника одному из прихожан, вернулась, совершенно не подозревая о терзаниях Хайнкеля. Она подняла руку на уровне груди и замерла. Подождав немного, она не опустила её, а начала махать ладонью вправо-влево прямо перед лицом своего рыцаря.

— …Что это?
— Не «что это», а ритуал в знак нашей успешной совместной работы! Когда я вот так поднимаю руку, вы, господин Хайнкель, должны хлопнуть по ней своей. Это традиция Церкви Божественного Дракона, означающая, что мы разделяем радость от того, что смогли указать верный путь!
— Когда я ходил в церковь, отродясь такого не видел.
— Возможно, это совсем новая традиция! И, может быть, я добавила в неё чуточку от себя!

Учитывая, что Церковь Божественного Дракона оставалась неизменной на протяжении четырёхсот лет, влияние Фьоре казалось куда более правдоподобным объяснением, чем появление «модных ритуалов».
Понимая, что она не отстанет, пока он этого не сделает, Хайнкель со вздохом хлопнул своей широкой ладонью по её ручке.

— Леди Фьоре, насчёт того, что сейчас было.
— Ах, это была потрясающая находчивость с вашей стороны! Не волнуйтесь, я попросила посланника обязательно передать лекарям, что это была именно ваша идея, господин Хайнкель.
— — ...Поумерь пыл. В обоих смыслах.
— Пыл?! Слово, которое я так не люблю!..

Широкая улыбка девушки мгновенно исчезла, уступив место выражению полного шока. Побледневшая Фьоре пошатнулась и оперлась на длинную скамью в часовне. Наблюдая за ней, Хайнкель глубоко выдохнул через нос.
Ему очень не хотелось удваивать количество нотаций за столь короткий промежуток времени.

— Во-первых, прекращай лезть на рожон и ковыряться голыми руками в каминной золе. Никогда не знаешь, что там прячется, и в большинстве случаев ты просто обожжёшься. Если уж нужно покопаться в золе — используй для этого других. Начни с меня.
— Это… потому что вы, господин Хайнкель, бессмертный рыцарь, которому не страшен огонь?
— Нет. А потому, что рисковать должен тот, кому нечего терять.

Он намеренно использовал резкие слова, чтобы выбить из неё эту наивность.
Методы Фьоре были слишком опасны. Однако её природный магнетизм, привлекающий внимание людей — это незаменимое качество для правителя. Раз уж она вступила в Королевские выборы с опозданием, ей, без всяких метафор, следует избегать ситуаций, где можно «обжечься», и грамотно разыгрывать имеющиеся карты.
А потому…

— Не смей приплетать моё имя по каждому поводу. Скажу прямо, без всяких шуток: это только навредит твоей предвыборной кампании.
— Неправда…
— Но если они узнают, что идея исходила от меня, то и с лечебницей договориться будет сложнее. В моём нынешнем положении это вполне закономерный исход. Уж извини, но я прекрасно осознаю, кто я такой.
— — ...

Фьоре закусила губу, выглядя расстроенной. Но поскольку причиной этого расстройства был он сам, Хайнкель не нашёл слов для утешения или поддержки.
Если честно, он до сих пор сожалел о своём выборе. Ему не следовало принимать её предложение — это было просто минутным помутнением рассудка.
Видя искренность и серьёзность этой девочки, решившей участвовать в выборах, пусть она и была ещё совсем неопытной, Хайнкель всё больше проклинал самого себя за то, что стал для неё лишь обузой.
Особенно учитывая, что всю свою дурную славу он заработал собственными руками.

«В итоге, за что бы я ни взялся, всё идёт наперекосяк…»

Ему всегда казалось, что он действует из лучших побуждений, выбирая наилучший вариант в моменте, но позже последствия его поступков медленно, но верно затягивали петлю на его шее. Это было похоже на ловушки, которые он сам расставил в прошлом и на которые постоянно натыкался, проходя очередной круг своей никчёмной жизни. Сколько раз он уже спотыкался о собственные ошибки?
Именно поэтому лучшим исходом для Фьоре было бы не примешивать к её достижениям такую грязь, как Хайнкель.

— — Аргх, как же это не похоже на меня!

Внезапно Фьоре, зажмурившись, выкрикнула это прямо перед задумавшимся Хайнкелем и изо всех сил ущипнула себя за тыльную сторону белой ладони.
— Ай-ай-ай! — тут же взвизгнула она.
Хайнкель ошарашенно уставился на неё.

— Ч-что ты творишь?
— Наказываю себя за собственную жалкую слабость! По-хорошему, мне бы стоило влепить себе пощёчину, но тогда пришлось бы встречаться с людьми с красным лицом, верно? Поэтому, когда мне нужно привести себя в чувство, я всегда делаю так. Если у меня просто красная рука, я всегда могу оправдаться, сказав, что в гневе ударила по столу!
— И это, по-твоему, оправдание? По-моему, часть про «в гневе» тут самая неприглядная…
— Ну и пусть! Я ведь и правда была в гневе! И знаете что? Что бы вы мне ни говорили, в одном я не уступлю: я и впредь не стану скрывать ваши заслуги, господин Хайнкель!

Она решительно ткнула пальцем ему в лицо, заставив Хайнкеля инстинктивно отшатнуться. Фьоре тут же сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию. Он отступил. Она шагнула. Он отступил. Она шагнула. В итоге Хайнкель оказался прижатым к стене, а палец девушки уткнулся ему в переносицу.
Не позволяя ему отодвинуться, Фьоре твёрдо произнесла:

— Я готова смириться с тем, что о вас, господин Хайнкель, говорят всякие гадости из-за вашего прошлого поведения. Мне это жутко не нравится, но я стерплю. Но! Я ни за что не позволю вашим прошлым проступкам обесценивать то хорошее, что вы делаете сегодня или сделаете завтра!
— Леди Фьоре…
— Если ваши слова спасли чью-то жизнь, возможно, без них эта жизнь оборвалась бы. Если я стану королевой, а вы — моим Первым Рыцарем, таких ситуаций будет только больше. А значит, мы должны начать восстанавливать вашу честь уже сейчас, чтобы подготовиться к будущему!
— — ...
— Так что я, конечно, прислушаюсь к вашим советам там, где это возможно. Но я никогда не соглашусь с идеями вроде «давайте пренебрегать Хайнкелем», «давайте спрячем его в коробочку» или «давайте выкинем этого рыцаря-пьяницу». Заявляю это со всей официальностью.

Медленно опустив руку, Фьоре коснулась пальцами униформы Хайнкеля — официального облачения храмовника, которое ему пришлось надеть как рыцарю «Святой» Церкви Божественного Дракона.
Этот торжественный наряд в синих тонах, ничуть не уступающий форме Рыцарей Королевской Гвардии (если не превосходящий её по пышности), был Хайнкелю совершенно не к лицу, и он сам прекрасно понимал, насколько нелепо в нём выглядит.
Но…

— Рано или поздно, при одном взгляде на эту форму, все будут вспоминать именно вас, господин Хайнкель. И вот тогда вы сможете сполна использовать авторитет Церкви и задирать нос сколько душе угодно.

Фьоре неумело подмигнула ему.
Услышав это, Хайнкель лишь тяжело выдохнул. Эта её привычка отдаваться делу на все сто процентов не знала исключений. И, разумеется, это распространялось и на него.

— …Значит, «когда ты станешь королевой», да? Так эта твоя помощь прихожанам — просто расчёт?
— Как вы можете говорить такие ужасные вещи?! Послушайте, это невероятно выгодная сделка! Если мы помогаем тем, кто приходит в Церковь, то люди получают помощь, обо мне расходится слава как о благодетельнице, а мы сами чувствуем себя прекрасно оттого, что сделали доброе дело… Разве нет?
— Не смей так естественно включать меня в это «мы». Я-то тут…
— Но ведь когда люди благодарят тебя, это приятно, правда? Лично мне — да. Поэтому, хоть титул «Святой» и тяжеловат, мне нравится служить в Церкви.

Глядя на кивающую и гордо выпятившую грудь Фьоре, Хайнкель не нашёлся что ответить.
Возможно, Фьоре высказала всё, что хотела, а возможно, проявила тактичность, но она не стала торопить его с ответом, который он всё равно не мог произнести.
А возможность сказать что-либо исчезла вместе со звуком вновь распахнувшихся дверей часовни.

— — Прошу прощения! Совсем рядом с Церковью вспыхнула драка между горожанами!
— О Боже, какой ужас! Я сейчас же буду! Господин Хайнкель, мы идём!
— — ...Только не беги. Если ты споткнёшься и расшибёшь лоб, мы только увеличим нагрузку на и без того скудные запасы медикаментов.
— Тогда пойдём очень быстрым шагом!

Бросив это, она сделала три широких шага к посланнику, а затем, словно забыв о собственном обещании «идти быстрым шагом», сорвалась на бег. Хайнкель снова в раздражении почесал затылок.
Цыкнув языком, он бросился вдогонку за своей несносной госпожой.

△▼△▼△▼△

— — А ты справляешься со своей работой куда лучше, чем я ожидал.

Этот голос раздался за спиной Хайнкеля, когда тот сидел в одной из комнат Церкви и сверлил взглядом кипу документов в лучах оранжевого закатного солнца, пробивавшегося сквозь высокие окна.
Обернувшись, он увидел изящного молодого человека, стоявшего в дверях. Это был Тиига Раулеон — священник Церкви Божественного Дракона и по совместительству телохранитель Фьоре.
Говорили, что он сопровождал Фьоре ещё до её вступления в Королевские выборы. Их представили друг другу сразу после назначения Хайнкеля её рыцарем, и с тех пор они часто пересекались.
Разумеется, первое впечатление Тииги о Хайнкеле было отвратительным — впрочем, как и у всех остальных из окружения Фьоре. По правде говоря, единственным человеком, кто радовался назначению Хайнкеля, была сама Фьоре.

— Ну, это естественно. Любой бы так поступил, и я не исключение.

Объективно говоря, нынешнее положение Хайнкеля было не просто «не по статусу», а находилось за гранью здравого смысла.
Фьоре и так была ходячей катастрофой, заставляющей окружение седеть от беспокойства, а тут ещё и Хайнкель со своей безупречно испорченной репутацией отирается рядом. Любой здравомыслящий человек был бы в ужасе от подобной картины.
Даже несмотря на то, что это было прямым приказом самой Фьоре, найти тех, кто был бы этим недоволен, оказалось куда проще, чем тех, кто смирился.

— — ? Чего это ты вдруг уставился в пустоту? Не расслышал моего сарказма?
— Нет, я всё прекрасно расслышал, и мне вас искренне жаль. Вам и так хлопот с леди Фьоре хватает, а тут ещё и меня на вашу голову свалили.
— Если ты это понимаешь, то мог бы с самого начала тихо-мирно отказаться.
— Тут мне крыть нечем. Наверное, это и был бы поступок взрослого, здравомыслящего человека…

На этом Хайнкель осёкся, сомневаясь, стоит ли продолжать. Но под пристальным взглядом Тииги ему пришлось договорить.
Причина, по которой он не смог отвергнуть протянутую Фьоре руку, была предельно ясна.

— В общем, это то, что называют жалкой, далёкой от взрослой рассудительности одержимостью.

Если «взрослый» — это тот, кто умеет вовремя ставить точку и отпускать, то Хайнкель был невероятно жалким существом, так и не сумевшим повзрослеть.
Но, с другой стороны, человек, которым Хайнкель восхищался больше всего на свете, тот самый идеал взрослого, не выпустил меч из рук до самого конца. Он сокрушал невозможное и никогда не отказывался от того, что любил.

Желание дотянуться до того, к чему он даже прикоснуться не смел.
Возможно, именно это и стало началом проклятия Хайнкеля. Впрочем, Тииге до этих откровений наверняка не было никакого дела.

— — ...Я навёл о тебе справки. Без обид. Я просто не хочу, чтобы рядом с Фьоре находился опасный человек. Тем более что некоторые слухи о тебе и так известны в определённых кругах.

Однако интонация, с которой Тиига произнёс следующие слова, заставила Хайнкеля удивлённо вскинуть бровь.
Долгие годы живя с оглядкой на чужое мнение, он научился тонко улавливать оттенки негативных эмоций: презрения, насмешки, жалости, снисхождения. Именно поэтому он был так озадачен.
В голосе Тииги отчётливо слышалось сочувствие.

— Расписание Фьоре, да? Изучаешь его с таким мрачным видом. Наверное, заставить её придерживаться плана — та ещё задачка?

Проигнорировав замешательство Хайнкеля, Тиига заглянул ему через плечо и, как человек, прекрасно знающий характер Фьоре, сделал очень меткое замечание.
Завтрашний день Фьоре и правда обещал быть безумным: череда встреч в качестве кандидата на трон и исполнение обязанностей «Святой» не оставляли ни свободной минуты. И это не считая того, чего не было в расписании: утренней службы на рассвете и её добровольных консультаций для прихожан после молитв.

— И в довершение всего — её патологическая неспособность пройти мимо чужой беды. Стоит ей наткнуться на потерявшегося ребёнка или старика с тяжёлой ношей, и весь график летит псу под хвост.
— Да, понимаю. Однажды она пропала без вести, а потом выяснилось, что она помогала какой-то старушке нести вещи. Ушла за три квартала, выпила у неё чаю и только потом вернулась.
— …Пока её титул — только «Святая», это ещё куда ни шло. Хотя даже для «Святой» такое поведение слишком рискованно.

Но теперь, когда она стала кандидатом на королевский престол, продолжать в том же духе было нельзя.
Незаменимая должность влечёт за собой незаменимые обязанности. От Фьоре ждали именно этого, и не нужно было объяснять, что сейчас важнее.
Не нужно было, но…

— Леди Фьоре не хочет пренебрегать своими церковными обязанностями, но при этом собирается выкладываться на полную и как кандидат на трон. …Это уже перебор.

Пытаясь поспеть за её неиссякаемым энтузиазмом, Хайнкель носился как белка в колесе.
Пока Фьоре совала нос во все дела подряд, ему приходилось решать, кому перепоручить возникшие проблемы, перекраивать сорванный график, рассылать извинения ожидающим её людям и заранее готовить документы для следующих встреч. Он погряз в бумажной рутине, не имевшей ничего общего с обязанностями Первого Рыцаря.
Собственно, с момента своего назначения он ни разу не обнажил меч.

— И всё же, пока Фьоре на утренней молитве, ты свои тренировки не пропускаешь, я погляжу. А я уж грешным делом подумал, что ты не из тех, кто любит рано вставать.
— …Разве может быть рыцарем тот, кто жалуется на ранние подъёмы?
— Вот как. Похоже, эта работа точно не для меня. Слава Богу, что меня не назначили рыцарем. Всё равно мне бы силёнок не хватило.

Хайнкель искоса взглянул на Тиигу, который, поправляя шляпу, как ни в чём не бывало занимался самоанализом.

— Силёнок не хватило бы, говоришь?

Честно говоря, Хайнкель не мог с этим согласиться.
Тиига, носивший при себе изогнутый клинок, был назначен телохранителем Фьоре не за красивые глаза. Даже на взгляд Хайнкеля, его навыки были весьма впечатляющими. Гибкое, тренированное тело, аура человека, прошедшего не один бой, и, что самое главное, несгибаемая выдержка.
Он не был ни фехтовальщиком, ни благородным рыцарем, но он определённо был воином. Так оценивал его Хайнкель.
И тем не менее…

— Как твоя рана?
— М-да, пока не могу сказать, что в отличной форме. Стало полегче, конечно, но рана была глубокой… Титул «Валькирия» она носит не просто так.
— Герцогиня Карстен… Убила лорда МакМахона и скрылась…

Хайнкель нахмурился, глядя, как Тиига машинально потирает бок сквозь одежду.
Имя, которое он произнёс, принадлежало той самой женщине, что нанесла Тииге эту тяжёлую рану, и той, кого считали виновницей хаоса, охватившего сейчас столицу.

— Изначально Круш Карстен, известная как «Валькирия», считалась главной фавориткой Королевских выборов. Теперь же она объявлена в розыск как исполнительница убийства Миклотова МакМахона, ключевой фигуры Совета Старейшин. Её ищут по всему королевству.

Само по себе это событие было шокирующим, но ещё больше сбивало с толку то, что соучастником Круш был объявлен Нацуки Субару — рыцарь Эмилии.
Более того, его подозревали не просто в соучастии, но и в том, что он является Архиепископом Греха Лени — обвинение настолько дикое, что в него было трудно поверить.
Вслед за этим Эмилию, заподозренную в государственной измене, и Фельт, так и не сумевшую развеять сомнения в подлинности своего происхождения, поместили под стражу в королевском замке. Члены обоих лагерей бежали из столицы. Ходили слухи, что во время их побега на улицы выпустили гигантского зверодемона, и для устранения угрозы пришлось задействовать Святого Меча.

Всё это произошло к тому моменту, когда Хайнкеля вернули в столицу, и этот кошмар продолжал сеять панику не только в городе, но и по всей стране.

— Столица сейчас переживает едва ли не самые мрачные времена в истории королевства. На улицах полно рыцарей и стражников, обстановочка та ещё, а у людей нет поводов для радости, только ходят, понурив головы.
— Те, у кого есть возможность, уезжают из столицы. Но у большинства такого выбора нет. Честно говоря, в Церкви сейчас суматоха, какой не было уже много лет.
— Значит, поддержка леди Фьоре крепчает?
— Не люблю я так рассуждать. Ни я, ни тем более Фьоре.

Тиига бросил на Хайнкеля острый взгляд в ответ на его циничное замечание.
Поняв, что шутка не удалась и Тиига всерьёз рассердился, Хайнкель примирительно поднял руки.

Но как бы Тиига к этому ни относился, факт оставался фактом.
Чем сильнее разрастался хаос в стране, тем больше падало доверие к королевскому двору и тем активнее люди искали утешения в Церкви, поклоняющейся Божественному Дракону — защитнику государства.
Эта ситуация, безусловно, играла на руку Фьоре, вступившей в гонку с опозданием.
И Хайнкель, как её рыцарь, должен был бы радоваться такому повороту, если бы не одно «но»…

— Отец…

В памяти Хайнкеля всплыл образ его бесследно исчезнувшего отца, Вильгельма.
Вильгельм служил Круш, объявленной в розыск за убийство Миклотова, и он тоже исчез из столицы. Скорее всего, он присоединился к своей госпоже и теперь помогает ей скрываться. Очевидно, что они находятся в безвыходном положении.
Конечно, жила слабая, почти фантастическая надежда на то, что Демон Меча сможет прорубить путь сквозь любые препятствия, но всё же…

— Тебе сейчас тоже несладко, господин Хайнкель.

Услышав шёпот Хайнкеля и заметив выражение его лица, Тиига пожал плечами, словно всё понял.
Несладко — это мягко сказано. Впрочем, с тех самых пор, как Хайнкель служил в лагере Присциллы, семья Астрея уже была расколота.

— …Мои проблемы — это мелочи. Главное, чтобы это не доставило неприятностей леди Фьоре. А отец и сынуля… они уже взрослые мужики. Сами должны разгребать то, что натворили.
— — ...По крайней мере, там, где я скрестил клинки с герцогиней Карстен, твоего отца не было. Будем надеяться, что его просто оклеветали.

Тиига похлопал его по плечу в знак поддержки. Хайнкель, не найдя подходящих слов, ограничился сухим «ага».
То, что Вильгельма там не было, и так было ясно. Будь он там, и вступи Тиига с ним в бой — Тииги бы уже не было в живых.
Но была и другая причина, по которой Хайнкель ответил так уклончиво. Причина, о которой он ни за что не рассказал бы стоящему перед ним Тииге.

— Эта причина крылась в растущем и неискоренимом недоверии Хайнкеля к самой Церкви Божественного Дракона.

△▼△▼△▼△

— Роль Церкви Божественного Дракона в нынешнем королевстве Лугуника была огромна.

Исторически сложилось так, что Лугуника процветала под защитой Божественного Дракона Волканики, гарантировавшего стране мир и безопасность.
Поэтому большинство граждан испытывали естественное благоговение перед Драконом, что неизбежно перерастало в безоговорочное доверие к Церкви.
Хайнкель не был исключением. Когда его жена впала в кому, он, отчаянно ища место для молитв и веря в чудо, стал частым гостем в храме.

Увы, молитвы Хайнкеля не были услышаны. Хуже того, он совершил непростительный грех, после которого ему было стыдно смотреть в глаза как Дракону, так и верующим. С тех пор он обходил церковь стороной, и сейчас мог лишь горько усмехаться абсурдности своего нынешнего положения.

Когда приступы жалости к себе из-за собственной глупости проходили, Хайнкель вынужден был взглянуть правде в глаза. Зерно сомнения в намерениях Церкви, в частности касательно Фьоре, уже дало всходы. Если точнее — сомнения в том, зачем Церковь выставила Фьоре на Королевские выборы.

Став её рыцарем и наблюдая за ней вблизи, он раз за разом убеждался: её доброта и искренность пугающе безграничны.

Что бы ни происходило, Фьоре выкладывалась на сто процентов перед любым человеком. Если отбросить в сторону её сомнительное решение выбрать Хайнкеля своим рыцарем, она обладала поразительной способностью действовать: не терялась перед сложным выбором, принимала решения под свою ответственность и делала всё, чтобы воплотить их в жизнь.
Для этого она много говорила, много смеялась, много плакала и без устали действовала. — Этот талант вести за собой людей, озвучивая свои желания… это и есть истинная кровь королевской семьи Лугуники.
Сама Фьоре утверждала, что не знает, является ли она той самой пропавшей пятнадцать лет назад принцессой, и не ищет ответа на этот вопрос, но…

«— Не может быть двух принцесс.»

Хайнкель был в этом уверен, поскольку хорошо знал Форда Лугунику, младшего брата предыдущего короля Рандохала Лугуники и отца исчезнувшей принцессы.
У Форда не было ни двойняшек, ни тройняшек. Дочь была одна-единственная.
И именно эта единственная дочь бесследно исчезла из замка в ту ночь пятнадцать лет назад.
Пропавшая принцесса — это либо Фьоре, либо Фельт. Третьего не дано.

А значит, кто-то плетёт интриги. — Кто-то намеревается возвести на престол либо Фьоре, либо Фельт под видом чудом спасшейся наследницы, чтобы использовать её в своих целях.
Если учесть обстоятельства появления Фьоре на политической арене, подозрения в адрес Церкви Божественного Дракона становились более чем обоснованными.
Но…

«…И что я собираюсь с этим делать?»

Дойдя в своих рассуждениях до этой точки, Хайнкель, словно испугавшись собственных мыслей, останавливался.
Это было равносильно тому, как стоять в густом тумане перед наступлением темноты, зная об опасности, но не предпринимая ничего для спасения. Глупо и безрассудно.

Однако в этом тумане скрывался свет, которого Хайнкель жаждал долгие годы. Если он сделает неверный шаг, этот свет угаснет навсегда.
Поэтому он стоял на месте. Он не мог сдвинуться. Страх совершить роковую ошибку парализовал его.

△▼△▼△▼△

— Время шло, а ответов по-прежнему не было.

С момента, как Хайнкель стал рыцарем Фьоре, дни складывались в недели, и вот уже минул почти месяц.
За это время фракция Фьоре успела наладить поставки медикаментов, нарушенные беспорядками в столице, ответить на бесчисленные запросы других церквей и лечебниц, и уверенно нарастить поддержку среди населения. Что до Хайнкеля, то он, так и не избавившись от подозрений в адрес Церкви, но и не желая мешать Фьоре, с головой ушёл в решение текущих проблем, пытаясь убежать от надвигающейся тревоги.

Но несмотря на успехи в предвыборной гонке, два самых главных желания самой Фьоре не сдвинулись с мёртвой точки.

— …Опять вернули?

Глядя на кипу бумаг на столе в одной из комнат Церкви, Хайнкель раздражённо нахмурился, заметив знакомый конверт.
По ту сторону бумажных гор сидела женщина — Сакура Элемент. Подавляя зевоту, она, вопреки своему ленивому виду, ловко сортировала документы по адресантам, раскладывая их так, чтобы потом было удобно искать.
Сонными глазами она мельком взглянула на Хайнкеля, всем своим видом излучая апатию.

— Да-а, похоже на то-о. Они, конечно, молодцы, что так быстро отвечают, но вот содержание… Эх, опять отказ-с.
— Опять, значит. Который раз уже?
— Ну-у, если считать всё, что мы отправляли в замок, то сорок семь писем. В Церковь — тридцать два. Плюс дополнительные материалы, свидетельства и прочее… Учитывая, как наша Фьоре-тян любит писать, мы давно перевалили за сотню-ю.

Одной рукой Сакура сортировала письма, а другой виртуозно сверялась с регистрационным журналом. Хайнкель тяжело вздохнул, удручённый её ответом.

Более сотни писем. Фьоре с маниакальным упорством ежедневно забрасывала ими королевский замок и руководство Церкви. Требования были конкретными: разрешить встречу с Эмилией и Фельт, содержащимися под стражей, а также провести слушания по их делу. И второе — разрешить использовать Таинство Фьоре для исцеления жертв Культа Ведьмы в Пристелле.
Фьоре отчаянно пыталась добиться своего законным путём, но…

— Какого чёрта они упёрлись? Ладно ещё встреча с госпожой Эмилией, но с Пристеллой-то стоит хотя бы попробовать! Или у нас в бумагах какие-то ошибки?
— Ой-ёй, вы подозреваете меня в некомпетентности-и? Если из-за меня Фьоре-тян сотню писем впустую написала, то грош мне цена-а.
— Я просто спросил. Никого я не подозреваю. Будь ты бездарностью, не получила бы такую важную должность, как чиновник при Святой.
— Да неужели-и? А может, у меня просто связи хорошие-е? Как думаете, заместитель командира Королевской гвардии Хайнкель-тян?
— — ...Не называй взрослого мужика на «-тян», Сакура-тян.
— Оставим ваши пожелания на рассмотрении-и, Хайнкель-тян.

Дав понять, что и не думает прислушиваться к его просьбе, Сакура протянула Хайнкелю отвергнутое замком письмо. Тот бегло просмотрел его. Содержание он мог бы процитировать с закрытыми глазами.

*В настоящее время данные требования проходят тщательное рассмотрение Советом Старейшин, просим проявить терпение до вынесения окончательного решения.*
Формулировки менялись, но суть оставалась прежней, как в случае с узницами замка, так и с применением Таинства в Пристелле.

— Не отказывают, но и не разрешают. Долго они ещё будут тянуть резину?
— Кто знае-ет? Это ведь решать важным шишкам из замка-а. Ситуация сложная, вот они и осторожничаю-ют.
— Слишком уж они осторожничают. Леди Фьоре уже на пределе, жалуется, что у неё «на душе кошки скребут».
— Очень в духе Фьоре-тян.

Сакура прикрыла рот рукой, тихонько посмеиваясь. Хайнкелю было не до смеха. Видеть, как Фьоре день за днём натягивает фальшивую улыбку, становилось всё невыносимее, и это угнетало его самого.

— Если замок упирается, что насчёт Церкви? Леди Фьоре ведь «Святая». Разве она не может сама решать, к кому применять своё Таинство?
— Не може-ет. Это вам не дешёвый фокус-с.

Услышав этот безапелляционный ответ, Хайнкель слегка опешил.
Сакура постучала пальцем по трём стопкам разложенных писем, приговаривая «Смотрите-ка».

— Во-первых, «Святая» — это не официальный ранг в церковной иерархии-и. Это особый титул, которым одаривают тех, кто получил невероятную милость Божественного Дракона. Да, её все уважают, на церемониях сажают в первые ряды, но-о… у неё нет места в Священном совете и права голоса та-ам.
— И тем не менее, для всех она лицо Церкви.
— Быть символом веры, на который люди могут смотреть с надеждой — это тоже важная работа для Святой. Хотя-а, заставить Фьоре-тян просто красиво сидеть и быть символом… это сложнее, чем научить Дракона команде «сидеть».

С последним Хайнкель был полностью согласен, но вот та часть, что предшествовала этому выводу, ему категорически не понравилась.
Из слов Сакуры следовало, что Церковь рассматривает Фьоре, кандидата на трон, исключительно как красивую вывеску, декоративную фигуру, чья задача — лишь олицетворять «Святую» Церкви Божественного Дракона, и ничего более.

— А я вот думаю, что из Фьоре-тян получилась бы отличная королева-а. Ваше поведение, Хайнкель-тян, тоже ведь результат того, что вы попали под обаяние её королевской ауры, так-к?

Хайнкель терпеть не мог, когда Сакура вот так читала его мысли и смеялась над ним.
За её расхлябанным видом скрывался пугающе острый ум. Тиига был первоклассным телохранителем, но Сакура… Сакура была гениальным бюрократом, из тех, что встречаются один на миллион.
Именно Фьоре своей неутомимой энергией написала эти сто писем, но именно Сакура собрала все необходимые справки, подготовила документы и провела их по инстанциям, задействовав чуть ли не каждый отдел Церкви Божественного Дракона.

— Будь в Церкви побольше таких, как ты, у них бы вообще проблем не было.
— Ой-ёй, вы меня переоцениваете-е. Я бы никогда не смогла стать эдаким лучиком надежды для людей, как Фьоре-тян. Да и управлять организацией, где ошибка одного человека рушит всё… это слишком страшно-о.
— …Вот как, скромница, значит.

Небрежный взмах её руки казался скрытой насмешкой над самой системой королевской власти.
В Лугунике эту слабость должен был компенсировать Совет Старейшин. Но видя, как медленно шестерёнки Совета крутятся сейчас, Хайнкелю, как бывшему королевскому рыцарю, нечего было возразить.

— Говорят, из-за смерти лорда МакМахона у них там всё кувырком…
Хайнкель не то чтобы часто присутствовал на заседаниях Совета, но знал, что Миклотов был его сердцем и главным миротворцем. Однако это не значило, что остальные старейшины были лишены права голоса или не умели принимать решения. Тот же Бордо Цельгеф всегда отличался красноречием и жёсткостью.
На самом деле, проблем у столицы и королевского двора сейчас хватало с избытком, но, несмотря на отсутствие Миклотова, они решались на удивление оперативно.

И только две инициативы Фьоре были поставлены на паузу. Хайнкель не понимал, что это значит.

— Церковь не разрешает леди Фьоре использовать Таинство… Это как-то связано с тем, что герцогиня Карстен в розыске?
— Нельзя этого исключать-с. Тот факт, что Фьоре-тян применила Таинство без санкции Священного совета, вызвал много шума. Поговаривали даже о том, чтобы лишить её титула Святой.
— Лишить титула Святой?! Такое вообще возможно?!
— По уставу — да. На практике такого ещё не случалось-с. В этот раз пронесло, но раз уж разговоры пошли, спокойной жизни не ждите-е.

Сакура говорила об этом совершенно будничным тоном, а вот Хайнкель в очередной раз поразился.
Самовольный поступок Фьоре, шокировавший королевский двор, оказался грандиозным скандалом и для Церкви Божественного Дракона, поставив под удар само её положение.
А то, что Круш, ради которой Фьоре пошла на такой риск, теперь числится убийцей Миклотова, лишь ухудшало ситуацию.

— Когда благие намерения выходят боком, это всегда бьёт по рукам…
— Вы так переживаете-е. Хотя это логично. Для Хайнкеля-тян разрешение на использование Таинства Фьоре-тян — вопрос жизни и смерти, не так ли-и?
— — ...
— Или вы просто вживаетесь в роль верного рыцаря-а?

Хайнкель шумно фыркнул, игнорируя её издевательский взгляд.
Оправдываться перед Сакурой он не собирался. Да, он больше всего на свете хотел узнать, сможет ли чудо Фьоре спасти его жену, Луанну.
Но…

— Люди в Пристелле не гадают, сработает это или нет. Там уже доказано, что эффект есть. Если от одной бумажки с разрешением зависят их жизни, то любой нормальный человек скажет: «Подпишите её немедленно!».
— Ставим чужие жизни выше своей? Неужели Хайнкель-тян такой хороший-и?
— Я не об этом. Ожидание спасения — это тоже спасение. А вот когда тебя заставляют ждать просто так — это издевательство.
— — Пожалуй, вы правы-ы.

Хайнкель огрызнулся, выдав свои истинные чувства. Однако в ответной реплике Сакуры больше не было и следа сарказма.
Удивлённо посмотрев на неё, он не заметил никаких перемен в её лице или взгляде. Видимо, показалось.
Как бы там ни было…

— — Давайте просто тихо и мирно делать свою работу-у. И тогда, возможно, хоть что-то хорошее да случится-а.

Для служительницы Церкви Божественного Дракона это прозвучало слишком приземлённо, но в то же время невероятно искренне, и эти слова глубоко запали Хайнкелю в душу.

△▼△▼△▼△

— Всё, решено! Если сто писем не сработали, сто первое я вручу лично! Если я посмотрю им прямо в глаза и попрошу, они не посмеют отказать!

Заявив это с таким видом, будто на неё снизошло божественное озарение, Фьоре потащила за собой в королевский замок рыцаря, телохранителя и чиновника.
Её рвение, с которым она на этот раз собиралась пробить стены непонимания, заслуживало уважения, но…

— — Это просто возмутительно!!

Едва они вышли из приёмной и зашагали по коридору из белого мрамора, Фьоре, у которой лопнуло терпение, закричала на весь замок.
Эхо её гневного возгласа разнеслось по коридорам, заставив снующих чиновников и слуг вздрогнуть и обернуться. Заметив это, Тиига приложил палец к губам.

— Фьоре, нельзя так кричать. Если важные шишки услышат, в следующий раз нас даже в приёмную не пустят, а выставят прямо за порог.
— Но как они могли так поступить?! Я же сказала: скажите, чего не хватает, и мы всё подготовим! А они заладили: на рассмотрении, пока отложено, в процессе обсуждения…! Что, чёрт возьми, мы должны сделать?!
— Боюсь, что добавлять или исправлять там просто нечего-о, — заметила Сакура.
— Тогда почему они не дают разрешение?!
— — Потому что с самого начала не собирались нас слушать.

Услышав Хайнкеля, Фьоре резко обернулась. В её покрасневших глазах стояли слёзы, но у Хайнкеля не было платка, чтобы их утереть.
Вместо платка он предложил ей жестокую, не приукрашенную правду.

— Причина отказов не в документах и не в условиях. Им нужно лишь одно: чтобы ты, леди Фьоре, сдалась и перестала к ним лезть.
— Это… это же бред! Кто мог до такого додуматься?!
— Да, вот это самый интересный вопрос.

Фьоре выглядела как капризный ребёнок, но до того, как устроить эту истерику, она сделала всё, что было в её силах, и даже больше. И теперь ей ничего не оставалось, кроме как злиться.
На самом деле, те вопросы, которые мучили сейчас Фьоре, не давали покоя и Хайнкелю. Все странности, происходившие за последние полтора месяца, только множились.

«Всё было подстроено так гладко, словно по мановению волшебной палочки, но стоит копнуть глубже…»

Если честно, появление Фьоре в Королевских выборах — не считая того факта, что она опоздала к началу гонки — выглядело так, будто Церковь Божественного Дракона всё тщательно спланировала и подготовила.
Однако на деле, хотя поддержка Фьоре в столице росла благодаря её собственной инициативности и доброте, решающий шаг — визит в водный город Пристеллу — блокировало именно высшее руководство Церкви, Священный совет.

Если они хотели сделать Фьоре королевой, это был бы их козырь.
Но вместо того чтобы поддержать её, Церковь ставила палки в колёса. Совет Старейшин тоже не спешил становиться на её сторону.
Подозрения Хайнкеля в отношении Церкви начали приобретать совершенно иную окраску.
Но как бы ни менялись его подозрения, один факт оставался неизменным: Фьоре была лишь ребёнком, который остро нуждался в поддержке взрослых.

— Фьоре, я понимаю твои чувства, но давай пока вернёмся.

Под мягкие уговоры Тииги раздосадованная Фьоре позволила увести себя.
По пути к выходу из замка стражники и чиновники почтительно расступались и кланялись Фьоре.
Уважение к ней как к кандидату на престол и как к Святой было искренним.
И от этого становилось только горше, ведь ни одна её просьба так и не была выполнена.

Они завернули за угол в гнетущем молчании, и тут…

— — ...

Увидев идущего навстречу человека, Хайнкель невольно задержал дыхание.

— — Райнхард.

Имя сорвалось с его губ прежде, чем он успел подумать.
Одетый в белую рыцарскую форму рыжеволосый юноша с Драконьим Мечом на поясе — Райнхард ван Астрея — остановился и посмотрел прямо на того, кто его окликнул.
Две пары голубых глаз, свидетельство их кровного родства, встретились.

— Давно не виделись, отец.
— …Ага.

«Какой жалкий ответ», — проклял себя Хайнкель.
Это было слишком неожиданно. Застигнутый врасплох, погружённый в свои мысли, он не успел подготовить ни едкого замечания, ни привычного оскорбления.
В итоге между отцом и сыном повисла неловкая пауза, прерванная лишь этим нелепым мычанием.

— — ...

Позади Райнхарда стояли двое рыцарей в белой форме Гвардии. На первый взгляд — подчинённые, сопровождающие Святого Меча на задании.
Вот только их взгляды были прикованы не к окружению, а к каждому движению самого Райнхарда.
И, что важнее, Хайнкель их не знал. Это были рыцари непонятно из какого подразделения.
Почему они сопровождают Райнхарда?..

— — ! Райнхард! Как раз вовремя! Мне нужно с тобой поговорить!

Сметя тяжёлую, отравленную атмосферу, повисшую между отцом и сыном, Фьоре бросилась к Райнхарду. Рыцари позади него рефлекторно напряглись, но юноша поднял руку, останавливая их.

— Леди Фьоре. Вы посетили королевский замок?
— Да. Пыталась поговорить об Эмилии, Фельт и ситуации в Пристелле. Но сейчас меня больше волнуешь ты.
— Я?
— Именно! Как там Фельт? Ты ведь с ней часто видишься?
— — ...

Райнхард, застигнутый врасплох этим прямым вопросом, тихо выдохнул.
А затем медленно покачал головой: «Нет».

— Э-э? В смысле… ты её сегодня ещё не видел?
— Я имел в виду другое. Я не видел её с того момента, как леди Фельт была помещена под стражу в замке.
— Фельт в замке… и ты ни разу с ней не виделся?! Прошло уже больше месяца!

Голос Фьоре сорвался на крик, а рыцари за спиной Райнхарда синхронно напряглись. Но сам Райнхард лишь спокойно кивнул.
Удивление Фьоре было вполне объяснимо. Одно дело, когда отказывают в свидании ей, и совсем другое — когда не пускают её собственного рыцаря.

— Но ты ведь рыцарь Фельт! Как это возможно, чтобы рыцарь не мог увидеть свою госпожу?! Тебе не кажется это странным?!
— Свидания запрещены, ничего не поделаешь.
— Н-но ты же хочешь её увидеть? Хочешь с ней поговорить!
— Я — Меч Королевства. Раз королевский двор отдал приказ, я обязан ему подчиниться.
— Ты не только Меч Королевства, но и меч Фельт!

Слова Фьоре, смотревшей на него расширенными от неверия глазами, били наотмашь. Казалось, они должны были вонзиться Райнхарду прямо в сердце.
Но Хайнкель слишком хорошо знал, как Райнхард отреагирует на это бессознательное обвинение.
Он скажет…

— — Я Меч Королевства, леди Фьоре.

Разговор сделал круг и вернулся к началу.
И дело было не в том, что Фьоре не нашла нужных слов. И не в том, что Райнхард её не понял.
Просто, что бы ему ни говорили и что бы он сам ни чувствовал, его ответ останется неизменным.
Точнее будет сказать, что он *не может* его изменить.

— Ты что, думаешь, Фельт обманула королевство?
— Нет.

Ответ последовал без малейшей заминки.
«Тогда почему?» — готово было сорваться с дрожащих губ Фьоре, но Райнхард продолжил:

— То, что я верю леди Фельт, и то, что я могу доказать её невиновность — это разные вещи. Если я ослушаюсь приказа, подозрения против неё только усилятся, а её положение станет ещё более шатким.
— И поэтому тебе остаётся только подчиняться?
— — ...

На этот вопрос Райнхард не ответил ни да, ни нет.
И именно это молчание как нельзя лучше объясняло его позицию.

— — ...

Хайнкель посмотрел на двух рыцарей, стоявших за спиной сына.
Было совершенно очевидно, что они здесь не для того, чтобы защищать Райнхарда. Они — его надзиратели. Какая бессмыслица.
Захоти Райнхард, он бы вырубил их в мгновение ока, или растворился в воздухе быстрее, чем они успели бы моргнуть, и беспрепятственно добрался бы до Фельт — никто в замке не смог бы его остановить.

Но он этого не делал. Он не мог.
Пока он носил титул «Святой Меча», это было…

— Тогда хотя бы передай Фельт кое-что от меня, — сжав кулаки, произнесла Фьоре, глядя на молчащего Райнхарда. — Я верю Фельт. И Эмилии я тоже верю. Передай им, что за пределами замка есть люди, которые не считают их предательницами.
— …Благодарю вас.
— Я могу написать письмо, если нужно.
— Но я не могу вам этого обещать. Мне также запрещено передавать леди Фельт любые вещи или сообщения.
— Как же так…!
— Прошу меня простить. Меня ждёт следующее задание.

От этого невероятно болезненного ответа красивое лицо Фьоре исказилось.
Однако Райнхард, не дрогнув, учтиво поклонился и шагнул вперёд, собираясь пройти мимо них.
Поравнявшись с Хайнкелем, он вдруг остановился.

— Отец, я слышал, что вы стали рыцарем леди Фьоре.
— …Ага, вроде того. Хочешь что-то сказать?
— — ...Поздравляю вас.

Хайнкель подавился готовым сорваться с языка оскорблением.
Райнхард стоял так близко, что их плечи почти соприкасались, и смотрел прямо на него. — Лицо сына, который незаметно вытянулся и теперь был одного с ним роста, выражало такую искренность, что Хайнкель не выдержал и отвёл взгляд.

— …А радоваться-то тут чему?
— И всё же я счастлив, что вы, отец, были избраны.
— — ...

Хайнкелю нечего было на это ответить.
Это был не сарказм и не издёвка. Райнхард искренне, от всего сердца радовался тому, что его опустившийся отец кому-то понадобился и стал чьим-то рыцарем.

Неужели он забыл, какими отборными ругательствами Хайнкель поливал его в Пристелле?
Забыл ли он, как в том же городе Хайнкель обнажил меч против собственной госпожи?
Или для него всё это — просто пустяки, которые даже не оставляют царапин на его душе?

Слегка поклонившись, Райнхард в сопровождении двух рыцарей зашагал прочь по белоснежному коридору.
Фьоре с досадой смотрела ему вслед. А Хайнкель не мог позволить себе даже этого — просто молча проводить удаляющуюся спину сына взглядом.

△▼△▼△▼△

— Фьоре, твои слова Райнхарду были, мягко говоря, неосторожными.

Как только они вернулись в Церковь Божественного Дракона и закрыли дверь приёмной, Тиига с суровым лицом повернулся к Фьоре.
Всю дорогу в драконьей повозке он промолчал, видимо, тщательно обдумывая, как именно устроить ей разнос.

— Тебе могло показаться, что ты осторожна в выражениях, но там были рыцари и чиновники замка. Если слухи дойдут до Совета Старейшин, они решат, что и ты настроена враждебно по отношению к короне.
— Пусть решают. Я и правда так настроена.
— Да я не об этом! Если и тебе запретят визиты в замок, мы вообще окажемся связаны по рукам и ногам.
— Я это понимаю.
— Ничего ты не понимаешь, раз говоришь такие…
— Я всё понимаю!

Фьоре резко оборвала Тиигу.
От её тона тот опешил, а Сакура потупила взгляд. Заметив их реакцию, Фьоре хрипло прошептала: «Простите».

— Я понимаю… извините. Но именно потому, что я всё понимаю, меня это так злит. Если я не буду плясать под их дудку, они перестанут воспринимать меня как кандидата на престол. А если они перестанут со мной считаться, я не смогу помочь Эмилии и остальным. Выходит, мне остаётся только послушно сидеть и ждать.
— Фьоре…
— Простите. Я прекрасно знаю, что вы двое желаете мне только добра.
— — Да уж.
— Пожалуйста, оставьте нас с господином Хайнкелем наедине на пару минут.

Тиига немного поколебался, но всё же кивнул.
Сакура первой вышла из комнаты, Тиига последовал за ней. Дверь закрылась. Хайнкель и Фьоре остались одни.

— — ...

На столе возвышались стопки бумаг — отказы из замка за целый месяц.
Фьоре смотрела на них, а затем тяжело вздохнула.

— Господин Хайнкель.
— Чего тебе?

Даже неиссякаемый оптимизм Фьоре дал трещину.
Её отчаянные мольбы оставались без ответа, и до Райнхарда достучаться не удалось. Кто угодно бы опустил руки от такого глухого сопротивления.

Хайнкель тоже был изрядно измотан неожиданной встречей с Райнхардом и его шокирующими «поздравлениями».
И всё же он собрал в кулак остатки воли, готовясь выслушать свою госпожу.

Фьоре, прислонившись спиной к закрытой двери, чтобы Тиига и Сакура точно ничего не услышали, произнесла то, о чём им знать было не положено.

— — ...Как думаете, как бы нам половчее организовать побег из замка?

— Хейнкель Астрея, выдан приказ о вашей доставке в столицу. Просим вас проследовать за нами.

Он сидел в углу таверны средь бела дня, сжимая в руке кружку дешёвого пойла и ломая голову над мрачностью собственных перспектив, когда его окружили рыцари в белой униформе Королевской Гвардии.
Они прекрасно знали, с кем имеют дело, и всё же призывали его сдаться. Хейнкель искренне им посочувствовал — бедняг заставили выполнять ту ещё грязную работёнку.

— В столицу, значит… И какое же преступление мне вменяют?
— К сожалению, у нас нет полномочий разглашать это. Однако, если вы намерены сопротивляться...

Воздух между рыцарями сгустился, повисло напряжение.
Хейнкель дышал перегаром, но разум его ещё не затуманился от опьянения. Шестое чувство подсказывало ему: помимо этой троицы внутри, снаружи таверны поджидает целый отряд.
Короче говоря, они были готовы применить силу. А Хейнкель не обладал достаточными навыками, чтобы сломить их профессиональную решимость.
Но что самое главное...

Даже если сбегу, это всё равно тупик...

Он глушил дешёвое вино вовсе не из банального отчаяния. Прежде чем пригубить алкоголь, он до боли в висках напрягал извилины, отчаянно пытаясь найти хоть какой-то выход. В таверну его привело лишь то, во что он до последнего отказывался верить. В то, что все его планы рухнули.

— ...
Склонив голову над стойкой, Хейнкель прикусил губу, глядя на недопитое вино, плескавшееся на дне кружки.

Чтобы достичь двух своих главных целей, ему была жизненно необходима позиция, позволяющая вмешиваться в ход Королевских выборов.
Изначально его встреча с Присциллой была случайностью, и своё место он получил лишь по стечению обстоятельств. Но, потеряв его, он с запозданием осознал, насколько оно было для него важно. Лагерь Круш, в котором состоял его отец, и лагерь Фельт, который поддерживал его сын, отпадали сразу. Попытаться прибиться к одному из двух оставшихся лагерей — это всё, что ему оставалось.

— К госпоже Эмилии не сунешься, а к этой девчонке из Карараги… к госпоже Анастасии — тем более.

Даже Хейнкель понимал, что шансы ничтожны.
Можно было бы понадеяться на прагматичность Анастасии как торговки, но, как он убедился в Империи Волакия, она была весьма дружна с Эмилией. Наверняка Эмилия уже успела во всех красках расписать ей тот позор, которым Хейнкель покрыл себя в её присутствии.
Да и без этого Хейнкель прекрасно осознавал, что репутация у него хуже некуда.
Ни у одной из кандидаток на трон не было ни единой причины брать его к себе на службу.
И этого было более чем достаточно, чтобы слабый проблеск надежды погас, окончательно раздавив его.

— Господин Хейнкель Астрея. Ваш ответ?

Вынужденный дать окончательный ответ повисшему в воздухе напряжению, Хейнкель залпом допил остатки вина и опустил руку.
Желания тянуться к любимому мечу на поясе у него так и не возникло.

△▼△▼△▼△

По пути в столицу Хейнкель сидел в драконьей повозке со свободными, не связанными руками, чувствуя себя несколько обескураженно.
Он-то готовился к куда более грубому обращению, думал, что с ним даже как с человеком обращаться не станут.

— Так под каким предлогом меня всё-таки забрали?
Зажатый между рыцарями, которые всё так же упорно хранили молчание, Хейнкель гадал, в чём именно его обвиняют. Причин, откровенно говоря, хватало.

Он забросил свои обязанности заместителя командира Рыцарей Королевской Гвардии и лорда владений Астрея, а подозрения во вмешательстве во внутренние дела Империи Волакия и вовсе лежали на поверхности. Из недавнего — факт его попытки пособничества в плане Альдебарана.
Впрочем, этот план рухнул ещё до того, как успел начаться, да так, что Хейнкелю впору было самому возмущаться: «Мы так не договаривались!».
Но винить в этом Ала он не собирался.
Кто-то попытался чего-то достичь, но потерпел неудачу. Если начать осуждать за это, то Хейнкелю не хватит и сотни жизней, чтобы расплатиться за собственные грехи, захлебнувшись в муках совести.

Всё вернулось на круги своя.
Его цель свергнуть Райнхарда с пьедестала Святого Меча. Его цель пробудить жену, спящую вот уже почти двадцать лет.
Всё нужно было начинать с нуля.

А может, просто пришло время?
Время, когда у него отняли даже саму причину для борьбы, словно говоря: «Сдайся уже, наконец». Если так, то ситуация была до смешного нелепой.

— И всё же, это странно.
Спустя несколько дней пути до столицы в компании на редкость молчаливых рыцарей, Хейнкель, покинув драконью повозку, нахмурился. Его привезли вовсе не в королевский замок, не в штаб рыцарского ордена и уж тем более не в тюрьму.

Перед ним возвышалась старинная церковь, выстроенная в одном из уголков столицы. Она принадлежала Церкви Божественного Дракона — месту, на которое Хейнкелю было тяжело даже просто смотреть, и на то были свои причины.
Церковь Божественного Дракона являлась государственной религией королевства Лугуника. И хотя степень благочестия разнилась, это была цитадель веры, где большинство граждан возносили молитвы Божественному Дракону, чьей благодатью они были одарены.
Когда-то и сам Хейнкель часто приходил сюда, моля о пробуждении спящей жены. Но после одной конкретной ночи его нога больше не переступала порог этого места. Сейчас он считал, что попросту не имеет права здесь находиться.

И вот, в обители молитв Церкви Божественного Дракона, куда Хейнкеля буквально втолкнули, его ждала девушка в рясе монахини, с длинными светлыми волосами и красными глазами.

— Ах! Я так ждала вас, господин Хейнкель!
Едва завидев его, девушка с грохотом отшвырнула стул, на котором сидела, и радостно засеменила к нему. От напора этой непоседливой девчонки, расплывшейся в широченной улыбке, Хейнкель невольно отступил на полшага.
Он чувствовал не враждебность, а симпатию. Отступил он не из-за угрозы, а из-за сомнений. И стоило ему ещё раз оглядеть её с ног до головы, как сомнения обрели чёткую форму.

Прекрасные золотые волосы и красные глаза, пылающие, словно драгоценные камни.
Эти черты, которых просто не могло быть.

— Меня зовут Фьоре Лугуника. Я так рада с вами познакомиться, господин Хейнкель. Я с таким нетерпением ждала вашего прихода!
— Фьоре... Лугуника?!
— М-м? Да, верно, Фьоре. Это моё... а, ну конечно! Любой бы на вашем месте удивился. В последнее время вокруг столько суеты, что у меня это совсем вылетело из головы.
Девушка, назвавшая себя Фьоре, игриво высунула язычок, словно пытаясь скрыть смущение. Смятение, охватившее Хейнкеля, не поддавалось никакому описанию.
Ведь в этом мире не могло быть двух человек с таким именем.

— Благодарю вас за помощь. Уверена, Дракон тоже рад вашей отличной службе. Как сказано в Священном Писании: «Меч вершит рука человека, но жизнью правит воля Дракона. Там, где ступает избранный рыцарь, даже кровавый след обратится серебряной тропой».
Фьоре обратилась к рыцарям, стоявшим у входа в церковь за спиной ошеломлённого Хейнкеля. Услышав её звонкий, певучий голос, они неуверенно переглянулись.
Разумеется, после того, как они конвоировали Хейнкеля всю дорогу, им совершенно не хотелось оставлять его наедине с Фьоре. Однако она, не обращая внимания на их тревогу, сжала кулачок со словами: «Повода для беспокойства нет!».

— Этот человек — из рода Святых Меча, избранный самим Божественным Драконом! Я лично за него ручаюсь! Это воистину судьбоносная встреча для всего королевства!
Фьоре с гордостью ударила себя в грудь, но недоумение рыцарей никуда не делось.
Что до Хейнкеля, её слова задели в нём очень болезненную струну. Настолько, что это вырвало его из шока, вызванного её именем.

— Если что-то пойдёт не так, немедленно зовите. Мы будем ждать снаружи.
Видимо, это был предел уступок, который позволяло им их положение.
Рыцари, до последнего момента сверлившие Хейнкеля суровыми взглядами, закрыли двери церкви и остались дежурить снаружи. Как только они скрылись из виду, Фьоре скрестила руки на груди и вздохнула: «Что за упрямцы».

— Впрочем, учитывая ситуацию, их волнение вполне естественно... Но сейчас у нас есть дела поважнее. Ещё раз, господин Хейнкель Астрея, я очень рада встрече...
— Что, чёрт возьми, ты только что несла?
— Э-э?

Хейнкель шагнул вперёд, сокращая дистанцию, на которую отступил ранее. Фьоре, оказавшись прямо под его нависшим взглядом, округлила свои красные глаза.
До чего же неуютный взгляд. И в её правильных чертах лица тоже слишком явно проглядывало сходство с королевской семьёй Лугуники. Но этого просто не могло быть.

— Фьоре Лугуника — это принцесса, исчезнувшая из замка пятнадцать лет назад. И ту самую принцессу давно нашли в трущобах, и сейчас она участвует в Королевских выборах...
— А, ты о Фельт. Да, я слышала, что на этот счёт есть кое-какие подозрения. Но мы пришли к выводу, что, в сущности, не имеет значения, кто из нас настоящая принцесса.
— А?..
— Кто-то из нас — либо я, либо она — действительно может быть той самой принцессой, пропавшей из замка пятнадцать лет назад. Так уж совпало, что нам обеим сейчас около пятнадцати лет, и я считаю это просто невероятным стечением обстоятельств. Но суть совершенно не в этом.
— Ч-что за бред ты несёшь?!

Хейнкель повысил голос на девушку, которая так легкомысленно отмахивалась от одного из величайших потрясений в истории королевства.
Это и вправду был бред. Тот инцидент пустил под откос множество судеб. И Хейнкель не был исключением.
Цепь событий, развернувшихся в замке Лугуники той ночью пятнадцать лет назад...

— И это напрямую связано с тем, что ты несла до этого! Болтала всякую чушь про род Святых Меча, про то, что я избран Драконом...
— Но ведь это правда. Пятнадцать лет назад именно вы, господин Хейнкель, приняли на себя удар «Крови Дракона», хранившейся в замке, и эта сила не раздавила вас. Вы с ней совместились, не так ли?
— Чт...!
— Ой, об этом же нельзя говорить вслух. По правде сказать, я тайком вычитала это в Тайных записях Церкви, а уже потом поняла, что такие вещи лучше не болтать на каждом углу.

Фьоре наконец догадалась понизить голос, но Хейнкелю было не до этого.
Одно лишь упоминание инцидента с «Кровью Дракона» пятнадцатилетней давности выбило почву у него из-под ног, но добило его то, что это, оказывается, было зафиксировано в неких Тайных записях Церкви Божественного Дракона.
Он не понимал, как такое возможно. Да, было время, когда он часто приходил в церковь, но он никогда не был ревностным верующим и уж точно не изливал душу в исповедальнях.
Но что самое главное...

— ...
Брошенное ему обвинение, тайна той ночи пятнадцатилетней давности — всё это ни при каких обстоятельствах не должно было всплыть на свет.
Последствия этой тайны не ограничивались одним лишь Хейнкелем. Это скандал чудовищных масштабов, способный уничтожить дом Астрея и потрясти всю Лугунику.
Если правда выплывет наружу, одним лишь вырванным сердцем Хейнкеля дело не обойдётся.

— Ха, я понятия не имею, о чём ты лепечешь, фальшивая принцесса.
Именно поэтому Хейнкель криво, уничижительно усмехнулся, бросив в лицо Фьоре злую насмешку.
Услышав это, Фьоре широко распахнула глаза и ахнула, поражённая его отказом. Похоже, она даже не допускала мысли, что он станет всё отрицать. Если так, то она непроходимая дура.

— Думаешь, если переть напролом со своей правдой, мир радостно раскроет тебе объятия? Тогда ты невероятно наивна. Жизнь так не работает.
— Господин Хейнкель...
— Прекрати обращаться ко мне так, будто мы на светском приёме! Не знаю, чего ты от меня ждала, но вынужден тебя разочаровать. Избран Драконом? Что за шутка. Род Святых Меча? Так вот в чём дело. Королевский замок и Церковь Божественного Дракона всегда держали дистанцию! Для вас, фанатиков, желающих, чтобы Дракона почитали превыше всего, Райнхард — просто бельмо на глазу!

Он выплёвывал оскорбления одно за другим, и внутри у него всё чернело от собственной желчи.
Он говорил первое, что приходило в голову, но, как ни странно, это было очень похоже на правду. Репутация Святого Меча в Лугунике всегда была высока, а в нынешнем поколении, при Райнхарде, которого называли величайшим в истории, она и вовсе достигла уровня религиозного поклонения.
Возможно, для Церкви Божественного Дракона Райнхард и впрямь стал костью в горле.
Использовать Хейнкеля, чтобы от него избавиться — вполне логичный ход. И то, что сам Хейнкель до сих пор использовал это как козырь в переговорах с кандидатами на трон, теперь казалось ему мерзким и липким.
Но, с другой стороны, если вспомнить об одной из его главных целей... это тоже...

— Я разыскала вас, господин Хейнкель, потому что хочу, чтобы вы стали моим рыцарем.

— ...
— ...
— ...

— Чего?
От напряжённых раздумий, в которых он стиснул зубы до привкуса крови во рту, Хейнкелю показалось, что у него начались слуховые галлюцинации.
Он поморщился, пытаясь найти хоть какое-то рациональное объяснение этому бреду, но Фьоре, не обращая внимания на его замешательство, подняла голову и продолжила.
Снова твёрдо посмотрев в его голубые глаза, она произнесла:

— Господин Хейнкель Астрея, я хочу, чтобы вы стали моим рыцарем. Первым рыцарем Фьоре Лугуники, которая с опозданием вступает в Королевские выборы.
— Д-да... ты совсем свихнулась?!
— Ох, как грубо! Предупреждаю сразу: когда мы принесём клятву госпожи и вассала, вам придётся как следует поработать над манерами.

Её настойчивость лишь подтвердила, что он не ослышался. Но сколько бы раз она это ни повторяла, договориться на столь шатком фундаменте было невозможно.
Фьоре заявила, что сделает Хейнкеля своим первым рыцарем в качестве кандидата на трон.

— Кто и что тебе наплёл? Неужели Райнхард? Этот паршивец тебе что-то сказал? И поэтому...
— Это не шутки! Неужели вы думаете, что я приняла бы такое важное решение, просто пойдя у кого-то на поводу? Я всё тщательно обдумала и решила сама!
— Тогда у тебя тем более совершенно нет глаз! Ты хоть с кем-то посоветовалась? Хотя бы с теми рыцарями снаружи. Да полно людей, у которых можно было спросить совета!
— О, я спрашивала. И все они с очень серьёзными лицами уверяли меня, что мне стоит передумать.
— Так послушай их и передумай!
— Я передумала! Но сколько бы раз я ни передумывала, господин Хейнкель всё равно остаётся лучшим кандидатом!

Фьоре гордо упёрла руки в бока, и её ответ заставил Хейнкеля потерять дар речи.
Очевидно, она была из тех, кто прёт напролом, однажды приняв решение. Это стало ясно по её поведению. Понятно-то понятно, но куда, чёрт возьми, смотрят окружающие?

— Госпожа Присцилла тоже была упрямой и не отступала от своих решений, но у неё за этим стояла непререкаемая сила воли и способность претворять задуманное в жизнь...

В нежелании прислушиваться к чужому мнению они, пожалуй, стоили друг друга.
Однако между Присциллой и Фьоре была колоссальная разница в той самой «силе личности» и надёжности, которую они излучали.
Проще говоря, Присцилла была взрослой, а Фьоре — ребёнком. И когда ребёнок собирается совершить глупость, долг взрослого — остановить его.
Даже если этот ребёнок носит громкий титул кандидата на трон, а взрослый, который должен её образумить — жалкий, глупый неудачник, не имеющий на это никакого права.

— Мечтать не вредно, но то, что видишь ты — это кошмар. И это кошмар, от которого тебя пытаются разбудить все вокруг, а ты затыкаешь уши. Я не собираюсь в этом участвовать.
Выпалив это, Хейнкель горько усмехнулся над собственной глупостью.
Он потерял кандидата, за которого цеплялся, заливал горе вином, уверенный, что его надежды рухнули... а когда ему буквально на блюдечке поднесли шанс, о котором он и мечтать не смел, он оказался не в силах протянуть руку в ответ.
Будь для него это действительно важно, он бы ухватился за эту возможность не раздумывая. Выходит, спустя пятнадцать лет бесплодных попыток, он, всё ещё перебирая варианты, на самом деле не так уж и серьёзен.

Всё это — лишь жалкие остатки его навязчивой идеи, а сам Хейнкель изнутри абсолютно пуст...

— Какой же вы славный, Хейнкель!

В этот момент в уголках его сознания ясно и звонко прозвучал голос, заставивший его душу содрогнуться.

— Луанна.

Прошло уже почти двадцать лет с тех пор, как он слышал этот голос.
Но стоило ему закрыть глаза и вспомнить её улыбку, как её голос звучал так отчётливо, будто она была здесь, рядом, в эту самую секунду, а не в далёком прошлом. И это было естественно. Ведь он любил её.
Даже если сам Хейнкель был пустой оболочкой, тепло, которым наполнила его Луанна, и то, что она ему дала — всё это было настоящим.

Ни на секунду, ни на мгновение это чувство не угасало.

— Я удостоена титула «Святой» Церкви Божественного Дракона. Моя цель как кандидата на трон — устранить все преграды на пути к спасению, начиная с преодоления разногласий между королевским замком и Церковью. И я уничтожу их все до единого.
Перед замолчавшим Хейнкелем тихо, но твёрдо произнесла Фьоре.
Хейнкель поднял глаза и посмотрел на неё. Она всё так же прямо смотрела на него, но в её словах больше не было и следа прежней легкомысленности.
Было очевидно, что она тщательно подбирает слова, вкладывая в них всю свою душу и волю, чтобы донести до него самое главное.

— Господин Хейнкель, я слышала о вашей супруге. О том, что вы уже больше десяти лет не оставляете попыток найти способ пробудить её. Это достойно величайшего уважения.
— Какое к чёрту уважение. Нет никаких результатов. Луанна всё так же спит. В чём тут...
— Нет, это достойно уважения! Вас, наверное, никто за это не хвалит, да? Но я считаю, что это потрясающе! Не каждый на такое способен. Несгибаемая... нет, уверена, были моменты, когда вы ломались. Но то, что вы находили в себе силы подняться вновь — вот что действительно восхищает!
— ...
— И именно поэтому я хочу, чтобы вы стали моим рыцарем. То, что вы избранный Драконом — это, конечно, весомый аргумент для «Святой». Но главное — вы человек, который не способен сдаться, когда речь идёт о спасении близкого. Мы с вами обязательно сработаемся!

Повысив голос, Фьоре протянула к нему свою белую, изящную руку. «Возьми её», — безмолвно призывали её сияющие красные глаза, обращённые к Хейнкелю.

«Какая же дурочка», — эта мысль не покидала его, сколько бы он её ни слушал.
Первый рыцарь кандидата на трон — это человек, которому доверяют не только жизнь, но и политическое будущее. И какими бы громкими титулами вроде «Святой» ни обладала Фьоре, дурная слава Хейнкеля могла перечеркнуть всё.
У неё не было ни единой, даже самой крошечной причины выбирать его своим рыцарем.

Он должен отказаться. Обязан. И не ради себя, а ради этой глупой девчонки, стоящей перед ним.
Чтобы над этой наивной, доброй девочкой не смеялись и не показывали пальцем, Хейнкель должен был отвергнуть её предложение.

Он должен был отказаться, но...

— Ответь мне на один вопрос.
Он должен был усмехнуться, развернуться и уйти, но слова сами сорвались с губ.
Это был не отказ. И не оскорбление. Фьоре, удивлённая его готовностью продолжить разговор, склонила голову набок:

— Какой же?
— Ходят слухи, что у Церкви Божественного Дракона есть тайное искусство исцеления, которое запрещено показывать посторонним. Если... если оно действительно существует...
— Вы о Таинстве?
— Так оно есть!
Хейнкель жадно ухватился за слова Фьоре — похоже, она поняла, о чём речь. От его напора она широко распахнула глаза, а затем слегка опустила взгляд.
В этой перемене выражения её лица читалось подтверждение существования Таинства, но в то же время — отсутствие уверенности в том, что оно оправдает надежды Хейнкеля и поможет пробудить его жену.

— Оно существует. Но я не знаю, подействует ли оно на вашу супругу.
Как он и предполагал, после секундной паузы Фьоре покачала головой.
Но это его не сломило. Хейнкель давно привык к тому, что его надежды рушатся, сбрасывая его на дно пропасти. И то, что от этого не умирают, он тоже проверил на себе сотни раз.

— Вот как. Понятно... Да, чего ещё следовало ожидать.

Он и так достаточно покрыл себя позором.
Если мыслить здраво, ему вообще не стоило задавать этот вопрос. Но он спросил. Спросил — и его надежды снова были растоптаны.
На этом всё...

— Поэтому нам придётся попробовать. Мне все уши прожужжали, чтобы я не пользовалась им без крайней нужды, но раз это ради спасения человека, думаю, ничего страшного.
— А?
— Ой, но, как я уже сказала, я не уверена, что всё получится. Таинство не всемогуще, его эффект зависит от состояния души человека, на которого оно направлено, так сказать... Но у Церкви есть и другие скрытые козыри, и если не сдаваться, путь обязательно найдётся. Да, я в этом уверена.

Крепко сжав в кулак ту руку, что не была протянута Хейнкелю, Фьоре снова горячо заверила его в своей решимости, точно так же, как в самом начале.
Услышав её пылкую речь, Хейнкель часто заморгал, издав сдавленный вздох.

— ...

Фьоре не сказала, что сможет это сделать.
Она не говорила «предоставьте это мне» и не клялась, что обязательно спасёт её. Она лишь пообещала, что не сдастся.

То, что Хейнкель отказывался бросить на протяжении двадцати лет, за что его не понимали и сотни раз называли дураком — эта девочка перед ним признала как нечто само собой разумеющееся.
А ведь он знал. Знал, что уже все... и даже тот человек в зеркале, глубоко в душе продолжали считать, что это невозможно.

— Господин Хейнкель, пожалуйста, проводите меня. Ну, то есть, дом Астрея настолько известен, что я примерно представляю, где он, но заявляться туда без хозяев как-то неловко. К тому же, у меня довольно... сложные отношения с Фельт...
Словно решив, что нельзя терять ни минуты, Фьоре решительно зашагала вперёд, но вдруг остановилась. Она обернулась к Хейнкелю, который остался позади, и позвала его за собой.
И тут её глаза расширились от изумления. Прямо перед ней Хейнкель опустился на одно колено и склонил голову.

— Господин Хейнкель...?
— Прошу прощения за всю ту дерзость, что я позволил себе ранее. Госпожа Фьоре.
Подавляя собственное волнение, Хейнкель заговорил, тщательно контролируя голос, обращаясь к поражённой Фьоре.

Став рыцарем кандидата на трон, он снова сможет участвовать в Королевских выборах.
Если она — «Святая», способная применять даже сокрытое Таинство Церкви, возможно, ей удастся пробудить Луанну.
Если она действительно принцесса королевских кровей, то её власть может открыть доступ к древним знаниям, сокрытым в замке, или даже к самой «Крови Дракона».

Перечисляя про себя эти корыстные мотивы, он мог найти массу причин, чтобы преклонить колено.
Но преклонил он его вовсе не из-за этих расчётов.

Я всё ещё пытаюсь играть в рыцаря...

— Я принимаю ваше предложение. Прошу, сделайте меня вашим рыцарем, госпожа Фьоре.
— ...
— Возможно, вы ещё пожалеете, что выбрали меня...
— Нет, не пожалею! Ни за что на свете!

Увидев, как лицо Фьоре расцвело в сияющей улыбке, Хейнкель смущённо прикусил щёку изнутри.
Всё так же стоя на колене, он отстегнул меч от пояса, положил его на землю и исполнил церемониальный поклон. Идеально прямая спина, угол, под которым он смотрел на своего сюзерена, рыцарский этикет подношения меча — двадцать лет жалкого существования не смогли стереть это из его памяти.

Жалкие остатки рыцаря, когда-то поклявшегося в верности королевской семье, сейчас снова разыгрывали этот спектакль.
Нелепо. Как же, чёрт возьми, это нелепо.

И вот, скрыв себя под маской этой горькой нелепости, Хейнкель Астрея стал первым рыцарем нового кандидата на трон — Фьоре Лугуники.

Так в тот день был заключён союз госпожи и вассала между «Святой» и «Вероломом Меча».

— Эмилия…

Это имя сорвалось с его губ тихим шёпотом, а сердце разрывалось от боли.
Эмилия стала пленницей в этом замке, возвышающемся на вершине столицы. Субару мечтал однажды усадить её на трон в этом самом месте, а вовсе не оставлять закованной в темнице.

— Эмилия — кандидатка на королевский престол, в самом деле. По крайней мере, формально с ней должны обращаться уважительно, я полагаю. Никто не бросит её в темницу, в самом деле.
— Я знаю. Я всё это знаю. Но дело-то не в этом...
— …
— А, прости… Ты ведь просто пытаешься меня приободрить.
— Всё в порядке, я полагаю. Утешать Субару, когда ему тяжело — это привилегия партнёра, в самом деле. Петра и Рем, наверное, расплакались бы от зависти, я полагаю.
— Насчёт Петры не спорю, но вот Рем… Вряд ли она бы стала из-за этого расстраиваться.

Горько усмехнувшись, Субару удивился тому, что вообще способен на улыбку.
Ещё мгновение назад его грудь буквально разрывалась от осознания собственной беспомощности и мыслей об Эмилии, которую пришлось оставить. Всё-таки присутствие Беатрис творило чудеса.
Стоило ему бросить на неё взгляд, как виновница этих мыслей одарила его милым, самодовольным личиком, отчего Субару снова тихо выдохнул.

— ...Субару, Беатрис и остальные, кто находился в укрытии «Шести Языков», под руководством Рассела готовились к запланированному отбытию.

Убежище располагалось — что было весьма дерзко — в одном из самых больших складов торгового квартала. Совсем рядом с крепостной стеной, примыкающей к кварталу аристократов. Это давало чёткое представление о том, насколько виртуозно «Шесть Языков» умели сливаться со столицей и оставаться незамеченными.
Сейчас Субару и остальные обошли склад с задней стороны и смотрели на королевский замок Лугуники, где должна была находиться Эмилия, ожидая последних минут до полной готовности к побегу.

— …

В группу входили: Круш, которая всё ещё не пришла в себя и продолжала спать; Рачинс, который, в отличие от Субару и Беатрис, не выказал никакого сопротивления идее покинуть столицу; а также «Белая Овечка» и «Чёрный Пёс». Возглавлял их Рассел, но, помимо них, здесь присутствовали и другие люди, занимавшиеся маскировкой и дезинформацией.
Как и ожидалось от разведывательной службы, подчиняющейся напрямую королевству — масштабы их действий впечатляли.

— И всё же, несмотря на всю их силу, нас разбили в пух и прах, в самом деле.
— Но мы не останемся в долгу. Этот побег — лишь разбег перед нашим возвращением.
— Разбег, я полагаю… Знаешь, я немного удивлена, в самом деле.

Когда Субару озвучил свою решимость не сдаваться, Беатрис, державшая его за руку, вдруг тихо произнесла эти слова.
Услышав это, Субару склонил голову:
— Удивлена?
Беатрис слегка нахмурила брови.
— Тому, что Субару смог так быстро принять решение покинуть столицу, я полагаю. Оставить Эмилию и отказаться от встречи с Отто и остальными… Это должен был быть очень мучительный выбор, в самом деле.
— Это… несомненно так, и сейчас мне тоже тяжело. Перед тем как отправиться к господину Миклотову, мы с Эмилией-тан обсуждали, что будем есть на обед. Она сказала, что вместе с Рем и Петрой приготовит бенто, и просила ждать с нетерпением… А теперь всё обернулось вот так.
— Субару…
— Мне больно, и мне тяжело. Но раз даже ты, Беако, не стала возражать, значит, ты тоже понимаешь, что это — наилучшее решение, верно?

Голос Субару жалко дрогнул, и после небольшой паузы Беатрис кивнула.
Она промолчала тогда, во время обсуждения. Беатрис тоже была уверена, что если они останутся в столице, это неминуемо приведёт к поражению. Но то, что она не стала торопить Субару с ответом — было проявлением её заботы, чтобы он сам смог смириться с происходящим.
Чтобы он не сдался по чужой указке, а сделал этот выбор сам.

— Моя Беако такая милая, но в то же время строгая.
— Причём эта милота и строгость идут с пожизненной гарантией, я полагаю.
— Какое выгодное предложение. Как же хорошо, что я заключил контракт с «Беако-страхованием».

Грубовато, но с нежностью взъерошив ей волосы, Субару почувствовал, как надёжность его партнёра очищает его душу.
Обычно Беатрис тут же начинала вырываться с криками: «Прекрати, в самом деле!», но сейчас она лишь безропотно сносила его ласки — ещё одно проявление её заботы о раненом сердце Субару.
И тут…

— Приготовления к отправке почти завершены. Вы оба в порядке?

К ним обратилась «Белая Овечка».
Поверх чёрного костюма она накинула белый плащ — такой же предмет с эффектом «Искажения восприятия», как и у Субару с Беатрис. Свои обычно собранные волосы она распустила, отчего её образ слегка изменился.
Мантия с эффектом «Искажения восприятия» в сочетании с лёгким изменением внешности — классический стиль сокрытия личности.

— Ого.
— Ч-что такое? Со мной что-то не так?
— А, извини-извини, вовсе нет. Просто ты так сильно отличаешься от того образа, когда была только в костюме. Если честно, сейчас ты гораздо больше похожа на ту самую «Белую Овечку».
— Это… возможно. Ещё до того, как меня подобрала «Серебряная Лиса»… когда я жила с Мамой, я чаще всего носила именно такую одежду.
— Ой, прости. Заставил вспомнить о плохом.

Субару извинился за то, что вызвал неприятные воспоминания, но «Белая Овечка» лишь слабо улыбнулась и ответила: «Всё в порядке».
Проведя рукой по своим длинным тёмно-синим волосам, она произнесла:
— …Это я должна извиниться.
— А? За что?
— За то, что поторопила вас… хотя это нужно было только нам. Я знаю, что на самом деле вам, Нацуки Субару-сан, хотелось бы обдумать всё подольше.

Опустив глаза, «Белая Овечка» заговорила так, будто ей самой было больно от этого. Субару невольно усмехнулся.
Покинув ряды «Детей Любви», подчинённых Капеллы, она стала частью «Шести Языков» под командованием Рассела. Но с её врождённой добротой она явно не годилась ни в приспешники злодеев, ни в шпионы. Ведь она всерьёз пыталась взвалить на свои плечи даже то время, которое Субару потратил на принятие решения.

— Тебе не нужно взваливать на себя ещё и мои проблемы. Я не считаю, что меня кто-то торопил. Наоборот, я благодарен за информацию, необходимую для принятия решения.
— Нацуки Субару-сан…
— Но если тебе всё равно так неловко, то, пожалуйста, прекрати кое-что делать.
— Э?
— Перестань называть меня полным именем — «Нацуки Субару-сан». Зови меня либо просто Нацуки, либо Субару. А то я каждый раз напрягаюсь, когда слышу это.

Субару пожал плечами, постаравшись придать своему тону максимум непринуждённости. Услышав его просьбу, «Белая Овечка» округлила глаза и несколько секунд просто беззвучно открывала и закрывала рот.
Глядя на неё, Беатрис громко вздохнула:
— Тебе не нужно искать скрытый смысл, в самом деле. Он сказал ровно то, что имел в виду, я полагаю.
— Что ещё за ненужные комментарии… Какой тут вообще может быть скрытый смысл?
— Кто знает, в самом деле~. Я тебе не скажу, я полагаю~.
— Это интонация человека, который всё прекрасно знает!

Беатрис зажала уши руками и отвернулась, а Субару обиженно надул губы. Наблюдая за их перепалкой, «Белая Овечка», до этого пребывавшая в растерянности, вдруг расслабилась. Напряжение покинуло её плечи.
А затем…

— …Тогда, могу я называть вас Субару-сан и Беатрис-сан?
— Да, без проблем. Можешь даже звать её Беттин.
— Беттин?! Меня даже Субару так никогда не называл, в самом деле!
— О-ой, раз ответа не предвидится, то пусть остаётся как есть…

Ответив с невероятной скромностью, «Белая Овечка» добровольно отказалась от исторического права называть Беатрис «Беттин». Не выказав ни капли сожаления по этому поводу, она посмотрела на Субару с затаённой печалью в глазах.
Субару нахмурился как раз в тот момент, когда её губы дрогнули:
— Эм, Субару-сан, скажи...
— — Эй! Вы долго там ещё копаться будете, ублюдки?! А ну шевелитесь!

Но тут к ним с грубым, хриплым криком ворвался Рачинс.
Под его острым, пронзительным взглядом исподлобья «Белая Овечка» испуганно пискнула: «Хии!» — и вжала голову в плечи. Субару шагнул вперёд, заслоняя её собой, и посмотрел на Рачинса:
— Чувак, тебе эта мантия вообще не идёт.
— Заткнись, без тебя тошно! И вообще, с хрена ли я должен бегать на побегушках у Рассела Феллоу? Пусть эту работёнку выполняют те, кто с ним рабский контракт подписал!
— Э-это вовсе не рабский контракт!
— «Белая Овечка», когда ты так искренне оправдываешься, это начинает звучать правдоподобно…

Утихомирив «Белую Овечку», которая на полном серьёзе восприняла грубые слова Рачинса, Субару ещё раз посмотрел на далёкий замок и протяжно выдохнул.
Оставалось лишь молиться о её безопасности.

— Эмилия тоже молится о том же ради Субару, я полагаю.
— Ради нас всех. Так будет гораздо лучше, чем если бы только за меня, и это вполне в духе Эмилии.

Ответив Беатрис, которая читала его мысли по одному лишь взгляду, Субару заставил себя отбросить сомнения, повернулся спиной к замку и зашагал прочь.
План состоял в том, чтобы пройти через склад и сесть в драконью повозку, припаркованную снаружи.
Но тут, в полупустом помещении склада, он заметил человека в мантии, пытающегося вынести ящик размером в целый обхват.
Субару не знал, что внутри, но человек явно с трудом справлялся с весом.

— Нужно отнести это в повозку на улице?
— А…

Субару быстро шагнул к нему и легко перехватил ящик… Хотя нет, «легко» — это громко сказано. Ящик оказался довольно тяжёлым, так что пришлось приложить приличное усилие с мысленным «эх-х!».
К счастью, он справился в одиночку и не ударил в грязь лицом, о чём с облегчением и подумал. Тем временем незнакомец, лицо которого было скрыто глубоко надвинутым капюшоном, как-то неуверенно отреагировал на помощь.

— М? Всё в порядке?
Человек замешкался, и Субару с лёгким недоумением склонил голову набок.
Лица за капюшоном было не разглядеть, но фигура казалась стройной. Впрочем, если говорить о скрытых лицах, то «Чёрный Пёс» выглядел куда подозрительнее, так что это не было поводом для подозрений.
Субару удивила скорее неловкая реакция незнакомца. Однако, не дав ему возможности ничего спросить, человек коротко поклонился и поспешно убежал.

— Уйти, даже не поблагодарив — как это невежливо, я полагаю.
— Да ладно тебе, бывают же застенчивые люди. Не все такие дружелюбные и милые, как Гарфиэль.
— При чём тут вообще Гарфиэль… Впрочем, я отчасти понимаю, о чём ты, в самом деле.

Обаяние проявляется не только во внешности, но и в отношении к другим, в словах и поступках.
Пока Субару и Беатрис кивали друг другу, разделяя это общее мнение их лагеря, «Белая Овечка», заметив Субару с ящиком, виновато произнесла:
— Простите… Вы заставили Субару-сана нести груз… Я позже выговорю «Синей Змее».
— Да брось, мне несложно… Стоп, так тот человек — это «Синяя Змея»? Тот самый целитель, который вылечил мои ожоги?
— Э, а, да. Он невероятно искусный мастер магии исцеления.

Когда Субару отреагировал на кодовое имя «Синяя Змея», «Белая Овечка» подтвердила его догадку. Овечка, Пёс, Лиса, а теперь вот целитель-Змея — довольно изящно.
В памяти Субару змеи и медицина были неразрывно связаны. Даже на посохе Асклепия, бога-врачевателя из греческой мифологии, была змея.
Хотя, конечно, связь этого имени с «Синей Змеёй» была лишь совпадением.

— Тогда это я должен поблагодарить его! То, что я помог перенести ящик — даже близко не покрывает моего долга.
— А, но это может быть трудно. «Синяя Змея» избегает общения с другими… «Серебряная Лиса» тоже велел нам уважать его решение.
— Хм-м? Врач-мизантроп… Звучит как описание гениального доктора.

Талантливый, но эксцентричный — типичный образ выдающегося врача из манги или аниме.
Впрочем, приняв во внимание предупреждение «Белой Овечки», Субару решил пока не лезть к «Синей Змее». Вместо этого он твёрдо вознамерился потихоньку возвращать долг — например, помогая с переноской тяжестей.
Так или иначе…

— …Идём. Чтобы потом вернуться.

Словно убеждая самого себя, Нацуки Субару произнёс эту клятву и, держа Беатрис за руку, шагнул за пределы убежища.

　　　　　　　　　　　　　　　　△▼△▼△▼△

— Принцип действия «Искажения восприятия» заключается в том, что оно слегка изменяет изначальное впечатление, ауру и то, как они излучаются, сводя к минимуму возможность зацепиться за них взглядом. Проще говоря…
— Проще говоря?
— В условиях строгого досмотра это послужит лишь слабым утешением. Не стоит на это слишком полагаться.

Услышав слова сидевшего напротив Рассела, Субару коротко кивнул и на всякий случай поглубже натянул капюшон себе и Беатрис.

Подготовка «Шести Языков» завершилась: они ехали в колонне драконьих повозок, замаскированных под торговый караван, покидающий столицу.
Выделенные им повозки не отличались роскошью — это были самые обычные, неприметные фургоны, какие используют не то что в столице, а простые бродячие торговцы на трактах. Для правдоподобности караван состоял не из одной-двух, а из десятка повозок. Субару немного волновался, не привлечёт ли такая вереница лишнее внимание, но…

— Можете не беспокоиться. Сейчас в столице царит лёгкое напряжение. Многим это не по душе, и они решают временно покинуть город. Мы лишь пользуемся этой ситуацией.
— Напряжение, значит…
— Разумеется, из-за опасений, что в городе скрываются опасные преступники. Мобилизовано немало королевских рыцарей, ведутся масштабные поиски. Смерть господина МакМахона скрывают от общественности, но атмосферу чрезвычайной ситуации утаить невозможно.
— Это уж точно… Наверное, люди места себе не находят от страха.

Подтвердив свои догадки об атмосфере в столице, Субару мысленно пожалел горожан, невольно втянутых в тёмные интриги Архиепископа Похоти.
Рассел слегка прищурился.
— Вы, господин Нацуки, беспокоитесь не только о госпоже Эмилии и членах вашего лагеря, но даже о простых жителях столицы?
— А? Да нет, ну, не то чтобы прям сильно беспокоюсь, но всё равно думаю, как они там. Капелла, конечно, вряд ли станет без повода использовать свои полномочия на горожанах просто так… но я не могу быть уверен в этом на все сто, и это меня тревожит.

Подмена членов «Совета Мудрецов» или высшей аристократии, имеющих право голоса в королевском замке — это идеальный и самый логичный шаг для захвата власти. По сравнению с этим, применение полномочий на простых людях не более чем злая шутка. Но именно от Капеллы можно было ожидать, что она займётся этим с превеликим удовольствием.
Конечно, её действия в Пристелле были направлены на то, чтобы заявить о себе, продемонстрировать эффект Полномочия Похоти и связать руки «Шести Языкам», но…

— …
— Эм… господин Рассел?

Дойдя до этой мысли, Субару вдруг заметил, что Рассел хранит молчание.
Услышав голос Субару, тот, поглаживая подбородок и прикрыв один глаз, коротко ответил: «Ничего», а затем продолжил:
— Ваши опасения вполне обоснованны, господин Нацуки. Не знаю, утешит ли вас это, но «Шесть Языков» не собираются полностью покидать столицу. Значительная часть наших людей останется здесь для сбора информации и саботажа. Можете рассчитывать на их профессионализм.
— Да, простите, но тут мне остаётся лишь полностью положиться на вас, господин Рассел. Было бы у меня рук десять или двадцать, или парочка запасных тел, я мог бы принести больше пользы…
— Какое нелепое сравнение, я полагаю. Субару и так вполне идеален-преидеален, в самом деле.
— Спасибо за такую высокую оценку… В любом случае, здесь я могу рассчитывать только на вас. Покажите нам всю мощь разведывательной службы «Шесть Языков».

Субару решительно сжал кулак, и Рассел в ответ кивнул, показывая, что понял его. Воодушевлённый его реакцией, Субару перевёл взгляд в сторону хвоста их колонны — на другую повозку.
Как уже упоминалось, караван «Шести Языков» состоял из более чем десятка повозок. Субару и остальные ехали в первой из них, а остальные члены группы были рассредоточены по другим фургонам. Но больше всего Субару беспокоился о Круш, которая так ни разу и не пришла в себя с того момента, как заснула в убежище.

С тех пор как она закрыла глаза в канализации, её сознание так и не вернулось.
Перед тем как провалиться в сон, Круш упомянула влияние «Глаза Дракона», но это был лишь её собственный диагноз. На самом деле никто понятия не имел, что это за «Глаз Дракона» такой.
Беатрис тоже заверила, что кроме сильного истощения других причин нет, но…

— Вас беспокоит состояние госпожи Круш?
— Конечно. Но ведь и вас тоже, разве нет? Если вы хотите заручиться её силой в борьбе с «Детьми Любви», вы должны волноваться не меньше моего.
— Тревога присутствует, не скрою. Однако наш лучший специалист, превзойти которого в диагностике просто невозможно, утверждает, что самому телу госпожи Круш ничто не угрожает. Хотя, безусловно, упомянутый вами «Глаз Дракона» вызывает определённые опасения…
— Значит, сейчас остаётся лишь бережно за ней ухаживать и тихо ждать, пока она проснётся?
— Именно так.

Получив исчерпывающий ответ на свои тревоги, Субару лишь вздохнул, сокрушаясь о собственной беспомощности.
На самом деле, именно «Шесть Языков» сейчас больше всего были заинтересованы в безопасности Круш. И они, несомненно, сделают для этого всё возможное. Для этого они даже выделили столь выдающегося целителя…

— Кстати говоря, вы про «Синюю Змею»? Мы недавно мельком пересеклись, этот человек сейчас присматривает за Круш?
— …Вы пересекались с «Синей Змеёй»?
— А? Ну да, столкнулись прямо перед выходом. Правда, поговорить так и не удалось. «Белая Овечка» сказала, что он стеснительный.
— …Вот как. В целом, она не ошиблась. И да, «Синяя Змея» присматривает за госпожой Круш. Можете быть спокойны.

То ли Рассел был так удивлён тем, что мизантроп «Синяя Змея» контактировал с Субару, то ли ещё чем, но он впервые заколебался с ответом на мгновение. Для Субару это было в новинку.
Однако, хоть новость о том, что Круш в руках «Синей Змеи», и принесла облегчение…

— Феррис, наверное, места себе не находит от волнения.

Субару вспомнил рыцаря. Круш освободила его от должности своего Первого рыцаря, а когда Субару попытался вмешаться и наладить их отношения, Феррис резко отверг его предложение. Субару не знал, куда тот направился после того, как они расстались на столичном кладбище, но он наверняка всё ещё был в городе. И до него просто не могли не дойти слухи обо всём этом хаосе.
Оставалось лишь надеяться, что он встретится с Вильгельмом и не натворит глупостей…
Но стоило ему об этом подумать…

— …Мы остановились?

Почувствовав, что повозка замерла, Субару невольно напрягся. Он инстинктивно приобнял Беатрис за плечи, готовясь к непредвиденным обстоятельствам.
Но Рассел, сидевший напротив, лишь улыбнулся: «Успокойтесь».
— Похоже, мы подъехали к контрольно-пропускному пункту у главных ворот столицы и встали в очередь. Здесь и в обычные дни бывает многолюдно, так что придётся подождать.
— Придётся подождать? Но ведь скоро стемнеет, неужели так много людей покидает столицу на ночь глядя?
— Те, до кого быстро доходят слухи, те, кто умеет быстро принимать решения, и те, у кого острый нюх на выгоду — их немного, но для таких людей время суток не имеет значения. Завтра, когда эти настроения охватят ещё больше людей, отток населения наверняка усилится.
— Совсем как то, что случилось в Империи, в самом деле. Тогда из имперской столицы тоже бежало множество людей, я полагаю.
— Да, я тоже об этом вспомнил. Не хотелось бы, чтобы здесь всё повторилось так же, как в Лупугане.

Кивнув на слова Беатрис, Субару вспомнил имперскую столицу Лупугану в Волакии. Свежи были воспоминания о том, как под руководством Абеля происходила великая миграция граждан империи из ставшей городом мёртвых столицы, разрушенной Сфинкс, возглавившей «Великое Бедствие».
Но тогда всё прошло гладко только благодаря жёсткой вертикали власти, характерной для Волакии. Требовать того же от Лугуники было бы нереально.
К тому же, в отличие от мертвецов, «Детей Любви» Капеллы просто невозможно было отличить от обычных людей.

— Именно для этого нам и нужна Божественная Защита госпожи Круш. И для этого здесь есть мы. — Голос Рассела стал чуть тише. — Господин Нацуки, я думаю, вам не нужно напоминать, но, пожалуйста, постоянно ищите наилучшее решение.

Субару прямо посмотрел на мужчину. Сейчас перед ним был не торговец, а глава разведывательной службы — лидер «Шести Языков».
Рассел произнёс это так, словно эти слова были главным правилом, которое он сам себе вбил в голову.

— Наилучшее… решение…
— Да, именно так. Ради королевства, ради будущего, ради тех, кто вам дорог. Какой бы ни была цель, чтобы достичь её, всегда ищите наилучший выход. И будьте готовы сделать выбор, даже если он принесёт боль.
— …

Его тон был ровным, лишённым каких-либо эмоций. Но это не значило, что его слова не тронули сердце Субару.
Конечно, страстные речи, взывающие к чувствам, бьют в самое сердце. Но причина, по которой в словах Рассела не было огня, заключалась в том, что его воля уже была выкована и закалена настолько, что не могла изменить форму.
Куй железо, пока горячо — это делают, чтобы придать ему нужную форму. Но нет никакого смысла нагревать и бить уже сформировавшееся железо, намеренно деформируя его.

— Похоже, мы на самом пункте досмотра. Я всё улажу, подождите здесь.

Повозка то трогалась, то останавливалась, и, наконец, из маленького окошка выглянул кучер и позвал Рассела. Тот поднялся и вышел.
Проводив его взглядом, Субару глубоко вздохнул.
Сидевшая рядом Беатрис протянула:
— Ох уж этот человек… Неудивительно, что он друг Розвааля, я полагаю.
— Точно подмечено, Беако. Я подумал о том же. Они смотрят в разные стороны, но методы у них до жути похожи. Постоянно искать наилучшее решение, значит…
— Субару и так всегда это делает, в самом деле. Бетти может это лично подтвердить, я полагаю.

Беатрис возмутилась так, словно Субару обвинили в безделии.
Конечно, Рассел не имел в виду ничего подобного, и Беатрис это тоже прекрасно понимала. Как и то, что такие способные люди, как он, наверняка часто испытывают подобное раздражение из-за несовершенства мира.

— А досмотр тут довольно суровый…

Субару приподнялся, приоткрыл небольшое окошко, ведущее на козлы к кучеру, и выглянул наружу. Беатрис тоже высунулась с любопытным «В самом деле?», и они вместе принялись разглядывать происходящее. У главных ворот столицы располагался не только обычный пропускной пункт, но и наспех сколоченная смотровая вышка, а также зона ожидания.
Судя по всему, на пункте досмотра требовали предъявить пропуска и накладные на груз. Обычно въезд и выезд из столицы не сопровождался такими строгими проверками. Меры безопасности, введённые на более высоком уровне — на въезде в квартал аристократов, — теперь распространились и сюда.

— Да, мы крайне обеспокоены ситуацией. Именно поэтому торговцы всегда стараются действовать быстро. У нас есть все необходимые проездные документы и списки. Груз уже опломбирован, но, если желаете, можете осмотреть его снова.

У самого пункта Рассел разговаривал с дежурным стражником.
Рядом с ним стояла «Белая Овечка» в своей мантии «Искажения восприятия». Рассел одну за другой, словно выстреливая, передавал стражнику стопки документов, которые она держала.
Под этим спокойным, но невероятно уверенным напором стражник явно растерялся.

— К бумагам претензий нет, печать торговой гильдии тоже на месте. А груз… В основном медикаменты, говорите?
— Да. От скорости доставки напрямую зависят человеческие жизни.

Используя свой официальный статус представителя торговой гильдии и давя на жалость упоминанием медикаментов, Рассел не оставлял стражнику ни малейшего шанса придраться.
И в качестве финального аккорда…

— Пожалуйста! Без этих лекарств жители моей деревни…

Голос «Белой Овечки» дрогнул. Она схватила стражника за руку и взмолилась так искренне, что это совершенно не походило на игру. Под таким напором сомнения стражника окончательно рассеялись.
Не убирая руку «Белой Овечки», он принял важный вид, откашлялся и произнёс:
— П-понятно. Никаких нарушений не вижу. Проезд разреш…
— Стоять! Кто позволил нарушать процедуру досмотра?!
— !

В тот самый момент, когда дежурный собирался дать добро, а «Белая Овечка» готова была разрыдаться от радости, их прервали. В разговор бесцеремонно вклинился пожилой мужчина.
Судя по всему, это был начальник дежурного стражника. Выскочив из караулки, он выхватил бумаги из рук подчинённого и, пробежавшись по ним глазами, строго произнёс:
— Документы гильдии, опломбированный груз. Всё это хорошо, но правила есть правила.
— Вы мыслите здраво, но разве текущая ситуация позволяет цепляться за бюрократию?
— Говоришь как типичный торгаш. Но точно так же, как у торговцев есть свои методы, у стражников есть своя гордость.
— Вот как… Что ж, вас понял.

Подчинённый вытянулся по стойке смирно, а Рассел покорно кивнул. Было видно, как напряглась «Белая Овечка», да и Субару с Беатрис занервничали не меньше.
У них были идеальные документы, в караване присутствовали повозки-пустышки, но…

— Д-дело дрянь… Беако! Быстро прячься мне в карман!
— Ты слишком паникуешь, в самом деле! Какой бы миниатюрной и прелестной ни была Бетти, она туда не поместится, я полагаю! Лучше веди себя более уверенно…

Субару и Беатрис суетливо закопошились, испугавшись, что повозку начнут обыскивать.
Возможно, Рассел почувствовал их панику, потому что вдруг слегка обернулся и махнул рукой, призывая всех в караване сохранять спокойствие.
Субару с облегчением понял: у Рассела есть план Б.
И в следующую секунду…

Сильнейший толчок, грохот ломающегося дерева и крики людей разорвали воздух позади очереди.

　　　　　　　　　　　　　　　　△▼△▼△▼△

Сначала Субару подумал, что это их повозка тронулась с места, а грохот и крики — скрип колёс и чей-то громкий возглас. Он едва не смешал всё в одну кучу.
Настолько внезапно и без малейшего предупреждения это произошло.

— Что такое?!

С побледневшим лицом Субару, всё ещё сжимая Беатрис в объятиях, вскочил на сиденье и выглянул в большое окно на задней стенке повозки — туда, откуда донёсся шум.
И увидел царящий там хаос. Строй повозок смешался, в небо поднимались клубы пыли, из которой в панике выбегали люди. Сквозь пыльную завесу виднелся наполовину разрушенный дом у дороги.

— Это… авария?
— Похоже на то, в самом деле. Судя по всему, у одной повозки сломалась ось, и это спровоцировало цепную реакцию, я полагаю.
— И в результате они врезались в здание на обочине. Плохо дело. Наверняка полно раненых.

Как и говорил Рассел, причиной стала небывалая суматоха и огромные пробки на выезде из столицы. Авария произошла прямо в плотном потоке, и теперь там началась давка и неразбериха.
Сколько людей пострадало — неизвестно, но их нужно было срочно вытаскивать оттуда.

— Господин Нацуки, разрешение получено. Мы отправляемся. Займите свои места.

Вернувшийся в повозку Рассел бросил эти слова суетящимся Субару и Беатрис.
Услышав это, Субару хотел было окликнуть его: «Господин Рассел!»
— Э… Что вы сейчас сказали? Отправляемся?
— Да. Стражники побежали разбираться с аварией. Нам, поскольку документы в порядке, разрешили проехать. К тому же, необходимо расчистить дорогу, убрав затормозившие повозки.
— Нет, но ведь…
— Там ведь есть раненые, я полагаю. А у нас, по документам, полные повозки медикаментов, в самом деле.
— Это прикрытие. Там не только то, что указано в бумагах. Если мы откроем груз, обман раскроется. Я же говорил вам. Постоянно ищите наилучшее решение.

В его голосе и на лице не было ни капли злобы или жестокости, но сами слова резали острее ножа.
Эти ледяные слова словно пронзили Субару насквозь. Он стиснул зубы — ему предоставился шанс проверить свои убеждения в деле слишком рано. Он понимал логику Рассела. Прекрасно понимал, но…

— «Белая Овечка», объясни всё господину Нацуки.
— …!

Увидев, что Субару замолчал и опустил голову, Рассел вздохнул и обратился к кому-то позади себя. В повозку как раз заглядывала «Белая Овечка».
Она судорожно сглотнула и посмотрела на Рассела полными слёз глазами. Но тот даже не обернулся, лишь снова произнёс её имя: «„Белая Овечка“».
Словно отбросив все сомнения, девушка забралась в салон повозки и положила свою руку поверх руки Субару, сжимавшей оконную раму.

— Субару-сан, пожалуйста, послушайте его. Всё будет хорошо. Местные стражники обязательно со всем справятся. Всё правда будет хорошо.
— «Белая Овечка»…

Она умоляла его подчиниться безжалостному решению Рассела.
На мгновение в душе Субару вспыхнуло яростное сопротивление. Но дрожь в её голосе и руках ясно давала понять, что ей самой невыносимо отворачиваться от чужой беды.
Она отчаянно, изо всех сил, тоже пыталась найти то самое наилучшее решение. И что в такой ситуации должен был сделать Субару?

— Субару.

Беатрис позвала его, всё так же находясь в его объятиях.
В её глазах светилась абсолютная вера в него и непоколебимая решимость. Что бы Субару ни выбрал, она пойдёт за ним до конца. Тот же самый свет, что сиял в её глазах в канализации, когда она пообещала спуститься с ним хоть в самый ад.
Даже если её выбор означал бы разделить с ним грех, Беатрис бы не дрогнула.

— Сейчас нам лучше уехать…
— Именно так. Мудрое решение, господин Нацуки. В данной ситуации это и есть наилучший выход.

Рука Субару, поверх которой лежала рука «Белой Овечки», медленно сползла с подоконника.
Увидев это, Рассел произнёс эти слова с явным облегчением.
Да, именно так. Рассел прав. Сейчас нужно просто подчиниться.

— …

В каком-то смысле эту аварию можно было назвать божьим благословением.
Их повозки чуть было не начали обыскивать, и обман вот-вот бы раскрылся.
А теперь стражники отвлеклись на спасение людей, и они могут спокойно уехать.

Всё ради того, чтобы спасти столицу и всё королевство.

Именно поэтому…

— А?

В ту самую секунду, когда он попытался убедить себя, что отступить — это правильный выбор, его взгляд, всё ещё прикованный к окну, выхватил нечто.

Он увидел фигуру в развевающемся белом плаще, которая со всех ног мчалась прямо к месту аварии. Это была «Синяя Змея».

— …
— …
— …Ну ты и идиот, Нацуки Субару.

— Постоянно искать наилучшее решение. Вы ведь просили не забывать об этом, господин Рассел.
— …? Именно. Ваше решение абсолютно верно. Отправляемся немедленно. Мы…
— Раз так!
— …?!
— Раз так, то для меня наилучшее решение — не бросать здесь тех, кого я могу спасти!!

Выкрикнув это во всю силу своих лёгких, Субару снова вцепился в оконную раму. Сбросив руку ошеломлённой «Белой Овечки» и бросив короткое «Простите!» онемевшему Расселу, он закричал:

— Идём, Беако! Одолжи мне свою силу!
— Ещё бы, поняла-приняла, я полагаю!

Прижимая Беатрис к груди, Субару выпрыгнул из окна повозки.
Позади Рассел что-то кричал ему вслед, но Субару не остановился. Не мог остановиться.
Авария — это божье благословение? Бред собачий! Авария — это трагедия. Никакого спасения в ней нет и быть не может.

«Ты прав! А я ошибался!»

Если бы он не увидел убегающую вдаль спину «Синей Змеи», он бы так этого и не понял.
«Синяя Змея» был прав на все сто процентов. Глядя на эту спину, Субару чувствовал лишь жгучий стыд.

Какой же ты идиот, Нацуки Субару.
Как ты мог не понять, Нацуки Субару?
Даже если найдутся люди, готовые пожертвовать собой, его собственные принципы от этого не изменятся.

Ничто не должно их изменить.

— Что такое?! Эй, здесь опасно! Посторонним…
— Тут же есть раненые! Я помогу! Мы вытащим их всех!

Прямо перед местом аварии, в клубах оседающей пыли, тот самый пожилой командир стражи прикрывал рот рукой. Увидев подбежавшего Субару, он вытаращил глаза. Ещё бы: откуда-то выскочил парень с милой маленькой девочкой на руках. Неудивительно, что он опешил.
Но его замешательство не было поводом останавливаться.

— Я владею магией! Я смогу помочь! Позвольте мне помочь!
— …! Нам нужны любые рабочие руки. За мной!

Его колебания длились лишь секунду — забота о человеческих жизнях быстро смела все бумажные преграды. По команде стражника Субару и Беатрис бросились в самую гущу катастрофы.
В воздухе стояла пыль, смешиваясь со стонами раненых и плачем детей. Как он и разглядел издалека, всё началось со сломанной оси одной из повозок. Последовавшая за этим цепная реакция зацепила соседнее здание, и оно наполовину обрушилось, завалив всё обломками.

Кругом была кровь и неподвижные тела. Земляные драконы в панике топтались на месте, со всех сторон доносились крики о помощи и хриплые приказы. Царил кромешный хаос.
Оказавшись в центре этого кошмара, Субару лихорадочно завертел головой, не зная, за что хвататься в первую очередь.

— Сюда! Помогите мне здесь!

Этот крик, звонкий и громкий, прорезал гвалт и ударил Субару по барабанным перепонкам.
Взглянув в ту сторону, сквозь пелену пыли он увидел белый плащ. Человек сидел на земле, протянув руки к раненому, придавленному обломками. Это была «Синяя Змея».
Субару подбежал к нему и ужаснулся состоянию пострадавшего: кусок сломанной балки насквозь пробил человеку живот, хлестала кровь. Травма была критической.
И тогда…

— Беатрис-тян, используй магию, чтобы облегчить балку, и вытаскивай её! Сможешь?!
— Да, смогу! Смогу, но откуда ты…
— Да ё-моё! Какой же ты тугодум!

В раздражении крикнул целитель и, не прерывая заклинания исцеления, грубо откинул капюшон своего плаща. Под ним обнаружились льняные волосы до шеи и выделяющиеся сквозь них кошачьи ушки получеловека...

— Феррис?

Имя само слетело с онемевших губ Субару.
Он и подумать не мог, что встретит здесь это знакомое лицо.
Но именно этот человек первым бросился на помощь умирающему.
Синий рыцарь — Феррис, отдающий все свои силы ради спасения чужой жизни.