На Чёрном континенте возникает немало государственных и племенных объединений, способных поставить под ружьё тысячи, а «под копьё» — десятки тысяч воинов. Какие-то заметные ограничения на поставки огнестрельного оружия в это время ещё только возникают, так что в Африку в немалых количествах шли как древние мушкеты времён наполеоновский войн, так и вполне современная артиллерия, которую Нидерланды поставляли империи Ашанти в обмен на подготовленных воинов для службы в Голландской Ост-Индии. Воевавшие против ашанти англичане, само собой, были не очень довольны, но поделать с этими поставками мало что могли — контролировать ввоз оружия в Африку оказалось гораздо сложнее, чем вывоз рабов из неё.

Более или менее позицию по поводу поставки оружия в Африку европейские державы скоординировали только во время Брюссельской конференции в статьях VIII—XIII первой главы «Генерального Акта по борьбе с работорговлей», принятого 2 июля 1890 года. Ограничения касались в первую очередь артиллерии и современных видов стрелкового оружия — нарезного, магазинного и в целом казнозарядного. Также ограничения касались унитарных патронов для него и компонентов для их производства — металлических гильз, капсюлей, современных пуль. Подобные оружие и материалы подлежали строгому учёту, а использовать их должны были европейцы или африканцы под их контролем, например, в военных или полицейских отрядах. Прямая продажа или раздача местному населению была запрещена — для него предназначались дульнозарядные ружья, чёрный порох россыпью, круглые пули и дробь. По сути, введённые ограничения искусственно устанавливали пределом для африканцев технологический уровень оружия середины XIX века.

В какой-то мере ситуация сложилась аналогичная имевшей место в конце ХХ века, когда в Африку хлынули абсолютно неконтролируемые потоки стрелкового оружия из арсеналов стран Организации Варшавского договора — именно тогда автомат Калашникова стал тем неотъемлемым элементом пейзажа, без которого сложно представить Чёрный континент. В попытках справиться с проблемой ООН были приняты «Протокол по огнестрельному оружию» и «Программа действий по предотвращению и искоренению незаконной торговли стрелковым оружием и легкими вооружениями и борьбе с ней», которые в общих чертах сходны с ограничениями генерального акта Брюссельской конференции, но эффективность этих мер оставляет желать лучшего. До сих пор заметной проблемой Африки является тот парадокс, что на первый взгляд оружие там повсюду, а по сути это самый разоружённый континент. Да, значительная масса оружия находится нелегально на руках различных группировок и племенных ополчений, но при этом общая масса этих комбатантов очень невелика, что показывает практически любой африканский конфликт. Численность непосредственно вовлечённых в него людей обычно составляет доли процента от населения страны. Даже в масштабной Великой Африканской войне с её пятью миллионами жертв численность всех воюющих сторон не превышала четверть миллиона человек с учётом всех возможных группировок. Число жертв подобных формирований обусловлено не количеством оружия в целом, а его гиперконцентрацией у небольшой массы людей и практически полным отсутствием у подавляющего большинства.

С проблемой хорошо вооружённых местных армий столкнулись и бельгийцы на востоке Конго. Государства арабских работорговцев были сравнительно небольшими по площади, но, во-первых, за счёт густонаселенности региона имели огромные мобилизационные ресурсы, а во-вторых, через Занзибар — доступ к стабильным поставкам оружия и военных материалов. И средства на это у них тоже были — отчасти с продажи слоновой кости, за которую основная конкуренция и шла, а отчасти от продажи рабов. При этом война с ними была столь же проблематична, сколь и с другими африканскими объединениями — крупные населённые пункты отсутствовали, население было рассеяно по большой территории, а армии обладали завидной для европейцев мобильностью. Кроме того, у суахили-арабов был козырь в виде занзибарских офицеров — остров активно поставлял европейцам наёмников, так что там хватало людей и с боевым опытом, и знакомых с европейской тактикой. Само собой, принимали они участие и в континентальных делах своей рабовладельческой державы. Для молодых и довольно малочисленных Общественных сил НГК это был очень и очень серьёзный вызов.

Ключевую роль в конго-арабских войнах было суждено сыграть бельгийскому лейтенанту Франсису Дани. Молодому офицеру в метрополии яркая карьера явно не светила — в невоюющей армии нейтрального государства было три пути добиться высокого положения: происхождение, протекция и отличная учёба в военной школе. Дани родился в семье небогатого бельгийского торговца и ирландки, каких-то серьёзных знакомств у него не было, а в своём выпуске он был четырнадцатым из двадцати. С подобными вводными максимум он мог надеяться на рутинную службу в пехоте и выход на пенсию капитаном, поэтому при первой же возможности отправился в Африку, благо для этого просто надо было изъявить желание — очереди из страждущих поехать в джунгли воевать с неграми, мягко говоря, не наблюдалось. В НГК, страдавшем от постоянного кадрового голода, энергичный грамотный лейтенант быстро стал важным человеком. Он успешно создавал торговые посты на севере Конго, потом хорошо показал себя в Катанге, но не это было его целью. Франсис Дани ждал настоящую войну, он ждал возможности проявить себя и обрести славу победителя.

И не просто ждал, а всячески к этому готовился — тщательно готовил местных солдат, хорошо изучил их характер, налаживал в вверенных ему подразделениях разведку и связь. Дани считал, что в предстоящей войне ему не нужны будут большие отряды, наоборот, целесообразно будет раздробить армию на несколько компактных колонн, с численностью около роты. Тогда, с одной стороны и противник вынужден будет раздёргивать свои силы, а с другой невозможно будет повторение сценария битвы при Изандлване, где крупный отряд британской армии был уничтожен зулусами. Потеря ротной колонны не будет катастрофой, при этом при должной выучке и стойкости она способна справиться с весьма многочисленным арабским отрядом, о боевых качествах которого Дани был не самого высокого мнения. Ему нужна была война, и он её дождался.

В середине 1890 года Типпу Тиб сложил в себя полномочия и вернулся на Занзибар, где удачно инвестировал средства в плантации гвоздики; свои континентальные владения он оставил сыну Сефу бин Хамиду, а должность губернатора передал племяннику Рашиду бин Мохаммеду. Опытный делец прекрасно уловил грядущие перемены: на востоке страны становилось всё больше постов НГК, а на них — солдат Общественных сил. Государство объявило всю слоновую кость своей собственностью и требовало за её вывоз хоть и небольшие, но пошлины. Типпу Тиб видел, что дело идёт к столкновению с европейской державой — да, владения Леопольда II были законодательно отделены от Бельгии, но для занзибарцев всё равно бельгийский монарх был бельгийским монархом.

Весна 1892 года ознаменовалась чередой стычек — с одной стороны служащие НГК периодически отбирали слоновую кость у арабских торговцев и освобождали рабов, которых нередко сразу же зачисляли в ряды Общественные сил и отправляли на обучение, с другой — отряды Сефу бин Хамида нападали на европейцев. До предела ситуация обострилась после нападения на отряд Артура Ходистера, англичанина на службе одного из синдикатов Катанги по сбору слоновой кости, который основал две фактории на берегах реки Ломами. Авантюра была сомнительная — англичанин зашёл довольно глубоко на территорию, которую суахили-арабы считали своей; бельгийский лейтенант Ле Маринель прямо предупреждал его об опасности и о том, что Общественные силы не успеют помочь, но тот был непреклонен. 15 марта 1892 года суахили-арабы убили Ходистера и десять его белых спутников. Фактории были сожжены, их африканский персонал частично перебили, частично захватили в плен. Мёртвому Ходистеру отрубили голову и насадили её на кол, информация об этом попала даже в европейские газеты. Рашид бин Мохаммед отказался расследовать этот инцидент. Более того — он не скрывал своего удовлетворения произошедшим, так что стало понятно, что конфликт неизбежен. Франсис Дани получил столь желанную войну, и ему предстояло на практике проверить свои тактические идеи.

Первоначально боевые действия развернусь на самом юге НГК, в Катанге. Здесь столкнулись два человека, которым суждено будет играть важную роль в разворачивающихся событиях конго-арабской войны. Бельгийскому лейтенанту Франсису Дани противостоял Нгонго Лутете — бывший раб Типпу Тиба, ставший после освобождения одним из наиболее влиятельных вождей на юго-востоке Конго. Ко времени начала войны Нгонго Лутете был вассалом Сефу бин Хамида. Весной 1892 года его войска продвигались на запад в сторону границы с португальской Анголой, где намеревались пополнить свои запасы оружия и боеприпасов. Чтобы не допустить усиления противника, Дани решительно атаковал отряды Нгонго Лутеты и нанёс им целую серию поражений. За три недели, с 24 апреля по 12 мая, Общественные силы одержали верх в четырёх крупных столкновениях и заняли городок Нганду в Восточном Касаи. После потери своей столицы и серии неудач Нгонго Лутете в сентябре 1892 года предложил свои услуги НГК, и Франисис Дани принял это предложение. Это позволило ему взять под контроль крупный регион и одновременно получить тысячи солдат для своих вспомогательных войск.

Последний фактор был чрезвычайно важен в реализации планов Дани. У Сефу бин Хамида была армия численностью порядка 10 тысяч человек, из них до 500 неплохо подготовленных занзибарцев. Кроме того, были ещё и другие работорговцы, вроде Румализы, тоже с немалыми армиями, и впридачу они могли отмобилизовать ещё значительное число местных вспомогательных отрядов. У Дани против них первое время был отряд из семи европейцев, 350 солдат Общественных сил и 75-мм. крупповской пушки. Важным преимуществом бельгийцев была выстроенная в предыдущие годы разведывательная сеть, которая дала возможность вести боевые действия в условиях разделения сил. Хорошо были поставлены связь, разведка и координация между атакующими с разных направлений отрядами Общественных сил.

Наступление несколькими отрядами, поддержанное действиями вспомогательных войск, не давало противнику понять, откуда наносится основной удар, и вынуждало его дробить свои силы. Франсис Дани хорошо знал возможности вверенных ему подразделений Общественных сил и был уверен в их способности нанести поражение гораздо более многочисленным отрядам работорговцев. В каком-то роде Дани следовал заветам Александра Васильевича Суворова — арабские отряды боялись штыкового боя и плохо держали удар хорошо организованных солдат НГК. Бельгиец ни в коем случае не пренебрегал стрелковым боем, но прекрасно понимал, что его запасы боеприпасов довольно ограниченные, стрелки у него в целом посредственные, а противник многочисленный, и потери от ружейного огня его вряд ли сломят. Попросту говоря — перестрелять огромную массу подчинённых арабам негров у Общественных сил точно не получится, а вот обратить их в бегство штыками в рукопашном натиске — вполне. Особенно если атаковать в сумерках и не в чистом поле, а в буше, где стеснённые условия не позволяли эффективно применять большие массы войск, имевших проблемы с управлением.

Задачей вспомогательных местных войск при этом было выполнение всей рутинной грязной работы, попросту говоря — налётов на местное население и его грабежей. Дани позаимствовал у французского генерала Тома-Робера Бюжо тактику раззий, которую тот использовал в Алжире. Раззии представляли собой род набегов вглубь территории противника, связанные с нарушением коммуникаций и грабежом местного населения. На большинстве африканских территорий не было крупных населённых пунктов, контроль над которыми означал бы поражение противника, поэтому главной целью ударов было лишение противника средств к существованию — разрушение амбаров с зерном, угон скота, конфискация запасов слоновой кости. С одной стороны основные силы могли заняться ударами по войскам противника, с другой — неплохо пополнялась казна НГК, с третьей что-то перепадало и самим бельгийским офицерам.

В ноябре Сефу бин Хамид переправился через реку Ломами и атаковал станцию в окрестностях Кассонго, захватив её, что послужило формальным предлогом для Франсиса Дани начать наступление против арабских работорговцев. 23 ноября небольшой отряд Общественных сил под командованием капитана Мишо при поддержке отрядов Нгонго Лутете атаковал войска Сефу. Шёл дождь, порох в мушкетах у суахили-арабов и африканцев промок, так что Мишо принял решение атаковать врукопашную. Мощным штыковым ударом Общественные силы обратили противника в бегство и сбросили в реку, при переправе через которую утонуло гораздо больше бегущих солдат, чем погибло непосредственно в бою.

После сражения реку Ломами пересекли в свою очередь уже Общественные силы в сопровождении союзных войск, насчитывающих к тому моменту уже до 25 тысяч человек. Франсис Дани развернул наступление на Лусану, где 30 декабря в тяжёлом бою Общественные силы сломили сопротивление войск Сефу и его союзника Муни Мохарры. Первая атака Нгонго Лутете оказалась неудачной, и суахили-арабы обратили африканцев в бегство, но фланговый удар войск НГК решил исход боя. 9 января Мохарра атаковал идущее к Дани подкрепление, но был убит в бою. Его воины весьма своеобразно донесли эту новость до Сефу бин Хамида, сообщив: «Несколько дней назад мы съели Мохарру».

Дальнейшей целью Общественных сил был город Ньянгве, один из важнейших логистических центров региона, через который шли к побережью потоки рабов и слоновой кости. Несколько недель стороны стояли друг напротив друга, не имея возможности переправиться через реку. 4 марта 1893 года это стояние на реке Луалабе закончилось, и город был захвачен внезапной атакой — представители местного племени вагения всё-таки определились со стороной в конфликте и предоставили свои каноэ Дани. Использовав около сотни лодок, солдаты общественных сил переправились на другой берег и заняли город практически без боя, обратив в бегство не ожидавших такого манёвра арабов. 13 марта жители города подняли восстание против сил НГК, которые в ответ подожгли город и практически стёрли его с лица земли. После ухода большей части солдат Общественных сил вместо города с населением в 30 тысяч человек оставался только военный лагерь и несколько уцелевших больших домов.

После Ньянгве Франсис Дани обратил внимание на Касонго, столицу Типпу Тиба, ныне находившуюся в руках его сына Сефу бин Хамида. Население города изначально составляло около 20 тысяч человек, из-за беженцев из Ньянгве и окрестностей оно утроилось, но к обороне город готов не был. Уверенные в своих силах работорговцы не предполагали, что Общественные силы смогут добраться до него за считанные дни. Поэтому, когда войска НГК оказались рядом с городом, вместо организации сопротивления и жители, и войска работорговцев сбежали, оставив наступающему Франсису Дани пустой город с богатейшей добычей. Касонго пал всего за два часа, так что склады со слоновой костью, запасы оружия, продовольствия и предметов роскоши достались Общественным силам в нетронутом состоянии. Бельгиец был весьма доволен исходом — имея после тяжёлого перехода всего три сотни регулярных бойцов и пару тысяч союзников, ему предстояло сражаться против примерно 60 тысяч воинов, опирающихся на четыре форта-бомы, но они предпочли просто-напросто сбежать.

Дани расположил свои войска на отдых в городе и занялся накоплением сил. Колониальным войскам предстояло новое наступление — необходимо было добить силы бежавшего Сефу бин Хамида и разгромить другого крупнейшего работорговца, Румализу, с которым уже несколько месяцев с весьма переменным успехом воевала бельгийская антирабовладельческая экспедиция Альфонса Жака.

Телеграм-канал автора https://t.me/RightArmFreeWorld

Резервный канал в MAX.

Поддержать автора парой конголезских франков на какао и патроны 7.62х51:

Сбер 5336 6902 7884 5229
Озон

Африканская работорговля оказалась удивительно выгодной для европейцев затеей. Во-первых, она сама по себе давала отличный доход — рабы стоили весьма недорого при закупке, а после пересечения океана их многократно возрастала, что позволяло покрыть значительное число умерших при транспортировке. Во-вторых, американские колонии получали дешёвую и довольно эффективную рабочую силу, неплохо приспособленную к жизни в краях, близких по климату к их родным. В-третьих, работорговля серьёзно ослабляла народы побережья Африки и создавала предпосылки для дальнейшего проникновения европейцев. Среди проблем, которые возникли в результате массового вывоза рабов, больше всего, конечно, в глаза бросается её непосредственный эффект — сокращение населения континента. По различным данным, в Новый Свет было доставлено от 12 до 17 миллионов африканцев, при этом на каждого, пересёкшего океан живым, приходится ещё 5-6 человек, умерших от рук охотников за рабами, во время переходов рабских караванов и на кораблях.

Экономика многих народов, завязанная на работорговлю, попадала в своеобразную версию ресурсной ловушки. Если в современном виде она выглядит как обмен нефти/газа/металлов/etc. на товары народного потребления в ущерб развитию или сохранению собственного производства, то в XVII-XVIII веках в качестве нефти выступали люди соседних племён. Так сказать, чёрные люди как аналог чёрного золота. Развитие производительных сил, и без того серьёзно затруднённое природными условиями африканского континента, дополнительно тормозилось специализацией на работорговле одних народов и постоянными набегами со стороны соседей у других. Первые, вместо того, чтобы развивать собственные металлургию и ткачества, предпочитали получать от европейцев большое количество металлических изделий, ткани, скобяных и бакалейных товаров в обмен на соседей. Тем самым они консервировали своё развитие на уровне охоты, довольно примитивного земледелия и некоторых видов ремесла. Вторые же вынуждены были уходить в труднодоступные для охотников за рабами места, которые чаще всего были труднодоступны не просто так. Сочетание экваториального леса, краснозёмных почв и мухи цэцэ и без дополнительных сложностей не способствовало высокопродуктивному земледелию, а скотоводство зачастую делало вообще невозможным. Например, для многих народов бассейна Конго и так был характерен перенос деревни с места на место раз в 4-5 лет из-за истощения почв, а из-за набегов работорговцев это иногда приходилось делать и ещё чаще. Отдельно можно отметить занятный факт, что в некоторых государствах, специализирующихся на работорговле, собственного рабовладения не было вообще. Например, именно такая ситуация сложилась в могущественной империи Лунда — рабы были её главным экспортным товаром, при этом всё внутреннее производство держалось на свободных крестьянах и ремесленниках.

Подобная завязка экономики на работорговлю больно ударила по специализирующимся на ней народам в то время, когда часть европейцев решили начать с ней активно бороться. Причём сначала это была борьба не за отмену рабства, а именно за запрет ввозить рабов из Африки. И главными бенефициарами этой борьбы были, как это ни парадоксально, рабовладельцы. Во-первых, при запрете завоза новых рабов цена уже имеющихся значительно возрастала. Во-вторых, у рабынь рождались дети, также становившиеся рабами, что делало ресурс самовоспроизводящимся. А в-третьих, уже родившиеся рабами чернокожие были гораздо удобнее и выгоднее — у них не было опыта свободной жизни, как у завезённых африканцев; они не имели другого опыта, кроме как быть рабом; они с самого детства были крещены и иногда даже получали базовое образование, если хозяину то было угодно. Последнее играло серьёзную роль в условиях усложняющегося сельского хозяйства — делеко не все рабы рубили тростник мачете на плантациях, некоторые работали с современным на тот момент оборудованием. Хотя и без контрабандных поставок из Африки не обходилось — высокая цена на рабов к этому всячески располагала. Так что даже несмотря на патрулирование Атлантики с 1808 года английскими крейсерами Западноафриканской эскадры, транспортные суда-негреры всё равно продолжали доставлять живой груз, причём не только в Бразилию и Вест-Индию, но и в США, официально запретившие ввоз рабов ещё в 1807 году.

Кроме западного направления работорговли издавна существовало и восточное — вывоз африканских рабов в Османскую империю, Персию и Индию. Само по себе оно появилось гораздо раньше западного — чернокожие рабы устраивали восстания в странах арабского востока задолго до первого крестового похода. При этом на востоке африканские рабы зачастую были больше предметом роскоши и показателем статуса владельца, чем массовым источником трудовых ресурсов. Какое-то количество рабов из Восточной Африки отправлялось и в Америку, но в общей массе их доля была невелика — порядка 4-5% от всех африканцев, доставленных в Новый Свет. До XIX века основной зоной действия арабских работорговцев, базирующихся в первую очередь на Занзибаре, было восточное побережье Африки, от Африканского рога до португальского Мозамбика. Проникать сильно вглубь континента они не могли — с одной стороны проблемой были сложные природные условия, с другой — сильные местные работорговцы, в больших количествах получавшие от европейцев оружие, порох и другие товары, были для занзибарцев слишком крепким орешком. Ситуация начала меняться к середине века, когда многие из государств в глубинных районах пришли в упадок. Поставки оружия и боеприпасов стали контролировать гораздо сильнее, а покупка других товаров была затруднена, поскольку кроме рабов взамен предложить было просто нечего. Державы вроде Конго, Куба или Лунда, ранее успешно противостоявшие проникновению иноземцев, постепенно пришли в упадок и стали желанной добычей для завоевателей.

Парадоксальным образом мощный толчок расцвету восточной работорговли дали европейские экспедиции. Самой удобной точкой входа на африканский континент был Занзибар — жители островного султаната и его подданные с континента охотно помогали европейцам проводниками, переводчиками, наёмниками-аскари и носильщиками. Африканскими делами на Занзибаре занимались в основном называемые суахили-арабы — арабизированные негры и мулаты, исповедующие ислам и говорящие на смеси суахили с арабским языком. Такое промежуточное положение делало их отличными посредниками для контактов с Африкой. При этом чаще всего они были дельцами-оппортунистами, которые занимались любыми приносящими выгоду делами: слоновая кость, ценное дерево, орехи, пальмовое масло, местные ткани, экзотические животные и, конечно же, рабы — всё представляло интерес. Тем более что правитель Омана и Занзибара Саид ибн Султан активно взялся развивать на острове товарное сельское хозяйство, требовавшее большое количество рабочих рук для плантаций кокосов и гвоздики. Так что, помогая европейским путешественникам, они извлекали дополнительную выгоду, открывая для себя новые маршруты. Таким образом, сами того не желая, Давид Ливингстон и особенно Генри Стэнли открыли дорогу занзибарским работорговцам внутрь континента. Не просто так хитроумный Тибпу Тиб активно принимал участие как в поисках пропавшего Ливингстона, так и в других экспедициях Стэнли. Все маршруты фиксировались, описывались и наносились на карты. По пятам за ними уже продвигались новые экспедиции, только на этот раз охотников за рабами. Европейские путешественники, такие как Василий Юнкер, которые буквально спустя пару лет после прошлых экспедиций проходили сходным маршрутом, дают многочисленные описания опустевших деревень и разорённой работорговцами местности.

В свою очередь, уже эти описания ужасов африканской работорговли вызывали живой отклик у европейской публики, которая негодовала и вопрошала, доколе эта дикость может продолжаться. Цивилизованные страны запретили работорговлю, а постепенно и рабство, смогли пресечь атлантическую контрабанду рабов, теперь следовало заняться искоренением этого позорного явления и в других частях света. Подобные настроения создавали весьма удачный фон для усиления европейской экспансии в Африку. Собственно, само по себе африканское предприятие Леопольда II смогло состояться во многом именно благодаря его филантропической и антирабовладельческой пропаганде. Сначала по решению Берлинской конференции он получил земли в бассейне реки Конго, затем по решению Брюссельской конференции — более выгодный экономический режим, необходимость которого была обоснована именно потребностями борьбы с работорговлей. Теперь, наконец, пришло время платить по счетам и показать реальные результаты.

Пока к самому бельгийскому монарху возникало всё больше вопросов, связанных как с фактическим бездействием в отношении работорговцев, так и с назначением работорговца Тибпу Тиба на должность губернатора Стэнли-фолс, за дело взялись энтузиасты. В 1888 году видным интеллектуалом и деятелем католической партии графом Ипполитом д’Юрселем было основано Бельгийское общество по борьбе с рабством. Граф находился под большим впечатлением от проповедей кардинала Шарля Лавижери и решил, что бельгийское общество не может оставаться в стороне от происходящего. При этом д’Юрсель не пытался создавать Леопольду II какую-то конкуренцию в освоении Конго — коммерческого интереса общество не имело, хотя и способствовало в дальнейшем укреплению Независимого государства Конго. В отличие от большинства подобных предприятий, деятельность которых заканчивается на разговорах, бельгийское антирабовладельческое общество оказалось весьма деятельным — оно насчитывало до 700 человек, смогло привлечь значительные средства и организовало четыре экспедиции в Центральную Африку.

Первая из них, которую возглавляли Эдуард Хинк и капитан Гийом Ван Керкховен, офицер с большим опытом службы в Конго, начинавший карьеру в войсках Папской области, быстро завершилась неудачей. Организаторы недооценили и силу противостоящих работорговцев, и сложности навигации на реке Ломами, и труднопроходимость местности по её берегам. По итогу экспедиция общества по борьбе с рабством основала пару небольших постов и установила вполне уважительные отношения с местными работорговцами.

Вторая была непосредственно связана с весьма необычным даже по меркам Конго персонажем — капитаном Леопольдом Луи Жубером. В молодости, как и Керкховен, Жубер сражался в рядах папских зуавов за независимость Папской области от Италии, поучаствовал во франко-прусской войне, а потом постепенно пришёл к миссионерской деятельности в рядах «Белых отцов» — Общества миссионеров Африки кардинала Лавижери. Причём решил, что нести свет веры заблудшим народам можно не только библией, но и винтовкой — Жубер командовал небольшим отрядом, который мог и сам заниматься охраной миссий, но больше участвовал в подготовке защитников из числа местных жителей, обращённых в христианство. По сути, заведовал небольшой миссионерской ЧВК на службе «Белых отцов», тем более что она очень хорошо укладывалась в стремления кардинала, который грезил ни много ни мало, но созданием в центральной части Африки христианского государства, которое станет оплотом для католических миссионеров и позволит им эффективно защитить местное население от тлетворного влияния протестантов, социалистов, мусульман и масонов. Создать подобное государство хотели на базе то королевства Буганда, то королевства Лунда, но не сложилось, так что очень кстати оказалось предложение Леопольда II занять территорию на берегу озера Танганьика. Лучшей кандидатурой для организации защиты миссии, естественно, оказался Жубер.

Прибыв в очередной раз в Африку в 1887 году, он рьяно взялся за дело. Организовав небольшой, но хорошо вооружённый отряд, он смело вступил в борьбу с торговцами рабами и слоновой костью, вызвав тем самым недовольство духовных властей, которые опасались, что действия агрессивного француза могут спровоцировать арабов напасть превосходящими силами на миссию. Рассудить спор пришлось самому кардиналу Лавижери, который в 1889 году наделил Жубера светскими властными полномочиями, но ограничил использование его вооружённых сил, достигших к тому моменту уже трёх сотен человек, только оборонительными действиями. Неподалёку от основной миссии Мпала, расположенной на берегу озера Тангальика, капитан построил деревню Сен-Луи-де-Мурумби, которую превратил в настоящую крепость со стенами из обожжённого кирпича, весьма мощную по местным меркам. Это было весьма не лишним — отношения у Жубера с местными влиятельными работорговцами, вроде Румализы, Типпу Тиба и его сына Сефу бин Хамида были отвратительные — они всячески старались избавиться от миссии, чрезвычайно мешавшей их бизнесу, да и капитан тихо не сидел, будучи настоящей занозой. Когда Леопольд II назначил Типпу Тиба губернатором, Жубер отказался признавать власть работорговца и просто игнорировал его полномочия. К 1891 году миссионеры сохраняли контроль только над небольшой областью вокруг Мпалы и Сен-Луи-де-Мурумби, будучи фактически окружены силами работорговцев. Именно для решения этой проблемы была направлена вторая экспедиция под командованием капитана Альфонса Жака.

Экспедиция Жака прибыла в Мпалу в октябре 1890 года и нашла силы Жубера в довольно плачевном состоянии — у него было порядка двух сотен человек, вооружённых зоопарком из французских винтовок Шаспо, американских Ремингтонов, старых дульнозарядных ружей, а самое главное — патронов оставалось уже исчезающе мало. Ситуацию немного поправили, передав войску Жубера некоторое количество оружия, боеприпасов и лекарств, которых у миссионеров уже вообще не оставалось. Самому Жуберу Альфонс Жак выписал документы, согласно которым он являлся гражданином НГК и капитаном Общественных сил, после чего попросил держать оборону миссии и воздерживаться от активных действий. После этого экспедиция продолжила путь на север, где в начале января 1892 года на берегу озера Танганьика была основана крепость Альбервиль. На этом продвижение экспедиции и закончилось — спустя четыре месяца войска Румализы подошли к крепости и началась осада, в которой отряд капитана Жака провёл долгие девять месяцев. Только после прибытия третьей экспедиции под командованием лейтенанта Дювивье, которая доставила дополнительные припасы и снаряжение, уже в 1893 году эта осада была снята. Впрочем, Румализе в это время было не до небольших сил Альфонса Жака — уже вовсю шла полноценная война между НГК и суахили-арабскими вассалами Занзибара. Главной проблемой были не мелкие отряды добровольцев-энтузиастов, а наступавшие Общественные силы под командованием Франсиса Дани, которым и было суждено окончательно решить вопрос с работорговлей на востоке Конго.

Отношение к самим по себе антирабовладельческим экспедициям сложилось двоякое — некоторые европейские газеты вполне заслуженно воспевали героизм и самоотверженность их участников, фактически в стиле ещё ненаписанного Киплингом стихотворения «Бремя белых». Некоторые, вроде французской Le Soir, хлёстко окрестили их «военными авантюрами кардинала Лавижери», и это тоже было вполне заслуженно, потому что сам ход экспедиций показал их авантюрный характер. Разведка и снабжение были организованы плохо, а численность отрядов была откровенно недостаточна для противостояния весьма серьёзному противнику, которого явно недооценили. Суахили-арабы не были дикарями, которые разбегались бы от одного залпа огнестрельного оружия, пусть они уступали в подготовке и дисциплине европейским войскам, но они были вполне опытными воинами, хорошо приспособленными к местным условиям, а противостояла им далеко не регулярная армия Бельгийского королевства, а собранные с бора по сосенке добровольцы. Если бы не вмешательство Общественных сил НГК, то скорее всего экспедиции антирабовладельческого общества в конечном итоге были бы разгромлены, но они выполнили важнейшую задачу — заварили кашу на востоке Конго и привлекли к этому внимание. Пустить ситуацию на самотёк в НГК уже не могли: не важно, что экспедиции изначально не имели к нему отношения — любое поражение крупных европейских отрядов подрывало авторитет колонизаторов, а этого допустить было нельзя. Сказалась и отдалённость восточных районов — перед фактом, что война с суахили-арабами началась, оказалась даже администрация в Бома, не говоря уж про брюссельских чиновников и самого Леопольда II. К тому моменту, когда они узнали про начало боевых действий, Франсис Дани уже вовсю развернул наступление.

Небольшой христианский анклав, который основали «Белые отцы» и оборонял Луи Жубер, в середине 1890-х годов был окончательно присоединён к НГК. Сам Жубер постепенно поумерил свой крестоносный пыл и стал мирным миссионером-катехизатором. Поселение Сен-Луи-де-Мурумби в 1910 году пришлось забросить — местность была очень уж нездоровой из-за распространения сонной болезни. Жубер основал новую миссию южнее, где и прожил до 1927 года, мирно скончавшись в возрасте 85 лет.

Самым же выдающимся участником антирабовладельческих экпедиций, несомненно, оказался Альфонс Жак. После конго-арабских войн он ещё несколько раз возвращался в Конго, в котором провёл ещё около шести лет. Три года был генеральным комиссаром одной из провинций и три года руководил строительством железной дороги, которая соединила Катангу с Родезией. Всего же Альфонс Жак пробыл в Конго порядка 12 лет — весьма приличный срок, тем более что он вернулся в Бельгию живым и здоровым. В бельгийской армии «отпускник» с приличным боевым опытом тоже не затерялся — в начале Первой мировой войны немолодой уже Жак командовал в звании полковника 12-м линейным полком и принял бой с наступавшей немецкой армией в первые же дни сражений. Сначала полк отлично показал себя в сражениях при обороне Льежа, а затем в боях в районе Антверпена, где именно пехотинцы Жака в арьергарде отбивали немецкие атаки и дали остальной армии отойти в порядке на реку Изер. Отличился 12-й полк Жака и в последующем сражении на Изере. В дальнейшем Жак командовал Сначала 2-й бригадой 3-й дивизии, а потом в звании генерал-лейтенанта стал командиром и самой прославленной «Железной дивизии». В ноябре 1918 года Альфонс Жак должен был командовать наступлением группы бельгийских армий и прорвать немецкий фронт, но 11 ноября война закончилось, и операция была отменена. Впрочем, на пенсию генерала отправлять было рано — он ещё в оккупации Рейнской области поучаствовал, а в 1919 году король Альберт I пожаловал ему дворянский титул. Теперь старый боец звался барон Альфонс Жак де Диксмёйде — по городу Диксмёйде, где его полк отличился во время битвы на Изере. Генерал, который собрал все возможные высшие награды Бельгии и НГК, а в придачу к ним французский орден Почётного легиона и русский орден Святой Анны с мечами, умер в 1928 году у себя дома в возрасте 70 лет.

Телеграм-канал автора https://t.me/RightArmFreeWorld

Резервный канал в MAX.

Поддержать автора парой конголезских франков на какао и патроны 7.62х51:

Сбер 5336 6902 7884 5229
Озон

Активное участие СССР в борьбе национально-освободительных движений стран Азии и Африки против колониального владычества в наши дни кажется чем-то самим собой разумеющимся. Солнце встаёт утром на востоке, Земля вращается вокруг Солнца, а Советский Союз помогает братским народам в их праведной борьбе, вооружая негров Анголы и Мозамбика, отправляя военных специалистов во Вьетнам и принимая многочисленных студентов на учёбу в Университете дружбы народов имени Патриса Лумумбы. Всё это, несомненно, имело место, но далеко как не сразу. Очень долгое время аренами, на которых антиколониальная деятельность СССР была максимально активна и эффективна, были западная пресса и отчёты западных разведок, многократно преувеличивавших масштабы этой деятельности. И сохранялась такая ситуация практически до самого конца 1950-х годов. Реальный же масштаб военной помощи и военно-технического сотрудничества СССР с государствами, не входившими в круг ближайших союзников и не расположенными в традиционных зонах,был чрезвычайно ограниченным. В основном речь идёт про страны ОВД, Китай, Северную Корею, Монголию и страны Ближнего и Среднего Востока, вроде Египта. Меняться ситуация начала в самом начале 1960-х годов. В какой-то мере рубежом оказались 1960-1961 годы, когда Холодная война, до того фактически ограниченная двумя потенциальными театрами военных действий — европейским и дальневосточным, — в течение очень короткого времени пришла на Чёрный континент.

Если в Азии СССР чисто геополитически был вынужден придерживаться основных направлений имперской ещё внешней политики, то Африка была на его дипломатических картах, скажем так, белым пятном. Исключение составляли в основном арабские страны Северной Африки, но это было скорее частью ближневосточного направления, чем самостоятельным африканским. С Чёрной же Африкой всё было очень сложно. Вообще первый всплеск интереса к этому региону пришёлся ещё на конец 1920-х годов, но продлился недолго. Основная работа тогда велась по линии Коминтерна, который просто не мог не заинтересоваться проблемой угнетения чернокожих народов империалистическими колонизаторами. В начале 1930-х годов в Коммунистическом университете трудящихся Востока (собственно, главном учебном заведении Коминтерна) была создана Кафедра Африки, с которой вся отечественная научная африканистика и началась.

Правда, эффективность африканского направления КУТВ с будущим УДН и рядом не стояла — африканских студентов было немного: сказывалась откровенная вторичность в сравнении с Азией, особенно с Китаем, выходцы из которого традиционно составляли более половины всех учащихся. В Африке Коминтерн работал в основном с английскими колониями, что не удивительно — единственной коммунистической партией на континенте была Коммунистическая партия Южной Африки. Именно из Южно-Африканского Союза было большинство африканских студентов — целых 15 человек. В целом же очень показательным представителем африканского контингента учащихся был одновременно и самый известный африканский студент КУТВ — будущий первый президент Кении Джомо Кениата. В КУТВ он попал уже с вполне сформировавшимися убеждениями — Кениате было уже слегка за сорок, он имел и опыт политической борьбы на родине, и участия в Антиимпериалистической лиге, и колледж в Англии закончить успел. Так что преподаватели, скорее всего, вполне справедливо писали в досье африканца, что негр он, конечно, хорошо образованный, но стоит на националистических и мелкобуржуазных позициях, а идеями коммунизма проникаться не желает. Удивительного тут мало, учитывая самомнение данного гражданина, а точнее на тот момент подданного британской короны. При рождении он звался Нгенги ва Камау, после крещения стал Джонстоном Камау, а дальше уже придумал себе имя, под которым стал известен. Джомо на языке кикуйю «сияющее копьё», Кениата — «свет Кении». То есть потенциальный коммунистический лидер скромно так звался сияющим копьём, несущим свет Кении. В будущем московский вояж Кениаты имел весьма печальные последствия для многих его соотечественников, но к какой-то особой дружбе Кении с СССР так и не привёл.

Вёл свою работу на африканском направлении и Профинтерн, причём она, что занятно, имела ярко выраженный расовый характер — в рамках организации был создан Международный профсоюзный комитет негритянских рабочих. Главными направлениями его работы были США и Вест-Индия. В США именно американские негры из-за их довольно тяжёлого экономического и социального положения считались одной из самых перспективных групп для распространения коммунистических идей и для активной профсоюзной борьбы — в них видели тот самый пролетариат, которому нечего терять, кроме своих цепей. То же самое касалось и колоний Вест-Индии, где как раз шло активное формирование первых профсоюзов, в основном нефтяников. Именно на них и было рассчитано печатное издание комитета — журнал «Негритянский рабочий» (The Negro Worker). На территории типа Гренады или Тринидада и Тобаго журнал ввозить было запрещено, так что издатели пытались обходить это наивным, но вполне работавшим способом — часть тиража выпускали с нейтральными обложками, не имевшими ничего общего с содержанием. По большей части маскировались под миссионерские журналы, видимо, предполагая, что таможенники сочтут их зубодробительной скукотищей и от досмотра воздержатся.

А затем наступил 1937 год, и Коминтерну стало просто-напросто не до Африки. Наряду с разгромом других секций под каток репрессий попало и африканское направление. Несколько представителей Коммунистической партии Южной Африки, находившихся в Москве, были арестованы. В марте 1938 года были расстреляны братья Пол и Морис Рихтеры, а в 1941 году в лагере умер Лазарь Бах, занимавший должность генерального секретаря КПЮА в 1933-1935 годах. Собственно, с поста секретаря он был вынужден уйти, когда его вызвали в Москву, после чего его уже просто не выпускали из СССР до самого ареста. С разгромом Коминтерна хоть какая-то активность СССР непосредственно в отношении Африки заглохла. Всю работу с Чёрным континентом отдали на откуп коммунистических партий метрополий, то есть фактически от неё окончательно устранились практически на последующие два десятилетия.

До 1945 года СССР африканским делам не мог уделять внимания по вполне понятным причинам, но и после Великой Отечественной войны ситуация поменялась мало. Огромную роль здесь играла личная позиция Сталина и его скептический настрой к новому поколению африканских политиков, которые выступали против колониального владычества западных стран. Иосиф Виссарионович вполне резонно отмечал, что от коммунизма они весьма далеки, и называл из «буржуазными реформистами». По сути, так оно и было — большинство из них были представителями или мелкой буржуазии, или национальной интеллигенции, то есть точно не тех слоёв населения, на которые СССР стремился опираться. Это не особо изменилось и спустя пару десятилетий. Того же Патриса Лумумбу хоть и сделали иконой антиколониального движения, но даже после смерти в коммунисты записывать не стали — слишком уж явно он придерживался националистических позиций в политике и либеральных в экономике. Сталин прямо указывал Молотову в 1946 году, что нет в Африке пока таких сил, ради сотрудничества с которыми следовало бы дополнительно обострять отношения с западными странами: «Но не надо быть левее лидеров этих территорий. Эти лидеры, как тебе хорошо известно, в своем большинстве продажны и заботятся не столько о независимости своих территорий, сколько о сохранении своих привилегий в отношении населения этих территорий. Время еще не созрело для того, чтобы ломать нам копья из-за судьбы этих территорий и ссориться ради этого со всем миром. В том числе и с продажными лидерами».

Единственным серьёзным исключением стал вопрос бывших итальянских колоний. Причём СССР включился в полноценную борьбу за получение подмандатной территории в Африке. И если в Триполитании хотя бы придумали какое-то мифическое национально-освободительное движение, на которое предполагалось опереться (хотя никакого движения, конечно, не было), то в отношении Эритреи и Итальянского Сомали и речи об этом не шло — Союзу просто хотелось заполучить геополитически важную точку, дающую выход к Индийскому океану и важнейшим морским путям. Ради такого вкусного куска пирога СССР даже готов был пожертвовать своим имиджем бескомпромиссного борца с колониализмом, если бы вдруг дело выгорело. Правда, в это явно не очень верили и в самом ведомстве Молотова, так что больше использовали вопрос итальянских территорий в качестве предмета торга, но рубились до последнего. Прошло семь международных форумов, три сессии Генассамблеи ООН, советская делегация аж пять раз меняла позицию в зависимости от обстановки, то требуя часть владений для себя, то предоставления им полной независимости, то вообще оставить их в полном составе у Италии (когда были надежды на победу Пальмиро Тольятти и итальянских коммунистов на выборах). В конечном итоге это настолько надоело остальным участникам переговоров в лице США, Великобритании, Франции и, собственно Италии, что они пошли на нарушение договора и решили вопрос без участия СССР, обговорив сроки предоставления независимости Ливии и Сомали, а также передачи Эритреи Эфиопии. Потом СССР заполучил и военно-морские базы сначала в Сомали, а позже в Эфиопии, и огромную головную боль в виде номинально союзной Ливии со своенравным и неуправляемым полковником Каддафи во главе.

В начале 1950-х СССР в основном сосредоточился на Северной Африке, причём и здесь советские позиции до середины десятилетия нельзя назвать прочными. Да, советские представители в ООН выступают за свободу стран Магриба, но реальное присутствие Союза начнёт ощущаться заметно позднее. Тот же ливийский вопрос был окончательно закрыт в 1951 году после провозглашения её независимости, на котором СССР последовательно настаивал, но отношения с новым государством были прохладно-вежливыми — дипломатические отношения установили, а вот базы в Ливии остались западные. Даже с будущим большим другом Советского Союза Гамалем Насером заладилось не сразу. По началу и его, и вообще революцию 1952 года восприняли очень скептично, Хрущёв прямо высказывался по его поводу: «В первое время после переворота и прихода к власти полковника Насера мы не могли определить, какое направление во внешней и внутренней политике будет взято новым руководством. Мы склонялись к тому, что это, видимо, один из военных переворотов, к которым мы уже привыкли по Южной Америке и ничего особенного от него не ожидали. Да у нас другого выхода не было, как ожидать, какое направление будет взято этим новым правительством». Только летом 1955 года, после весьма успешного визита советской делегации, началось то тесное сотрудничество, которое сделало СССР непосредственным участником ближневосточных конфликтов и привело к потере огромного количества средств, техники и прочей материальной части.

При этом даже в Северной Африке сильнее всего в этот период советское присутствие ощущалось на страницах западной прессы — те же французы настолько активно обвиняли СССР в организации беспорядков в Тунисе в 1952 году, что противостояние вылилось в две недели бурных перепалок на трибуне ООН. Англичане же пошли ещё дальше и обнаружили коммунистическое влияние в восстании мау-мау. Английская пропаганда создала набор симулякров на радость Бодрийяру, рассказывая как поднявшиеся под влияние коммунистической пропаганды группировки мау-мау устраивали дикие оргии с каннибализмом и скотоложеством на месте сожжёных деревень и ферм, жителей которых заживо расчленяли, а координировал всё этот тот самый Джомо Кениата. Восставшие кикуйю, которых массово лишали земли и средств к существованию, конечно, ангелами не были, и кровь трёх десятков белых поселенцев и двух тысяч африканцев действительно на них была, но они никогда не называли себя мау-мау, тщательно задокументированные масштабы их реальных деяний на порядок меньше, влияние Кениаты было преувеличено в разы, а в качестве коммунизма на глобус натянули сову традиционных общинных структур. СССР в поддержку восставших, естественно, высказался, но это было всё его взаимодействие с ними. Логика действий англичан вполне понятна — по меркам середины 1950-х годов подавление восстания африканцев с широким применением пыток, практически бессудных казней, массовыми депортациями и с заездом джентльменов-ветеранов, вроде знаменитого Джека Черчилля, фактически поохотиться на негров смотрелось уже как-то не комильфо. Апелляция к тому, что дикари же, работала уже не очень, так что пришлось объявить их худшими исчадиями ада — коммунистами. Впрочем, никто в это толком не поверил — маккартизм маккартизмом, но даже американцам коммунистические ячейки горных районах Кении представлялись с трудом и на их решимость демонтировать британскую колониальную империю повлияли ровным счётом никак.

Во многом именно начавшая сыпаться британская система послужила приглашением для активного захода СССР в Африку. Все колонизаторы не только по разному вели дела в своих колониях, но и по разному же из них уходили. Англичане придерживались последовательного легализма — создание колонии всегда сопровождалось заключением пусть и формальных, но юридически безупречных договоров с представителями местных элит, которые чаще всего толком и не понимали, под чем подписываются. В дальнейшем колонизаторы весьма активно привлекали местные элиты к управлению, тем самым позволяя себе значительно сократить административный аппарат, по сути опираясь на уже имеющиеся структуры и стоя над ними. Свой уход и предоставлении колонии независимости непременно сопровождался организацией выборов и передачей власти новому легитимному правительству. При этом зачастую на этих выборах побеждали не самые комплиментарные Великобритании силы — например, панафриканисты вроде Кваме Нкрумы или Джомо Кениаты. Появление на карте мира независимых, но ещё не определившихся с дальнейшим путём развития стран, вроде Ганы в 1957 году и Гвинеи (Конакри) в 1958 году, было воспринято Советским Союзом как окно возможностей на Чёрном континенте.

При этом готовность к прыжку в это окно у СССР была, прямо скажем, посредственная. Первый из африканских отделов МИД был создан только в 1958 году, Институт Африки в составе Академии наук СССР — в 1959 году, в этом же году расширили подготовку африканистов в Ленинградском университете и начали в Московском. Создавались многочисленные комитеты по работе с африканскими странами, выпускались книги об Африке и африканских авторов, открывались корпункты советских газет, на страницах советской прессы появились новости об африканских делах. Из Африки приезжали как отдельные визитёры, так и целые делегации — сталинский скептицизм ушёл в прошлое, и СССР занялся поиском проводников своего влияния на континенте, прекрасно при этом понимая, что большинство из них от коммунистических идей весьма далеки. Изменения добрались и до самых вершин советской иерархии — в ЦК КПСС сектор Ближнего Востока был преобразован в сектор Ближнего Востока и Африки, который потом вполне логично разделили на отдельные сектор Африки и сектор Ближнего Востока и Северной Африки. Советский Союз в авральном порядке открывал для себя Африку.

Ровно тем же самым занимались и американцы. В составе ЦРУ отдел Ближнего Востока и Африки существовал с конца 1940-х годов, но его африканские дела тоже были африканскими весьма условно — как и СССР, они ограничивались в основном Северной Африкой, вроде операции «Fat Fucker», целью которой был египетский король Фарук I, всем своим видом соответствующий названию мероприятия. Собственно африканский отдел выделили только в ноябре 1959 года, во многом в результате реакции отчасти на действия СССР, отчасти на попытки понять, как он будет действовать. Холодная война уже стояла перед дверью Чёрной Африки, прислушиваясь к далёкому шуму приближающихся ветров перемен, но кто-то должен был разрешить ей войти. И в «Год Африки» такие люди нашлись очень быстро.

Телеграм-канал автора https://t.me/RightArmFreeWorld

Резервный канал в MAX.

Поддержать автора парой конголезских франков на какао и патроны 7.62х51:

Сбер 5336 6902 7884 5229
Озон

Когда бельгийский монарх поставил перед Генри Стэнли задачу обозначить границы территории, на которую претендовала «Международная Ассоциация Конго», путешественник взял карту и карандашом по линейке накидал контуры будущего государства. На западе и востоке они были обусловлены частично природными объектами, частично уже обозначенными границами владений других стран, в первую очередь Португалии. На севере же и юге это были две прямые линии, которыми валлиец поместил множество ничего не подозревающих людей под власть Леопольда II. Уже в момент создания карты это явно была условность — Экваториальная Африка с её сложным рельефом не располагает к сохранению подобных колониальных границ, как это происходило на севере континента, где в пустыне Сахара большинство сторон вполне устраивали линии по параллелям и меридианам. На севере и северо-западе границы постепенно сдвинулись в процессе освоения территорий, а вот на юге всё получилось заметно интереснее ещё во время Берлинской конференции.
Когда участники конференции признали за «Международной Ассоциацией Конго» бассейн реки Конго, Леопольд II выдвинул претензии на Катангу. Вопрос не был принципиальным, потому что освоение Катанги было задачей сложной, а выгода от него — не особо очевидной. Именно там располагалось одно из ещё вполне жизнеспособных африканских государств — королевство Йеке во главе с могущественным правителем Мсири, не особо горевшим желанием заключать какие-то договоры с европейцами. Леопольд II руководствовался скорее желанием поторговаться — французы хотели присоединить весьма удачно расположенную долину Ниари-Квилу к своим экваториальным владениям, и никаких реальных сил помешать им в этом у бельгийца не было. Ресурсы Французской республики и частного предприятия бельгийского короля были, мягко говоря, несопоставимы, так что тем или иным путём долина досталась бы французам. Переговоры же на конференции давали реальную возможность что-то за уступку выторговать. У большинства сторон возражений не было, даже португальцы, к владениям которых Катанга была ближе всего, не возражали — у них элементарно не было сил на освоение региона. Можно было бы ожидать возражений от англичан, имевших там непосредственные интересы, но тут вмешался случай — вопрос обсуждался именно в то время, когда представлявший на конференции Форин офис глава африканского отдела сэр Перси Андерсон отлучился в рождественский отпуск, а замещавший его сотрудник посчитал, что вопрос согласован, и дал согласие от лица Британской империи. Беспокоить же высокое начальство во время праздничного отдыха он элементарно не решился.

Таким образом, Леопольд II вообще без каких-либо проблем получил не то чтобы на тот момент ему сильно нужный, но тем не менее весьма крупный регион в дополнение к изначально заявленным претензиям. Дело оставалось за малым — обеспечить ту самую эффективную оккупацию территории, принцип которой был провозглашён в генеральном акте Берлинской конференции. Суть принципа была простая: если государство объявляет территорию своим владением, то оно должно не просто поднять там свой флаг, а установить работающую администрацию и вести хозяйственную деятельность — собирать, добывать или выращивать те или иные ресурсы. Если же само оно эксплуатировать территорию не в состоянии, то должно уступить тем государствам или частным компаниям, которые это делать могут. Таким образом, решение конференции — это, конечно, хорошо, но окончательно владельца территории определяли посты на конкретной земле. Особенно это касалось держав второго порядка, вроде Бельгии или Португалии, которые не имели возможности полноценно противостоять «дипломатии канонерок» со стороны Великобритании или Франции.

Как было отмечено выше, главной преградой на пути освоения региона являлось крупное королевство Йеке. Большинство крупных государств Центральной Африки в течение XIX века пришли в упадок — серьёзным ударом для них оказались сначала значительные ограничения атлантической работорговли, а затем и её запрет. Кроме того, усилилось давление со стороны европейских государств, начавших непосредственное проникновение на континент. Это привело в том числе и к ограничению поставок огнестрельного оружия и пороха. Основанное талантливым и удачливым торговцем Мсири королевство Йеке на этом фоне выглядело исключением: по сути, оно возникло, когда другие африканские государства прекращали существование — в 1856 году. Родом Мсири был из города Табора, расположенного на территории современной Танзании, и полностью звался Мвенда Мсири Нгеленгва Шитамби, а своё торговое дело унаследовал от отца. Торговал он, как и многие в этих краях, слоновой костью, медью и, конечно же, рабами. Самым удачным решением для будущего короля было обосноваться в Катанге, обладавшей богатейшими запасами меди, небольшие слитки которой традиционно использовались в Центральной Африке как платёжное средство. Кроме того, он очень удачно женился на девушке из правящего рода империи Луба, заручившись поддержкой хоть и переживавшей не лучшие времена, но весьма крупной державы.

Свой доступ к запасам меди и слоновой кости Мсири грамотно конвертировал в весьма ценный ресурс — огнестрельное оружие. К сильному отряду присоединялись всё новые ополчения, и скоро под контролем торговца оказалась территория площадью около полумиллиона квадратных километров — фактически размером с Францию. Для контроля территории Мсири использовал своеобразную тактику: он старался взять по жене из каждой крупной подчинённой деревни. Местные вожди считали честью породниться с сильным правителем, думая, что укрепляют своё влияние, а на деле получалось наоборот — многочисленные жёны короля выступали проводниками его влияния, а зачастую и выполняли роль шпионской сети. Причём сети весьма разветвлённой — всего их было около 500. В случае же потенциального конфликта женщины могли выступать в качестве заложниц, это вождям тоже приходилось учитывать. Удачные торговые соглашения с португальцами обеспечили Мсири стабильные поставки пороха и оружия, что в свою очередь позволило разговаривать уже с позиции силы с империей Луба, со временем перехватив у неё лидерство в торговле на западном побережье. Не забывал Мсири и про восточное побережье, где его главным союзником был могущественный Типпу Тиб, влияние которого распространялось на колоссальной территории.

Проникновение европейских держав в Африку всерьёз беспокоило Мсири, но и тут хитроумный король не растерялся. Он сыграл на опережение и начал активно зазывать к себе христианских миссионеров. С одной стороны, он получал посредников и советников в общении с европейскими агентами, с другой — опять-таки потенциальных заложников. Тем более и агенты не заставили себя ждать, причём сразу с двух сторон. Первый ход сделали англичане, которым упущенная на Берлинском конгрессе Катанга встала костью в горле. Неугомонный Сесил Родс, основатель Британской Южноафриканской компании, стремился ликвидировать просчёт дипломатов и присоединить новую территории к и так обширным британским владениям. По поручению Сесила Родса и губернатора Ньясаленда Гарри Джонстона в столицу Мсири, город Бункею, в 1890 году отправилась экспедиция Альфреда Шарпа. Шарп должен был убедить Мсири подписать договоры, которые уже стали стандартными для английских дел в Африке — Джонстону нужен был договор о признании протектората Британской империи над Катангой, а Родсу — о концессиях, что позволило бы ему начать экономическую экспансию. Но экспедиция не заладилась с самого начала — её путь лежал через земли вождей, конкурировавших с Мсири. Англичанина они приняли дружелюбно, но вот усиление Мсири, которое сулил его договор с могущественной империей, им было не нужно, так что они подговорили сбежать нанятых Шарпом носильщиков. В итоге в Бункею явилась не впечатляющая горстка потрёпанных европейцев, которые не принесли привычных даров, зато всячески стали расхваливать выгоду договоров. Возможно, не знающий английского Мсири и поддался бы уговорам, но на помощь пришли миссионеры, разъяснившие ему содержание. Разгневанный попытками его обмануть, Мсири выгнал людей Шарпа. Англичан в Катанге снова постигла неудача.

Первые попытки бельгийцев, впрочем, тоже оказались провальными — в 1891 году Мсири вежливо принял экспедиции и лейтенанта Ле Мариннеля, и капитана Делькоммуна. Король был обходителен, заверял европейцев в дружбе, но от подписания договора с СГК и признания власти короля Леопольда II всячески уклонялся. Впрочем, бельгийской король тоже не был настроен упускать землю, которую уже считал своей, так что третью экспедицию возглавил человек, далёкий от дипломатии и не склонный к компромиссам — капитан Уильям Стейрс. Стейрс, который был родом из Канады, но всегда представлялся англичанином, участвовал в нескольких экспедициях Генри Стэнли. Собственно, по рекомендации валлийца ему командование и поручили — Стейрс отличался с одной стороны решительностью в достижении поставленных целей, а с другой — жёстким, временами жестоким отношением к африканцам, причём не сильно различая союзников и противников. В чём-то он был больше похож на стереотипный образ Стэнли, чем сам реальный Стэнли. Всего в составе экспедиции было пять европейцев, все англичане, за исключением помощников Стейрса — бельгийского капитана Омара Бодсона и французского капитана де Боншама. В состав экспедиции, отправившейся в путь 27 июня 1891 года, входило также порядка четырёх сотен африканских наёмников, в том числе несколько аскари из Дагомеи, славящихся отличной подготовкой. На уровне было и вооружение — винтовки Гра у рядовых и многозарядные карабины Винчестера у офицеров. Задача у экспедиции была простая — занять Катангу с согласия Мсири или без. При этом было приказано всячески избегать возможного конфликта с англичанами.

Мощная и хорошо вооружёная экспедиция без особых проблем двигалась к Бункее. Местные племена не только не рисковали нападать на отряд, но и выражали своё расположение, предполагая, что порядком надоевшему владычеству Мсири может настать конец. Кроме того, экспедиция Делькоммуна, которая ещё не покинула Катангу, на обратном пути подстрекала окрестные племена к восстанию — Мсири был вынужден отправить часть войск на их подавление, ослабив свои силы в столице. Кроме того, Стейрс получил насторожившие его вести о присутствии в Бункее нескольких европейцев — они вполне могли быть эмиссарами Родса. Тогда задание с большой вероятностью было бы провалено. Впрочем, довольно быстро удалось выяснить их принадлежность — Стейрс отправил одного из местных вождей с аудиенцией к Мсири, чтобы предупредить о своём приближении, и тот вернулся с письмом от Дэна Кроуфорда, который пояснил, что они миссионеры. Путь на столицу был открыт.

В Бункее Мсири жил в большой боме — укреплении в виде земляного вала и частокола, украшенного поверху насаженными для устрашения головами врагов вождя. Прибывшие европейцы для себя отметили этот факт. На немедленной встрече с королём они не настаивали — по местным обычаям было нормой трёхдневное ожидание перед аудиенцией, и стороны использовали это время, чтобы получше изучить противника. Впрочем, начавшиеся переговоры тоже не обещали скорого решения — Мсири снова принялся лавировать, выставлять встречные условия и избегать как явного согласия на условия Стейрса, так и прямого отказа. Де Боншам предложил захватить Мсири в заложники, но командир отверг идею, опасаясь за безопасность миссионеров. После недолгого раздумья Стейрс выдвинул ультиматум — либо королевство Йеке заключает договор с СГК, либо флаг СГК будет поднят над Катангой и без него. Мсири ультиматум проигнорировал, и 19 декабря 1891 года синее полотнище с золотой звездой взвилось над Катангой. Мсири в ответ на это покинул столицу и уехал в неподалёку расположенную деревню Мунема.

Стейрс отправил за Мсири отряд в сто человек под командованием Бодсона и де Боншама. Несмотря на протесты француза, подозревавшего засаду, Бодсон отправился вглубь хорошо укреплённой деревни с десятком дагомейских аскари. Они нашли Мсири в центре деревни возле большой хижины в компании трёх сотен воинов с мушкетами. Бодсона это не остановило — он потребовал от короля сдаться и проследовать к Стейрсу. Далее, по версии участников экспедиции, Мсири схватился за саблю, Бодсон выхватил револьвер и три раза выстрелил в короля, после чего сам упал, сражённый мушкетной пулей в живот. Заслышав стрельбу, в деревню ворвались остальные аскари под командованием де Боншама, которые сначала рассеяли сторонников Мсири, а потом начали грабёж деревни. Порядка часа они громили деревню, а потом де Боншаму наконец-то удалось привести свои войска в порядок, и они отступили к холму неподалёку от лагеря Стейрса, унося с собой тело Мсири. Обосновавшись на холме, аскари подняли под своими позициями высокую жердь, на которую насадили отрезанную голову Мсири. Де Боншам потом признавал, что они в пылу сражения погорячились с этой варварской демонстрацией, но на тот момент она произвела мощнейший эффект — подтягивавшиеся войска Мсири убедились, что правитель мёртв, и были полностью деморализованы.

Стейрс ожидал, что ему придётся держать оборону против армии королевства, но после гибели Мсири африканцев больше заботил вопрос того, кто станет его преемником, чем изгнание европейцев. Так что буквально через три дня в лагерь Стейрса явилась максимально представительная делегация из сына Мсири Муканда-Банту, любимой жены короля Марии де Фонсека и её брата Коимбры, важного союзника и основного поставщика оружия в королевство Йеке. Брат и сестра были португальскими мулатами родом из Анголы. Муканда-Банту без особых возражений признал главенство короля Леопольда II и вхождение королевства Йеке в состав СГК. При этом за ним осталась относительно небольшая территория вокруг Бункеи, радиусом около 25 километров. Потомки Мсири, согласно договору, и по сей день сохраняют эти владения в виде традиционного вождества. Братья Мсири, Чикака и Лукуку, должны были получить крупные наделы вокруг своих бом, но сначала отказывались от подписания договора. Потом, правда, всё равно согласились, когда Стейрс пригрозил, что и их головы будут насажены на пики для демонстрации народу. Остальная территория была объявлена владениями СГК, и на ней восстанавливались полномочия местных вождей, до того находившихся в подчинении у Мсири. 30 декабря 1891 года сине-золотой флаг Свободного государства Конго уже в соответствии с официальным договором был вновь поднят над Катангой. На руках у администрации Леопольда II теперь был внушительный пакет документов, подтверждённых эффективной оккупацией. Золотая звезда на флаге и голова Мсири на пике возвестили об окончательной потере Катанги для Британской империи и Сесила Родса.
Без отрезанных голов, впрочем, всё равно не обошлось. После отъезда Коимбры в Анголу Муканда-Банту обвинил Марию де Фонсеку в том, что она предала Мсири ради бельгийцев (хотя и сам он участвовал в переговорах), после чего отрубил ей голову. Ну а экспедиция Стейрса столкнулась на пути домой с многочисленными трудностями. Проблемы с продовольствием ослабили солдат и носильщиков, на отряд обрушились эпидемии малярии и дизентерии, да ещё и оставшиеся недовольными договором братья Мсири периодически устраивали мелкие засады. На обратном пути погибло больше половины участников экспедиции, включая и самого капитана Стейрса, умершего от лихорадки 3 июня 1892 года.

После экспедиции Стейрса англичане уже не выдвигали претензий на Катангу, но затаили на конголезское предприятие Леопольда II серьёзную обиду, которая в дальнейшем не раз омрачала отношения между Британской империей и Бельгийским королевством. Отдельная ирония состояла в том, что гонку за богатейший регион Конго для бельгийского короля выиграли во много англичане, находившиеся на его службе. В английскую колониальную историю капитан Уильям Стейрс вошёл как отрицательный персонаж, которого в лучшем случае величают «наймитом короля Леопольда II», а иногда и прямо называют предателем Британской империи. При этом во многом его заслугой является существование на карте Африки Демократической республики Конго в текущих границах, потому что без Катанги это была бы совсем другая страна.

Телеграм-канал автора https://t.me/RightArmFreeWorld

Резервный канал в MAX.

Поддержать автора парой конголезских франков на какао и патроны 7.62х51:

Сбер 5336 6902 7884 5229
Озон

В первые годы своего существования Общественные силы формировались способом, который для Африки до сих пор смотрится максимально типичным — из наёмников. Плюсы этого были очевидны: они не были вовлечены в многочисленные сети отношений между конголезскими народами. С одной стороны, это касалось племенной или семейной лояльности — пришлые африканцы не испытывали особой жалости к чуждым им конголезцам и у них не было по отношению к ним каких-либо обязательств. С другой — лишены они были и какого-то предубеждения, их не тяготил груз старых обид или вражды. Кроме того, наёмники вынуждены были сохранять лояльность государству, поскольку большинство из них были чужаками из далёких стран, которым дезертирство ничего хорошего не сулило и единственным нормальным вариантом вернуться домой было дослужить свой контракт до конца, после чего благополучно покинуть СГК за его счёт.

Добираться до дома при этом большинству из солдат было весьма и весьма не близко. Эмиссары короля Леопольда II нанимали бойцов в основном из хорошо себя зарекомендовавших в военном деле народов; чаще всего это были занзибарцы из Восточной Африки и хауса из Африки Западной. Причём на западе источников живой силы было несколько: Лагос в Нигерии, Фритаун в Сьерра-Леоне и Аккра на Золотом берегу. Стандартный срок контракта предполагал службу в Общественных силах в течение трёх лет. При этом государство полностью брало на себя содержание военнослужащего. Солдаты получали типичную форму африканского аскари — суконное обмундирование синего цвета и красную феску. Этот комплект не менялся в течение всей истории армии СГК. Государство брало на себя проживание солдат (хижину на станции они получали в любом случае, в городах строили вполне основательные казармы), медицинскую помощь (в том случае, если поблизости были врачи, конечно же) и питание (которого нормальному солдату никогда не хватает и он в любом случае будет добывать какой-то подножный корм, в данном случае в основном у местного населения).

Что-то, конечно, можно было бы добыть и охотой, но это категорически не одобрялось в силу дороговизны патронов. На вооружении Общественных сил состояла в основном 11-мм. винтовка Альбини-Брендлина — отличное оружие по сочетанию мощности, надёжности и простоты использования. В этой винтовке применялся унитарный патрон с латунной гильзой и свинцовой пулей — по меркам Европы, где уже наметился переход на магазинные винтовки малого калибра и бездымный порох, конечно, несколько устаревший, но по меркам Африки, где в ходу ещё активно были не то что капсюльные, но и кремневые ружья, — настоящий хай-тек. Причём весьма не дешёвый, так что за нецелевой расход дорогих и дефицитных патронов с солдат строго спрашивали.

Платили солдатам вполне приличное жалование — один фран двадцать сантимов в день, так что желающих хватало. Кроме того, как было указано выше, государство брало на себя себя доставку наёмников в Конго и их возвращение домой, а это были весьма приличные суммы, которые приходилось тратить регулярно из-за относительно коротких сроков контракта и малого числа повторно его заключавших — обычно таких было всего порядка 5% от всех солдат. Более или менее серьёзная доля повторных контрактов появляется только на рубеже веков, но это в массе своей были уже не вновь приехавшие, а те, кто продолжал служить третий или четвёртый срок. Причём это чаще всего были уже не рядовые солдаты, а капралы или сержанты, как в строевых частях, так и в учебных лагерях.

Таким образом, СГК столкнулось с той же проблемой наёмного войска, которая серьёзно ограничивала его численность ещё во времена Бургундских или Итальянских войн — чрезмерной дороговизной. Что по-своему иронично с учётом практически феодальной модели хозяйства, которая сложится по итогу в Конго. Сложился своего рода замкнутый круг — цена содержания армии была слишком высока, чтобы можно было значительно нарастить её численность в мирное время, а вести уверенные боевые действия против серьёзного противника, которым были суахили-арабские работорговцы, она не могла в силу своей малочисленности — первые пять лет существования это было немногим более двух тысяч человек на территорию размером с Западную Европу. Быстро стало понятно, что без привлечения местных жителей не обойтись. Этому немало способствовали англичане, которые ограничили набор наёмников в своих колониях после 1890 года.
Первые эксперименты были проведены ещё в 1885 году капитаном Камилем Кокильи. Он привлёк к службе выходцев из народности бангала. Выбор Кокильи был вполне логичным — бангала на тот момент не были устоявшимся народом. Строго говоря, это была скорее профессиональная группа “людей реки”, то есть живших в деревнях вдоль реки Конго торговцев, охотников и земледельцев, которые постоянно перемещались по воде на лодках и служили связующим звеном между многочисленными народами, населявшими бассейн Конго. Готовая торговая и логистическая сеть европейцам пришлась очень кстати — речные торговцы охотно выступали проводниками и переводчиками, получая при этом доступ к торговле европейскими товарами. В свою очередь европейцы из языков Конго чаще всего осваивали именно язык бобанги, характерный для речных торговцев. В дальнейшем на базе бобанги сформировался язык бангала, превратившийся в самом начале ХХ века в лингала, ныне один из государственных языков Конго. Взлёт популярности лингала произошёл из-за трёх факторов: “очистки” миссионерами Конгрегации Непорочного Сердца Марии (святые отцы порядочно поработали над фактически пиджином торговцев, систематизировав его и приблизив к другим распространённым языкам Конго), европеизации языка (в лингала множество заимствований из французского, португальского и английского, из-за чего его было гораздо проще учить белым администраторам) и того, что именно лингала стал основным языком Общественных сил. Все команды и все инструкции для рядовых были на лингала, так что независимо от происхождения солдаты быстро начинали между собой общаться на лингала. Но это будет потом, а началось всё с нескольких десятков бангала, которых Кокильи привлёк к службе.
Эксперимент признали удачным, и было решено начать переход к набору местных жителей в Общественные силы. Во-первых, конголезцы были лучше приспособлены к несению службы в родных местах: всё-таки побережье Западной Африки и джунгли Африки Экваториальной — это весьма серьёзно различающиеся места. Во-вторых, для службы на многочисленных станциях и постах требовалось всё больше и больше солдат, а наёмники были для этого слишком дороги. Жалование, назначенное местным солдатам, было практически в шесть раз меньше, чем у иностранных наёмников — 21 сантим в день, плюс питание для самого солдата и его жены, если таковая была. Причём жена предполагалась одна — многожёнство, мягко говоря, не поощрялось. Кроме того, серьёзной статьёй экономии было отсутствие необходимости оплачивать их проезд от дома и обратно морем в другие страны. Транспортные расходы внутри СГК компенсировали, но это было и гораздо дешевле, и заметно реже.

В 1888 году был издан указ о формировании восьми рот численностью по 150 человек каждая, но первое время процесс шёл вяло. Только в 1891 году за этот вопрос всерьёз взялся генерал-губернатор Камиль Янссен, под руководством которого был разработан план развития Общественных сил до 1898 года. Формировать войска было решено частично из добровольцев, частично из призывников — первых набирать сколько получится, а вторыми уже добивать численность до требуемой. Добровольцам предлагался семилетний контракт, а призывники должны были служить пять лет и потом ещё два года находиться в резерве. Отбор необходимого числа призывников должны были осуществлять местные вожди по жребию среди мужчин от 14 до 30 лет. С одной стороны, подобная система вполне логично способствовала отбору тех, от кого вожди в силу тех или иных причин хотели избавиться, с другой — подобные деревенские пассионарии во многом и определили образ Общественных сил как армии не самой дисциплинированной и склонной к многочисленным военным преступлениям, но в то же время демонстрировавшей отличные боевые качества. Продолжительная служба во многом была обусловлена весьма длительной подготовкой — новобранцы проводили в учебных лагерях впечатляющие 18 месяцев. Когда нужно из в лучшем случае африканского крестьянина, а нередко и охотника сделать солдата европейского образца — даже не так уж и много получается.

Первоначально сформировали двенадцать рот, но в дальнейшем их количество постоянно увеличивали, причём главным сдерживающим фактором всегда была численность офицерского состава. Несмотря на довольно выгодные условия, всё равно бельгийские офицеры туда не особо рвались, и мало кто заключал повторные контракты. Всё-таки служба в Африке была опасной, а условия весьма тяжёлыми; почти четверть всех бельгийских военных домой не вернулась — кто-то погиб в многочисленных боях с суахили-арабами, суданскими махдистами и восставшими африканцами, но большинство умерли от различных болезней. В Общественных силах было своеобразное отношение к субординации — главную роль играло не звание офицера, а его африканский опыт, в соответствии с которым командиры и назначались. Нередко складывалась ситуация, когда ротами командовали капитаны, недавно прибывшие из Бельгии, а во главе всей экспедиции мог стоять лейтенант, который уже несколько лет провёл в Конго.

Благодаря новой системе набора наконец-то удалось начать расширение Общественных сил до численности, хоть сколько-то приличествующей размерам страны. Те немногим более двух тысяч человек, что у них постоянно имелись на 1890 год, с трудом могли бы контролировать даже Нижнее Конго. При этом к моменту начала серьёзного противостояния с суахили-арабскими работорговцами подготовить удалось около полутора тысяч местных солдат — сказывался длительный срок подготовки. Из-за этого Общественные силы серьёзно зависели от использования вспомогательных частей союзных племён, которые по численности зачастую превышали собственно государственные войска в десятки раз, но заметно уступали им в дисциплине и ударной мощи. При этом война служила и источником мобилизационных ресурсов — частично за счёт вступающих в армию воинов побеждённых племён, частично за счёт освобождённых рабов, желанием которых служить зачастую никто и не интересовался. Правда, надо отдать должное, и самим бывшим рабам податься было особо некуда — они зачастую были из отдалённых районов, а их деревни были сожжены в результате набегов работорговцев, так что служба в Общественных силах была далеко не самым худшим вариантом.
Для подготовки новобранцев было организовано семь лагерей в разных частях страны, из них один находился в Нижнем Конго и шесть в Верхнем. Каждый из лагерей был рассчитан примерно на 500 человек. Основное внимание уделялось строевой и огневой подготовке, что не удивительно. В лучшем случае это были племенные воины, умевшие сражаться в рассыпном строе, но чаще всего — молодёжь вообще без какого-либо военного опыта. Зачастую именно умение держать строй и наносить мощный штыковой удар оказывалось решающим преимуществом перед многочисленной, но рыхлой массой племенных ополчений. Выигрывали бойцы Общественных сил и огневой бой — традиция стрельбы “по-сомалийски” в сторону противника появилась далеко не в конце ХХ века, хотя, конечно, и обрела максимальную зрелищность с распространением автомата Калашникова на Африканском континенте. Огнестрельного оружия, пусть и устаревшей конструкции, у африканцев к концу XIX века было уже немало, но вот навыки обращения с ним чаще всего оставляли желать лучшего, так что от их стрельбы было больше шума, чем реальной опасности. Бойцы же Общественных сил, наоборот, не палили в бою почём зря — сказывалась высокая цена унитарных патронов относительно современных винтовок, — но при этом хорошо целились и стреляли наверняка. Зачастую за счёт этого они первыми выбивали вражеских командиров и наиболее опытных воинов, после чего остальная масса быстро рассыпалась, особенно под штыковым ударом.
Первоначально солдат разрешалось привлекать для выполнения некоторых работ на постах и станциях, но от этой практики быстро отказались — и чтобы избежать возможных злоупотреблений со стороны агентов, которые не всегда ограничивались разрешённым количеством часов, и чтобы сделать службу более привлекательной для добровольцев. Одним из главных плюсов воинской службы в глазах африканской молодёжи было освобождение от тяжёлого физического труда, так что элементы стройбата не добавляли к ней интереса. В плане дисциплинарных мер ситуация складывалась двоякая. Имелись хорошо прописанные документы, призванные защитить как солдат от произвола командования, так и местное население от нарушений уже со стороны самих солдат. Правда, с реализацией возникали сложности. Например, уволить солдата с воинской службы за какие-то нарушения было весьма сложно, требовалось собрание как минимум на уровне окружного комиссара. Так что зачастую проще было его просто повесить по решению полевого суда под председательством непосредственного командира, что периодически и происходило, хотя в основном за какие-то вопиющие нарушения вроде каннибализма. На большинство же проступков элементарно закрывали глаза, особенно со стороны опытных солдат — белым командирам было гораздо важнее, чтобы было с кем идти в следующий раз воевать, чем очередная украденная коза или изнасилованная селянка. Также закрывали глаза и на строжайшие запреты самостоятельных действий отрядов чёрных солдат без европейского командира. Администрация СГК небезосновательно считала, что большинство злоупотреблений происходит именно без присмотра белого человека, но реалии на местах вносили свои корректировки — при строгом соблюдении данного правила значительная часть солдат просто безвылазно сидела бы на станциях. Так что сплошь и рядом чёрные солдаты Общественных сил находились в лучшем случае под руководством чёрного же сержанта, а чаще — капрала. Причём зачастую это продолжалось весьма долгое время.

Несмотря на определённые организационные и дисциплинарные сложности, переход на комплектование местными жителями в конечном итоге не просто позволил сформировать полноценную армию, но и во многом определил современные контуры Конго. В первые годы существования СГК численность Общественных сил была всего порядка двух-трёх тысяч человек, и те были иностранными наёмниками — ни о каком полноценном контроле, а следовательно и предусмотренной Берлинской конференцией эффективной оккупации, и речи не шло. К 1897 году удалось окончательно отказаться от набора иностранных наёмников, а численность армии достигла уже ощутимых 12 тысяч бойцов. К 1904 году их было около 14 тысяч, а к 1908 году, когда СГК стало Бельгийским Конго, — около 17 тысяч. На самом деле, и это было каплей в море: на каждую тысячу квадратных километров приходилось всего семь-восемь солдат, но за счёт весьма эффективной бельгийской администрации и хорошей подготовки войск этого вполне хватало — численность сохранялась практически неизменной до 1950-х годов, когда она подросла где-то до 25 тысяч солдат, с которыми уже независимая республика Конго и вошла в серьёзный кризис. Но даже Бельгийское Конго было ещё далеко в будущем, а до этого Общественным силам предстояло принять множество серьёзных вызовов — установить контроль над Катангой, справиться с суахили-арабскими работорговцами, подавить серьёзные выступления некоторых племён, а также схватиться с суданскими махдистами, которые и для британской армии оказались весьма крепким орешком.

Телеграм-канал автора https://t.me/RightArmFreeWorld

Резервный канал в MAX.

Поддержать автора парой конголезских франков на какао и патроны 7.62х51:

Сбер 5336 6902 7884 5229
Озон

Ровно так же в качестве конкурентов суахили-арабы воспринимали и бельгийцев, без конфликта с которыми просто не могло обойтись. Первые столкновения бельгийцев с арабами произошли в 1886 году возле водопада Стэнли. В этой местности были расположены два форта — один принадлежал СГК, вторым владел Типпу Тиб. Весьма примечательный человек, носивший полное имя Хамад бин Мухаммад бин Джамах бин Раджаб бин Мухаммад бин Саид аль-Муграби. Он был одним из самых богатых и влиятельных работорговцев Восточной Африки. Этот отлично образованный харизматичный чёрный джентльмен с безупречными манерами был знаком с обоими великими европейскими первопроходцами Африки — и с Давидом Ливингстоном, и с Генри Мортоном Стэнли. Типпу Тиб оказывал помощь их экспедициям, участвовал в поисках пропавшего Ливингстона и был свидетелем его исторической встречи со Стэнли. Своё состояние он сделал на работорговле и сборе слоновой кости на востоке Конго, так что его столкновение с конкурентом в виде Леопольда II было практически неминуемо. Что особенно иронично — именно бельгийскому королю Типпу Тиб во многом обязан за время своего максимального могущества. Свои знаменитые экспедиции Стэнли начинал как раз с восточного направления при активном содействии занзибарцев, тем самым он открыл бассейн Конго не только для европейцев, но и для суахили-арабов, без помощи которых ему во многих случаях было просто не обойтись: припасы, носильщики, наёмники — всё это Стэнли получал через Занзибар.

Непосредственная же причина первого конфликта оказалась весьма банальна — арабский и бельгийский офицер поругались из-за рабыни, которую то ли украли, то ли она сама сбежала и её не выдали. Слово за слово, и солдаты Типпу Тиба атаковали конголезский форт, который обороняли аскари-хауса и горстка местных ополченцев при двух белых офицерах. Исчерпав возможности к сопротивлению, они отступили, оставив форт. Возможности полноценно вести боевые действия на самом востоке Конго у СГК тогда элементарно не было, так что пришлось искать дипломатическое решение, причём в поисках были заинтересованы обе стороны. Конечно, с одной стороны работорговцы одержали победу, с другой — хитрый и проницательный Типпу Тиб понимал, что Леопольд II вцепился мертвой хваткой в эту землю, и конфликт с ним в перспективе не сулит ничего хорошего. Поэтому он поспешил заверить бельгийского консула в отсутствии намерений по эскалации конфликта. Окончательно вопрос был решён после вмешательства Генри Стэнли, посетившего Занзибар и предложившего соломоново решение — во избежание дальнейших конфликтов назначить Типпу Тиба губернатором округа Стэнли-Фолс, что создало бы буферную зону между остальным Конго и работорговцами. Такой вариант устроил и короля Бельгии, и султана Занзибара, и самого Типпу Тиба, принявшего предложение. Не устроил он только бельгийскую лигу борьбы с рабством, которая выразила искреннее непонимание от того, что Леопольд, изначально заходивший в Конго в том числе под предлогом борьбы с рабством, согласился на сотрудничество с таким эталонным Бармалеем-работорговцем.

Тем более это назначение, которое должно было решить многие проблемы, наоборот ситуацию только запутало. Во-первых, сам Типпу Тиб, хоть человеком был и образованным, но далеко не европейского склада, поэтому воспринимал своё назначение не как губернаторскую службу, а как вассальные отношения, то есть перед администрацией СГК отчитываться был не склонен, вверенную территорию считал частью этого государства постольку поскольку и в своих владениях считал себя вправе поступать по собственному усмотрению. Во-вторых, другие работорговцы, вроде Румализы, восприняли подобные перемены как предательство со стороны Типпу Тиба и чётко заявили о своей приверженности султану Занзибара. В-третьих, общественное мнение Бельгии обрушилось с критикой на короля Леопольда за его непоследовательность. Обстановка накалялась, и другого решения, кроме военного, у неё в перспективе не было. Значит, требовалось заметно усилить вооружённые силы СГК, потенциал у которых был весьма неплохой, но и проблем имелось немало.
Важнейшей проблемой короля была невозможность использовать в Конго армию королевства. Для большинства колониальных держав участие армии в заморских делах было чем-то обыденным. Красные мундиры британской армии и кепи французских легионеров были привычным элементом завоевания новых колоний и решения конфликтов в уже имеющихся. Принципы организации могли отличаться: где-то основой были непосредственно граждане или подданные метрополии, где-то их щедро разбавляли иностранными наёмниками, где-то костяк составляли коренные жители, где-то это были регулярные войска, где-то иррегулярные, но в подавляющем большинстве случаев это были именно подразделения официальной армии государства-метрополии. Только вот Бельгия и СГК официально друг к другу отношения не имели, так что Леопольд II был лишён возможности официально использовать бельгийскую армию: во-первых, имелись конституционные ограничения на службу бельгийских солдат за границей, а данное предприятие номинально было независимым государством; во-вторых, чисто из финансовых соображений парламент не дал бы одобрения на это. Даже когда СГК стало Бельгийским Конго, бельгийская армия принимала участие в боевых действиях в Конго только после получения колонией независимости, а конголезские части никогда не воевали в Европе.

В целом армия Бельгийского королевства находилась в довольно своеобразном положении. С одной стороны, Бельгия родилась в огне революции 1830 года, и отрицать роль вооружённых сил в становлении бельгийского государства и бельгийской нации было невозможно. Свою тесную связь с армией подчёркивала королевская семья, уважение к ней декларировалось на государственном уровне, воинская служба была вполне престижна и уважаема в обществе. Но при этом над бельгийской армией всегда довлел нейтральный статус королевства, навязанный ему при признании крупными державами вроде Великобритании и Франции. Нейтралитет вполне логичным образом располагал к сокращению как самой армии, так и расходов на неё. Всё равно воевать не предполагается — значит, и лишних трат можно избежать. Именно этим бельгийское государство и занималось большую часть своей истории.

Армия у Бельгии была не сказать чтобы плохая, только вот размеры у неё были весьма скромные и подготовка исключительно теоретическая. Впрочем, бельгийскому флоту повезло ещё меньше: с середины 1860-х годов он вообще перестал существовать и восстановлен был полноценно только по линии НАТО практически через столетие. Был небольшой период после Первой мировой войны, когда Бельгия получила некоторое количество немецких боевых кораблей в качестве репараций, но и от этой горстки эсминцев и тральщиков она быстро избавилась. Колониальная держава с заморскими владениями, но без военного флота — такой вот парадокс представляла из себя Бельгия до начала 1950-х годов, когда флотом уже по линии НАТО всё-таки обзавелась.
История вооружённых сил СГК — Общественных сил (Force Publique), начинается фактически раньше, чем оно было основано. Уже при исследовании бассейна реки Конго Генри Стенли сопровождали довольно крупные отряды наёмников. Большая часть бойцов была нанята в английских колониях — частично в Нигерии, частично на Золотом берегу (нынешняя Гана), и в первые годы освоения Конго эта практика сохранялась эмиссарами короля Леопольда II. В дальнейшем от неё отказались — отчасти из-за экономии средств, отчасти из-за излишней независимости иностранных наёмников-аскари.

Необычное название вооружённые силы колонии получили из-за осторожности короля. Леопольд II считал, что формирование у его владения армии может вызвать негативную реакцию со стороны соседних колониальных держав, а столкновение как с могущественными Англией и Францией, так и с традиционно сильной на африканском побережье Португалией вовсе не входили в планы по развитию коммерческой организации, которую во многом представляло из себя СГК. Поэтому было выбрано максимально нейтральное обозначение — Общественные силы представлялись колониальной полицией или, в крайнем случае, жандармерией, направленной на поддержание порядка в Конго, но ни в коем случае не армией, призванной угрожать соседним территориям. При этом внутренняя структура как организации в целом, так и отдельных подразделений была ярко выраженная армейская.

Конго в целом страдало от жёсткого кадрового дефицита, и зарождающиеся вооружённые силы колонии не были исключением. Неудивительно, что по сути основателем Общественных сил как регулярной армии стал совсем молодой человек — бельгийскому капитану Леону Роже на момент прибытия в Африку было 27 лет, но к тому моменту он уже был опытным командиром и за дело взялся весьма энергично. Капитан, назначенный командующим Общественными силами по приказу короля Леопольда II, приступил к формированию подразделений по ставшему уже классическим образцу — белые офицеры, смешанный унтер-офицерский состав и чернокожие рядовые, сначала наёмники, в дальнейшем перешли к рекрутированию местного населения. После этого численность войск резко начала возрастать: в первый год под командованием Роже было порядка 600 солдат, через пять лет их было уже около 10 тысяч, а к 1904 году Общественные силы вышли на более или менее стабильную численность около 17 тысяч бойцов.

Крупных подразделений во времена владычества Леопольда II не создавалось, основной организационной единицей была рота. Обычно она включала двух белых офицеров, двух-трёх белых унтер-офицеров (сержант-майора и сержантов, при этом белые сержанты по умолчанию стояли выше чёрных), до десятка чёрных унтер-офицеров (двух сержантов, остальные — капралы) и в среднем порядка 150 солдат-аскари. Иногда роты могли быть меньше, но чаще, наоборот, были немного больше. Основным вооружением пехотинцев были 11-мм. однозарядные винтовки Альбини-Брендлин. Много такого оружия высвободилось в процессе перевооружения бельгийской армии, так что у Леопольда II был источник недорогого и вполне надёжного оружия для африканских солдат. Роты Общественных сил были исключительно пехотными, кавалерия у бельгийцев в колонии отсутствовала — массово завозить европейских солдат у короля возможности не было, а местные жители на лошадях ездить не умели. Кроме того, завозу лошадей мешало широкое распространение мухи цэцэ — животные гибли бы от сонной болезни. Да и потребности особой не наблюдалось — лесистое Конго располагало к созданию дорогостоящих конных частей гораздо меньше, чем колонии с обширными саваннами.

Зато большое внимание уделялось артиллерии. Батареи в два-три лёгких орудия нередко были даже в составе пехотных рот, тем самым значительно повышая их огневую мощь и способность самостоятельно решать многие боевые задачи. Чаще всего это были лёгкие 47-мм. пушки Норденфельда, которые в разобранном виде могли переноситься носильщиками через джунгли, реже — более тяжёлые 75-мм. пушки Круппа. Такими же орудиями были вооружены и отдельные батареи полевой артиллерии, а вот крепостные орудия были уже заметно тяжелее — форт в городе Бома со временем обзавёлся 160-мм. пушками, став после этого мощнейшим укреплением во всей Африке. У инженеров бельгийской армии с крепостями было традиционно всё хорошо, и в далёкой колонии они остались верны себе. Естественно, такая мощь предназначалась не против слабо вооружённого местного населения — форт прикрывал стратегически важный участок реки Конго от возможных посягательств со стороны португальцев.

Серьёзной проблемой был офицерский состав — чисто за счёт наёмников сформировать нормальный офицерский корпус было невозможно, поэтому между королём и правительством Бельгии сложилось негласное соглашение по вопросу службы бельгийцев в Конго. В колонию могли попасть только добровольцы (как раз то самое ограничение в конституции) и только офицеры и унтер-офицеры (это легко обходилось выдачей капральских лычек рядовым, изъявившим желание отправиться в Африку). Желающие приписывались к военному картографическому институту и уже по его линии отправлялись в Конго, где командовали Общественными силами и занимались их подготовкой. Всего за время существования Свободного государства его посетило более двух тысяч таких вот «военных картографов» — порядка 600 офицеров и 1600 унтер-офицеров. Часть командированных возвращалась обратно, некоторые оставались в Африке окончательно на военных или административных должностях. Подобная практика сохранилась и после аннексии Конго Бельгией, официального военного присутствия в колонии не было до 1953 года. Только Холодная война заставила Бельгию начать строить военные базы в колонии как элемент противодействия растущему влиянию СССР на Африканском континенте.

Огромным плюсом подобной системы было то, что для бельгийского налогоплательщика все военные дела колонии были практически бесплатными. Практически, потому что «картографы» оставались бельгийскими военнослужащими и получали довольствие из военного бюджета метрополии. Но, во-первых, они получали бы эти деньги и просто за службу в Бельгии, во-вторых, это давало военным ценный опыт, в-третьих, затраты были даже близко не сопоставимы с огромными тратами Великобритании или Франции на колониальные войска, так что опыт бельгийцы получали ещё и довольно дёшево. А опыт был весьма ценный — Общественные силы первые пару десятилетий своей истории воевали практически непрерывно. То с суахили-арабами, то с суданскими махдистами, то подавляли местные восстания. Понятное дело, что это были не современные европейские армии, но те же махдисты были храбрыми умелыми воинами, сумевшими доставить огромные проблемы могущественной Британской империи, так что успешные боевые действия против них были весьма полезными для бельгийских офицеров. Тем более что по возвращении в Европу этот опыт не терялся — участников африканских войн на родине чествовали как героев, они пользовались уважением в обществе, они приносили в армию опыт не просто боевых действий, а действий успешных. Можно предположить, что африканские картографические командировки внесли не последний вклад в стойкость бельгийской армии перед лицом мощнейшего удара германских войск в 1914 году.

Но это всё Общественным силам предстояло в будущем. Пока же перед ними стояла задача установить контроль администрации СГК над всей территорией государства.

Телеграм-канал автора https://t.me/RightArmFreeWorld

Резервный канал в MAX.

Поддержать автора парой конголезских франков на какао и патроны 7.62х51:

Сбер 5336 6902 7884 5229
Озон

Король задавал логичный вопрос – если именно он вложил большие средства в разведку и освоение территории, если именно его сотрудники в первую очередь заняты освоением территории и устройством инфраструктуры, вроде дорог и портов, то почему прибыль с этого получают абсолютно никак к этому не причастные люди? Да даже если и причастные непосредственно, такие как группа компаний Альбера Тиса, то им тоже стоило бы поделиться. Тем более что одержанные Леопольдом победы дали ему не только возможности, но и обязательства – как-никак он теперь был должен своему же королевству огромную сумму и не сомневался, что уж такие колоссальные деньги ему точно не простят и не спишут. Государству нужен был прямой источник доходов, причём очень желательно быстро и очень желательно больших. 21 сентября 1891 года король Леопольд издал секретный указ, который был немедленно подписан Эдмоном ван Этвельде, возглавлявшим Департамент иностранных дел СГК. Согласно этому указу, фактически вводилась государственная монополия на наиболее доходные ресурсы Конго, в первую очередь на слоновую костью и каучук. Всем служащим СГК предписывалось принять срочные меры для защиты государственных ресурсов. На бумаге это звучало очень грозно, но реализовать на практике указания короля было гораздо сложнее – несколько сотен агентов за пределами Бомы контролировали территорию весьма условно, а на востоке страны, в зоне влияния суахили-арабов, власть Свободного государства была в лучшем случае номинальная. Тем не менее, на фоне успехов Брюссельской конференции Леопольд решился если не на отмену свободной торговли, то на очень жёсткое её ограничение.

Другой мерой, которую вводил секретный указ, была система принудительного труда для местного населения. Ни Берлинская, ни Брюссельская конференция не ограничивали СГК во взимании налогов с местного населения; проблемой была весьма примитивная денежная система, господствовавшая в регионе. Многие народы бассейна Конго, особенно жившие в нижнем течении и непосредственно вдоль реки, давно уже не ограничивались примитивной меновой торговлей и бартерными схемами, но использовавшиеся в качестве денег ракушки и медные прутки государству не были нужны. Они, конечно, пользовались спросом в Африке, но вот бельгийское казначейство вряд ли приняло бы их в качестве платежа по кредиту, как и частные банки, перед которыми у Леопольда и были основные долги. Основной ценностью, которую государство могло получить с местных жителей и конвертировать в реальные деньги, было их время, поэтому по примеру голландцев в Ост-Индии Леопольд обратился в прошлое – к феодальной модели хозяйствования с барщинными отработками. Причём, если раньше подобные отработки возникали в основном по мере надобности и большинства местных жителей вообще не касались, то теперь это была законодательно утверждённая обязанность каждого африканца.

Новые порядки, введённые Леопольдом, вызвали жесточайший раскол в стане его давних сторонников. В первую очередь критично высказался Огюст Ламбермон, один из столпов бельгийской дипломатии, во многом обеспечивший успех предприятия на Берлинском конгрессе и других международных встречах. Премьер-министр Беернарт принял это настолько близко к сердцу, что даже угрожал подать в отставку, но его король довольно быстро одёрнул, указав, что вообще-то этот вопрос к его полномочиям отношения не имеет, а уходить во время внутриполитического обострения (Бельгия как раз переживала очередной всплеск рабочего движения и борьбы за всеобщее избирательное право) несколько безответственно. Так что глава правительства от своей идеи отказался, но отношения с Леопольдом у них с того момента порядком испортились на очень долгое время – фактически примирение состоялось только за считанные дни до смерти короля. Самым же резким критиком инициатив оказался Эмиль Баннинг, один из старейших соратников Леопольда по колониальным делам. Баннинг, который почти тридцать лет поддерживал короля в этих начинаниях, во многом вдохновил его на проведение международной географической конференции 1876 года, и который наравне с Ламбермоном выступал на Берлинском конгрессе, оказался жесточайше разочарован. Он не поленился изложить свои возражения королю в виде целого меморандума, в котором заявил, что идея государственной монополии на землю и её ресурсы в СГК прямо противоречит идее свободной торговли, установленной принятыми в Берлине решениями. Новые порядки мало того что ограничивают свободу европейских предпринимателей, так они ещё и жесточайшим образом нарушают естественные права местного населения на свободу перемещения и пользования теми землями, на которых их предки жили веками. Прагматичные нововведения Леопольда прямо отвергали им же провозглашённые гуманистические мотивы, призывающие принести африканцам свободу и цивилизацию. Ошеломлённый таким идеалистическим напором Леопольд постепенно начал отстранять Баннинга от дел. Поначалу Ламбермону удавалось гасить этот конфликт, но коса нашла на камень – король не желал менять своих решений, а Баннинг, напротив, только подливал масла в огонь, призывая Бельгию аннексировать африканские владения монарха и восстановить положения Генерального акта Берлинской конференции. Тут уж старый дипломат, сам порядком утративший влияние, ничего поделать не мог, и после десятилетий работы на колониальном поприще Эмиль Баннинг окончательно был отправлен в отставку и лишён доступа ко двору.

Если конфликт с Баннингом носил в основном идеологический характер, то с бывшим адьютантом Альбером Тисом всё было с одной стороны гораздо проще, а с другой – гораздо острее. У короля к группе компаний Тиса были претензии, что их деятельность направлена в первую очередь на их собственное обогащение. Особенно это касалось Катанги, на которую власть СГК распространялась ещё в меньшей степени, чем на восточные районы, вроде Стэнли-Фоллс. В условиях отсутствия контроля со стороны государства бухгалтерия компаний Тиса выглядела весьма сомнительно, особенно это касалось возможного экспорта драгоценных металлов. Проще говоря, Леопольд был уверен, что его элементарно обкрадывают. С другой стороны, и у Тиса были обоснованные возражения – именно он и его сотрудники сделали очень многое для того, чтобы структуры СГК вообще хоть как-то функционировали, его компания провела разведку и начала строительство так необходимой железной дороги, именно она не позволила обосноваться в Катанге вездесущему Сесилу Родсу, а в качестве благодарности получает сплошные ограничения. Введение экспортных пошлин можно было понять, это нужно для выживания государства. Монополия государства на слоновую кость и каучук неприятна, но тоже обоснована и её можно принять. Но передача самых лучших земель для сбора этих ресурсов только что созданным компаниям, не имеющим никакого опыта работы в Конго, – вот это уже возмутило Тиса до глубины души, и он так же, как позднее это сделает Баннинг, высказался за немедленную аннексию Конго Бельгией, не дожидаясь истечения срока кредита, который по его мнению Леопольд и не собирался возвращать государству. Таким образом, в моменте гуманистическая позиция колонизатора-идеалиста Баннинга совпала с интересами колониальной бизнес-акулы Тиса.

Самые богатые каучуком территории Экваториальной и Восточной провинций, конечно же, вошли в состав королевского домена, а также в расположенные поблизости концессии, которые заполучили Англо-бельгийская индийская резиновая компания (Anglo-Belgian India Rubber Company, в дальнейшем Abir Congo Company, сокр.ABIR) и Антверпенская компания (Société Anversoise du Commerce au Congo, сокр. Anversoise). В дальнейшем именно эти названия чаще всего будут фигурировать в описании многочисленных злодеяний, связанных со сбором каучука. Леопольд остро нуждался в бельгийском частном капитале, но случайных людей пускать в Конго он тоже не хотел, поэтому не удивительно, что значительную часть руководства этих компаний составили люди, которых с королём связывали не только деловые, но и давние дружеские отношения. Типичную фигуру этого круга являл собой Александр Браун де Тьеж, крупный банкир родом из Антверпена, который одновременно был и соучредителем ABIR, и председателем правления Anversoise. В состав правления обеих компаний входил и Эдуард Бунге, которого Леопольд называл «мой хороший друг из Антверпена». Именно через Бунге проходила вся слоновая кость, поступающая из Конго. Председателя правления ABIR, а по совместительству финансового советника Anversoise Артура Ван ден Неста также связывали с королём давние дружеские отношения. Кроме того, он входил в правление ещё одной компании, полной королевских друзей – Antwerp Bell Telephone Company, прокладывавшей в Конго телефонные и телеграфные линии. С ABIR её связывали также давние друзья Леопольда Алексис Мол и Альфред Остеррит, ведущие торговцы конголезским кофе и какао, деятельности которых во многом обязано становление Бельгии как одного из лидеров в производстве шоколада. Не остался в стороне и мэр Антверпена Ян ван Рейсвенк, одновременно один из ведущих либералов и убеждённый сторонник колониальной политики Леопольда. Он прекрасно понимал, какие выгоды Конго сулит его городу, и всячески приветствовал участие деловых кругов в предприятии короля. Ну и, конечно, невозможно пройти мимо фигуры могущественного Констана Гоффине, одного из ближайших доверенных лиц короля Леопольда и сына Адриенна Гоффине.

Список концессионеров в СГК не ограничивался только крупными и известными ABIR и Anversoise, возникло и множество более мелких игроков, таких как компания Ломами (Compagnie du Lomami) и компания Лулонга (Societe Anonyme La Lulonga). Немецкий писатель Манфред Кюнне хорошо описал этот процесс в своей книге «Охотники за каучуком»:

«Сразу же после образования Свободного государства Конго возникло более ста бельгийских, английских, голландских, американских, германских, французских и португальских компаний, алчно набросившихся на огромные сырьевые богатства сердца Африки. Постепенно эти компании объединились в восемь трестов, поделивших всю страну на сферы экономической деятельности. Сорок восемь членов наблюдательных советов этих трестов следили из Европы за тем, чтобы Чёрный континент давал ожидаемые прибыли. Самый крупный из трестов был «Société Anversoise du Commerce au Congo», захвативший на севере Конго округа Мангала и Руби-Уэле, площадь которых в несколько раз превосходила территорию Бельгии. В результате беспощадной эксплуатации чистые прибыли этой компании возросли со ста двадцати тысяч франков в 1897 году до четырех миллионов франков в 1898 году.

Из трёх тысяч четырехсот акций этой мощной компании сто восемьдесят принадлежали капитану конголезской милиции Лотэру. Около ста находились в руках генерал-губернатора Конго, ещё сто двадцать у различных акционеров треста в Брюсселе и Боме. Тысяча четыреста акций были собственностью короля Бельгии.

Главным пайщиком был брюссельский банкир и финансовый магнат Александр де Тьеж, скупивший не менее тысячи шестисот акций».

Торопливость, с которой создавались компании, заложила базу для многочисленных проблем, которые не могли не проявиться в дальнейшем. Кроме разрешения на коммерческую деятельность, концессионеры получили также административную и полицейскую власть на подконтрольной территории. С одной стороны, это заметно облегчало жизнь административному аппарату СГК, перманентно страдавшему от парадоксального сочетания громоздкости и жёсткого кадрового дефицита, а с другой просто не могло не привести к многочисленным злоупотреблениям полученной властью. Концессионные компании страдали ровно от того же самого кадрового дефицита, что и Свободное государство Конго – желающих ехать на плохо освоенные африканские земли было далеко не в избытке, а их уровень компетенций и моральный облик зачастую были сильно далеки от тех, которые для подобной работы требовались. Зачастую агентами компаний становились люди плохо образованные, жестокие, имевшие проблемы с законом, при этом в их руки попадали довольно серьёзные инструменты, от которых напрямую зависела жизнь людей на вверенной территории. Та же Anversoise имела в своём распоряжении до 150 бойцов Общественных сил, подчиняющихся комиссару округа Бангала, которые фактически находились на содержании компании и доходы которых напрямую зависели от её доходов. Неудивительно, что жандармерия СГК активно применялась для стимуляции поставок каучука и других товаров местным населением.

Ограничение торговли и выдача концессий были для Леопольда весьма непростым решением и дались очень дорогой ценой. Новые торговые правила ударили в первую очередь по английским предпринимателям. В какой-то мере это компенсировалось привлечением английского капитала, который участвовал в создании компании ABIR, а значительная часть грузов на английских кораблях шла через порт Ливерпуля, но в целом англичане затаили серьёзную обиду на Леопольда и при случае не преминули отомстить, да так, что последствия ощущаются до сих пор.

Наспех созданные компании носили во многом авантюрный характер – небольшой собственный капитал, горстка сотрудников сомнительной компетенции и стремление основателей во что бы то ни стало вернуть свои вложения. При этом контроль за действиями компаний был весьма слабый – в Конго администрация из Бомы просто физически не имела возможности как-то контролировать агентов, а на местах между ними и государственными служащими быстро установилось взаимопонимание в деле получения прибыли и эксплуатации местного населения. Да и провести границу между коммерческими предприятиями и государством было очень сложно – оставить частный бизнес совсем без контроля было абсолютно не в стиле хитроумного Леопольда, который сосредоточил в своих руках крупные пакеты акций всех предприятий. Неспроста крупные и авторитетные рыночные игроки, вроде Société Générale de Belgique, предпочли остаться в стороне от выгодных предложений короля. Относительно мелкие компании в иные годы получали прибыль, в четыре-пять раз превышавшую их собственных капитал, но для реально больших компаний эти цифры смотрелись бы уже не столь впечатляюще, особенно на фоне возможных репутационных потерь в случае неудачи. Чутьё не подвело флагманов рынка – именно концессионные компании впоследствии оказались в центре сотрясавших Свободное государство Конго скандалов. В дальнейшем крупный бельгийский капитал зашёл в Африку, но уже после аннексии владений короля Леопольда II и появления на карте Бельгийского Конго.

Телеграм-канал автора https://t.me/RightArmFreeWorld

Резервный канал в MAX.

Поддержать автора парой конголезских франков на какао и патроны 7.62х51:

Сбер 5336 6902 7884 5229
Озон

Весь экспорт СГК в 1886-1889 годах составлял порядка семи миллионов франков, а финансовые потребности были около трёх миллионов, причём они быстро росли, а вот с ростом экспорта всё было гораздо хуже. В первую очередь это упиралось в саму структуру экспорта.

При этом расходы на Общественные силы к 1890-1891 годам должны были достигнуть двух миллионов франков. То есть введённые пошлины не покрывали даже половину расходов на одни только военно-полицейские силы. Способов быстро увеличить экспортные поступления тоже не было – повысить пошлину не позволяли международные договорённости, а у роста объёмов были свои сдерживающие факторы. Во многом это была как раз та самая работорговля, борьбу с которой Леопольд использовал как предлог для Брюссельской конференции – суахили-арабы угоняли множество людей в рабство, приводя к уменьшению населения многих областей и невозможности их эффективной экономической эксплуатации, а кроме того, сами вывозили значительные объёмы кости через порты Восточной Африки и Занзибар. Борьба с ними остро стояла на повестке дня и требовала заметного усиления Общественных сил, но на это тоже нужны были деньги. Получался замкнутый круг.

Брюссельская конференция открыла Леопольду доступ к ещё одному источнику финансов, который при всей его очевидности до того был мало доступен – к Бельгии. Да, король обязался не смешивать свои бельгийские и конголезские дела, когда получал разрешение парламента возглавить СГК, и уж тем более не просить финансовой поддержки у Бельгии, но это было раньше. Он и свободную торговлю в бассейне Конго клятвенно обещал множеству государств на Берлинской конференции, только вот обстоятельства поменялись. И, раз уж представители множества государств в Брюсселе сошлись на том, чтобы немного поправить положения предыдущей конференции, то наверное и бельгийское правительство сможет пойти навстречу своему королю и выручить его сущей мелочью – предоставить заём в 25 миллионов франков. Именно такую сумму Леопольд запросил у премьер-министра Огюста Беернарта в то время, пока ещё продолжались переговоры великих держав по конечному содержанию Генерального акта Брюссельской конференции.

Время и все обстоятельства были выбраны идеально. Правительство возглавлял Беернарт, который своим министерским портфелем был обязан королю и нисколько не чинил препятствий замыслу с заёмом. Сам по себе прецедент вложения денег бельгийского государства в Конго уже был создан – в 1887 году была организована колониальная лотерея, которая, впрочем, закончилась провалом, а в 1888 году Бельгия инвестировала 10 миллионов франков в «Железнодорожную компанию Конго». Кроме того, Леопольд явно выходил с конференции победителем и человеком высочайшего морального авторитета – идти против своего монарха в момент его маленького, но триумфа, для парламента Бельгии было, мягко говоря, не с руки. Кроме того, приближалась 25-я годовщина восшествия Леопольда II на бельгийский престол, что опять-таки добавляло ему козырей. При этом государству были предложены весьма интересные условия. СГК должно было получить беспроцентный заём сроком на десять лет на сумму 25 миллионов франков, из которых 5 миллионов выплачивали сразу, а остальное равными частями, по 2 миллиона в год. Это было вполне логично, потому что единоразовая такая выплата была практически нереальна – все налоговые поступления Бельгии на 1890 год составляли 115 миллионов франков. Если в течение десяти лет заём не был бы погашен, то взамен Бельгия получала право аннексировать Конго. Леопольд этим предложением убивал сразу двух зайцев: с одной стороны, Бельгия получала не просто просьбу дать денег, но в перспективе выгодную сделку, а с другой это позволяло изящно обойти первоочередное право Франции на покупку Конго. Леопольд не продавал своё государство Бельгии, а использовал в качестве обеспечения по обязательствам. При этом аннексия была правом Бельгии, которая могла им и не пользоваться, в таком случае королю предоставлялась десятилетняя отсрочка погашения долга, но уже с процентной ставкой в 3.5%.

Ещё одной уступкой Бельгии со стороны Леопольда должна была стать финансовая прозрачность СГК. Бельгийское правительство получало доступ к конголезскому бюджету и счетам государства, а кроме того – право голоса при выдаче и получении займов. Возможность видеть, куда тратятся бельгийские деньги, была очень желанной, потому что ни по лотерейному займу, ни по деньгам на железную дорогу государство так в принципе никакого отчёта и не получило. Впрочем, несколько забегая вперёд, не получит оно отчётов и в дальнейшем. В делах СГК царил мощнейший режим секретности, особенно когда это касалось финансов. Всей полнотой информации обладал весьма ограниченный круг лиц – сам Леопольд, братья-близнецы Констан и Огюст Гоффине, сыновья покойного соратника короля Адриена Гоффине, а также бессменный казначей Конго Анри Поше. Поше отвечал за все движения средств государства и по сути одновременно являлся его главным бухгалтером, старшим кассиром и главным аудитором – очень удобное совмещение функций для тех случаев, когда ни правительство Бельгии, ни её парламент, ни тем более счётная палата не должны были знать лишнего. В конечном счёте они ничего и не знали во время существования СГК, ничего не узнали и постфактум – благодарить стоит привычку Леопольда регулярно уничтожать документы. Иногда можно услышать, что архив СГК был уничтожен непосредственно перед передачей власти Бельгии, но нет, подобную привычку Леопольд обрёл ещё в те времена, когда о колониях только мечтал.

Леопольд запустил в прессе мощную маркетинговую кампанию в поддержку Конго через дружественные ему газеты. Социалистическая пресса и левое крыло либералов пытались критиковать затею, но их голоса потонули в общем шуме. Успех Брюссельской конференции нужно было ярко подкрепить, но сам становиться лицом кампании Леопольд не хотел, в первую очередь из-за французов, которых договорённости не особо удовлетворили. В качестве главного героя мероприятия вновь пригласили Генри Стэнли, благо валлиец, он же американец, никогда не был против покрасоваться на публике в лучах обожания. В отличие от довольно скромных прошлых визитов, в этот раз его принимали как настоящую звезду – поездки по всем крупным городам, массы людей, многочисленные выступления, интервью самым популярным газетам. В Брюсселе по пути от вокзала до королевского дворца его приветствовали выстроившиеся вдоль дороги солдаты при полном параде. По сути, король разделил со Стэнли свой конголезский триумф «великого благодетеля». В знак признания заслуг в освоении Африки Генри Стэнли был награждён орденом Леопольда I, высшей наградой бельгийского королевства.

В конечном итоге, немного поворчав для вида, бельгийский парламент одобрил заём в 25 миллионов франков, создав тем самым вокруг СГК ситуацию максимальной неопределённости. Бельгия вроде бы и получила некоторый контроль за финансами африканского владения своего короля, но де-факто так никогда его и не будет иметь, и многие из тех, кто хорошо знал Леопольда, с самого начала понимали, что так оно и будет. Тем не менее, парламент и правительство были убеждены, что заём является хорошим вложением денег. Во-первых, это действительно должно было выручить короля, позволив ему исполнить обещание разобраться с работорговцами и, следовательно, получать больше денег с Конго. Что, в свою очередь, увеличит вероятность своевременного возврата денег и, кроме того, принесёт дополнительный доход бельгийским предпринимателям. Во-вторых, если король всё-таки не сможет вернуть заём вовремя, то либо он будет должен уже с процентами, либо передаст государству свои африканские владения. Ну а дальше их можно будет развивать уже самостоятельно, либо, если дела совсем пойдут худо к тому времени, просто-напросто продать их Франции, и пусть уже она там разбирается. Иронично, что это убеждение возникло на фоне того, что на самом деле выполнение всех обязательств было по сути добровольным. Леопольд мог передать Конго Бельгии, а мог и не передавать, никаких санкций за отказ это сделать не предусматривалось, как не было прописано и что делать в случае, если Леопольд не вернёт деньги и в последующие десять лет. В свою очередь и Бельгия могла как аннексировать Конго в случае желания короля отдать его, так и не делать этого, тоже без каких-либо неудобств для себя.

Деньги Леопольд получил, и, казалось бы, это должно было положить конец финансовым трудностям СГК, но не тут-то было. Бельгийский монарх прекрасно умел считать деньги и отлично видел, что заём в сочетании с экспортными пошлинами (которые вступили бы в силу только после ратификации Генерального акта всеми участниками конференции, а они не особо торопились, и процесс растянулся до 1892 года) даст ему передышку на год-два, а дальше бездонная бочка под названием СГК продолжит пожирать финансирование в три горла. Два миллиона в год от Бельгии – это только половина бюджета. Чтобы покрыть вторую, нужно было увеличить экспорт в три раза, а чисто на сборе слоновой кости этого было не сделать; сбор копала и каучука помогал, но спрос был довольно ограниченный. Под кофе требовалось разбивать новые плантации, а это дело не быстрое. Резервов для кратного роста в текущей системе хозяйствования Леопольд не мог найти, но ему вспомнились некоторые вещи, прочитанные много лет назад. Чтобы понять, как лучше поступить конкретно в Конго, король воспользовался удобным случаем – Стэнли всё ещё был в Брюсселе, а сомневаться в его экспертных знаниях по региону точно не приходилось.

В первую очередь, король поинтересовался у Стэнли, могут ли африканские негры трудиться так же, как и европейские рабочие и крестьяне. Путешественник сразу обозначил, что нет, не могут, и у них вообще отстутствует представление о трудовой этике и производственном процессе в европейском понимании. Конголезцу неведомо, как это – в обязательном порядке работать каждый день в определённый временной промежуток. Он трудится тогда, когда в этом есть необходимость – сажает урожай, убирает урожай, идёт на охоту, строит хижину или лодку. Причём, нужно дополнить Стэнли, большая часть сельскохозяйственных работ у народов банту выполняется женщинами, земледелие возложено в основном на них. Когда нужно расчистить участок от леса под поле – это дело мужчин, а вот дальше обрабатывать его мотыгами уже женская работа. На мужчинах также охота, рыболовство и строительство. Леопольд был несколько разочарован таким положением дел – описанное мало укладывалось в его мечты о трудолюбивых туземцах, возникшие в основном под впечатлением об азиатских народах, но Стэнли быстро его успокоил. По словам путешественника, он ещё не встречал негритянских племён, которые было бы невозможно приучить к труду за год-другой, самое главное – привить им представление о дисциплине.

Стэнли назвал два основных способа привить дисциплину африканцам – кнут и кандалы за проступки. При этом он сразу обозначил, что применение первого из них он находит отвратительным и гораздо менее эффективным. Кнут, с его точки зрения, мог выступать в качестве последнего довода, он мог существовать в качестве угрозы, но применение его должно было быть ограничено исключительными случаями. Стэнли считал, что труд на европейцев должен улучшать жизнь африканца и, соответственно, вызывать у того чувство признательности, а если его бить и калечить, то получить удастся только страх и затаённую злобу. Временное же ограничение свободы в кандалах или колодках создаёт неудобство, ограничивает свободу, но не травмирует человека. Основными его желаниями, по мнению Стэнли, будут стремление освободиться и зависть к тем, кто проступков не совершал и в кандалы не закован, а кроме того, он может надеяться на досрочное освобождение при хорошем поведении и будет признателен за это хозяину. Стэнли жаловался Леопольду, что очень многие служащие СГК этого не понимают. Большинство из них или военные, или малообразованные авантюристы, которые не знают, как общаться с местными жителями, не пытаются выучить хотя бы несколько основных фраз на местных языках и часто ведут себя как постоянно окружённые врагами, по поводу и без прибегая к насилию там, где можно было бы обойтись простейшей дипломатией. Здесь снова стоит вспомнить рассказ Джозефа Конрада «Аванпост прогресса», герои которого ведут себя именно подобным образом.

Стэнли чётко обозначил Леопольду путь к успеху: «Хорошие дороги через лес, доброжелательное отношение к африканцам и справедливая оплата их труда быстро распространят европейское влияние на весь регион. В этих местах и хорошие, и плохие слухи распространяются на удивление быстро. Если у нас всё будет хорошо, то число туземцев, желающих работать на белых, будет расти от месяца к месяцу». Стэнли в очередной раз подчеркнул важность строительства железной дороги между побережьем и внутренними районами и был весьма удовлетворён тем, что уже начались приготовления к строительству. При этом он обнадёжил короля сведениями о том, что слонов в Африке ещё предостаточно, и скорое иссякание запасов слоновой кости Конго не грозит. Кроме того, он указал Леопольду на мощнейший потенциал в плане сбора сока местных каучуконосов. По рассказам Стэнли, после прохождения некоторых участков джунглей, одежда и тела членов его экспедиции были густо покрыты резиновым соком, стекающим с висящих лиан. Этот сок можно было собирать тоннами, был бы спрос, а он как раз начинал возрастать после изобретения Джоном Данлопом пневматических шин для велосипедных и автомобильных колёс.

Леопольд внимательно слушал рассказы Стэнли, делал пометки и задавал множество вопросов. Некоторые вещи он принимал к сведению, как например идею привлекать оставшихся не у дел рядовых членов работорговых партий в ряды Общественных сил в качестве солдат. А вот многие, к сожалению, проигнорировал: например, про важность хорошего обращения, исключительно редкого применения телесных наказаний и достойной оплаты труда. Король всё больше склонялся к так его в молодости впечатлившей системе принудительного труда, которую голландцы использовали в своей Ост-Индии и от которой уже двадцать лет как отказались. Что изжило себя на довольно развитой Яве с её давними феодальными традициями, могло неплохо показать себя в джунглях Конго, с людьми, не привычными к регулярной работе. В голове Леопольда окончательно укоренились две основные идеи. Во-первых, раз конголезцы не понимают, что такое деньги, и не могут платить ими налоги, они могут вложиться в строительство Свободного государства Конго своим трудом, а поскольку добровольно они вряд ли такое желание изъявят, то подойдёт и труд принудительный. Во-вторых, неправильно то, что государство осваивает территорию, обеспечивает её «эффективную оккупацию» в терминах Берлинской конференции, а пользуются этим исключительно частные компании, пусть даже и бельгийские, вроде коммерческой группы Альбера Тиса. Эта несправедливость должна быть устранена в ближайшее время. Главным стремлением Леопольда было покончить с убыточностью Конго в кратчайшие сроки, и ради этого он готов был перетряхнуть самые основы своего частного государства, пусть даже это грозило конфликтом с очень и очень многими ближайшими соратниками. Решение было принято.

Телеграм-канал автора https://t.me/RightArmFreeWorld

Резервный канал в MAX.

Поддержать автора парой конголезских франков на какао и патроны 7.62х51:

Сбер 5336 6902 7884 5229
Озон

На счастье Леопольда, к этому времени он ещё обладал огромным и абсолютно нерастраченным моральным авторитетом – пусть его декларации о необходимости борьбы с рабством и искоренения других пережитков в Центральной Африке пока декларациями и оставались, но самим созданием СГК он уже показывал свою готовность перейти от слов к делу. Тем более что тема борьбы с рабством в конце 80-х годов XIX века в Европе стала весьма популярной, причём не только на уровне общественного активизма – между крупными государствами сложился консенсус в вопросе необходимости искоренения этого явления. Как часто бывало в это время, в основе этого консенсуса лежал причудливый сплав гуманистического и коммерческого. Желание устранить конкуренцию арабских работорговцев, которые создавали ощутимые проблемы проникновению европейцев в Африку, кроме того, лишая их потенциальных ресурсов и рабочих рук, шло рука об руку с вполне искренним стремлением искоренить примитивные традиционные формы эксплуатации негритянского населения. Да никто в общем-то и не скрывал, что взамен возникнет эксплуатация капиталистическая, но предполагалось, что она будет, во-первых, более гуманная, а во-вторых, способствующая прогрессу местного населения, а не его консервации в первобытном состоянии.

Тем более благословил борьбу с рабством не кто-то, а сам папа римский Пий XIII, который 24 мая 1888 года поручил кардиналу Шарлю Лавижери «взять на себя заботу об африканских миссиях». Для Лавижери задача была не в новинку, с Африкой его связывало многое – именно он основал общество апостольской жизни (по сути монашеский орден, только иначе названный в новых веяниях XIX века) «Африканские миссионеры», более известный как «белые отцы». Эти миссионеры отметились уже во многих районах Африки, именно они, например, занимались евангелизацией небольших королевств, расположенных на территории современных Руанды и Бурунди. Кардинал не стал ограничиваться полумерами и провозгласил необходимость организовать «крестовый поход против рабства». Эти благие в общем-то намерения Лавижери вызвали серьёзную обеспокоенность у Леопольда. Во-первых, кардинал в первую очередь обратил своё внимание на Париж и Лондон, призывая их к борьбе, что было более чем логично – сильные державы с мощной армией и, что немаловажно, мощным флотом. Во-вторых, хотя европейские державы и не горели желанием ввязываться в авантюру кардинала, они ни сколько не препятствовали и её организации, а значит Лавижери, которому шли богатые пожертвования, имел возможность собрать экспедиционный корпус европейских добровольцев и устроить вторжение в район Великих озёр самостоятельно. А тут, с одной стороны, Леопольду не нужна была хоть и небольшая, но независимая армия, разгуливающая по землям, которые он уже полность считал своими (хотя его власть там даже номинальной назвать было бы большим преувеличением), а с другой – ему не было нужно и поражение этой армии, которое подорвёт авторитет белых людей в регионе. Вариант поражения был вполне реалистичен – работорговые государства-компании суахили-арабов не были мальчиками для битья, и сам Леопольд с ними до поры до времени старался не связываться из-за колоссального неравенства сил. Вплоть до того, что в 1887 году самого могущественного работорговца Типпу Тиба он назначил губернатором Стэнли-Фолс. Эта парадоксальная со всех сторон ситуация, впрочем, позволила СГК выиграть время, необходимое для усиления Общественных сил перед неминуемым конфликтом, но подробнее об этом речь будет идти в одной из следующих статей.

Частично опасения Леопольда были развеяны после визита Лавижери в Лондон. Антирабовладельческое общество Англии и кардинал Меннинг поддержали его, да и правительство в целом отнеслось к затее сочувственно, но через Форин-офис порекомендовало обратиться к бельгийскому королю, как к самому опытному в африканских делах. В свою очередь премьер-министр Роберт Гаскойн-Сесил, маркиз Солсбери, через посла в Брюсселе предложил Леопольду стать организатором конференции по вопросу о борьбе с работорговлей. Ситуация устраивала всех – Леопольду такая конференция была очень нужна, а англичане скидывали с себя лишние заботы, поскольку бороться с рабством на море они были только за, а вот лезть по суше вглубь Африки и там воевать с суахили-арабами в их планы не входило абсолютно.

В августе 1888 года кардинал Лавижери посетил Бельгию и был радушно принят королём во дворце в Остенде. Кардинал остался весьма доволен встречей – они с Леопольдом обрисовали примерный район, где необходимо нанести основной удар по работорговцам: окрестности озёр Виктория и Танганьика. Кроме того, пришли к согласию и вопросу первых мер, которые необходимо предпринять – организации на Великих озёрах патрулирования вооружёнными пароходами, которые будут перехватывать суда работорговцев, предпочитавшие перевозить рабов по воде, а не гонять караваны изнурительными маршами в обход. Кардинал считал, что Леопольд поддержал его идею с подобными пароходами, но известно письмо короля Альберу Тису, где он описывает свои планы внушить подобную мысль Лавижери. Так что скорее всего снова не обошлось без типичной леопольдовской хитрости. Поддерживая идею конференции в Брюсселе, Лавижери не собирался полностью отдавать инициативу и хотел собрать конгресс всех комитетов по борьбе с рабством в Люцерне весной 1889 года, но со временем его отложили под благовидным предлогом болезни кардинала. Истинной же причиной отмены было то, что в Ватикане пришли к мысли, что лучше борьбу с работорговлей предоставить государствам, потому что они, во-первых, справятся гораздо эффективнее, а во-вторых, все возможные издержки, включая репутационные, тоже падут на них, а за церковью всегда останется чистый образ инициатора богоугодного дела.

Публичной конференции, как это водится в подобных делах, предшествовали кулуарные переговоры между Англией, как инициатором мероприятия, и Бельгией, которая официально выступала в основном принимающей стороной, но негласно представляла также интересы СГК. Англичане согласились на участие в конференции представителя непосредственно от СГК, признавая внешнеполитическую субъектность государства Леопольда, а кроме того, не имели ничего против найма в своих колониях солдат для Общественных сил. В это время конголезцев ещё не привлекали к воинской службе, и армия Леопольда состояла в основном из выходцев из Нигерии, с Занзибара и Золотого берега. А в довершение приятного английская сторона полностью отказалась от каких-либо сухопутных действий, взяв на себя привычную борьбу с работорговлей на море, которой успешно занималась уже более полувека.

А вот по составу участников и срокам всё было не так просто. Англичане предложили созвать конференцию христианских государств, имеющих владения в Африке, что в целом было логичным вариантом. Для тех же России или Австро-Венгрии вопрос рабства в Африке был сугубо теоретическим. Германия придерживалась той же точки зрения, что и англичане. Леопольд, напротив, стремился расширить число приглашённых, что могло дать дополнительные голоса в его пользу именно от стран, не имеющих непосредственных африканских интересов. Он предлагал заново собрать состав Берлинской конференции и вдобавок ещё представителей от комитетов по борьбе с работорговлей тех стран, где они вообще есть. Принимающая сторона умудрилась разойтись во мнениях даже в своём правительстве – премьер-министр Юбер Фрер-Орбан предлагал приглашать только тех, кто может оказать реально эффективную помощь, а не просто приедет поговорить, а министр иностранных дел Огюст Ламбермон политкорректно призывал не ограничиваться только христианскими державами, чтобы не обижать религиозные чувства других желающих участвовать. Тем более в конце XIX века рабство было непосредственно связано в основном с исламскими странами, и не учитывать мнение тех из них, что пожелают с ним бороться, было бы странно. В конечном итоге после долгих согласований пришли к компромиссному решению: 14 стран-участниц Берлинской конференции, а также представители СГК, Ирана и султаната Занзибар. Параллельно не с первого раза определились и с датой, назначив открытие конференции на 18 ноября.

Повестка дня на конференции была увлекательной – работорговля, торговля оружием, продажа алкоголя африканцам и, как самая скучная часть, Леопольд с его пошлинами. Кроме пошлин, Леопольд попытался фактически монополизировать борьбу с работорговлей – именно Общественные силы Свободного государства Конго должны были по его мнению стать главной ударной силой против этого явления. От остальных государств требовалось немногое. Во-первых, не мешать. В основном не создавать препятствий найму солдат и работников в своих землях. Солдаты нужны были Общественным силам, а рабочие требовались для строительства той инфраструктуры, где местные работники были почти бесполезны – дорог, пристаней, телеграфных линий и укреплений. Всё это было необходимо для лучшего осуществления той самой «эффективной оккупации территории» которая, согласно выводам Берлинской конференции, требовалась для её полноценного развития и, в том числе, искоренения на ней рабства. Во-вторых, СГК требовалась материальная поддержка, лучше живыми деньгами, ведь на искоренение рабства собирались немалые в общем-то деньги, и логично было бы передать их тому, кто находится на переднем краю этой борьбы. А в-третьих, поскольку такие поступления будут нерегулярными, то было бы замечательно, если бы к положениям Берлинской конференции добавилась поправка, что Свободное государство Конго имеет право взимать пошлину. Конечно же, оно всячески уважает нормы свободной торговли и ни в коем случае не претендует на пошлину импортную, но такую мелочь, как 10% экспортной пошлины на благое дело борьбы с работорговлей, можно и разрешить. Легкими эти переговоры не могли быть ни в коем случае, поэтому Леопольд отправил на конференцию очень сильную делегацию – министра иностранных дел Бельгии Огюста Ламбермона, одного из своих главных соратников в колониальных делах Эмиля Баннинга и в качестве представителя СГК Эдмона ван Этвельде, его генерального администратора по иностранным делам.

На конференции быстро выяснилось, что кроме бельгийско-конголезской делегации никто ничего по делу сказать в общем-то и не может. Пафосные речи, пустые слова, благожелательные декларации, но никаких конкретных предложений. Очень быстро всё свелось к обсуждению предложений Леопольда. Все прекрасно понимали, что крылось за риторикой представителей бельгийского короля – любая мера, которая всерьёз могла оказать влияние на борьбу с работорговлей, одновременно серьёзно усиливала бы и положение СГК как такового. Все эти укреплённые станции, дополнительные посты, обычные и, в идеале, железные дороги, пристани, телеграфные линии действительно могли нанести мощный удар по обосновавшимся в районе Великих озёр суахили-арабским работорговцам, но они же автоматически взамен дали бы реальную власть в этих местах Леопольду. Англия и Германия очень этого усиления не хотели, но при этом ещё больше они не хотели терять хрупкий баланс, полученный в Африке после Берлинской конференции – преимущественное право покупки территории СГК всё так же оставалось у Франции, и в случае банкротства Леопольда она охотно им воспользовалась бы. Для самой Франции был принципиален вопрос неприкосновенности её судов – французы ни в какую не хотели давать право на их обыск кому-то, кроме собственно французских кораблей. Голландцы выступали против экспортной пошлины, потому что видели в ней посягательство на доходы своей компании «Новой африканской торговой ассоциации» («Nieuwe Afrikaanse Handels-Vennootschap», сокр. NAHV), ну а Германию волновал в первую очередь возможный запрет на торговлю крепкими спиртными напитками, с которого немцы имели большие доходы.

Конференция затянулась почти на полгода, а решений всё так и не предвиделось, поскольку никто не шёл на уступки. Тогда Леопольд решил пустить в дело неожиданный козырь, про который уже все порядком подзабыли – моральный авторитет крестоносного кардинала Лавижери. Что кардинал одобрил действия СГК и по сути благословил его на борьбу с работорговлей, не было ни для кого секретом. Именно этот довод делегация Леопольда и предъявила в качестве решающего, причём направлен он был даже не на представителей стран на конференции, а на общественное мнение их населения, которое игнорировать было невозможно. В первую очередь это касалось Франции, где искоренение рабства и прочих форм несвободы было заявлено в качестве смысла существования колоний. Манипуляция Леопольда поставила всех перед простым выбором – либо выставить себя лицемерами, поставив коммерческие интересы выше озвученных на конференции высоких моральных целей, либо согласиться поддержать СГК в его борьбе. После недолгих раздумий 2 июля 1890 года было достигнуто соглашение, в силу оно при этом вступило только 2 апреля 1892 года из-за долгой ратификации во Франции и Нидерландах. Причём вопрос обыска французских судов так и остался без решения, его в какой-то момент просто предпочли дружно проигнорировать.

В результате был принят Генеральный акт Брюссельской конференции, включающий семь глав, из которых собственно работорговле было посвящено пять. Первая глава была посвящена необходимости установления контроля над районами действий работорговцев. Это давало возможность Леопольду начать борьбу против влияния суахили-арабов в восточной части Конго. Во второй главе речь шла о борьбе с перемещением рабов по суше – караванными путями. Для этого требовались патрули, охрана границ и постоянное военное присутствие в районах регулярного перемещения караванов – опять-таки в восточных частях Конго. Обнаруженные караваны предполагалось задерживать, а рабов освобождать, по возможности содействуя их возвращению в родные места, а при невозможности такового – помогать обустройству. При этом в случае СГК для начала требовалось решить вопрос с влиянием арабских работорговцев, которые вряд ли стали бы безучастно смотреть на то, как разбегается в разные стороны их источник дохода, с которого сняли колодки. Третья глава была посвящена недопущению перевозки рабов по морю и касалась в первую очередь ставшей уже традиционной для англичан борьбы их океанских крейсеров с судами работорговцев. Только если раньше это были в первую очередь атлантические крейсера, теперь основной вектор борьбы смещался в Индийский океан. Четвёртая глава обязывала страны, в которых ещё сохранялась работорговля, запретить ввоз, вывоз, транзит и продажу рабов. Пальцем никто не показывал, но что речь шла в первую очередь про Занзибар, всем и так было понятно. Впрочем, ему и быть независимым оставалось уже недолго – в 1896 году, в результате самой короткой в мире англо-занзибарской войны, продлившейся 38 минут, султанат официально оставался полусвободным протекторатом, но по сути стал обычной колонией. Пятая глава решала организационные вопросы, в том числе договорённости о взаимной передаче информации о работорговцах и об общем покровительстве освобождённым рабам, в том числе и возврате их через границы.

Статья 8 главы 1 Генерального акта накладывала серьёзные ограничения на оборот современного огнестрельного оружия. «Опыт всех народов, имеющих сношения с Африкой, показал, какую пагубную роль играет огнестрельное оружие в деле работорговли и в междоусобных войнах местных племён. Учитывая это обстоятельство, становится совершенно ясно, что сохранение африканских народов, существование которых Державы хотят обеспечить, совершенно невозможно, если не будут приняты меры по ограничению торговли огнестрельным оружием и военными припасами. В связи с этим Державы постановляют, что ввоз огнестрельного оружия, в особенности нарезного и усовершенствованного, так же как пороха, пуль, ядер и патронов, за исключением случаев и условий, предусмотренных в следующей статье, должен быть воспрещён на территориях, лежащих между 20 гр. с. ш. и 22 гр. ю. ш. и ограничиваемых с запада Атлантическим океаном, с востока Индийским, включая сюда прилегающие к морскому берегу острова, удалённые на расстояние до 100 морских миль от этого берега».

Таким образом, относительно свободным оставался только оборот гладкоствольных кремневых ружей и чёрного пороха. Любое нарезное казнозарядное и тем более магазинное оружие, а также унитарные патроны на нитропорохе должны были строго учитываться, а оборот их – контролироваться. В дальнейшем эти ограничения будут иметь трагические последствия для немалого числа конголезцев. Главными же их задачами было ослабить армии работорговцев, которые зачастую были неплохо вооружены, и, одновременно с тем, лишить местное население возможности вооружаться и эффективно противостоять европейской экспансии. Кроме того, ограничения на ввоз современного стрелкового оружия серьёзно уменьшали остроту конфликтов между различными этническими группами африканцев. Сами по себе конфликты европейцам были скорее выгодны, цезаревское «разделяй и властвуй» себя зарекомендовало хорошо, но властвовать надо было над кем-то и обезлюдевшие территории колонизаторам были не нужны – ни рынков сбыта, ни рабочей силы. В дальнейшем, уже ближе к концу ХХ века, бесконтрольный ввоз в Африку именно огромных масс лёгкого стрелкового оружия вызовет наиболее ожесточённые войны.

Шестая глава касалась ограничений на ввоз алкоголя. Здесь Леопольд оказался скорее наблюдателем – основная борьба разворачивалась между Англией, которая продвигала полный запрет, и Германией в союзе с Нидерландами, которые в этой торговле имели основной интерес. В конечном итоге, после месяцев явной и кулуарной борьбы пришли к компромиссу – в тех же границах, что и современное оружие, ввоз спиртных напитков запретили, но только в те районы, где его по религиозным или иным причинам не употребляют, предоставив определение границ этих районов метрополиям. Для остальных территорий ввели пошлину в размере не менее 15 франков на гектолитр ввозимого напитка крепостью 50 и более градусов с возможностью её поднять до 25 франков по истечении трёх лет. Кроме того, весь производимый крепкий алкоголь было решено обложить акцизом в размере ввозной пошлины. Что интересно – даже в районы с запретом на ввоз алкоголя можно было провозить его «в небольших количествах для употребления нетуземным населением». На неграх, что алкоголь уже употребляют, разрешили зарабатывать, а вот непьющих спаивать в целом запретили.

Последняя глава, седьмая, содержала итоговые постановления и является в документе самой короткой.

Брюссельская конференция в основном оправдала ожидания Леопольда – на разрешение импортных пошлин он в общем-то и не надеялся, зато получил и право ввести экспортные, и развязанные руки на востоке Конго, и заодно ещё и избежал появления в своих владениях больших масс иностранных добровольцев. Меж тем, грядущая борьба требовала всё больше средств, и у Леопольда возникли мысли, где их взять.

Телеграм-канал автора https://t.me/RightArmFreeWorld

Резервный канал в MAX.

Поддержать автора парой конголезских франков на какао и патроны 7.62х51:

Сбер 5336 6902 7884 5229
Озон

Первое время Леопольд обращался за займами к крупным банкирам, но довольно быстро Ротшильды и Бляйхрёдеры стали отказывать ему в займах – даже дружеские отношения с французскими Ротшильдами не помогали. Проблема становилась всё острее, но об этом мало кто знал – у бельгийского короля был пунктик на секретности, причём это гораздо больше касалось дел финансовых, чем амурных. Очередную любовницу Леопольда могли бурно обсуждать в светских хрониках всей европейской прессы, а вот состояние его счетов на конкретный момент не всегда возможно установить и в наше время. Единственным человеком, который полностью был посвящён в дела короля, был его секретарь и близкий соратник Адриен Гоффине. Служивший ещё первому бельгийскому королю Леопольду I, Гоффине всецело поддерживал Леопольда II в его колониальных начинаниях и выполнял многие поручения, касавшиеся в том числе и семейных дел. Например, именно Адриен Гоффине вместе с королевой Марией-Генриеттой участвовал в вызволении тогда ещё мексиканской императрицы Шарлотты, которую, пользуясь её психическим расстройством, австрийские родственники удерживали в замке Мирамаре. У Гоффине же хранилась значительная часть архива Леопольда, а также его ценные бумаги и бумаги принцессы Шарлотты, кроме того с 1866 года он управлял и её поместьями. Во многом из-за этого доверия до нас дошли многие из документов бельгийского короля, имевшего довольно своеобразную привычку периодически сжигать бумаги, ставшие неактуальными или содержащие слишком щепетильную информацию. В 1993 году фонд короля Бодуэна выкупил архив у наследников Гоффине, с тех пор многие документы из него были оцифрованы и опубликованы.

В начале 1886 года Адриену Гоффине пришлось столкнуться с тяжёлым испытанием – Леопольд II в какой-то момент был близок к отчаянию и решил перейти в режим жёсткой экономии. В первую очередь это касалось королевских расходов. Были урезаны премии многим работникам королевской резиденции, экономить предполагалось даже на услугах прачечной. Сократили часть садовников, занимавшихся обширным парком Лакена. Гораздо больше можно было бы сэкономить на оранжереях, но тронуть их Леопольд не решился – цветы были в числе главных радостей королевы Марии-Генриетты, и, несмотря на уже довольно прохладные отношения в семье, король не считал себя в праве ограничивать жену из-за своего предприятия. Реально серьёзной жертвой с его стороны было сокращение меню Лакена – и так экономный монарх не привык ограничивать только свои траты на еду и любовниц, а здесь гурманскими радостями пришлось поступиться. Ограничить траты на женщин Леопольда не могла заставить даже его горячо любимая колония.

Ещё до финансовых проблем с Конго Леопольд взял за привычку экономить на канцелярских принадлежностях, в первую очередь на бумаге и конвертах. Если текст письма позволял, то Леопольд писал ответ на его обороте и запечатывал в тот же конверт. Он ставил на него свою печать, а традиционное «Au Roi» (фр.«Королю») зачёркивал и писал адрес отправителя. Вряд ли бельгийский король имел представление об экономии бумаги как принципе рационального природопользования, но в своей прижимистости в какой-то мере его предвосхитил. И, если использование оборотных листов было просто небольшой особенностью, то экономия Леопольда на одежде неоднократно заставляла бельгийцев краснеть за своего короля. Гардероб монарха мало того, что был довольно скуден, так ещё и носил он костюмы десятилетиями, заставляя слуг чинить и перешивать изношенные. Практически на всех сохранившихся предметах одежды имеются заплаты, затёртые до блеска и почти до дыр протёртые места. В одном и том же кепи, которое король величал «боннетом», он появлялся на публике больше двух десятков лет и, по сообщениям современников, испытывал к этому головному убору очень сильную привязанность. Хуже всего было на международных мероприятиях, вроде многочисленных светских приёмов австрийского или германского двора. На фоне великолепных нарядов Габсбургов или Гогенцоллернов Леопольд в его перешитом мундире смотрелся, мягко говоря, бледно. Как будто бедный дядюшка из деревни пожаловал к богатым родственникам. Газеты, естественно, не упускали шанса пройтись по одежде Леопольда во всех подробностях, и если сам король был к этим подколам абсолютно нечувствителен, то его подданным это самооценку точно не повышало.

Одно про все попытки леопольдовской экономии можно было сказать точно – в масштабах финансовой пропасти под названием Свободное государство Конго они выглядели не более чем статистической погрешностью. Требовались более радикальные меры для пополнения бюджета. Первой и довольно очевидной мыслью было получить крупный займ у Бельгии, но с этим возникли серьёзные проблемы – чтобы получить одобрение парламента и возглавить Свободное государства Конго, Леопольд клятвенно пообещал, что его предприятие никак не будет касаться королевства, и премьер-министр Бернарт не преминул напомнить об этом. Возникшую было у Леопольда идею шантажа правительства отречением от престола резко оборвал Гоффине. Старый советник мог позволить себе иногда ставить короля на место ещё со времён его подростковых авантюр. Он популярно объяснил монарху, что тот будет в глазах всего мира выглядеть неуравновешенным неудачником, что точно не добавит престижа Бельгии на международной арене. Кроме того, раз уж Леопольд изначально понимал непопулярность конголезской затеи и принял на себя обязательство не смешивать дела двух государств, то выкручивать руки бельгийцам будет абсолютно неподобающе. Король был недоволен, но возразить ему было нечего. В качестве компромисса была запущена государственная лотерея, доходы от которой шли на СГК, но она, мягко говоря, не оправдала возложенных на неё ожиданий. В конечном итоге Адриен Гоффине смог убедить короля отказаться от единоличного освоения африканских земель и открыть СГК для других акционеров, готовых в него вложиться. С одной стороны, финансовую проблему это не решило, поскольку крупные игроки, вроде бельгийского «Société Générale de Belgique», французского «Banque de Paris» и швейцарского «Lindner Bank», хоть и инвестировали в Конго, но весьма ограниченные суммы – предприятие продолжало выглядеть весьма рискованным из-за своего плачевного финансового баланса. С другой стороны, Гоффине выполнил важнейшую задачу, убедив Леопольда в необходимости привлечения инвесторов, поскольку в одиночку вытянуть колонию размером со всю Европу ему не по силам.

Единственным крупным займом, который королю удалось получить от Бельгии на раннем этапе освоения конголезских земель, было вложение в строительство железной дороги между городом Матади и станцией Леопольдвиль, призванной связать побережье океана и судоходные участки реки Конго. Железные дороги в Бельгии строить умели и любили, не зря именно с неё началось развитие этого транспорта в континентальной Европе. Железная дорога в обход порогов и стремнин реки Конго прямо связана с двумя людьми, сделавшими выдающийся вклад в построение СГК. Первым из них был Генри Стэнли, который в необходимости строительства подобного транспортного пути убедился непосредственно. Он сразу заявил, что без железной дороги узким местом всех возможных инициатив станет необходимость доставлять грузы на сотни километров силами носильщиков. Это и ограниченная грузоподъёмность в целом, и ограничение массогабаритных характеристик одного грузоместа, и низкая скорость перемещения, и потенциальные конфликты с местным населением. Несмотря на сложившийся по его сочинениям имидж большого любителя без лишних разговоров сносить негритянские деревушки артиллерийским огнём, в реальной жизни Стэнли вполне неплохо умел находить с африканцами общий язык во многом именно из-за отличного понимания того, когда применять силу, а когда избегать столкновений. Если постоянно гонять мужчин из деревень вдоль реки на переноску грузов, то это неминуемо будет приводить или к беспорядкам и насилию, или к оттоку населения, которое элементарно разбежится по соседним регионам.

Для воплощения масштабных замыслов Леопольду в Африке нужен был человек верный, инициативный и компетентный одновременно, так что выбор был невелик – в СГК отправился секретарь по колониальным делам короля Альбер Тис. Он охотно променял высокий статус офицера при королевском дворе на адские условия конголезских джунглей и, как оказалось в дальнейшем, ничуть не прогадал. В условиях жуткого кадрового дефицита колонии Тис с его отличным образованием и многочисленными связями быстро стал настоящей звездой. Для проведения работ по строительству железной дороги была создана «Compagnie du Congo pour le Commerce et l'Industrie» (сокр CCCI) – «Конголезская компания по торговле и промышленности», первая из многочисленных компаний Тиса в Конго и первое бельгийское колониальное общество в целом. В дальнейшем CCCI, превратившаяся в крупный конгломерат, существовала до 1971 года, когда уже в Заире при правлении Мобуту Сесе Секо работать европейским предприятиям стало весьма затруднительно. Пока же компании, которая в марте 1887 года получила разрешение на строительство дороги и концессию на все необходимые для этого земли сроком на 99 лет, только предстояло произвести разведку местности. Для этого Тис организовал экспедицию под руководством капитана Эрнеста Камбье, в состав которой входили инженеры и топографы. На эту работу ушло почти 18 месяцев тяжёлого труда – экспедиция постоянно требовала новых людей, потому что европейские специалисты выходили из строя из-за жары и болезней, в основном малярии, но поставленная задача была выполнена, план строительства железной дороги был составлен. Кроме того, в Леопольдвиле была организована верфь, куда вручную и на телегах доставляли детали для сборки пароходов, необходимых для реализации второго проекта Тиса – коммерческого освоения судоходных путей Конго.

Имея на руках готовый проект, Леопольд смог убедить премьер-министра Бернарта и его правительство вложить 10 миллионов франков в строительство железной дороги. 31 июля 1889 года специально для этого была основана «Compagnie du chemin de fer du Congo» (СCFC) – «Железнодорожная компания Конго», а непосредственно работы по строительству начались в апреле 1890 года. Главной проблемой стала рабочая сила – мало того, что строительство велось в относительно малонаселённых районах, так ещё и местные жители слабо подходили для выполнения нужных работ, не обладая ни необходимыми умениями, ни желанием трудиться вообще. Поэтому рабочих в основном приходилось завозить – кого-то из Западной Африки, кого-то с Барбадоса, не обошлось и без китайцев. Столь же пёстрым был и национальный состав европейских инженеров и квалифицированных работников. Известно, что среди 132 европейцев, умерших и погибших во время строительства дороги, было: 82 бельгийца, 31 итальянец, девять французов, три датчанина, три люксембуржца, один швейцарец и один немец. Также около 450 европейцев выбыло из-за болезней и травм. В среднем только каждый пятый из них завершал двухлетний контракт, а две трети вообще выбывали в первые восемь месяцев.

Вокруг строительства дороги Матади-Леопольдвиль бытуют исторические мифы, порождающие громкие фразы, вроде «под каждой шпалой лежит по трупу африканского рабочего», но подтверждений этому не находится. Железная дорога действительно строилась долго и мучительно, 365 километров прокладывали аж с 1890 по 1898 год, и особенно тяжело дался первый пятидесятикилометровый участок. На его строительство ушло больше двух лет, на которые пришлись основные трудности: плохое устройство быта на первых порах, соответственно – тяжёлые санитарно-гигиенические условия, да ещё и помноженные на максимально трудные природные условия. В отдельные месяцы 1892 года умирало до 150 человек, то есть смертность составляла порядка 8% от двухтысячного контингента рабочих. В дальнейшем численность одновременно занятых возросла до шести-восьми тысяч рабочих, скорость строительства резко увеличилась, а смертность упала до вполне приличных даже по меркам европейских строек 0.5-0.75%. Более полумиллиона погибших при строительстве дороги, которые выходят при человеке на шпалу, выглядят полным абсурдом – всего участвовавших в стройке было примерно шестьдесят тысяч человек, то есть десятая часть от этого числа. При этом конголезцы непосредственно к строительству почти не привлекались и использовались в основном в качестве носильщиков для снабжения. Это была тяжёлая повинность для местного населения, и общее количество носильщиков, умерших в результате работы на участке Матади-Леопольдвиль до открытия железной дороги, исчисляется десятками тысяч, но подавляющее большинство из них не были задействованы в её строительстве, особенно после открытия первого участка.

В целом за всё время работ число жертв среди африканских и азиатских работников составило около 1800 человек. Цифра немалая, но для подобных строек того времени скорее обычная – вполне сравнимые показатели были у англичан при строительстве Угандийской железной дороги на участке от порта Момбаса на берегу Индийского океана до города Кисуму на берегу озера Виктория. С 1896 по 1903 год на прокладке дороги длиной 1060 километров было задействовано 35729 индийских рабочих, из которых умерло 2493 человека, и около половины переболели различными болезнями за время работы. Также в работах участвовало более тысячи англичан, но число умерших среди них неизвестно, хотя они точно были, даже несмотря на то, что многие были уже выходцами из Индии и неплохо приспособлены к суровым африканским условиям. Английская дорога была в три раза длиннее, но её и прокладывали в основном по открытой саванне, а не через поросшие джунглями холмы. Эти два проекта во многом похожи – они рождались в муках, подвергались жёсткой критике как во время строительства, так и после окончания, при этом обе дороги стали частью того транспортного хребта, вокруг которого выстроились два крупных африканских государства. Дорога Матади-Леопольдвиль стала неотъемлемым элементом обвинений Леопольда II в жестокости по отношению к конголезском населению. Строительство Угандийской дороги ругали в основном за превышение изначальной сметы почти в два раза, но и за количество жертв на строительстве от английских прессы и парламентариев ей прилично досталось. При этом Кения как британское владение строилась именно вдоль линии между океаном и озером Виктория, а дорога в СГК, хоть и более короткая сама по себе, имела мощное продолжение в виде бассейна реки Конго, традиционно связывающего воедино множество разрозненных земель.

Построенная дорога представляла собой абсолютно не впечатляющую по европейским меркам узкоколейку, которая имела ширину колеи 765 мм и обслуживалась небольшими танк-паровозами, но для Центральной Африки это был прорыв. Огромный регион, долгое время отрезанный от остального мира джунглями и озёрами, получил стабильное транспортное сообщение между океанским портом на западе и теми глубинными районами, где были судоходные реки. СГК наконец получило возможность вывозить большие объёмы товаров и не зависеть при этом от необходимости постоянно поддерживать сообщение между Нижним Конго и остальными провинциями при помощи носильщиков. Население Нижнего Конго в свою очередь смогло облегчённо вздохнуть, ведь самый ненавистный вид барщинной отработки стал гораздо менее актуален. Конечно, администрация не прекращала привлекать местных жителей в качестве носильщиков, потому что ещё очень долгое время многие районы Конго, да и других африканских стран просто не имели иных вариантов транспортного сообщения, но это в основном были гораздо более короткие переходы в знакомых краях, а не походы на сотни километров, выдёргивавшие людей из дома на многие недели. Кроме того, немало жителей Нижнего Конго получили работу на железной дороге, которая во времена СГК была одним из немногих реально работавших социальных лифтов для африканцев, поскольку на ней платили живыми деньгами и вполне приличные по местным меркам зарплаты.

Уже сам факт начала строительства дороги привёл к значительным последствиям. В Свободном государстве Конго начали появляться коммерческие компании, созданные с привлечением частного капитала, в том числе и иностранного, и работающие на основе концессионных соглашений. Это дало огромные возможности как раздающему концессии королю Леопольду II, так и Альберу Тису, который в дальнейшем будет плодить компании пачками, закладывая основу самой могущественной коммерческой группы в Конго. Вложения Бельгийского королевства в строительство железной дороги по сути разрушили договорённость о его неучастии в конголезских делах. Леопольд прекрасно понимал, что получить очередной займ от Бельгии может быть непросто, но раз принципиально такая возможность есть, то опытный мастер интриг рано или поздно сможет ей воспользоваться. Гуманистическая модель колонизации оказалась слишком накладной для бельгийского короля, и требовался переход к более эффективным коммерческим подходам, но ей ещё предстояло сыграть важную роль – Леопольд собирался с её помощью шатать ни много ни мало самые основы итоговых положений Берлинской конференции.

Телеграм-канал автора https://t.me/RightArmFreeWorld

Резервный канал в MAX.

Поддержать автора парой конголезских франков на какао и патроны 7.62х51:

Сбер 5336 6902 7884 5229
Озон