Большевики подняли против них разагитированные воинские части. Начались бои, проходившие весьма драматично. Юнкера и казаки захватили в плен часть ревкома (в том числе братьев Пятаковых) и использовали их как заложников. Тогда тринадцать пленных большевиков приняли решение пожертвовать собой. Пусть товарищи бьют по контрреволюционерам из пушек. А что пострадает Мариинский дворец (бывшая царская резиденция, построенная по проекту Бартоломео Растрелли), где содержали арестованных большевиков, что сами арестанты вряд ли выживут – так не беда, судьба революции не должна зависеть от чертовой дюжины пленных. Одновременно решение обстрелять Мариинский дворец приняли и те большевики, что находились снаружи: пускай погибнут наши товарищи, но восторжествует пролетарская революция!

Пока большевики и юнкера убивали друг друга, Центральная рада вызвала с фронта верные украинские части: известные нам полки богдановцев, полуботковцев, а также батальон имени Шевченко. Распоряжался всем энергичный Симон Петлюра, которого спешно вернули в правительство. Ему помогал Юрий Капкан. Постепенно украинские войска начали занимать город. Когда сила оказалась на стороне украинцев, Рада объявила себя единственной законной властью в Киеве и на территории девяти украинских губерний. Большевикам и командованию Киевского округа был выдвинут ультиматум: враждующие стороны должны прекратить огонь и обменяться военнопленными. Казакам и юнкерам предписали покинуть город, что многие из них и сделали с удовольствием – отправились на Дон, где уже собирал антибольшевистские силы генерал Каледин. А большевики сложили оружие.

Сговорчивость тех и других объясняется нехваткой информации. Офицеры знали, что Ленин утвердился в Петрограде, что в Москве его сторонники явно берут верх. Но более всего боялись расквартированного на Волыни 2‑го гвардейского корпуса, который был совершенно разагитирован большевиками. Со своей стороны, киевские большевики тревожились не меньше. То рабочие «Арсенала» пустили слух, будто в Киев уже входят верные Керенскому батальоны смерти, то поступили сведения, что на Киев идет дисциплинированный и чуждый большевизму Чехословацкий корпус. Киевские большевики вообще переоценивали силу «контрреволюции». Георгий Пятаков пафосно обещал, что его сторонники придут на помощь Центральной раде в трудное время: «…когда вы будете погибать под ударами российского империализма, мы будем с вами с оружием в руках».

Не пройдет и трех месяцев, и сторонники Рады будут погибать именно под ударами большевиков. Но тогда, на рубеже октября–ноября 1917‑го, украинцы вышли из сражения победителями. Как и летом, воинственный и экспансивный украинский народ не только поддерживал Раду, но и толкал вперед.

В октябре в Киеве проходил уже третий Украинский войсковой съезд. Однажды ночью около сотни казаков и матросов, делегатов этого съезда, направились к зданию Рады. Время было горячее, а потому Рада создала Верховный краевой комитет, который работал круглосуточно. В здании каждую ночь дежурили несколько человек. В ту ночь среди них были Симон Петлюра и один из лидеров украинских эсеров Микита Шаповал. По его словам, делегаты заявили, что съезд требует от Рады, как высшей украинской власти, незамедлительно провозгласить Украину республикой.

Из воспоминаний Микиты Шаповала: «Петлюра начал сладенько уговаривать делегатов, что Ц. рада сделает это тогда, когда прояснятся обстоятельства, ибо теперь, мол, неизвестно, как будет с российским правительством, упадет оно или нет, а если не упадет, то оно пойдет на нас войной, у нас же силы невелики, еще не организованы, на Украине в тылу стоит почти пять миллионов русского войска, и т. д., и т. п. Делегаты перебивали его речь <…> и начали кричать, что если Ц. рада не провозгласит вскоре Украину республикой, то они ее подымут на штыки! <…> Радостно трепетало у нас внутри, тепло переполняло сердце: наш народ <…> требует полного самоопределения, требует Украинской Республики! Слезы радостно наплывали на глаза, голова клонилась к радостному плачу…»

1 ноября Рада объявила, что берет всю власть в свои руки, а 7 ноября 1917 года выпустила свой III универсал – о создании Украинской Народной Республики (УНР).

Формально УНР оставалась в составе России, но при условии, что Россия превратится в федерацию «равных и свободных народов». Рада же действует во имя «порядка в нашей стране, во имя спасения России».

Всеобщего возмущения русских, с каким они встретили I универсал, в ноябре 1917‑го уже не было. Многие были подавлены несчастьями осени 1917‑го: революцией, развалом фронта, насилиями и погромами в городах, сожжением барских усадеб, ненавистью «революционных масс» к сколько‑нибудь интеллигентным людям: «…унитарная Россия кончилась. Россия будет федерацией. Слишком пала воля и уважение к великороссам. Юг получит гегемонию. <…> Я даже мечтаю о присоединении к этой федерации и австрийских земель. Столица не Москва?»

В декабре 1917‑го украинский полк имени кошевого Костя Гордиенко совершал марш‑бросок через Полесье. На дороге им встретился верстовой столб, по одну сторону которого была надпись «Минская губерния», по другую – «Волынская губерния». Солдаты‑украинцы сняли таблички с этими надписями и прикрепили к столбу новые: с одной стороны написали «Білорусь», с другой – «Україна».

Но легко сказать – Украина. А что такое Украина и где ее границы?

Наше время знает всего три идеи, которые эти границы могут обосновать: 1. Легитимизм (принцип нерушимости границ); 2. Историческое право; 3. Этническое право или право нации на самоопределение.

Легитимизм объявляет существующие границы незыблемыми и неприкосновенными. Великие державы, победив в большой войне, стараются навечно закрепить ее итоги. Они не подлежат пересмотру. Всякий, кто покусится на священные границы, нарушает международное право. Легитимизм царил в Европе после наполеоновских войн, его провозглашали на конгрессах Священного союза. Лига Наций стояла на страже границ после Первой мировой, Организация Объединенных Наций – после Второй мировой. Хельсинкское совещание объявило границы Европы окончательными, официально провозгласив принцип их нерушимости. И в наши дни украинское государство апеллирует именно к этому принципу, отстаивая свое право на Крым.

Чего стоит этот принцип, может узнать всякий любознательный человек, если вооружится историческим атласом. Пусть посмотрит на границы Европы в 1815‑м, в 1914‑м, 1919‑м, 1941‑м, 1975‑м и, наконец, в 2018‑м. Много ли общего он найдет? Да если бы легитимизм чего‑то стоил, то никакого украинского государства не удалось бы создать, ведь до 7 ноября 1917 года не было никакой Украинской республики, не было украинских границ.

Но если легитимисты стремятся избежать новых войн и конфликтов, то сторонники исторического права эти войны и конфликты чаще всего и затевают. Принцип этот тоже хорошо известен: «Наши далекие предки владели этой землей тысячу лет назад (или сто лет назад, или три тысячи лет назад – варианты бесконечны), значит, и мы должны ею владеть». Вернуть себе и своим потомкам достояние далеких предков, даже если предки мифические.

Но и этот принцип был в 1917 году украинцам неудобен. Украинские земли много веков были под властью русских, поляков, австрийцев, венгров, литовцев. В далеком 1649 году гетман Богдан Хмельницкий заключил с польским королем Яном Казимиром Зборовский мир. По этому договору король отдавал под власть козацкому гетману три воеводства: Киевское, Черниговское и Брацлавское. Но то была всего лишь автономия, а не самостийная держава. Да и границы страны по Зборовскому миру были слишком узкими, в начале XX века для любого «свидомого» украинца они показались бы просто унизительными.

В 1917 году украинцам подходило только этническое право. Его точно и кратко изложил профессор Грушевский: Украина там, где живут украинцы. Точнее, там, где они составляют большинство населения. В этом случае украинцы могли претендовать даже на часть Кубани, где жили потомки запорожских казаков. В октябре 1917‑го в Киеве уже расклеивали плакаты с изображением карты громадной Украины – от Карпат до Кавказа. Украинцев призывали созвать украинское Учредительное собрание раньше общероссийского, иначе «москали заберут себе нашу черную плодородную землю».

Но Рада благоразумно не посягала на Кубань. В ноябре 1917 года она объявила о своей власти над девятью губерниями. Точнее, над восемью с половиной. Это губернии Юго‑Западного края (Киевская, Волынская, Подольская), Малороссии (Черниговская, Полтавская), Слободской Украины (Харьковская) и Новороссии (Николаевская, Екатеринославская и северная часть Таврической). Юг Таврической губернии – это Крым. Там украинцы составляли только 11,7 %, значительно уступая и крымским татарам (35,1 %, и русским (32,8 %). Поэтому на Крым украинская власть тогда не претендовала: «Крымский полуостров остается крымчанам», – заявил генеральный секретарь по военным делам Симон Петлюра, обращаясь к «народам Украины».

Решение Рады о границах Украины было правильным и единственно возможным. Недаром даже Ленин призна́ет эту «географию Винниченко», то есть границы, определенные Радой и правительством Владимира Винниченко. Когда в 1922 году большевики будут устанавливать границы Украинской Советской Социалистической Республики, то обратятся именно к идеям Грушевского и Винниченко: Украина там, где украинцы составляют большинство населения. Только вот не вписывались в «географию Винниченко» ни большие города (Киев, Одесса, Екатеринослав, Харьков), ни промышленные центры Донбасса – Юзовка, Макеевка, Луганск.

«В самом Киеве, столице нового государства, отношение к правительству у большинства граждан было самое отрицательное, – вспоминал генерал‑майор Владимир Мустафин. – Если интеллигенция насильно подчинялась украинскому ярму, подавленная впечатлениями пережитой революции, то рабочие, городские мещане, мелкие торговцы, особенно базарные торговки, весьма ярко проявляли свою враждебность и открыто готовились к выступлениям против ненавистной им власти».

Экономический кризис тоже обернулся против новой украинской власти. Пришло время расплачиваться за эйфорию революционной весны. Продукты всё дорожали и дорожали, рубль обесценивался. Дамы и господа, что еще год назад пили в ресторанах французское шампанское, теперь отдавали за бесценок ковры, мебель, свою «буржуйскую» одежду, французское белье.

Останавливалось производство, закрывались заводы. Тысячи безработных пополняли бандитские шайки: «…бандиты обыскивали и грабили, убивали практически даже на больших, людных улицах. Милиция, набранная из разных сомнительных элементов населения, очень часто им помогала». Обыватели старались не выходить на улицу после девяти вечера. На улицах Киева появились сечевые стрельцы – бойцы Галицко‑Буковинского куреня, созданного из австрийских военнопленных. Русские, впрочем, путали их с гайдамаками, с украинизированными солдатами и просто с вооруженными «щирыми» украинцами: «Пьяные, наглые, они зачастую приставали с оскорбительными замечаниями к русским офицерам, были случаи даже убийств ими последних, проходившие безнаказанно». Русские киевляне смотрели с недоумением, с презрением, со страхом на их сытые, «лоснящиеся от жира лица», на чубы и усы «a la Тарас Бульба». Киев «жил под знаком межнациональной розни», – вспоминал Алексей Гольденвейзер.

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=48860507

«Весна народов. Русские и украинцы между Булгаковым и Петлюрой»: АСТ. Редакция Елены Шубиной; Москва; 2020

ISBN 978‑5‑17‑101384‑4

© Беляков С.С.

© ООО «Издательство АСТ»

mzn8yXDhWN9HU5ieffAXD

Откровенное свидетельство жадности захватчиков, выражение их идеологии, менталитета и религиозных воззрений, а также вектор, указывающий, в каком направлении они намерены продвигаться – на юг вдоль западного побережья Африки, в поисках морского пути в Индию. Во время плавания Диогу Кан установил серию каменных столбов, изготовленных, вероятно, годом ранее, судя по расхождению в датах, в зеленых холмах Синтры близ Лиссабона и доставленных за 4 тысячи миль в мотающейся от качки каравелле. Это было частью декларации о намерениях, подобно флагу США, который американские астронавты взяли с собой на космический корабль, чтобы вскоре воткнуть его в лунный грунт. Стоя у этого столба, Кан видел, что береговая линия искривляется к востоку. Возможно, ему казалось, что Африку они вот‑вот обогнут и им откроется путь в Индию.

Как и в случае с космической миссией «Аполлона», этому моменту предшествовали десятилетия подготовки. После Сеуты принц Энрике, вошедший в историю как Генрих Мореплаватель, принялся снаряжать экспедиции на западное побережье Африки в поисках рабов, золота и специй. Год за годом, миля за милей португальские моряки все дальше продвигались вдоль гигантского юго‑западного выступа на африканском побережье, осторожно прощупывая путь при помощи отвесов, дабы не наткнуться на рифы и не сесть на мель. В процессе они определяли очертания и узнавали характер континента: пустынное побережье Мавритании, джунгли на берегах региона, который они называли Гвинея – Земля чернокожих, великие реки Экваториальной Африки: Сенегал и Гамбия. Под покровительством Энрике вооруженный грабеж и обмен шли рука об руку с этнографическими исследованиями и составлением карт. Каждый мыс и залив, что попадались на пути, наносился на карту, получая название в честь одного из христианских святых, по характерной черте или текущему событию.

Размеры этих экспедиций были довольно скромны – они состояли из двух‑трех судов под командованием вельможи из дома Энрике, хотя навигацию и управление судами осуществляли опытные капитаны, имена которых история не сохранила. В команду каждого судна входили стрелки‑арбалетчики, готовые при приближении к незнакомым берегам в любой момент открыть огонь. Сами корабли, каравеллы, были изобретением португальцев, возможно арабского происхождения. Треугольные паруса позволяли им с успехом лавировать против ветра, что особенно пригодилось у берегов Гвинеи, плоское дно было удобно для захода в устья рек. Эти суда годились для исследовательских задач, хотя при небольших размерах – едва ли 8 футов в длину и 20 в ширину – не представлялось возможным разместить довольно провианта и снаряжения, чтобы совершать на них длительные путешествия. Португальцами двигали смешанные мотивы. Маленькая и бедная Португалия находилась на периферии европейской политики и претерпевала притеснения от могущественного соседа – Кастилии. После того как при Сеуте португальцам приоткрылся мир роскоши и богатства, Энрике и его последователи мечтали получить доступ к африканским ресурсам: золоту, рабам и пряностям.

У Энрике имелись географические карты, составленные на Майорке еврейскими картографами, где были изображены блестящие реки, ведущие в королевство легендарного мансы Мусы, «царя царей», который в начале XIV века правил империей Мали и владел сказочно богатыми золотыми приисками на реке Сенегал. Судя по картам, некоторые реки пересекали целый континент и соединялись в Ниле – факт, питающий надежду, что по Африке можно перемещаться посредством внутренних водных путей.

Королевский дом обратился к папе, представив свои будущие кампании как крестовые походы – продолжение борьбы против ислама. Португальцы изгнали арабов из своей страны гораздо раньше, чем их соседи – кастильцы. Португалия превратилась в государство с сильной национальной идентичностью, но аппетит к священной войне не утратила. В качестве воинов Христовых Ависский королевский дом рассчитывал повысить свой статус на европейской сцене, желая паритета с прочими европейскими монархами. На фоне охватившей Европу антиисламской фобии, подстегнутой вестью о падении Константинополя в 1453 году, португальцы получили от папы духовное благословение, финансовую поддержку и территориальные права на все земли, которыми именем Христа смогут овладеть. Папская грамота предписывала «захватывать, преследовать, брать в плен, покорять и подчинять всех сарацин, язычников и прочих врагов Христа… коих надлежит навечно обратить в рабство». К действию призывала и жажда свершений. Энрике и его братья, англичане по матери (их матерью была Филиппа Ланкастерская – внучка английского короля Эдуарда III, а кузеном Генрих V, одержавший победу в битве при Азенкуре), воспитывались в атмосфере рыцарской отваги, пронизывающей королевский двор, средневековых рыцарских романов и с детства мечтали подражать своим легендарным англо‑норманнским предкам. Лихорадка крестоносцев быстро распространилась среди португальского дворянства – фидальго, с их болезненной гордостью, безрассудной отвагой, жаждой славы и собственным кодексом чести, согласно которому fidalgos, то есть в буквальном переводе «люди благородные», жили, сражались и умирали и который пронесли с собой через все странствия.

В африканском проекте слышались отзвуки древней мечты о воинствующем христианстве, о победе над мусульманами, преграждающими путь в Иерусалим и к богатствам Востока. До наших дней дошли карты с изображением царственной фигуры в красном плаще с епископской митрой на голове, сидящей на золотом троне. Это легендарный христианский государь пресвитер Иоанн. Миф о пресвитере Иоанне возник в раннем Средневековье. В нем воплотилась вера в существование могущественного христианского монарха где‑то по ту сторону исламского мира, с которым западное христианство могло бы объединиться для победы над неверными. В основу этой легенды легли рассказы путешественников и литературные подделки – вроде знаменитого письма XII века, якобы от самого пресвитера императору Византии с предложением помощи – и смутные догадки о существовании христианских общин вне Европы: несторианцев в Центральной Азии, последователей святого Фомы в Индии и древнего христианского царства в нагорьях Эфиопии. Рассказывали, что пресвитер Иоанн командует многочисленными армиями и сказочно богат: по словам одного средневекового автора, «могущество его и состояние в золоте, серебре и драгоценных камнях не имеют себе равных». Подданные его живут в домах из золота, а воины носят позолоченное оружие. К началу XV века фигура пресвитера нашла воплощение в реально существующих королях Эфиопии, а карты показывали, что добраться до его сказочного царства можно по рекам через сердце Африки. Более столетия блистательный мираж владел воображением португальцев. Карты, байки путешественников, смутные образы великих рек, пересекающих Африку, слухи о поразительных запасах золота, о могучих христианских правителях, чья поддержка поможет разрушить мусульманский мир: смесь полуправды, вымыслов и ложных географических данных щедро расцвечивала для португальцев картину мира и прибавляла упорства морякам, спускавшимся вдоль побережья Африки в поисках золотоносных рек, что ведут в царство пресвитера Иоанна. Каждый новый пролив, каждое речное устье рождали надежду, но путь был нелегок. Коварные бурные приливы затрудняли высадку на берег, местное население часто оказывало враждебный прием. Их ждали обширные лагуны и извилистые мангровые заросли в устьях рек, густые туманы, мертвый штиль и шквальные штормы в зоне экватора, жестокая тропическая лихорадка. В Гвинейском заливе разнонаправленные ветры и сильное течение с востока на запад заставляли надолго задержаться на берегу. Мало‑помалу португальцы начинали понимать, что продвигаются к южной оконечности Африки и что путь к сокровищам Индии пролегает скорее через океан, чем по рекам. Однако форма и размер самого континента, в пятьдесят раз превышающий размеры Иберийского полуострова, оставались для мореплавателей загадкой в течение без малого 80 лет.

Идея об освобождении Европы из мусульманских тисков возникла равно по экономическим и идеологическим причинам. Португальцев чрезвычайно привлекала возможность вести прямую торговлю с народами Центральной Африки и получить прямой доступ к африканскому золоту и пряностям – золотой самородок в руке султана Мали потрясал их воображение. Кроме того, их не оставляла надежда соединиться с пресвитером Иоанном и его мифической армией, чтобы атаковать мусульман с тыла. После смерти Энрике экспедиции в Африку на некоторое время прекратились, но затем, в 1470‑х, продолжились под командованием внучатого племянника Энрике принца Жуана. Африканский проект получил новую жизнь, когда Жуан в 1481 году стал королем. Черная борода, удлиненное лицо с налетом меланхолии, вид «такой величавый и властный, что всякий признает в нем короля» – так описывали Жуана современники. Он «повелевал, не подчиняясь никому».

Жуан II, прозванный португальцами Совершенный принц, являлся, вероятно, одним из самых заметных европейских монархов своего времени. Изабелла, королева враждебной Португалии Кастилии и затем объединенной Испании, безмерно восхищалась Жуаном, говоря, что это «выдающийся муж и государь». Жуан поистине радел о делах государственных, и прежде всего его занимало исследование Африки: после его вступления на престол, в течение пяти лет было снаряжено несколько экспедиций. Жуан преследовал две главные цели: найти морской путь в Индию и добраться до легендарного царства пресвитера Иоанна. Выполнение этих целей он поручил Диогу Кану, команда которого и устанавливала кресты вдоль западного побережья Африки.

Однако в Лиссабоне, ставшем к началу 1480‑х годов городом‑лабораторией, где циркулировали и проверялись на достоверность идеи мирового устройства, были и другие предположения насчет возможного пути в Индию. Астрономы, ученые, картографы и торговцы со всей Европы устремлялись в Португалию за последними сведениями о форме Африки. Еврейских математиков, купцов из Генуи и картографов из немецких земель влекли шумные узкие улочки Лиссабона и бескрайние океанские просторы, открывающиеся за устьем реки Тахо (или Тежу), где швартовались португальские каравеллы, груженные черными невольниками, яркими попугаями, пряностями и самодельными картами. Благодаря интересу Жуана к мореплаванию из лучших научных сил был создан специальный ученый совет, куда входили, например, Хосе Визинхо, ученик великого еврейского астронома и математика Авраама Закуто, и будущий создатель старейшего из сохранившихся до наших дней глобусов немец Мартин Бехайм. Оба они принимали участие в экспедициях, проводя наблюдения за солнцем.

Летом 1483 года, пока Кан пропадал где‑то у берегов Африки, генуэзский искатель приключений Кристофоро Коломбо, известный в Испании как Кристобаль Колон, он же Христофор Колумб, явился к королю в Лиссабоне с предложением поискать путь в Индию в противоположной стороне. К тому времени Жуан уже успел познакомиться с данной стратегией. Десятью годами ранее он получил письмо от знаменитого флорентийского математика и космографа Паоло Тосканелли. Тосканелли предлагал «маршрут в Индию, богатую пряностями, – маршрут более короткий, чем через Гвинею». Он утверждал, что, поскольку земля имеет форму шара, добраться до Индии можно, плывя либо на восток, либо на запад, причем второй маршрут выйдет короче. Если исключить барьер из неведомых тогда европейцам Америк, в своих расчетах Тосканелли допустил фундаментальную ошибку: он недооценил длину земной окружности. Но письмо и приложенная карта имели огромное значение для последующих событий, как на Иберийском полуострове, так и в мире в целом. Зная о письме Тосканелли либо имея его копию, Колумб смело обратился к королю Жуану за финансовой поддержкой для своей экспедиции. Король, человек широких взглядов, отправил его дерзкое предложение специалистам в ученый совет и стал ждать возвращения Диогу Кана.

Кан вернулся в Лиссабон в начале апреля следующего, 1484 года и доложил, что побережье Африки резко искривляется к востоку. Подробно расспросив своего исследователя о результатах экспедиции, король остался весьма доволен. В благодарность он назначил Диогу Кану большое годовое содержание и даровал ему дворянский титул с правом иметь собственный герб. Для герба Кан выбрал изображение двух столбов, увенчанных крестами. Он верил, что до Индии рукой подать и еще одна экспедиция решит дело.

Вести из Африки положили конец надеждам Колумба. Ученый совет при короле признал выводы генуэзских математиков ложными и постановил, что Колумб повторяет ошибку Тосканелли относительно размеров земного шара: оценивая расстояние до Индии, итальянец уменьшил их на четверть. Колумба сочли наглецом, а его финансовые притязания нелепыми. «Слыша, как невоздержанно и самоуверенно этот Кристофоро Коломбо расхваливает свои таланты, слыша его сомнительные суждения [о расположении японских островов], король не поверил ему, – писал португальский историк Жуан де Баррош. – Разочарованный, тот покинул короля и отправился в Испанию, где продолжал добиваться своего». В Испании Колумб представил план экспедиции Изабелле и Фердинанду в расчете получить поддержку от конкурирующего с португальцами королевского дома.

А Жуан тем временем не сомневался в успехе. В мае или июне 1485 года Диогу Кан в сопровождении Мартина Бехайма отправился в экспедицию, с новым грузом столбов, дабы воздвигнуть их на побережье Африки. Несколько месяцев спустя король Португалии провозгласил, что его моряки близки к завершающему прорыву. В ноябре его глашатай Васко Фернандес де Лусена составил для короля послание о подчинении новому папе Иннокентию VIII в выражениях националистического и религиозного экстаза. Касательно пресвитера Иоанна он писал: «Мы вправе надеяться на скорый выход в Арабское море, где есть царства и нации, о которых мы пока имеем лишь смутное представление, но которые, подобно нам, с великой ревностностью исповедуют святую веру Спасителя нашего. И если расчеты ученейших из наших географов верны, то португальским кораблям осталось всего несколько дней пути. Исследовав большую часть побережья Африки на расстоянии более 4500 миль от Лиссабона, разведав характер моря и суши в тех местах, реки, впадающие в океан, изучив движение небесных светил, год назад наши моряки приблизились наконец к ее оконечности, за которой лежит Арабское море. И этот богатейший край, гордость христианской веры, обретет в конце концов пастыря своего, в лице святейшего папы». Далее Лусена цитирует псалом 72 (71): «Он будет владычествовать от моря и до моря и от реки Евфрата до концов земли». Однако, судя по размаху королевских планов, название реки следовало бы заменить на Тежу.

Впрочем, когда это послание оглашали у папы, король был уже в курсе, что надежды его не оправдались. Находясь за тысячи миль от Португалии, Кан обнаружил, что побережье Африки, ведущее его в восточном направлении, снова уходит к югу и конца ему не видно. В ту осень, вновь проделав 160 миль на юг, Кан установил очередной столб. Тропики постепенно сменились полупустыней – вместо джунглей потянулись низкие песчаные холмы со скудной растительностью. Терпение закончилось в январе 1486 года, когда экспедиция достигла мыса, названного Кейп‑Кросс (современная Намибия). На черных скалах, где нежатся тюлени, был воздвигнут последний столб. Казалось, что Африка безгранична. Судьба Кана с этого момента теряется в бездне истории. Либо он умер на обратном пути в Лиссабон, либо король Жуан, разгневанный и обескураженный провалом публично превозносимой им миссии, вверг его в немилость и бесславие. Как бы там ни было, благодаря Кану на карте Африки появились еще 1450 миль западного побережья. А португальцы без устали и страха продолжали вояжи в неизведанное, проворно шныряли по бурным волнам на своих каравеллах и исследовали великие реки Западной Африки в поисках сказочного царства пресвитера Иоанна или выхода в Нил. Многим эти авантюры стоили жизни. Кораблекрушения, малярия, ядовитые стрелы, безумие – смельчаки погибали, оставляя на память о себе столбы или другие отметки. Нет более пронзительного из таких свидетельств, чем надписи, выбитые моряками в скалах на водопаде Йеллала, что на реке Конго.

Сначала сотню миль португальцы шли под парусом или на веслах, пробираясь через мангровые топи среди густо поросших лесом берегов. Течение постепенно набирало силу, и наконец их глазам предстала гигантская каменная стена, откуда с грохотом падали потоки воды, низвергаясь в скалистую пропасть из самого сердца Африки. Плыть дальше было невозможно. Они вынуждены были покинуть свои корабли и 10 миль карабкались по скалам в напрасной надежде найти коридор, пригодный для навигации. Поняв, что все усилия бесполезны, они решили оставить хоть что‑то в память о себе. Высоко над пропастью, на самой круче, они выбили герб короля Жуана, крест и надпись: «Сюда добрались корабли великого монарха Дона Жуана Второго Португальского. Диогу Кан, Педру Анеш, Педру да Коста, Альвару Пириш, Перу Эшколар А…» Внизу справа рукой другого человека: «Жуан де Сантьягу, Диогу Пинейру, Гонсалу Альвареш, по болезни Жуана Альвареша…», и еще ниже одно имя: «Антан».

Обстоятельства, при которых появились эти надписи, обрывающиеся, точно последняя строчка в дневнике полярного исследователя, хотя и неясны, но, несомненно, трагичны. Вначале идут имена капитанов и штурманов – Диогу Кана и еще нескольких, – которые в тот момент находились за сотню миль. Наверное, Кан выслал людей разведать навигационные условия на реке Конго – они‑то и расписались на скале. Оба списка обрываются почти одновременно. Можно предположить, что моряки были больны – вероятно, малярией, – слабы и не имели сил завершить начатое. Их могли спугнуть или атаковать, пока они ползали по скалам. Дата отсутствует, как и другие свидетельства этих событий, пребывавших под покровом тайны до 1911 года, пока здесь вновь не появились европейцы и не разглядели надписи на камне.

Португальцы нелегко расставались с верой в существование речного или пешего пути через Африку, позаимствованной из расписанных золотом трудов древних географов и картографов. Убежденность, что все великие реки Африки вытекают из Нила, что до царства пресвитера Иоанна уже рукой подать – и это на континенте, размеры которого они рассчитали неверно, – довлела над португальцами еще не одно десятилетие и стоила им многих напрасных трудов. Король Жуан снаряжал многочисленные миссии за информацией, золотом и ради престижа, в том числе и на реку Конго. Одна из флотилий проделала 500 миль вверх по Сенегалу, но вынуждена была повернуть обратно близ водопада Фелу. Когда следующая экспедиция, исследовавшая Гамбию, встретила на пути непреодолимое препятствие в виде водопада Барракунда, Жуан направил туда инженеров, чтобы те взорвали речное дно, однако задача оказалась им не по силам. Одновременно в Африку отправлялись и пешие экспедиции. Небольшие группы, перейдя Мавританскую пустыню, посещали города Вадан и Тимбукту в землях народа малинке, где правил султан, известный как манса Манди. Кое‑кто возвращался с рассказами об империи Мали, центре торговли Западной Африки, иные пропадали бесследно.

Жуана не смущали ни водопады на реках Гамбия и Конго, ни вечные штормы у побережья Африки, ни туманное местоположение загадочного христианского монарха. С поразительным размахом, последовательностью и упорством он продолжал свои исследования. В 1486 году, пока ученые географы в Лиссабоне корпели над уточнением карты мира, а Колумб доказывал испанским монархам, насколько выгоден его западный маршрут в Индию, Жуан снаряжал все новые миссии. В том же году литературный португальский пополнился новым существительным – descobrimento, что значит «открытие».

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=25562691

«Завоеватели. Как португальцы построили первую мировую империю»: Центрполиграф; Москва; 2017

ISBN 978‑5‑227‑07633‑5, 978‑5‑227‑07632‑8

Copyright © Roger Crowley, 2015

Maps © András Bereznay

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2017

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2017

Россия тем временем начала терять земли восточнее Польши. Ставку особенно страшила потеря Риги. Спешно была сформирована прикрывающая Ригу Двенадцатая армия. И немцы явственно усилили свой интерес к Курляндии, Людендорф работает над планами наступления на этом направлении. Он недоволен лобовым наступлением. "Нам отчетливо видно, что Макензен, Войрш (центр) и Галвиц, возможно, смогут заставить русских отступать, но не до решающей черты».

Расхождения Людендорфа с Фалькенгайном приобрели жесткий характер. Людендорф заявил, что элементарной истиной военной науки является предпочтение ударов по флангам лобовым действиям. На что Фалькенгайн жестко ответил, что "удачные действия на флангах возможны лишь в случае жесткого давления в центре". В данном конкретном случае Фалькенгайн был прав.

Поражения 1915 г. стоили России 15% ее территории, 10% железнодорожных путей, 30% ее промышленности. Одна пятая населения российской империи либо бежала, либо попала под германскую оккупацию. Общий отход русской армии сопровождался бегством огромных масс населения, миллионы беженцев запрудили со своим скромным скарбом дороги. Основной поток пришелся на дороги между Варшавой и Брест-Литовском. Генерал Гурко пишет:

"Люди, воевавшие в нескольких войнах и участвовавшие во многих кровавых битвах, говорили мне, что никакой ужас битвы не может сравниться с ужасным зрелищем бесконечного исхода населения, не знающего ни цели своего движения, ни места, где они могут отдохнуть, найти еду и жилище. Находясь сами в ужасном положении, они увеличивали проблемы войск, особенно транспорта, который должен был двигаться по дорогам, заполняя все дезорганизованной человеческой волной... Только Бог знает, какие страдания претерпели они, сколько слез пролили, сколько человеческих жизней было принесено ненасытному Молоху войны".

Толпы эвакуированного населения создали новую опасность — ее среди постигших Россию несчастий выделил министр сельского хозяйства Кривошеий: "Из всех суровых испытаний войны исход беженцев является наиболее неожиданным, самым серьезным и труднеизлечимым... Мудрые стратеги немцев создали этот поток, чтобы запугать противника... Болезни, печаль и нищета движутся вместе с беженцами на Россию. Они создают панику и уничтожают все, что осталось от порыва первых дней войны... Это тучи насекомых. Дороги разрушаются, и вскоре уже невозможно будет подвезти пищу... Будучи членом совета министров, я утверждаю, что следующая миграция населения приведет Россию во мрак революции".

Число беженцев достигло в 1915 г. десяти миллионов человек. А на фронте в этом страшном году погибли миллион русских воинов и 750 тысяч были взяты в плен.

Ветер дул в германские паруса. 18 сентября 1915 г. их войска вошли в Вильно (еще 22 тысячи русских пленных). В октябре германское командование Восточного фронта перевело свою штаб-квартиру в Ковно, на те самые берега Немана, где Наполеон столетием ранее наблюдал за переправой своих войск, направляющихся к Москве. С падением Ковно линия фронта, резко оттесненная на восток, стала почти прямой линией, проходящей от Риги до румынской границы через Ковно, Гродно и Брест-Литовск. Переводя штаб в Ковно, генерал Людендорф сообразовывался не только с необходимостью быть ближе к действующей армии. Сбывалась давнишняя мечта прусских юнкеров: впервые за два столетия после Петра появлялась возможность вытеснить Россию из прибалтийских провинций. Людендорф позднее писал: "Я был полон решимости восстановить на оккупированной территории цивилизаторскую работу, которой немцы занимались здесь многие столетия. Население, представляющее собой такую смесь рас, не может создать собственную культуру, оно поддастся польскому доминированию".

Чтобы избежать этого, Литва и Курляндия должны управляться германским принцем и быть колонизованы германскими фермерами. Сама же Польша "должна признать германское главенство.

Назначенный генерал-интендантом оккупированных земель Эрнст фон Айзенхарт-Роте организовал собственную систему управления завоеванными землями. Господствовал суд военного трибунала, политическая деятельность была запрещена, собрания объявлены вне закона. Учителями могли быть лишь немцы, а языком обучения — немецкий язык. Некогда царь Александр I учредил в Вильне польский университет. Людендорф запретил любое высшее образование на любом языке, кроме немецкого.

Двадцатого августа 1915 г. германское правительство получило в рейхстаге все затребованные на войну деньги. Лишь один депутат — Карл Либкнехт — голосовал против военных ассигнований. Депутаты в то время не знали, что на гребне военных успехов германское правительство предложило России заключить сепаратный мир. Разумеется, он был основан на идее сохранения германских территориальных приобретений на Востоке. Истекая кровью, Россия все же ответила, что мир невозможен до тех пор, пока на российской земле находится хотя бы один немец. В русскую армию были призваны еще два миллиона солдат, но они нуждались в подготовке, для этого требовалось время. А пока пал Белосток, сдан Луцк, еще несколько тысяч русских солдат попали в германский плен.

Следующим своим приказом кайзер наметил Финляндию. 8 августа по его приказу был создан двухтысячный финский батальон для участия в боях на Восточном фронте. В обстановке секретности в русской Финляндии рекрутировались добровольцы для борьбы против русской армии. Тайными тропами они переправлялись в Германию. Через девять месяцев финский батальон уже участвовал в боях.

На Западе начали ощущать трагизм происходящего. 15 июля 1915 г Эдвард Грей поведал канадскому премьер-министру Роберту Бордену: "Продолжение войны приведет к низвержению всех существующих форм правления".

18 августа 1915 г. лорд Китченер посетил штаб-квартиру британского экспедиционного корпуса во Франции, чтобы сказать генералу Хейгу, что с русскими на Восточном фронте "обошлись жестоко", русским грозит серьезное общее поражение, им следует помочь. Черчилль видел Китченера в эти дни. "Он смотрел на меня со странным выражением на лице. Казалось, что он хочет поведать некую тайну. После многозначительного молчания он сказал, что согласен с французами — необходимо большое наступление во Франции".

21 августа на конференции в Маргейте было решено начать наступление в конце сентября.

Двадцать пятого сентября англичане начали наступление в Артуа, а французы — в Шампани и в Вими. Союзники в Лоосе предварили свое наступление выбросом хлорина, но газовая атака не решила дела. Его решили немецкие пулеметы. "Никогда еще пулеметам не приходилось делать столь прямолинейную работу... жерла пулеметов раскалились и плавали в машинном масле, они двигались вслед за людскими массами; на каждый из пулеметов пришлось в эти послеполуденные часы по двенадцать с половиной тысяч выстрелов. Эффект был сокрушительным. Солдаты противника падали буквально сотнями, но продолжали идти стройным порядком и без перерыва вплоть до проволоки второй линии германских позиций. Лишь достигнув этого непреодолимого препятствия, выжившие поворачивали вспять и начинали отступать".

Из 15 тысяч выступивших в атаку не менее 8 тысяч были убиты или ранены. Немцы блевали при виде полей, усеянных трупами.

Все усилия здесь, как и непрестанные атаки в Шампани, дали минимальные результаты. Правда, огня патриотизма хватит французам еще на целый год, после чего умытие кровью едва не погасит все высокие страсти и правящей станет мрачно-жестокая решимость. Опыт лета-осени 1915 года показал, что немцы научились защищаться, а их противники не научились наступать. Печальный вывод. Германия стояла уверенной в себе, несмотря на открытый в мае итальянский фронт, несмотря на очевидную слабость австрийцев.

Но отступление русской армии не всегда давало лишь негативные результаты. Немцы вышли на неплодородные белорусско-русские земли. Проблемы снабжения германского населения стали приобретать катастрофическую остроту. Фалькенгайн не считал выигрышным для Германии войти в собственно Россию и по другой причине — это усилит русское сопротивление, еще более осложнит проблемы снабжения. Операции на востоке следует остановить на линии Брест-Литовск — Гродно.

Для защиты северной столицы русская ставка создала новый Северо-Западный фронт. 17 августа его возглавил генерал Рузский. Под его началом находились 28 дивизий. (У Алексеева была 61 дивизия. Иванов командовал 25 дивизиями). Отметим и то, что с падением Ковно теряется значение ставки в ее прежнем виде, когда она была центром стратегического координирования. Знаком грядущих перемен был приезд военного министра Поливанова на поезде, игнорирование им выехавшего навстречу Янушкевича, вызов штабного "роллс-ройса" для встречи именно с генералом Алексеевым. Стало ощутимо, что падение Ковно и угроза Риге (третьему городу империи) подорвали позиции главнокомандующего великого князя Николая Николаевича.

На всех фронтах росло невиданное озлобление. Теперь мы знаем, что в ноябре 1915 года император Вильгельм исключил для себя возможность заключения мира с Россией. "Теперь я не согласен на мир. Слишком много германской крови пролито, чтобы все вернуть назад, даже если есть возможность заключить мир с Россией".

При этом огромные силы с обеих сторон держались прочно за свои позиции, и это обеспечивало стабильность противостоянию. Но равновесие не могло сохраняться вечно.

Текст предоставлен https://www.litres.ru/anatoliy-utkin/

Уткин Анатолий Иванович. «Первая Мировая война»

Действительно, тема Фауста была связана с именем Горького на протяжении практически всей его творческой биографии. Еще в начале века, высказывая идею об издании массовым тиражом лучших образцов мировой литературы, он предлагал включить в их число и сборник с легендами о Фаусте – с адаптированием до уровня широкой публики, с отсечением всего «лишнего», что не способствовало, по его мнению, воспитанию нового человека. Эту идею Горький пронес до конца своих дней: беседуя с Г. П. Штормом в начале мая 1936 года, он «упомянул об издании свода народных преданий о Фаусте».

Более того, слова «вылепить нового гомункула», вызывающие естественную, хотя и довольно абстрактную ассоциацию со стремлением Горького воспитать нового человека, а также с его отношением к писателям как «инженерам человеческих душ», при более детальном рассмотрении этого вопроса приобретают вполне конкретный смысл. При оценке приведенных ниже фактов прошу учесть, что все они взяты из материалов, опубликованных при жизни Булгакова в общедоступных источниках («Правда», «Известия», «Литературная газета»).

Факт первый: 15 января 1934 года в московском Доме ученых Горький присутствует на конференции медиков и биологов, слушает доклад заведующего отделом Всесоюзного института экспериментальной медицины (ВИЭМ) профессора А. Д. Сперанского «Нервная трофика в теории и практике медицины».

Факт второй: через три дня, выступая на Московской областной партийной конференции, со ссылкой на доклад Сперанского он говорит: «Десяток работников Всесоюзного института экспериментальной медицины, работая над исследованием живого организма, пришел к той диалектике развития, которая лежит в основе революционной мысли. Это – факт глубочайшего значения, ибо это – факт завоевания революционным пролетариатом того источника энергии, который скрыт в научном опыте».

Факт третий, раскрывающий смысл сказанного на партконференции: в беседе с профессором Н. Н. Бурденко менее чем за месяц до своей смерти Горький говорит о том, что «…медицина никогда не ставила перед собой задачи построить биологическую функцию человека. Медицина должна стать наукой конструктивной и синтетической в самом творческом смысле этого слова». Комментируя эти слова Горького, профессор Бурденко поясняет: «Организационной и методической базой для разрешения этой огромной задачи мыслился им ВИЭМ».

Если к этому добавить, что в начале 1936 года на даче Тессели в Крыму Горький беседовал со Сперанским о проблемах долголетия и что о достижении бессмертия через 100–200 лет он говорил еще на лекции в 1920 году, то все приведенные данные в совокупности дают основание интерпретировать фразу Воланда о гомункуле в контексте идеи, которой был привержен Горький на протяжении всей своей жизни.

Но это еще не все: по свидетельству самого профессора Сперанского, идея создания ВИЭМ исходила от Горького, который поделился ею со Сталиным; после «поддержки и одобрения» (слова Сперанского) со стороны Вождя, и только после этого, в начале лета 1932 года Сперанский был направлен к Горькому на дачу, где и произошло их знакомство. Об этом Сперанский рассказал в статье «М. Горький и организация ВИЭМ», в которой попутно защищал целесообразность проведения опытов на людях, возражая неназванным оппонентам, которые, судя по контексту, обвиняли его в вивисекции.

Итак, направленность работы института, созданного по инициативе Горького и с одобрения Сталина, встретила возражения этического характера. Здесь весьма важно определить, какой была позиция Булгакова по этому вопросу. Как гуманист в подлинном значении этого понятия, он вряд ли мог одобрить саму идею проведения таких опытов. Врач по образованию, несколько лет практиковавший, он не мог не понимать, о чем идет речь.

Отсюда может следовать и такой вывод: клиника, в которой Иван Бездомный встретил Мастера, со значительной степенью вероятности может рассматриваться как отображение Всесоюзного института экспериментальной медицины, а профессор по промыванию мозгов Стравинский – как двойник профессора Сперанского со всеми вытекающими отсюда последствиями, в том числе и относящимися к характеру его контактов с прототипом образа Мастера. Причем без привлечения не приводящей ни к каким убедительным результатам в разгадке смысла романа «музыкальной» темы, как это делает, например, Б. М. Гаспаров на основании совпадения фамилии этого персонажа и композитора Стравинского. Здесь уместным будет, пожалуй, сопоставить особую роль Мастера, символом которой является находившаяся при нем связка ключей от палат пациентов, с тем фактом, что инициатором создания ВИЭМ был все‑таки Горький, а профессор Сперанский лишь выполнял с его подачи «соответствующие указания» сверху.

Вместе с тем при всей привлекательности приведенных параллелей имеются все основания для возражений чисто этического плана, а именно: факт причастности профессора Сперанского к опытам на людях может рассматриваться как недостаточно убедительный повод для его изображения Булгаковым в такой сатирической, даже жестокой манере. Однако есть еще ряд обстоятельств, которые трудно сбросить со счетов при оценке отношения автора к личности этого человека.

Дело в том, что подпись профессора Сперанского стоит в числе подписей семи других корифеев медицины под заключением о смерти Горького, а также под актом с результатами медицинского вскрытия. Трое из них были вскоре осуждены по обвинению в преднамеренном убийстве Горького; профессор Сперанский в их число не попал, хотя общественности было достаточно хорошо известно, что из всех лечивших писателя специалистов он был наиболее близок к его семье.

Действительно, в январе‑феврале 1934 года он находился на даче Горького в Тессели; в мае того же года присутствовал при скоротечной и весьма таинственной болезни с летальным исходом его сына Максима. Видимо, это, как и материалы суда над бывшим главой НКВД Г. Ягодой, обвиненным в организации убийства Максима Алексеевича, дало основание Н. Берберовой, располагавшей едва ли не самым полным сводом воспоминаний современников о Горьком, поставить вопрос о подлинной роли, которую играл этот человек в доме писателя. И пусть цена признаний в суде обвиненных в двух убийствах, с учетом наших нынешних знаний об обстановке тридцатых годов, незначительна; скорее всего, убийств вообще не было. Дело не в этом. Главное в другом: сомнения о роли А. Д. Сперанского у общественности были, и если о них, несмотря на «железный занавес», стало известно Н. Берберовой в далекой Америке, то уж Булгаков в Москве тем более не мог не знать о них. Не только знать, но и соответствующим образом отреагировать на страницах романа. Для того хотя бы, чтобы вызвать непосредственную ассоциацию с прототипом Мастера.

О том, что в семье Булгакова всей этой истории придавалось значение, свидетельствует дневниковая запись Елены Сергеевны от 8 июня 1937 года:

«Какая‑то чудовищная история с профессором Плетневым. В „Правде“ статья без подписи: „Профессор – насильник‑садист“. Будто бы в 1934‑м году принял пациентку, укусил ее за грудь, развилась какая‑то неизлечимая болезнь. Пациентка его преследует. Бред». (Профессор Плетнев был в числе трех специалистов медицины, осужденных по обвинению в убийстве Горького.)

Из текста приведенной записи видно, что по крайней мере Елена Сергеевна не верила официальной версии о Плетневе как убийце. Вряд ли будет большой ошибкой считать, что ее мнение совпадало с мнением самого Булгакова.

И, наконец, еще одна запись в том же дневнике – от 10 марта 1938 года:

«Ну что за чудовище – Ягода. Но одно трудно понять – как мог Горький, такой психолог, не чувствовать – кем он окружен. Ягода, Крючков! Я помню, как М. А. раз приехал из горьковского дома (кажется, это было в 1933 году, Горький жил тогда, если не ошибаюсь, в Горках) и на мои вопросы: ну как там? что там? – отвечал: там за каждой дверью вот такое ухо! И показывал ухо с поларшина».

В этом дневниковом комментарии просматривается три заслуживающих внимания момента. Первый – тема убийства Горького продолжала привлекать внимание семьи Булгакова почти через два года после его смерти. Второй – явно выраженный элемент сомнения в существе официальной версии («Но одно трудно понять…»). Третий – эта запись является едва ли не единственным свидетельством того, что Булгаков не только состоял в переписке с Горьким, но и встречался с ним лично, причем не при случайных обстоятельствах. Учитывая характер выдвигаемой здесь концепции прочтения романа «Мастер и Маргарита», это обстоятельство играет немаловажную роль при оценке их взаимоотношений.

Но возвратимся к воландовскому гомункулу. Оказывается, эта тема разрабатывалась Горьким еще в 1905 году – заключенный в Петропавловскую крепость после событий 9 января, он за неделю вчерне написал пьесу «Дети солнца»; в конце того же года она была поставлена в Художественном театре.

В первом действии в уста главного героя профессора‑химика Протасова Горький вкладывает слова: «Изучив тайны строения материи, она [химия] создаст в стеклянной колбе живое существо»; эти слова напрямую перекликаются с содержанием фразы Воланда.

Есть в том же первом действии и экзотическое словечко «гомункул»: «Всё возится со своей нелепой идеей создать гомункула». Эта фраза, по своему строению весьма сходная с воландовской, вложена в уста другого персонажа – Вагина, дающего оценку опытам Протасова.

А теперь – такой факт: 15 апреля 1937 года Булгаков присутствовал на генеральной репетиции «Детей солнца» в Камерном театре; просмотрев первое действие (то самое!), он не выдержал и ушел – «все тело чесалось от скуки» (более детально этот эпизод разбирается ниже в главе «Два автора одного театра)». И вот после этого фраза о гомункуле и была введена во вторую полную рукописную редакцию (осень 1937–1938 г.) – в предыдущей редакции в сцене полета, написанной 6 июля 1936 года, о гомункуле речь еще не шла. Причем первоначально было не «вылепить нового гомункула», как в окончательном варианте, а проще: «создать гомункула», точь‑в‑точь как в горьковской пьесе. То есть практически повторяющая слова Вагина фраза Воланда была введена в роман под негативным впечатлением от просмотра горьковской пьесы.

Предвижу возражения, что сугубо субъективное мнение Булгакова вряд ли может быть положено в основу доказательства – хотя бы уже потому, что он сам вряд ли включил бы в роман в качестве ключевого момента деталь, плохо узнаваемую потенциальными читателями. Полностью согласен. Однако здесь следует отметить немаловажное обстоятельство: еще до Булгакова горьковские «Дети солнца», как и присутствующее в этой пьесе понятие о гомункуле, не остались неотмеченными другими литераторами. В частности, еще до революции один из наиболее известных критиков того времени Юлий Айхенвальд писал: «И кажется, не только художник Вагин из его „Детей солнца“, но и сам автор убежден, что современный химик Протасов „все возится со своей нелепой идеей создать гомункула“».

Трудно, конечно, сказать, читал ли Булгаков эту статью Айхенвальда, хотя его сборники издавались несколько раз. В принципе, это не так уж и важно: главное в том, что заключенные в горьковской пьесе идеи привлекали к себе внимание, комментировались. В частности, в подготовленной специально для первого издания «Большой советской энциклопедии» статье о Горьком (этот 18 том вышел из печати в 1930 году) А. В. Луначарский тоже упомянул об этой пьесе: «Горькому часто бросалось в глаза, что „дети солнца“, люди, которые живут интересами науки и искусства, изящной жизнью, представляют собой однако, этически безобразное явление на фоне миллионов „кротов“, живущих жизнью слепой, грязной, нудной». Как можно видеть, под пером Луначарского уже само понятие «дети солнца» приобрело обобщенный, нарицательный смысл. А «Большая советская энциклопедия» – простите, куда уж больше? Так что в тех читательских кругах тридцатых годов, которым адресовался роман Булгакова, само упоминание о гомункуле должно было вызвать непосредственную ассоциацию с именем Горького.

Если после всего сказанного возвратиться к сентенции Горького «Человек должен… создавать свои новые законы природы», то упоминание в романе о «гомункуле» приобретает еще один подтекст – сама идея создания законов природы, как и гомункулов, абсурдна по своей сути.

Следует отметить, что «Мастер и Маргарита» – не первое произведение, в котором Булгаков полемизирует по этому поводу. До этого было «Собачье сердце» с недвусмысленной отповедью горьковским попыткам стать современным Фаустом, создав социалистического гомункула (зачем создавать его, такого вот выродка, если его может родить любая баба – разве не об этом повесть? Вернее, в том числе и об этом…). С точки зрения Булгакова, носиться с такой идеей может разве что очень уж «романтический» Мастер. Да и то – «романтический» со слов сатаны Воланда.

…Впрочем, минутку, – не только Воланда: «Загадочный вы человек, – сказал он мне шутливо, – в литературе как будто хороший реалист, а в отношении к людям – романтик». Это – характеристика, данная Горькому Лениным, она содержится в знаменитой и неоднократно издававшейся при жизни Булгакова статье Горького.

Запомните, читатель, этот факт – мы к нему еще возвратимся.

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=18397907

«Метла Маргариты. Ключи к роману Булгакова/ А.Н. Барков»: Алгоритм; Москва; 2016

ISBN 978‑5‑906842‑35‑0

Вечером 4(16) августа Ней сделал еще одну попытку овладеть городом, но был отбит. Таким образом, все атаки французов в этот день были отражены, главным образом огнем артиллерии. Обстрел крепости из 150 французских орудий также не дал результатов. Раевский писал, что Смоленск удалось отстоять только благодаря «слабости атак Наполеона, который не воспользовался случаем решить участь русской армии и всей войны».

К вечеру этого дня к Смоленску подошла вторая армия; войска первой армии прибыли поздно ночью. Таким образом, активные действия VII корпуса дали возможность всем русским войскам собраться вместе. Правда, одновременно сконцентрировались и французские силы. Теперь 183 тыс. французов противостояло 110 тыс. русских войск. Есть основания предполагать, что Наполеон хотел дать возможность русским войскам сосредоточиться, чтобы разбить их сразу в генеральном сражении.

Сражения ждали и желали также и в русской армии. Особенно настаивал на этом Багратион, который писал Аракчееву: «Я клянусь вам моей честью, что Наполеон был в таком мешке, как никогда, и он мог бы потерять половину армии, но не взять Смоленска. Войска наши так дрались и так дерутся, как никогда. Я удерживал их с 15 тысячами более 35 часов и бил их; но он (т. е. Барклай‑де‑Толли. – Л. Б.) не хотел оставаться и 14 часов».

Барклай‑де‑Толли, действительно, не хотел рисковать армией и дал приказ об отступлении по Московской дороге. В первую очередь должна была выступить вторая армия, а за ней первая‑через Крахоткино, Горбуново и Лубино.

Получив этот приказ, Багратион сообщил Барклаю‑де‑Толли, что намерен завтра же выступить к Дорогобужу, где постарается занять выгодную позицию и не упустить ничего, «чтобы дать неприятелю сильный отпор и уничтожить все его покушения на дорогу Московскую». При этом Багратион просил Барклая‑де‑Толли «не отступать от Смоленска и всеми силами удерживать вашу позицию».

В ночь с 4(16) на 5(17) августа VII корпус Раевского был сменен VI корпусом Дохтурова и 3‑й дивизией Коновницына из состава II корпуса. Кроме того, в Смоленске осталась 27‑я пехотная дивизия Неверовского и один егерский полк 12‑й дивизии. Всего в Смоленске 5(17) августа оставалось 20 тыс. войск при 180 орудиях против 185 тыс. французов, имевших 300 орудий.

Наполеон расположил свои силы так: на правом фланге действовали Мюрат и Понятовский, в центре – Даву, на левом фланге – Ней. На рассвете 5(17) августа французы овладели окраинами предместий, но затем русские выбили их оттуда.

До середины дня шла артиллерийская перестрелка и были отдельные стычки. Но когда Наполеону донесли о начавшемся движении русских войск по Московской дороге, он активизировал свои действия. Сначала он поручил корпусу Жюно броситься наперерез русским войскам, но без переправочных средств это сделать не удалось, а попытка найти брод через Днепр не дала результатов. Оставалось одно – взять Смоленск штурмом и затем действовать русским во фланг.

Генеральная атака крепости началась в три часа. От огня французской артиллерии вспыхнули и сгорели предместья. Французы и поляки достигли крепостных стен, но здесь были отбиты с тяжелым уроном. Нею удалось овладеть предместьем, но он не решился штурмовать Королевский бастион.

В пять часов Даву повел атаку Малаховских ворот и добился некоторого успеха. Но в это время в город подоспела 4‑я пехотная дивизия Е. Вюртембергского и отбросила французов.

Повторные атаки между шестью и семью часами (в атаку Наполеон направлял главным образом польские части) также были отбиты с тяжелыми потерями для атакующих. Убедившись в невозможности взять город штурмом, Наполеон приказал открыть огонь из 300 орудий, чтобы сжечь город. «Злодеи, – писал Ф. Глинка, – тотчас исполнили приказ изверга. Тучи бомб, гранат и чиненных ядер полетели на дома, башни, магазины, церкви. И дома, церкви и башни обнялись пламенем – и все, что может гореть – запылало!».

Русские войска за два дня сражения потеряли 9,6 тыс. человек, французские – около 20 тыс., из них 1300 пленными.

«Приступы неприятеля, – писал Барклай‑де‑Толли, – были самые жесточайшие и отважные, но в возмездие того и потеря его столь чрезвычайно, что наш урон ни мало не может войти против неприятельского… Цель наша при защищении развалин смоленских стен состояла в том, чтобы, занимая тем неприятеля, приостановить исполнение намерения его достигнуть Ельни и Дорогобужа и тем предоставить кн. Багратиону нужное время прибыть беспрепятственно в последний город». Об упорстве сражения можно судить по весьма значительному для того времени количеству затраченных боеприпасов: артиллерия израсходовала 3539 снарядов, а пехота – 460 390 патронов.

Продолжать дальше оборону Смоленска было опасно. Наполеон, обладая значительным численным превосходством, мог сковать под городом главные силы русских войск, переправиться через Днепр и, выйдя в тыл, отбросить русские войска в северо‑восточном направлении от Московской дороги, где не было ни баз, ни дорог и что грозило серьезными последствиями. Учитывая это, Барклай‑де‑Толли приказал начать отход в ночь с 5(17) на 6(18) августа.

Войска первой армии отошли на Пореченскую дорогу и остановились в трех километрах к северу от Смоленска. Вслед за главными силами начали отходить части, накануне защищавшие Смоленск. В городе оставались только два егерских полка 17‑й дивизии для наблюдения за противником. Постоянный мост через Днепр был разрушен, а понтонные разведены и разорены.

К утру 6(18) августа город, кроме Петербургского предместья, был оставлен русскими войсками. Большая часть населения покинула город вместе с войсками.

В этот день французские войска вошли в Смоленск и начали бой за Петербургское предместье. Французские войска заняли город, «не имея, кроме себя, иных свидетелей своей славы. Спектакль без зрителей, победа почти без плодов, кровавая слава, дым которой окружал нас, был, казалось, единственным нашим приобретением».

Вступив в Смоленск, войска Наполеона бросились грабить город. «Трудно было, – указывает Наполеон, – избавить от грабежа город, взятый, можно сказать, на копье и брошенный жителями; все, что в нем оставалось, сделалось добычею моих воинов, ожесточенных долговременными лишениями первейших потребностей жизни».

Опасаясь разделения французами сил первой и второй армий, Барклай‑Де‑Толли задерживал свои войска у Петербургского предместья весь день 6(18) августа.

Но у Наполеона была возможность упредить русских у Соловьевой переправы (в 50 км восточнее Смоленска) и захватить скрещение дорог у деревни Лубиной (15 км от Смоленска). Он направил на восстановление переправ через Днепр корпуса Нея, Мюрата и Жюно. Барклай‑де‑Толли указал Багратиону на необходимость удержать эти пункты, пока первая армия не выйдет на соединение со второй.

Днем 6(18) августа вторая армия двинулась к Соловьевой переправе. Багратион оставил у Лубиной сильный отряд А. И. Горчакова и казаков А. А. Карпова, приказав Горчакову отходить вслед за главными силами второй армии, как только покажутся головные части первой армии. 7(19) августа вторая армия перешла Днепр у Соловьевой переправы и остановилась, не доходя Дорогобужа.

Вечером 6(18) августа Барклай‑де‑Толли начал скрытно отводить свои войска из‑под Смоленска. Для отхода первая армия была разделена на две колонны. Первая колонна в составе V и VI пехотных и II и III кавалерийских корпусов с артиллерией и обозом под командованием Дохтурова должна была отходить по кружной дороге через деревни Стабня и Прудищево. Вторая колонна (II, III и IV пехотные и I кавалерийский корпуса) под командованием Н. А. Тучкова 1‑го должна была по более короткой, но труднопроходимой дороге двигаться к переправе через деревни Горбуново и Катаево. Впереди ее шел авангард под командованием П. А. Тучкова 3‑го. Обе колонны получили задачу соединиться у Соловьевой переправы к вечеру 7(19) августа.

Это был опасный фланговый марш, поскольку Московская дорога шла параллельно Днепру, правый берег которого контролировался войсками противника. Ночью войска II и IV пехотных корпусов сбились с дороги в Горбуновском лесу. 7(14) августа они вышли к селу Гедеонову, находившемуся всего в 1,5 км от Петербургского предместья Смоленска. С ними оказался и Барклай‑де‑Толли со своим штабом. К этому селу со стороны Смоленска подходил корпус Нея, намереваясь двигаться к Лубиной, куда отошли два русских егерских полка, защищавшие предместье. Правее Нея, у самого предместья, располагалась кавалерия Мюрата, а еще правее, у Прудищенского брода, сосредоточивался корпус Жюно. Французы не предполагали, что они находятся в непосредственной близости от первой русской армии. Для разрозненных корпусов последней эти французские силы, имевшие в общей сложности около 70 тыс. человек, представляли серьезную опасность.

Оценив обстановку, Барклай‑де‑Толли приказал ускорить движение корпусов к Лубиной. Отход этих корпусов сначала прикрывал боковой арьергард, занимавший пункт Гедеоново. Он начал упорный бой за эту деревню. Ней действовал медленно и осторожно. Он не понимал русского «маневра» и опасался неожиданности. Пехота Нея подошла к деревне Гедеонову и стала теснить русские части. Кавалерия совершила обходный маневр с юга для удара в тыл русским. В критический момент к месту боя подоспела дивизия Е. Вюртембергского и нанесла удар по обходящей колонне. Действия русского бокового авангарда облегчили отход пехоты из Гедеоновой. Пропустив части 1‑й колонны Дохтурова, русский авангард стал отходить к деревне Горбуново, отражая наседающую пехоту Нея.

Между тем Наполеон установил, что русские вышли на Московскую дорогу и заняли перекресток путей у деревни Лубиной. Он тотчас приказал Нею передвинуть свой корпус вправо от деревни Гедеоново к Дубиной и атаковать русских. Корпуса Мюрата и Жюно должны были выйти на Московскую дорогу слева от III корпуса и поддержать эту атаку. Согласование действий этих трех корпусов Наполеон поручил своему адъютанту Гурго, а сам направился в Смоленск.

Голова колонны Н. А. Тучкова 1‑го подходила к Дубиной в то время, когда бой за деревню Гедеоново был в полном разгаре,

Как только авангард колонны под командованием П. А. Тучкова 3‑го показался в виду, А. И. Горчаков, формально выполняя данный ему Багратионом приказ, стал отводить свой арьергард к Соловьевой переправе. У Дубиной он оставил лишь три казачьих полка А. А. Карпова. Таким образом, лубинский перекресток оказался почти оголенным, и это дало возможность французам произвести удар по войскам первой армии, когда они находились на марше. Когда Тучков 3‑й, подведя авангард к Дубиной, услышал шум боя, доносившийся от Гедеонова, он по собственной инициативе повернул отряд к Колодне, чтобы прикрыть Московскую дорогу. Здесь он возглавил отходившие арьергардные части второй колонны и занял позицию у реки Колодни. На его трехтысячный отряд ложилась задача остановить корпус Нея, который атаковал его с ходу. Упорный бой продолжался до середины дня. Ермолов, придававший большое значение удержанию этой позиции, послал П. А. Тучкову в подкрепление два гренадерских полка, чем увеличил его силы до 5 тыс. человек. Хотя этих сил было мало, П. А. Тучков двинулся к Валутиной горе. Здесь он вместе с казаками А. Карпова задержался до 15 часов, а затем под давлением корпусов Нея к 16 часам отошел на позицию за реку Страгань. Ермолов срочно направил на помощь П. А. Тучкову подошедший к этому времени кавалерийский корпус В. В. Орлова Денисова. Теперь в авангарде первой армии было 8 тыс. человек при 18 орудиях. Этими силами авангард должен был отражать удары двух пехотных и двух кавалерийских корпусов противника.

Едва русская кавалерия успела стать на позицию, как подошли французы. Атаковать начал корпус Нея, стремившийся прорвать центр позиции, седлавшей дорогу на Лубину. Огнем 12 орудий и контратакой русских войск пехота Нея была отражена. Подошедшая вскоре дивизия Коновницына обеспечила защиту центра. Попытка французов обойти правый фланг русской позиции была парализована контратакой лейб‑гренадерского полка, подошедшего к месту боя.

Наиболее уязвим был левый фланг, где развернулся кавалерийский корпус В. В. Орлова‑Денисова. Часть конницы он расположил в четыре линии впереди болотистого ручья, основную часть – в одну линию за ручьем. Конную артиллерию он поместил на высоте на своем правом фланге. Вскоре к нему подошла пехота с 12 орудиями и скрыто построилась в каре за центром корпуса.

Все это удалось сделать перед началом атаки кавалерии Мюрата. Последний требовал от Жюно оказать ему поддержку пехотой. Жюно послал один линейный батальон и роту вольтижеров. Но эти части сильно пострадали в результате контратаки мариупольских гусар. Была отбита и вторая атака войск Жюно и Мюрата. Успешные действия корпуса Орлова‑Денисова с приданной ему пехотой заставили Мюрата отказаться от продолжения атак силами конницы. Вместо кавалерии в атаку пошла пехотная дивизия Гюденя из корпуса Жюно. Русские подпустили ее на дистанцию картечного выстрела, а затем стали расстреливать перекрестным огнем. С огромными потерями эта дивизия отступила, преследуемая сумскими гусарами.

Бой закончился к восьми часам вечера. Когда русские стали собирать своих раненых на поле боя, Ней решил сделать еще одну попытку прорваться в центре. П. А. Тучков 3‑й организовал контратаку силами трех полков и сам руководил атакой Екатеринославского полка. Когда под ним убили коня, он стал впереди гренадеров и повел их в бой, во время которого был тяжело ранен и взят в плен. Но и последняя атака Нея кончилась безрезультатно. Тогда французы прекратили бой. Они потеряли убитыми 8–9 тыс. человек. Потери русских составили около 6 тыс. «Сражение 7‑го августа, известное по моим донесениям, – писал Барклай‑де‑Толли, – может почесться совершенною победою; неприятель был отражен на всех пунктах, и победоносные войска почивали на поле битвы. Они отступили единственно потому, что цель их была соединение обеих армий».

Под прикрытием пехоты Лубиискую позицию прошла сначала артиллерия, затем начала отход по Московской дороге пехота и кавалерия. Обе русские армии вышли из‑под удара, и теперь они могли спокойно продолжать отход. Русские показали себя мастерами арьергардного боя. Располагая значительно меньшими силами, они отражали все атаки противника.

В ночь на 8(20) августа первая армия подошла к Соловьевой переправе и в течение следующего дня перешла на левый берег Днепра. Переход совершался под прикрытием корпуса Платова. Жители села Соловьева доставили средства по наведению двух плавучих мостов, облегчив этим переход обозов и артиллерии.

Так закончилась борьба за Смоленск. Русские армии были сохранены, но стратегическая обстановка оставалась неясной.

Овладение Смоленском было значительным успехом Наполеона. Теперь русская армия до самой Москвы не имела крупного опорного пункта. И недаром Кутузов, прочтя донесение Барклая‑де‑Толли об оставлении Смоленска, сказал: «Ключ к Москве взят». Но сражение за Смоленск показало, что русская армия полна сил. Отступая, она наносила противнику серьезные удары, под которыми таяли силы Наполеона. Дальше Смоленска он мог повести уже только 135–140 тыс. войск. И здесь Наполеону не удалось нанести поражение русским войскам. Перед ним стояла та же дилемма, что и в Витебске: что Делать дальше? Остановиться ли здесь или броситься за отходившими русскими войсками, чтобы наконец добиться победы в генеральном сражении? Сначала он решил остаться в Смоленске и даже сказал Даву: «Теперь моя линия отлично защищена. Остановимся здесь. За этой твердыней я могу собрать свои войска, дать им отдых, дождаться подкреплений и снабжения из Данцига. Польша завоевана и хорошо защищена: это результат достаточный. В два месяца мы пожали такие плоды, которых могли ожидать разве в два года войны. Довольно. До весны нужно организовать Литву и снова создать непобедимую армию. Тогда, если мир не придет искать пас на зимних квартирах, мы пойдем и завоюем его в Москве».

Но затем Наполеон решил, что русская армия после изнурительного отступления перестала быть боеспособной, что она «может лишь присутствовать при падении ее городов, но не защищать их…» Поэтому нужно было идти дальше, не останавливаясь в Смоленске.

Надо сказать, что в действиях под Смоленском обе стороны оказались не на высоте. По причине разногласий между Барклаем‑де‑Толли и Багратионом был упущен момент для нанесения хотя бы частичного поражения французским силам. Следствием этого было и сражение за Смоленск, и тяжелые бои у Валутиной горы и Лубиной. Осторожность Барклая‑де‑Толли понятна: она диктовалась боязнью потерять основные силы. Ответственность за судьбу страны делала его действия нерешительными, а эта нерешительность давала повод для обвинений его в трусости и даже измене. «Отдача Смоленска, – писал Барклай‑де‑Толли, – дала пищу к обвинению меня моими неприятелями. Слухи неблагопристойнейшего сочинения, исполненные ненависти против меня, распространялись, и особенно людьми, находившимися в отдалении и не бывшими свидетелями сего события». Багратион упрекал Барклая‑де‑Толли в отсутствии патриотизма и отрицательно оценивал как генерала. После Смоленского сражения он писал Аракчееву: «Ваш министр, может, хорош по министерству, но генерал не то что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу всего нашего отечества…»

Подобные упреки Багратиона не имели основания. Решение Барклая‑де‑Толли оставить Смоленск было правильным. Не имея под рукой резервов, он, конечно, не имел права идти на риск генерального сражения при подавляющем превосходстве сил у Наполеона. Кроме того, ни в Смоленске, ни возле него не было крупных баз, способных обеспечить войска на длительное время всем необходимым. Немалую роль сыграло отсутствие единоначалия, что могло привести к катастрофе.

Наполеон находился в гораздо лучшем положении, но он не воспользовался своим преимуществом. Имея полное превосходство в силах, он тем не менее не захватил Смоленск с ходу. Штурм города велся нерешительно, в результате чего Смоленск не был взят. Русские войска сами оставили крепость, когда сочли это нужным. Борьба за Смоленск значительно ослабила армию Наполеона и охладила наступательный порыв французов.

Наполеон проявил нерешительность и в ходе событий 6(18) и 7(19) августа, когда обстановка позволяла ему нанести удар го русским войскам. Он не обеспечил единства управления и не воспользовался ситуацией, сулившей ему успех.

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=26912390

«Любомир Бескровный. Вся Отечественная война 1812 года. Полное изложение»: Алгоритм; Москва; 2017

ISBN 978‑5‑906995‑00‑1

Действия Коморовского и его армии начинают становится понятными и логичными лишь в свете двух основных аксиом: теснейшего сотрудничества Коморовского с Канарисом во-первых, и активной роли Канариса и Армии Крайовой в июльском заговоре против Гитлера во-вторых. Покушение на Гитлера состоялось 20 июля 1944 года, а восстание в Варшаве началось 1 августа. Нет никаких сомнений, что восстание готовилось загодя и планировалось как раз у убийству фюрера и рейхсканцлера. Более того, в случае удачи покушения восстание в Варшаве вспыхнуло бы 22 — 25 июля. Недельная задержка и была вызвана тем, что никак не могли понять, что теперь делать, коль скоро Гитлер остался в живых. Но отыгрывать назад было уже поздно.

А 19 августа, убедившись, что несмотря на провал покушения, поляки всё-таки восстали и упорно держаться в Варшаве, французская ветвь Сопротивления тоже подняла восстание в Париже. На обоих флангах Германии, западном — против англо-американцев и восточном, обращенном к СССР возникли квазинезависимые повстанческие режимы в столицах. События войны смели оба этих несерьёзных и бессильных «правительства», но восставали-то французы и поляки всерьёз! И нет никаких сомнений в том, что и французы поднялись бы сразу после убийства Гитлера, такой информационный повод для восстания они бы никогда не упустили. Тем более, что в Париже не осталось бы ни гестаповцев, ни командования СС: в текущей реальности генерал Штюльпнагель арестовал всю верхушку оккупационных служб безопасности как только узнал о покушении на Гитлера.

Положение осложнялось ещё и тем, что с февраля 1944 года Канариса уже не руководил абвером. Какие-то возможности по координации деятельности сил Сопротивления ещё были, как-то связи в спецслужбах он мог задействовать, но непосредственно руководить им уже не мог. Не мог Канариса и должным образом информировать Лондон о положении дел. Поэтому вся тщательно продуманная и синхронизированная система восстаний на флангах одновременно с переворотом в тылу пошла в разнос. Но если бы адмирал её не готовил в течении предыдущего года, не собирал бы силы Сопротивления в Парижу и Варшаве, то ни Парижского, ни Варшавского восстаний не произошло бы. Как не было ни Белградского, ни Брюссельского, ни Афинского — словом не было никаких городских восстаний в тех столицах, где они не преграждали пути на Берлин.

Что же касается нашего героя... Тадеуш Коморовский был блестящим кавалерийским офицером, но к  1939 году кавалерия уже давно не доминировала на поле боя. В сентябрьской кампании Коморовский был пленен немцами, после чего был завербован, и абвер устроил ему побег. Тогда Коморовский и взял псевдоним «Бур». В марте 1941 года Коморовский сдал немцам краковский филиал «Союза вооруженной борьбы» и был направлен в Варшаву. в июне 1943 года граф Тадеуш сдает немцам своего шефа — главнокомандующего Армией Крайовой Стефана Ровецкого и возглавляет её. С этого момента все усилия АК посвящаются будущему варшавскому восстанию.

А 1 августа 1944 года он это восстание поднимает. О ходе варшавского восстания мы с вами поговорим позднее, пока лишь упомяну о том, что и восставшую столицу Коморовский тоже сдал.

И Ленин не упускал случая напомнить, что к украинскому народу этот лозунг относится в первую очередь: «Ни один демократ, не говоря уже о социалисте, не решится отрицать полнейшей законности украинских требований. Ни один демократ не может также отрицать права Украины на свободное отделение от России: именно безоговорочное признание этого права одно лишь и дает возможность агитировать за вольный союз украинцев и великороссов, за добровольное соединение в одно государство двух народов».

В преимущественно русском Екатеринославе все партии были против I универсала Рады, обвиняли украинцев в шовинизме и сепаратизме. И только большевистская газета «Звезда» писала, будто большевики «по‑братски протягивают руку украинскому народу». В Киеве на первомайской демонстрации 1917‑го большевики обменялись приветствиями с огромной колонной сторонников Центральной рады, красные и «жовто‑блакитные» казались стороннему наблюдателю верными союзниками. Но союз был временным, а трогательное единство – мнимым.

Вопреки воле Ленина и Сталина, который уже считался в партии признанным специалистом по национальному вопросу, русские большевики на Украине относились к украинскому движению осторожно, даже враждебно.

В 1917‑м большевики на Украине были представлены двумя группировками – киевской и юго‑восточной. Вторая потенциально была сильнее, их социальной базой были русские рабочие Екатеринослава, Луганска, Юзовки, Макеевки и Харькова: металлурги, паровозостроители, шахтеры.

Правда, еще летом 1917‑го эти рабочие поддерживали русских меньшевиков и эсеров, покупали их газеты, ходили на эсеровские и меньшевистские митинги. На платные (!) лекции меньшевистских ораторов Феликса Кона, Якова Рубинштейна, Сеита Сана (Сеита Девдариани) собирались многие сотни, если не тысячи слушателей (если собиралось человек 300–400, то считалось, что народа немного). Слушатели платили меньшевикам от 50 копеек до 5 рублей. Большевики брали за свои лекции меньше – от 10 до 25 копеек.

Только осенью 1917‑го большевики в Харькове, Донбассе и Екатеринославе перехватили инициативу. Этому помогли как общероссийские успехи партии Ленина и Троцкого, так и энергия и талант вождя местных большевиков товарища Артёма. Те заводы, что с «американской», по словам Исаака Мазепы, скоростью выросли за предвоенные десятилетия, стали бастионами русского, но не украинского большевизма. Лидеры большевиков Донбасса и Екатеринославщины: Федор Андреевич Сергеев (товарищ Артём), Климент Ефремович Ворошилов, Эммануил Ионович Квиринг, Валерий Иванович Межлаук, Серафима Ильинична Гопнер – к этническим украинцам явно не относились и украинскому движению не симпатизировали. Их сторонники нередко смотрели на украинцев как на врагов. Уже в марте 1918‑го нарком внутренних дел Луганского совнаркома Александр Червяков арестует делегатов II Всеукраинского съезда советов, «разговаривавших на украинском языке».

Киев был не столько промышленным, сколько торговым, финансовым, культурным центром, поэтому и потенциальных сторонников у большевиков там было меньше. Советские историки будут много писать о пролетарской революции в Киеве, но сами же признают: промышленные рабочие составляли только 6 % населения Киева. Даже знаменитый киевский завод «Арсенал» насчитывал лишь 700–800 рабочих, и далеко не все они поддерживали большевиков. Успех киевских большевиков был не в массовой поддержке, а в хорошей организации тех немногих сил, что были в их распоряжении. Поэтому две‑три тысячи вооруженных красногвардейцев сыграют выдающуюся роль в борьбе за власть в полумиллионном городе.

Рабочие военного завода «Арсенал», обмундировочных мастерских и киевские железнодорожники дали большевикам немало сторонников, а со временем и бойцов. Большевики здесь, как и на юго‑востоке, были русскими, евреями, немцами. Немногочисленные украинцы затерялись в их среде. Владимир Затонский, как раз один из этих немногих украинских большевиков, вспоминал: «…ночью, возвращаясь с какого‑то собрания, надумал зайти в комитет (партии большевиков. – С.Б.) узнать, нет ли каких новостей. По дороге встретил комитетчиков с Пятаковым во главе. Вот, говорят, кстати, ты по‑украински говоришь. Пошли!

Спрашиваю:

– В чем дело?..

Говорят:

– Пойдем в Центральную раду. От имени украинских с[оциал]‑д[емократов] приходили в комитет Касьяненко Евгений и Немирович и предлагали согласиться с Центральной радой». В 1917‑м знание украинского среди киевских большевиков – сравнительно редкое свойство.

В то время, когда «Правда» публиковала одну за другой «проукраинские» статьи Ленина, лидер киевских большевиков Георгий Пятаков на заседании местного комитета РСДРП(б) говорил прямо противоположное: «Вообще поддерживать украинцев нам не приходится, так как пролетариату это движение не выгодно. <…> В этом движении можно усмотреть и борьбу национальной буржуазии против элементов социальной революции; она старается национальными узами связать революционное движение и повернуть вспять колесо истории. Это – движение против социальной революции».

Будущий лидер киевских большевиков родился в местечке Городище, где украинские купцы Кондрат Яхненко и Платон Симиренко построили большой сахарный завод. Этим предприятием восхищался еще Тарас Шевченко. В его время богатый, успешный бизнесмен‑украинец был редкостью. Отец Георгия (Юрия) Пятакова Леонид Тимофеевич Пятаков был преуспевающим инженером, затем – директором Мариинского свеклосахарного и рафинадного завода и совладельцем фирмы «Мусатов, Пятаков, Сиротин и К».

«Сахарозаводчик» до революции звучало примерно так же, как «нефтепромышленник» в наши дни. Еще в XVIII веке немцы открыли способ получать сахар из свекловицы. А в XIX‑м в России появились первые сахарорафинадные заводы. К началу века XX‑го это был быстро развивавшийся и чрезвычайно доходный бизнес, и землевладельцы всё расширяли посевы сахарной свеклы, которая давала прибыль больше, чем товарная пшеница.

«Я впервые в моей жизни живу так близко, бок о бок с людьми, тратящими на себя в год десятки, может быть, даже сотни тысяч, с людьми, почти не знающими, что значит “не мочь” чего‑нибудь», – говорит герой Куприна. «Черт возьми, я еще никогда не ездил с таким шиком! Четверня цугом породистых, прекрасных лошадей, резиновые шины, коляска, серебряные бляшки на сбруе, а на козлах – здоровенный детина, одетый не то казачком, не то грумом… <…> Навстречу нам то и дело попадались длинные вереницы возов, нагруженных доверху холщовыми мешками с сахаром. <…> С Ольховатского завода вывозится ежегодно около ста тысяч пудов сахара». Между прочим, Мариинский завод производил сахара в четыре раза больше.

Киевская губерния по количеству сахарных заводов была первой в России. Второй – Харьковская, третьей – Подольская. В Киеве самые роскошные наряды носили не аристократки, а жены, дочери и содержанки сахарозаводчиков: «Они тысячи бросали на последние моды, они и их жены… Моя семипудовая кузина, ожидая примерки нового платья в приемной у знаменитого портного Швейцера, целовала образок Николая‑угодника: “Сделай так, чтобы хорошо сидело”», – рассказывала Анна Ахматова Лидии Чуковской.

Именно на сахаре разбогатела знаменитая семья Терещенко. Михаил Иванович Терещенко, известный банкир, землевладелец, политик и меценат, деловой партнер Эдуарда Ротшильда, оставался одним из крупнейших сахарозаводчиков. Михаил Иванович купил индийский голубой алмаз, названный в его честь алмазом Терещенко (Tereshchenko diamond). Это был второй по величине голубой алмаз в мире (сейчас он четвертый).

Киевский дворец Терещенко располагался на Терещенковской улице, его украшали картины Врубеля, Репина, Верещагина. На рейде Саутгемптона стояла его 127‑метровая паровая яхта «Iolanda», тогда крупнейшая частная паровая яхта в мире.

Пятаковы не были так богаты, как Терещенко, но и «простым» сахарозаводчикам денег хватало на очень сладкую жизнь. Однако братья Пятаковы нашли для отцовского капитала совсем другое применение. Двое из пятерых сыновей сахарозаводчика Пятакова стали революционерами.

Брат Леонид был инженером и до поры до времени работал по специальности. Георгий, хотя и поступил на экономическое отделение юридического факультета Петербургского университета, вскоре стал профессиональным революционером. С третьего курса его отчислили. Сначала Георгий пристал к анархистам, а позднее перешел к большевикам. На его идейную эволюцию повлияла личная жизнь. Вернувшись в Киев, он познакомился с революционеркой Евгенией Бош. Евгения, дочь богатого немца‑колониста Готлиба Майша (Бош она по первому мужу, тоже богатому немцу), была на одиннадцать лет старше Георгия. Время, свободное от воспитания двух уже почти взрослых дочерей, она посвящала революции. Друзья восторженно называли Евгению «типичной большевичкой», в которой «сконцентрировано было все лучшее, что дал большевизм нашей партии, – прямолинейность, чистосердечная преданность революции, непреклонная вера в окончательную победу пролетариата и идейная “твердокаменность”». Словом, это была безжалостная фанатичка, о ее жестокости в годы Гражданской войны будут ходить легенды. Когда Евгению направят контролировать продразверстку в Пензенской губернии, она лично застрелит из пистолета крестьянина, отказавшегося сдавать зерно.

Фанатизм, «твердокаменность», идейная бескомпромиссность сочетались у Евгении со свободными взглядами на семейные отношения. Академик Солдатенко, биограф Георгия Пятакова, пишет, будто между Георгием и дочерьми Евгении Бош – Ольгой и Марией – «сложились особенные, теплые, больше чем товарищеские отношения». Целомудренный Солдатенко, историк еще советской школы, обходит пикантные подробности, но похожими словами он описывал и отношения Пятакова с еще одной женщиной, Лилией Карклин, что родила сына от Георгия и даже приезжала к возлюбленному в ссылку – в Иркутскую губернию: «…у молодых людей постепенно возникло желание не ограничиваться деловыми контактами, проявились взаимные душевные порывы». Ольга и Мария тоже приезжали в ссылку к революционерам (Бош и Пятаков отбывали ее вместе), где навестили не только мать, но и Георгия.

Впрочем, именно в ссылке Евгения и Георгий стали то ли любовниками, то ли супругами. Верным будет и то, и другое. Их брак был «гражданским», оба не признавали венчания в церкви. Кажется, в этой отдельно взятой семье сексуальная революция победила значительно раньше, чем социальная.

Их сослали в Сибирь пожизненно, но родные едва ли не радовались этому: знали, что революционеры все равно убегут. Так и случилось. Евгения и Георгий всего через полтора года бежали из ссылки, через Владивосток, Японию и Америку добрались до Швейцарии. Очевидно, на семейные деньги – капитал сахарозаводчика Пятакова служил надежным финансовым фундаментом для революционеров. Ленин тоже рассчитывал на деньги Пятаковых, когда собрался издавать в Швейцарии новую социал‑демократическую газету. Но вскоре он разругался с этой парой радикалов, в том числе и по национальному вопросу. Пятаков и Бош полагали, что после пролетарской революции национальный вопрос исчезнет сам собой, уделять ему внимание – значит идти на поводу у «буржуазных шовинистов». Надо, мол, объединять пролетариат разных наций, а не сплачивать буржуазию и пролетариат одной нации. «Социальную революцию мы мыслим как объединенное действие пролетариев всех стран, которые разрушают границы буржуазного государства, сносят пограничные столбы, взрывают в воздух национальную общность и устанавливают общность классовую», – писал Георгий Пятаков еще в 1916 году. Ленин с ним ожесточенно спорил.

Весной 1917‑го Пятаков впервые столкнулся в публичной дискуссии с И.В.Сталиным. Дело было на апрельской партийной конференции.

Сталин был докладчиком по национальному вопросу. Он кратко изложил основные тезисы: 1. Партия признаёт право наций на самоопределение. 2. Тем нациям, что не захотят отделяться, предоставляется областная автономия. 3. Гарантируется защита прав национальных меньшинств, меньшинствам будет обеспечена возможность свободного развития. 4. Однако партия должна быть едина, ее нельзя дробить по национальным фракциям: «единый нераздельный пролетарский коллектив, единая партия».

Пятаков выступил с «контрдокладом» от своего имени и имени специальной партийной «секции» (комиссии). Это был обычный для него национальный нигилизм. Пятаков утверждал, что национальное государство безнадежно устарело, как устарели и сами нации. Революция возможна только всемирная. После нее появится и всемирное социалистическое хозяйство. Борьба за национальное государство «является в настоящее время реакционной борьбой, ибо под этим флагом будет вестись борьба против социализма».

Большинство проголосовало за куда более разумный проект резолюции, предложенный Сталиным. Однако сила и влияние Пятакова в Киеве только возросли. Георгий и его гражданская жена фактически руководили всей киевской организацией большевиков: «Перед нами две задачи: протестовать против мер правительства и, в частности, Керенского, с одной стороны, и бороться с шовинистическими стремлениями украинцев – с другой», – убеждал Георгий киевских товарищей по партии.

Пятаков вынужден был согласиться с Лениным, что судьбу Украины может решить референдум, но был уверен: на этом референдуме население просто не может проголосовать за самостийность. Массовость украинского национального движения оказалась для Пятакова явно неожиданной: киевские большевики летом 1917‑го старались обходить даже программный для партии лозунг – право наций на самоопределение.

Интересно, что в анкетах Пятаков называл себя украинцем, но родным языком указывал русский. Украинцы же Пятакова своим никогда не считали. Винниченко не раз с возмущением писал о «русском национализме таких “социалистов”, как Пятаков», о «пятаковщине» и «пятаковском национализме».

Мужчина двадцати семи лет с копной «нечесаных волос, слитых с бородой в один лохматый комок», «безумные, немигающие глаза», очки в металлической круглой оправе. Так выглядел Георгий Пятаков. Он не раз ссорился со своей любовницей‑женой. Причиной были не дурной характер, не пьянство или неверность – нет. Не семейные, а политические, партийные, фракционные разногласия разделяли Евгению и Георгия. Но вот именно в национальном вопросе они не расходились. Сын русского сахарозаводчика и дочь немецкого колониста были крайними интернационалистами, а может быть, и не совсем интернационалистами: «В эпоху финансового капитала национальное движение перестает быть революционным. Оно перестает быть народным. На Украине оно не есть народное», – заявила Евгения Бош на областном съезде РСДРП(б). Пожалуй, под последней фразой подписались бы и Василий Шульгин с Анатолием Савенко, Владимиром Бобринским и Антоном Деникиным.

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=48860507

«Весна народов. Русские и украинцы между Булгаковым и Петлюрой»: АСТ. Редакция Елены Шубиной; Москва; 2020

ISBN 978‑5‑17‑101384‑4

© Беляков С.С.

© ООО «Издательство АСТ»

Через год после появления в Китае жирафа на берега Африки, за 21 тысячу морских миль от Пекина, прибыла иная сила. В августе 1415 года португальский флот, пройдя Гибралтар, взял штурмом мусульманский порт Сеута в Марокко, одну из самых надежно защищенных крепостей Средиземноморья, имеющую стратегическое значение. Покорение Сеуты ошеломило Европу. В начале XV века население Португалии перевалило за миллион, но экономика, основой которой было натуральное хозяйство и рыболовство, приносила слишком скромный доход. Бедность не позволяла королям чеканить собственные золотые деньги, несмотря на все их честолюбие. Король Жуан I, внебрачный сын Педру I, основатель Ависской династии, захватив трон в 1385 году, провозгласил независимость от соседней Кастильи. Кипучая энергия правящего класса должна была найти применение в новой военной кампании, представленной в духе средневекового рыцарства, как новый крестовый поход. Португальцам выпал шанс омыть руки в крови неверных, которым они с готовностью воспользовались. Грабежи и резня, продолжавшиеся трое суток, опустошили город, некогда подобный «цветку среди всех городов Африки» и бывший «ее вратами и ключом». Жестокая расправа над Сеутой дала понять европейским соперникам Португалии, что маленькое королевство сильно, энергично и находится на подъеме.

24 августа в городской мечети, срочно переименованной в церковь Богоматери Африканской, сыновья Жуана – Дуарте, Педру и Энрике, – отличившиеся при штурме крепости, получили из рук отца рыцарское звание. Для юных принцев это был судьбоносный момент. В Сеуте португальцам впервые приоткрылись сокровища Африки и Востока. Здесь сходились все караваны, следовавшие через Сахару с золотом, добытым на реке Сенегал, с пряностями из Индии, которые торговцы‑мусульмане везли затем в Европу. Сюда, согласно португальскому хроникеру, съезжались купцы «из Эфиопии, Александрии, Сирии, Барбарии, Ассирии… а также живущие по ту сторону реки Евфрат и в Индии… и из многих других земель за экватором». В Сеуте глазам европейских завоевателей предстали лавки, ломящиеся от дорогого товара – гвоздики, перца, корицы, – которые были тотчас безжалостно разрушены в поисках спрятанных сокровищ. Около 25 тысяч лавок было подвергнуто разрушению, а равно и жилища, искусно украшенные восточными коврами, с просторными подземными бассейнами, выложенными узорной плиткой. «Наши бедные дома – просто свинарники, – писал очевидец, – по сравнению с домами в Сеуте». Именно здесь Энрике впервые задумался о богатствах, что кроются за экватором, под защитой исламских крепостей, образующих барьер вдоль побережья Африки, который необходимо сломать, чтобы овладеть богатствами. Сеута ознаменовала начало португальской экспансии, стала отправной точкой нового мира.

Португалии было суждено оставаться в стороне от средиземноморской торговли и вообще новых веяний. Эпоха Возрождения прошла мимо португальцев. Сидя на задворках Европы, они могли лишь с завистью взирать на богатые, процветающие города вроде Венеции и Генуи, где находились главные рынки восточной роскоши. Пряности, шелка и жемчуг поступали туда из мусульманских Александрии и Дамаска и продавались по монопольным ценам.

Зато им был открыт океан.

В 20 милях к западу от порта Лагос на португальском побережье имеется каменистый выступ, вдающийся в Атлантику, – мыс Святого Винсента. Это так называемый нос Европы, крайняя юго‑западная точка континента. В Средневековье тут заканчивалась география, далее лежала полная неизвестность. Скалы, широкий водный простор, волнуемый никогда не стихающим ветром. На западе кривая горизонта прерывается, исчезает из вида – там, где по вечерам тонет в морской пучине солнце. Тысячи лет обитатели Иберийского полуострова глядели отсюда в бездну. Во время шторма вал за валом яростно обрушивается на скалы, вскипают среди волн пенистые буруны, повинуясь тяжелому ритму океана. Арабы, отважившиеся недалеко выходить в океан через Гибралтары, именовали западные акватории «зеленое море мрака»: таинственное, ужасное и, вероятно, бесконечное, издревле обросшее слухами и легендами. Римлянам были известны Канарские острова – нагромождение скал у побережья Марокко, названные ими острова Счастья, – начало отсчета долготы в восточном направлении. На юге простиралась загадочная Африка, но насколько широко и далеко – никто не знал. Античные и средневековые карты на папирусе и телячьей коже обычно изображали мир в виде круглой тарелки: посередине суша, вокруг океан. Неведомая европейцам Америка на картах отсутствовала. Античный географ Птолемей, высоко чтимый в Средние века, полагал, что Индийский океан – это внутреннее море, со всех сторон окруженное сушей, добраться до которого морским путем невозможно. И все‑таки перспективы, что открывались с мыса Святого Винсента, были для Португалии весьма заманчивы. Португальцы, прирожденные рыбаки и мореходы, умели искусно лавировать в открытом море, знали секреты атлантических ветров, и по части мореплавания мало кто в Европе мог с ними сравниться. После взятия Сеуты они применяли эти знания и навыки, продвигаясь все дальше на юг вдоль африканского побережья, что наконец позволило им проложить морской путь в Индию.

Крестовые походы против мусульман в Северной Африке были тесно переплетены с морскими вояжами. Параллельно происходило возвышение Ависской королевской династии, правившей 163 года после покорения Сеуты. Это время ознаменовалось беспримерными достижениями португальцев в области мореплавания. Португальские моряки исследовали все западное побережье Африки, обогнули мыс Доброй Надежды и в 1498 году достигли Индии. В 1500 году португальцы высадились в Бразилии, в 1514 – в Китае и в 1543 – в Японии. Португалец Фернан Магеллан, состоявший на службе испанского короля, командовал первой кругосветной экспедицией, а также несколькими последующими. Начало этим проектам положила Сеутская кампания, предпринятая с целью обогащения, а также демонстрации националистического и религиозного превосходства над глубоко ненавистным европейцам исламским миром. Когда начались крестовые походы в Северную Америку, толпы португальских конкистадоров отправлялись через океан, чтобы впервые вкусить крови, приобрести аппетит к войне и насилию, а затем ехали в район Индийского океана за богатой добычей. Притом что в XV веке население Португалии примерно равнялось числу жителей одного лишь китайского города Нанкин, португальские корабли представляли собой более грозную силу, нежели целая армада Чжэн Хэ. Китайские экспедиции по стоимости и сложности осуществления были сравнимы с выстрелами из пушки по Луне – каждая обходилась в половину годового государственного дохода и была столь же малоэффективна. Пребывание китайцев в Индии прошло бесследно – как пребывание человека на поверхности Луны. В 1433 году, во время седьмой по счету экспедиции, Чжэн Хэ умер, предположительно в Каликуте на побережье океана, и был погребен в море. После его смерти экспедиции прекратились. Политика Китая приняла иное направление: императоры укрепляли Великую Китайскую стену, стремясь отгородиться от внешнего мира. Океанские вояжи попали под запрет, все хроники были уничтожены. В 1500 году постройка корабля с числом мачт более двух приравнивалась к государственной измене, а 50 лет спустя преступлением считался выход в море на любом судне. Технология изготовления звездных плотов была утрачена, канула в Лету, как тело Чжэн Хэ кануло в воды Индийского океана. Образовался властный вакуум, ждущий заполнения. Когда в 1498 году берегов Индии достиг Васко да Гама, местные жители мало что могли рассказать о пришельцах с бородами необычной формы, однажды прибывших на сказочных судах. Чжэн Хэ оставил единственное достоверное свидетельство своих путешествий: мемориальную доску с текстом на китайском, тамильском и арабском во славу Будды, Шивы и Аллаха соответственно. «Хвала Всевышнему, наши морские миссии в чуждые пределы прошли успешно. Мы избежали несчастий, как больших, так и малых, и благополучно завершили свой поход». Эта доска, памятник религиозной терпимости, находится близ города Галле в крайней юго‑западной точке Цейлона (Шри‑Ланки), где китайский флот повернул к северу, чтобы пройти вдоль западного побережья Индии и выйти в Аравийское море.

Португальцы были совсем не столь щедры и великодушны. Маленькая флотилия да Гамы с командой всего в 150 человек могла бы целиком поместиться внутри единственной джонки Чжэн Хэ. Один из индийских раджей, увидев, до чего жалки дары, что привезли ему гости, отказался их принять. Впрочем, португальцы прибыли не затем, чтобы разводить церемонии. Об их намерениях ясно свидетельствовали красные кресты на парусах и бронзовые пушки на палубах. В отличие от китайцев они приехали, чтобы забрать, а не поделиться. И обратно не торопились. Покорение новых территорий было важнейшим национальным проектом. Год за годом они укрепляли свои позиции, и вскоре вытеснить их стало невозможно.

Памятную доску в Галле венчают два китайских дракона, символически соперничающие в борьбе за мировое господство, но именно португальские моряки из примитивной Европы впервые соединили океаны, положив начало мировой экономики. Их заслуги сильно недооценены. В этой долгой эпопее смешалась навигация, торговля, технологии, деньги, религия, политическая дипломатия и шпионаж, морские сражения, кораблекрушения, безумная отвага, суровые испытания и чудовищная жестокость. В течение 30 лет, о которых пойдет речь в этой книге, Португалия переживала беспримерный в истории подъем, когда португальцы, под предводительством дюжины выдающихся строителей империи, пытались получить контроль над всем Индийским океаном и мировой торговлей, где в ту пору властвовали мусульмане. Попутно они построили морскую державу мирового масштаба, начавшую эпоху европейских завоеваний. Эра Васко да Гамы послужила отправной точкой для 500 лет западной экспансии и привела в действие силы глобализации, которые сегодня формируют мир.

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=25562691

«Завоеватели. Как португальцы построили первую мировую империю»: Центрполиграф; Москва; 2017

ISBN 978‑5‑227‑07633‑5, 978‑5‑227‑07632‑8

Copyright © Roger Crowley, 2015

Maps © András Bereznay

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2017

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2017

Однако положение последнего оставалось трудным, так как он не мог пользоваться всей полнотой власти. В армии продолжала сохраняться императорская Главная квартира. Л. Л. Беннигсен, Армфельд, герцог Вюртембергский, принц Ольденбургский и другие приближенные к царю лица группировались вокруг великого князя Константина, который в лицо называл Барклая‑де‑Толли изменником. Даже флигель‑адъютанты Александра I – Любомирский, Потоцкий, Браницкий и другие, не стесняясь, вслух осуждали каждый шаг главнокомандующего. Недоброжелательно относился к Барклаю‑де‑Толли и начальник его штаба Ермолов, писавший Александру I о непорядках в штабе армии и необходимости устранения межначалия. Резко критиковал действия Барклая‑де‑Толли и Багратион.

Барклай‑де‑Толли выслал из армии фрондирующих флигель‑адъютантов, но он пока ничего не мог сделать с более высокими лицами из Главной квартиры, а именно оттуда раздавались ноты недовольства им, к которым так чутка была солдатская масса.

Тотчас по соединении войск генерал‑квартирмейстер первой армии К. Ф. Толь представил главнокомандующему план перехода в наступление. Идея плана сводилась к тому, чтобы ударом на Рудню прорвать центр армии Наполеона, занять внутреннее положение по отношению к разбросанным французским корпусам, а затем разбить на части всю французскую армию. Предложение К. Ф. Толя поддержал Багратион.

Барклай‑де‑Толли, сдержанно относившийся к проекту Толя, собрал 25 июля (6 августа) военный совет. За предложение Толя высказались все присутствовавшие на совете, кроме Вольцогена, считавшего необходимым укрепить Смоленск и выждать здесь события. Барклай‑де‑Толли заявил, что он готов подчиниться требованиям совета, но с условием не отходить от Смоленска более трех переходов. Проект диспозиции было поручено составить К. Ф. Толю и Э. Ф. Сен‑При. В тот же вечер проект был представлен и в целом одобрен Барклаем‑де‑Толли.

Согласно диспозиции, войска должны были действовать в направлении к Рудне и по правому берегу Днепра. Один обсервационный отряд (правый) высылался к Поречью и Инкову, другой (левый) – к Красному. Впереди главных сил должна была действовать казачья завеса Платова.

Наступление началось 26 июля (7 августа), но едва обе армии совершили один переход, как Барклай‑де‑Толли на основании неверных разведывательных данных о сосредоточении войск Наполеона у Поречья сделал вывод, что Наполеон собирается обойти его правый фланг. Поэтому он приказал первую армию выдвинуть к Поречью, а вторую к Приказ‑Выдре на Рудненскую дорогу, чтобы она могла в случае необходимости подкрепить первую армию.

Вообще предположение Барклая‑де‑Толли о возможном обходе его правого фланга не было лишено основания. Из Витебска к Смоленску шли три дороги: одна – через Поречье, другая – через Рудню, третья – через Красный. Наступлением через Поречье русскую армию можно было отбросить к югу от Московской дороги; движением через Рудню – нанести удар в лоб, а через Бабиновичи – Красный – обойти русскую армию с тыла, отрезав ее от основных баз снабжения, расположенных на юге. Барклай‑де‑Толли счел наиболее вероятным направлением Поречскую и Рудненскую дороги и оставил без внимания дорогу на Красный. Этим самым для Наполеона открывалась возможность совершить обход.

В то время как войска первой армии начали движение к Поречью, казаки из завесы Платова нанесли у Молева Болота поражение кавалерийской дивизии Себастиани. В захваченных бумагах было обнаружено предупреждение от Мюрата о предполагаемом наступлении русских.

Три дня обе армии простояли в ожидании наступления противника на Поречненской и Рудненской дорогах. За это время выяснилась действительная обстановка, а вместе с тем обнаружилась ошибка Барклая‑де‑Толли. Собранные данные свидетельствовали о том, что Наполеон собирает главные силы между Дубровной и Бабиновичами. Полагая, что он намеревается отрезать первую армию от Смоленска, Барклай‑де‑Толли принял решение собрать силы обеих армий на позиции у деревни Волоковой по Рудненской дороге. С 27 июля (8 августа) по 2(14) августа войска совершали бесплодные передвижения и теряли драгоценное время.

Багратион, отрицательно отнесшийся к первому приказу Барклая‑де‑Толли, не одобрил и его второго решения, так как считал, что время для наступления уже было упущен. Через Ермолова он просил Барклая‑де‑Толли прекратить бессмысленное передвижение войск, а сам решил увести свою армию к Смоленску и 31 июля (12 августа) начал отводить войска, в качестве формального повода для этого сославшись на отсутствие воды на позиции у Приказ‑Выдры. Багратион подозревал, что Наполеон начнет наступление на Смоленск не по Рудненской, а по Красненской дороге, которая прикрывалась слабым наблюдательным отрядом Неверовского. Отводя главные силы к Смоленску, он оставил на занимаемой позиции лишь наблюдательные отряды И. В. Васильчикова и А. И. Горчакова.

Убедившись в том, что Наполеон оставил дорогу на Поречье, Барклай‑де‑Толли решил передвинуть вторую армию к Надве. Ко 2(14) августа обе армии заняли новое положение. Теперь они обеспечивали Смоленск с северо‑запада, но оставляли открытыми подходы с севера и юго‑запада. На это обратил внимание Багратион в письме к Барклаю‑де‑Толли.

Тем временем Наполеон, войска которого получили у Витебска отдых и недельный запас продовольствия, наступал к Смоленску. Оставив на Рудненской дороге прикрытие, он к 1(13) августа вышел к переправе через Днепр у Хомино и Расасны. Для удара на Смоленск он сосредоточил пять пехотных и три кавалерийских корпуса и гвардию, создав группировку в 185 тыс. человек. В голове армии Наполеона шли три кавалерийских корпуса Мюрата (15 тыс. человек).

Утром 2(14) августа кавалерия Мюрата прошла Ляды и двинулась на Красный, который занимал отряд Неверовского, состоящий из 27‑й дивизии и приданных к ней частей кавалерии и артиллерии. К отряду Неверовского присоединились отряды Оленина и Лесли. Всего составилось пять пехотных и четыре кавалерийских полка при 14 орудиях (около 7,2 тыс. человек).

Силы были явно неравны. Оставив в Красном батальон 49‑го егерского полка с двумя орудиями, Неверовский отвел главные силы за овраг восточнее города и построил их в две линии батальонных колонн. Драгунский полк и 10 орудий расположились на левом фланге, а казаки – на правом. Один батальон 50‑го егерского полка с двумя орудиями и казачий полк были отправлены назад для удержания переправы у села Корытин по дороге к Смоленску.

Бой начался в середине дня 2(14) августа. Французская кавалерия сбила отряд Е. И. Оленина и ворвалась в Красный. Вольтижеры дивизии Ледрю выбили из города русских егерей и захватили два орудия. Вслед за этим Мюрат начал атаку войск Неверовского одновременно с фронта и с флангов. Создалась угроза обхода левого фланга. Харьковские драгуны самоотверженно бросились в контратаку против трех французских полков, но были опрокинуты и в беспорядке отступили на Смоленский тракт, взяв с собой пять орудий. Остальные были захвачены противником.

Дивизии Неверовского, оставшейся без артиллерии, с фронта угрожала пехота Нея, а конница Мюрата продвигалась в тыл.

Построив войска в два каре, Неверовский стал медленно отходить к Смоленску.

Все попытки Мюрата расстроить русскую пехоту атаками конницы были бесплодны. Он отказался от предложения Нея использовать 60 орудий конной артиллерии, оставленной в Красном, и упорно, до сорока раз, атаковал русских в конном строю, как этого требовал устав.

К вечеру отряд Неверовского вышел к Корытне, где стоял 50‑й егерский полк Назимова с двумя орудиями, охраняя переправу через реку Ивань. Здесь французская конница была остановлена, и Неверовский дал отдых молодым солдатам, впервые участвовавшим в бою и с таким неслыханным упорством отражавшим нападения неприятеля. «Неустрашимость и храбрость русского солдата, – докладывал Неверовский, – явилась во всем блеске». Наполеон не верил, что дивизия Неверовского состояла из молодых солдат. Он сказал своим приближенным: «Я ожидал всей дивизии русских, а не семи отбитых у них орудий». Русские потеряли в этом бою 640 солдат и офицеров убитыми, ранеными и пропавшими без вести.

Неожиданное для Наполеона сопротивление дивизии Неверовского сорвало его замысел внезапно выйти к Смоленску, овладеть им и затем заставить русских принять сражение с перевернутым фронтом. Отряд Неверовского задержал продвижение французских войск на целые сутки.

Во время Красненского боя первая армия закончила сосредоточение к Волоковой, а вторая армия двигалась от Смоленска к Надве.

Багратион и Барклай‑де‑Толли договорились, что вторая армия пойдет к Катани наперерез войскам Наполеона, а первая армия будет прикрывать ее тыл и фланги, «удерживая пространство между Двиною и Днепром». Барклай‑де‑Толли все еще опасался нападения со стороны Рудни и обхода русских войск французами с юго‑запада.

Лишь когда было получено сообщение о появлении главных сил Наполеона у Красного, стала ясна необходимость немедленного отвода войск к Смоленску. Но первой армии нужно было преодолеть 40 км, а второй – 30 км. Воспользовавшись тем, что корпус Раевского отошел от Смоленска только на 12 км, Багратион приказал Раевскому немедленно вернуться к Смоленску и оказать поддержку отряду Неверовского. Одновременно он оттянул к VIII корпусу высланные вперед отряды Васильчикова и Горчакова.

В ночь со 2(14) на 3(15) августа VII корпус вернулся в Смоленск и тут же выступил навстречу отряду Неверовского. Находившийся в городе Беннигсен сообщил Раевскому о том, что отряд этот погиб. «Ваше положение, сказал он Раевскому, – чрезвычайно затруднительно; вы идете на верную погибель Советую вам по крайней мере не переправлять артиллерию через Днепр». Однако Раевский не согласился с ним. «Я чувствовал, что дело шло не о спасении нескольких пушек, но о спасении армии, может быть России».

В 6 км к западу от Смоленска корпус Раевского соединился с отрядом Неверовского. Теперь в его распоряжении было около 15 тыс. человек при 76 орудиях. Перед Раевским встала трудная задача – до подхода остальных войск второй армии удерживать этими силами крепость против всей армии Наполеона. В 17 часов 3(15) августа конница Мюрата и пехота Нея вышли к предместью Смоленска, огибая город с юго‑запада. Смоленск, насчитывавший 12 400 жителей, не был подготовлен к обороне. Смоленский губернатор К. И. Аш, успокоенный уверениями Барклая‑де‑Толли, что противник не дойдет до Смоленска, не позаботился о создании необходимых запасов продовольствия, в котором сразу почувствовался острый недостаток, когда обе армии неожиданно оказались у Смоленска.

Теперь Барклай‑де‑Толли поддерживал инициативу смолян в деле создания ополченческих отрядов. Было решено сформировать из городских жителей и крестьян губернии ополчение в количестве 20 тыс. человек в подкрепление войску «на защиту губернии от нашествия неприятеля». К Смоленску сосредоточивались ратники Смоленского, Вяземского, Дорогобужского, Сычевского, Рославльского, Красненского и Поречского уездов. Остальные уезды (Бельский, Гжатский, Юхновский, Ельнинский и Духовищенский) должны были направлять своих ратников к Дорогобужу. В короткое время удалось собрать более 12 тыс. человек.

На обмундировку и экипировку ополченцев у смолян не хватило ни времени, ни средств. Их снабдили главным образом холодным оружием. Ермолову ополченцы представились как «толпы мужиков, без всякого на лета их внимания, худо снабженные одеждою, совсем невооруженные». Однако эти простые русские люди в защите своего города, родной земли проявили высокое мужество и героизм подлинных патриотов.

Смоленск был обнесен старинной каменной стеной протяжением около 5 км, впереди которой находился ров. 17 башен стены обеспечивали продольный обстрел рва. Из города вели трое ворот: Днепровские, Никольские и Малаховские. На Днепре был один постоянный и два наплавных моста, кроме того, у Днепровских ворот был брод. Для гладкоствольной артиллерии массивные стены Смоленска представляли серьезное препятствие, но оборону затрудняло довольно обширное предместье, состоящее главным образом из деревянных построек.

Ополченцы первым делом принялись укреплять стены города, а потом участвовали в его обороне, сыграв особенно большую роль в первый период боя, до подхода к городу основных сил первой и второй русских армий.

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=26912390

«Любомир Бескровный. Вся Отечественная война 1812 года. Полное изложение»: Алгоритм; Москва; 2017

ISBN 978‑5‑906995‑00‑1

Бонар Лоу согласился, что уничтожение германского флота должно быть первым условием мира. Бальфур выступил за нейтральный статус Кильского канала. Лорд Фишер сказал, что, если после войны Германия попытается построить новый флот, "мы должны будем тотчас выступить и уничтожить его". Лорд Китченер полагал, что на Германию следует наложить такую контрибуцию, чтобы у немцев не осталось денег на постройку флота в течение многих лет.

Премьер Асквит постарался вернуть присутствующих к актуальному намерению России иметь Константинополь и проливы. В конечном счете было решено информировать Россию, что Британия принимает ее требование о Константинополе и проливах и что Британия имеет собственные территориальные претензии в отношении Оттоманской империи, которые она изложит "как только появится для этого возможность". По просьбе Асквита эта дискуссия оставалась тайной и все присутствующие дали обязательство никогда не касаться обсуждаемых вопросов публично.

Первыми предложение оказать действенную помощь России сделали французы. Еще в ноябре 1914 года министр юстиции А. Бриан выдвинул идею посылки франко-британского экспедиционного корпуса численностью в 400 тысяч солдат в греческий порт Салоники с целью поддержки с юга Сербии, оказания воздействия на Румынию и Болгарию (старинных противников Турции) и дальнейшего продвижения на север, в направлении Австро-Венгрии. На пути у этой идеи, поддержанной президентом Пуанкаре и предполагаемым командующим экспедиционным корпусом — генералом Франте д'Эспере, встал главнокомандующий Жоффр. Его, занятого Западным фронтом, не интересовало ничего, кроме этого фронта. А отток резервов он просто ненавидел. Поэтому на совещании в Елисейском дворце 7 января 1915 года Жоффр категорически воспротивился этой идее.

Но британскому руководству претило пассивное ожидание. Черчилль определил в качестве места приложения британских сил Балканы. Нужно бить не по щиту Ахиллеса, а по его пяте. Здесь у Франции, России и Британии были свои фавориты, свои интересы и свои представления о будущем. Разработанная Черчиллем британская позиция выглядела следующим образом: не следовало прибегать к разделу Балкан на зоны влияния; предпочтительнее создание крупной балканской федерации. Эта крупная федерация представляла бы на юго-востоке Европы противовес Германии и в то же время не была бы зависима от России и Франции. Проектируемая балканская федерация по численности населения и по ресурсам равнялась буквально любой европейской стране. "Британия с ее мощью и богатством в будущем может оказать содействие в создании союза тех христианских народов, которые триумфально выступили в первой Балканской войне. Объединив свои ресурсы, балканские государства получили бы преимущества, которые история может им никогда больше не предоставить".

Черчилль указывал, что четыре балканские державы (Греция, Сербия, Румыния, Болгария) провели последнее столетие в борьбе против турецкого ига и могли рассчитывать на часть территории Оттоманской империи и Австро-Венгрии. Сербия уже сражалась на стороне Антанты, Румыния была готова вступить в войну, Болгария смотрела с жадностью на выход к Эгейскому морю и, разумеется, на Константинополь, Греция имела свои планы в Эгейском море. Черчилль полагал, что Румыния должна получить Трансильванию, Сербия Боснию и Герцеговину (а также Хорватию, Далмацию и Банат), Болгария должна получить Адрианополь и выход к Эгейскому морю, а Греция — часть Малой Азии, примыкающую к Смирне. Оказывая им поддержку, Англия укрепила бы свои позиции в Европе.

Черчилль в начале 1915 г. предлагал оказать давление на сербов, черногорцев и греков, которые под воздействием (и с помощью) британских войск могли бы создать армию численностью в 1 млн. 600 тыс. человек. Эта армия начала бы наступление против Австрии с южного фланга, ставя под удар наиболее уязвимое звено германской коалиции, где многочисленно было итальянское население, которое "ненавидит как немцев, так и мадьяр". Ллойд Джордж предлагал сместить центр тяжести операций южнее — осуществить высадку ста тысяч человек в Сирии. Такая операция "позволит смягчить давление на Россию на Кавказе, и будет достигнута победа, которая захватит всеобщее воображение". Оба они выразили ту мысль, что "уже сейчас необходимо найти единую союзническую платформу, чтобы избежать возможных конфликтов, которые могут сделать британские приобретения бессмысленными. Если не достичь согласия в годы военного напряжения, то в конечном итоге Британия может вступить в конфликт с Францией из-за таких незначительных мест, как Александретта". Предельно неразумно ссориться с Францией из-за маленькой Александретты, лучше немедленно передать ее Франции. Хорошей компенсацией было бы приобретение Британией Палестины.

Тем временем главнокомандующий русскими войсками великий князь Николай Николаевич обратился 2 января 1915 года в Лондон с просьбой отвлечь часть турецких войск от Кавказского фронта. Его телеграмма обсуждалась в британском адмиралтействе. Видя, что германские наступательные планы рухнули на Марне, русские — в Восточной Пруссии, а французские — в Лотарингии, Черчилль со своей стороны упорно искал нервный узел мировой войны. И нашел его в Стамбуле. Решающая победа в проливах решила бы, по его мнению, судьбу мировой войны. "Попадание в наши руки одной из наиболее знаменитых столиц мира даст нам огромное влияние среди союзников и гарантирует их сотрудничество с нами. Больше всего это подействует на Россию".

Будут восстановлены связи с Россией, балканские нейтралы примкнут к Антанте, за ними последует Италия. Под напором новых сил прогнется Австрия, атакуемая с трех направлений. Оказавшись изолированной, Германия столкнется с многократно превосходящими ее силами.

Вопрос стал упираться в наличие десантных войск. Черчилль запросил адмиралов в Средиземноморье, можно ли штурмовать проливы одними лишь кораблями? Первый лорд Уинстон Черчилль обратился к военному министру Китченеру с предложеньем реализовать эту идею. Китченер ответил, что "единственным местом подобной демонстрации могли бы быть лишь Дарданеллы". Немало политиков и стратегов в британском кабинете считали, что должно быть найдено нечто лучшее, чем лобовое столкновение. (В частности, такой точки зрения придерживался адмирал Фишер и секретарь Совета имперской обороны сэр Морис Хэнки). Фишер сумел убедить в преимуществах задуманного командующего британским средиземноморским флотом адмирала Гардена. 13 января 1915 года Черчилль представил свой план военному кабинету, и тот одобрил его.

К проливам был послан самый современный британский корабль "Королева Елизавета", чьи 15-дюймовые пушки могли сокрушить укрепления Дарданелл. Начались приготовления на военно-морской базе, расположенной на греческом острове Лемнос, предназначенной быть плацдармом вторжения. Китченер предоставил 29-ю дивизию, состоявшую из регулярных солдат заморских гарнизонов Черчилль отрядил военно-морскую эскадру и корпуса австралийских и новозеландских солдат, расквартированных в Египте.

Надежда западных союзников покоилась на слабости турецких защитных линий. Греция выразила решимость помочь солдатами. Болгары прервали переговоры с немцами, русские выразили готовность атаковать Стамбул со стороны Черного моря. Под командованием адмирала Робека была собрана самая крупная военно-морская сила, которую когда-либо видели в Средиземном море. Согласно союзным планам, британский и французский флаги уже через несколько дней должны были взвиться над Константинополем. Бомбардировка турецких укреплений в Дарданеллах, на Галлиполийском полуострове, начатая 19 февраля 1915 года и продолженная 25 февраля, особых результатов не дала. Координация действий союзников на этом первом этапе оказалась не на высоте, а сопротивление турецкой обороны — стойким.

Но 18 марта 1915 года у берегов Дарданелл возникла не виданная здесь никогда армада: шестнадцать линейных кораблей (двенадцать английских и четыре французских) в окружении немыслимого числа тральщиков, сторожевых кораблей, крейсеров и миноносцев. Вначале турки впали в панику. Журнал их генерального штаба свидетельствует: "Все телефонные провода обрезаны, уничтожено несколько наших орудий, другие мы оставили сами, в результате чего огонь батарей обороны ослаб".

Но основная часть орудий осталась нетронутой, а у входа в пролив были введены в действие 373 мины. Немецкий генерал Лиман фон Сандерс с шестью дивизиями руководил обороной 250 километров побережья.

В общем и целом галлиполийская операция была плохо спланирована. Флот взял на себя многие несвойственные ему функции, армия вяло подключилась к планированию лишь на последней стадии. Британские адмиралы повели корабли на Дарданеллы и остановились перед минными полями. 25 апреля вперед пошел десант. Корабли подавили сопротивление фортов, но дальнейшее продвижение остановилось. Высадка союзников не вызвала революции в Турции. Потери наступающих войск были очень тяжелыми. К 4 мая турки потеряли 14 тысяч человек, а союзный экспедиционный корпус — 10 тысяч. Турки неожиданно нашли в себе силы организованно сопротивляться десанту. Проявил себя талант Кемаля Ататюрка. Именно он 4 мая пришел к заключению, что австралийцев и новозеландцев не сбросить в море, и приказал своим войскам окопаться. Возник мини-Западный фронт. В конечном счете турецкая сторона потеряла не менее 300 тысяч человек, а западная — 265 тысяч. 15 мая 1915 года лорд Фишер, несогласный с ведением операции, попросил отставку. Итак, высадившиеся на Галлиполийском полуострове союзные части так и не смогли пробиться к столице Оттоманской империи; турки при помощи немцев оказались близки к тому, чтобы сбросить их в море.

Текст предоставлен https://www.litres.ru/anatoliy-utkin/

Уткин Анатолий Иванович. «Первая Мировая война»