К 2025 году компания ЛСР хочет построить на острове Декабристов жилые дома на 30 тысяч человек. Активисты считают, что намыв опасен для экологии: застройка приведёт к наводнениям и нарушениям экосистемы. Кроме того, район лишится пляжа — главного места отдыха василеостровцев.

Каждую среду протестующие собираются, обсуждают новости и готовят акции. В ночь с 11 на 12 мая петербуржцы даже перекрыли дорогу, чтобы не пустить строительную технику с песком.

«Около двух лет назад я забила тревогу по поводу Северного намыва: стала привлекать внимание жителей, составлять петиции», — рассказывает Нэлли Вавилина, глава муниципального округа Гавань и одна из организаторов протеста. По её словам, поначалу проблемой заинтересовалась небольшая группа активистов. Собирались они онлайн, в группе депутата, а позже один из жителей создал отдельную группу о намыве.

«Поначалу всё было вялотекуще. Люди соглашались, что происходящее – неправильно, но никто не мог всерьёз поверить в намыв. А когда пляж начали перегораживать забором, где люди постоянно гуляли, загорали, отдыхали, к ним пришло осознание, что это уже совершенно реально, — говорит Вавилина. — Люди с верхних этажей близлежащих домов стали присылать нам фотографии КАМАЗов, которые пригнали к пляжу. В этот день, 1 апреля, вышли я, один журналист и местный житель, Игорь Пирогов. А потом всё начало развиваться очень стремительно».

По словам Вавилиной, увидев реальность застройки, люди самоорганизовались, стали спонтанно выходить на собрания, обмениваться новостями по суду со строительной компанией, придумывать флэшмобы и конкурсы рисунков.

Муниципальный депутат говорит, что протесты стали такими масштабными в том числе потому, что местные власти не реагировали на требования людей: «Когда мы писали обращения в разные инстанции, то отмечали, что это приведёт к росту социальной напряжённости, социальному взрыву. Но нас игнорировали, а теперь — получите. Власти допустили огромную ошибку: вместо того, чтобы поддержать людей, они решили выдавать их за маргиналов, наиболее активных — за оппозиционеров».

По словам Вавилиной, на собрания против намыва выходят совершенно разные люди: есть и 17-летние подростки, и блокадники. «В этой ситуации стёрт и возраст, и статус, все выступают за одну идею», — говорит политик.

Протестом против намыва, который наиболее впечатлил Вавилину, она называет сходку 18 мая, когда на встречу вышли около 500 василеостровцев и взялись за руки, выражая несогласие с намывом. «Это единение духа, единение идеи. Когда я вижу такое, то ни на секунду не сомневаюсь, что победа будет нашей», — уверена она.

Она добавляет, что люди, которые протестуют, аполитичны, и сами встречи называет социально-экологическими: «Я не даю влезать в это дело политике. Если приходит политика в такие истории — людьми начинают манипулировать, начинается политическая борьба. Это будет подковерная борьба за людей, и они этого даже не заметят».

О том, почему аполитичные люди вышли на протест, Вавилина говорит так: «Власти на Васильевском острове делают, что хотят, нет диалога с людьми. Но такое есть везде. Однако василеостровцы — особенные. У них развито чувство взаимопомощи, гордость за свой красивый район, и, когда его начинают безнаказанно уничтожать, люди задумываются. Всё это копилось, а сейчас вышло из берегов».

«Года полтора назад я купил квартиру на Васильевском острове, не знал о подводных камнях, — рассказывает «Ротонде» петербуржец Игорь Пирогов. — Я тщательно выбирал двор, искал, чтобы это было недалеко от воды, я мог там бегать и хорошо проводить время, чтобы рядом была станция метро. Писали, что здесь чистый воздух. Сейчас, однако, выясняю, что это не совсем так».

Когда в марте прошлого года власти объявили об общественных слушаниях в том числе по кейсу намыва, Пирогов заинтересовался этой темой. Он потратил выходные, чтобы прочитать все документы, посвящённые предстоящим работам. Даже прочитал двухсотстраничный документ под названием «Оценка воздействия на окружающую среду».

«Я никогда не был активистом, чудо-чудное, что так произошло. Я человек немного опытный в отчётах, аналитике, корпоративных делах, в прошлом был исполнительным директором в “Буквоеде”, работал финансовым директором. И могу отличить качественно подготовленный документ от подделки. С логикой там была беда! Хотя я и молодой житель Василеостровского района, но знал, что «Севкабель» – это не завод, который загрязняет воздух, он не работает. А в заключении написано, что «Севкабель» — один из основных загрязнителей воздуха», — рассказывает петербуржец.

Он написал в одной из групп Василеостровского района об этом, пригласил людей поучаствовать в общественных слушаниях. По словам Пирогова, в протоколе общественных слушаний было написано, что против намыва выступили около 30 человек, а за — 36. «Это при том, что в районе живёт 211 тысяч, — отмечает он. — Но это неудивительно. У нас когда техника уже под окнами проезжает, люди только тогда начинают интересоваться, что происходит».

Пирогов решил, что нужно создать отдельный ресурс, который будет посвящён только теме намыва. Сначала людей было мало: 100-300. Сейчас – три тысячи.

В прошлом июле Пирогов с другими жителями каждый день собирали подписи против намыва, в итоге подписались шесть тысяч человек. «Мы стояли на дороге у пляжа. Была жара, каждый вечер там собирались несколько тысяч человек, отдыхали, жарили шашлыки. Я делал это где-то 14-16 вечеров, и лишь один раз столкнулся с негативной реакцией в стиле “Да ты кто такой, ты здесь не живёшь”. Я сказал, что готов показать паспорт, и человек ушёл. Остальные, конечно, подписывали, не были равнодушны», — говорит Пирогов о своём опыте активизма.

Подписи ставили (и даже помогали собирать) и сотрудники окрестных магазинов, и жители соседних домов, а одна из блокадниц вместе со своими друзьями принесла два листа подписей. По его словам, две трети подписавших петиции были женщинами 25—55 лет.

Люди активизировались в апреле, рассказывает Игорь, когда появилась строительная техника. «Старая пословица — петух клюнул в одно место. Это же часть менталитета — мы ждём, когда случится что-то плохое, и потом начинаем реагировать».

По словам Пирогова, протестующих не интересует политика: «Есть группы, которые я называю “молодые идеалисты”, ребята-марксисты, их людей 5-6. Есть и бывшие коммунисты, среднего возраста. «Лимоновцы» приходили. Но это 2% от всего количества. Есть люди, которые “за” спецоперацию и те, которые против. Мы это не обсуждаем, обсуждаем намыв».

На вопрос, интересуется ли Игорь политикой, он отвечает: «А за кого голосовать? За “Единую Россию”? За наши карманные партии? На последних выборах в сентябре я записался наблюдателем в члены избиркома. За ручку с другим наблюдателем поймали наших коллег из комиссии. Поругались с ними – и получились честные результаты, на нашем участке победило “Яблоко”. Но я никогда не был ни оппозиционером, ни любителем власти. А за что её любить? Работу делают. Не всегда хорошо. Но как умеют – так и делают.

У меня есть конкретная, любимая часть Петербурга. Давайте сохраним её хотя бы такой. Поэтому я вписался».

Ирина, 48 лет, владелица салона красоты

24 февраля я проснулась в пять утра от звуков взрывов. Я зашла в интернет и увидела, что началась «военная операция». Мы надеялись на успешные переговоры, ожидали, что военные действия будут за городом, что мы тут пересидим и всё закончится.

Мои друзья из России писали: «Ирочка, не выходите из дома. Скоро всё закончится. Мы вас освободим». Для нас было дико слышать такое. Мы не были никем захвачены. 70% Мариуполя — русскоязычные люди. Мы никогда никем не преследовались.

Со второго марта в городе началась страшная гуманитарная катастрофа. Отключили связь, свет, газ, ещё было холодно. Уничтожили колодец, где можно было брать воду. Не было бензина.

Народ как будто сошёл с ума. Я видела, как люди бежали и брали из магазинов всё — несли целыми баулами, брали не только еду, но и, например, велосипеды. В дом нашей соседки, бабушки на двух костылях, трижды попадал снаряд — полностью вынесло одну стенку и двери. Мы помогли забить пробоины плёнкой. У неё была маленькая печка и маленький топорик. Знакомые, молодые парни, подошли к ней, поздоровались, взяли топорик, печку и ушли.

Пока шли обстрелы, мы прятались в проходной комнате без окон и дверей и молились, я читала акафист. Снаряды попадали в соседние дома, шла взрывная волна — от неё наш дом приподнимался и садился обратно. Мы практически не выходили из дома, но когда это удавалось, пытались узнать, кто может вывезти нас из города. Подходили к украинским военным, спрашивали, есть ли зелёные коридоры. Нам сказали: «Только в *** ( название населённого пункта не называется по просьбе Ирины, от Мариуполя больше 20 км – Ротонда)».

Я уговаривала маму уходить. Она отказывалась из-за тяжёлого пути. Тогда я сказала: «Мама, мы ослабнем. Еда заканчивается, бои ужесточаются». Когда мы вышли из дома, то увидели, что все дома вокруг разбиты. Это было 4 апреля. По дороге видели четыре трупа, штук пять сожжённых машин с белыми флагами, рядом валялись детские коляски. Дорога была усыпана крупнокалиберными гильзами, были мины, неразорвавшиеся снаряды. Сын шёл впереди. Если бы не он, мы могли бы случайно наступить или задеть их сумкой, у нас были чемоданы на колёсиках. Чувства отсутствовали: труп — и труп. Это психологическая защита. Так было у всех людей, никто не обращал внимания.

Ещё в Мариуполе мы подошли к больнице, решили присесть там отдохнуть. В этот момент её обстреляли. После этого мы уже не шли, а двигались перебежками. После блокпоста нас подвезли на машине. На блокпосту осталась наша овчарка — огромный пёс, он просто отказался садиться в машину, нам самим с ним было не справиться.

6 апреля мы были в ***. Там власти ДНР организовали автобус. Сказали: «Кто хочет выехать на Россию — будет автобус, садитесь, выезжайте». Выбора не было. Вывозили бы в Грузию — поехали бы в Грузию. Вывозили бы в западную Украину — поехали бы в западную Украину. Нужно было спасать свои жизни, а остальное — вторично.

Мы решили не оформлять статус беженца и переехать в Европу. Я пыталась вывезти племянника из Украины, но он категорически отказался. Говорит, что это нарушение закона Украины, что он потом не сможет приехать в Украину, а жить в России он не хочет. В глазах многих украинцев мы предатели, потому что приехали в Россию. Когда я ехала в поезде, мне в чатах написали: «Ну как, хорошо вам у агрессора? Хорошо встречают?». Я была готова к такому, мне всё равно. Я отделяю людей и политику государства.

Александр, 14 лет, школьник

Жизнь до 24 февраля была спокойная: школа, тренировки. Я даже не предполагал такого поворота событий. Я помню то утро: проснулся, стал собираться в школу. Отец остановил меня и сказал, что у нас теперь дистанционное обучение. Я думаю: «О! То, что нужно». Потом пошёл в «Дискорд» общаться с друзьями и два дня [боевых действий] у меня ещё был свет, я поддерживал с ними общение.

Я понял, что произошло, тогда, когда увидел, как по городу поехали танки БТР. Был страх, что может начаться что-то нехорошее для нас, мирных людей.

Отец рассказывал, что происходило на улицах, когда уходил за припасами. Мы с мамой очень переживали, когда он уходил, но он всегда нас успокаивал, говорил, что всё будет нормально — и всё было нормально.

Многие дома побило, в четвёртый дом от нас было прямое попадание. Мы решили уехать, потому что уже ехала крыша, было страшно, что что-то прилетит в дом.

До этого не уезжали потому, что отец очень дорожил домом. Он там всё построил, и даже кухни, двери, шкафы — всё делал сам. Договорились, что соседи присмотрят за нашим домом. Они не захотели уезжать, почему-то не любят Россию. Не знаю, почему.

Военные сказали отцу, что в школе №39 проходит эвакуация. Мы взяли велосипеды, сумки и поехали. Это примерно в семи километрах от нашего дома. По дороге я видел накрытые трупы. Повезло, что лица были не видны.

Сергей, отец Александра

У мариупольцев был шок, когда нас бросили. Бросил мэр, страна, о нас забыли. Не было гуманитарной помощи. Поначалу работало два магазина, потом один. Очередь в него была до трёхсот человек. Люди брали всё подряд.

У нас были запасы дома, до обстрела магазина мы хорошо закупились. Купили муки 10 килограмм, в печи выпекали хлеб. Провизии хватало до начала апреля. Потом я стал выбирался из дома за едой.

Никаких чувств, пока шёл по дороге и слышал выстрелы, не было. Попадёт — значит, судьба.

Половину дня мы сидели в погребе, слышали выстрелы, одно прямое попадание — и всей семьи бы не было. Мне приходилось однажды накрывать собой жену и сына — один из снарядов взорвался совсем рядом. Жена очень сильно переживала, каждый день у неё была паника. Какие-то выстрелы — бежит в погреб. Я думал, что она сойдёт с ума. Она сразу хотела уехать, я — нет. Если бы не она, я бы остался, высидел, потом восстанавливал бы дом. Я очень не хотел бросать дом, я всё в нём построил сам.

Ради сына и жены вечером собрали вещи и 5 апреля выехали. Шли лазейками. Солдаты ДНР и другие жители подсказывали, куда идти, говорили: «Здесь сегодня стреляют, вы немножко левее возьмите». Ехали на велосипедах. На машинах никто не передвигался, их обстреливали. В городе было два колодца, люди ходили к ним. Дорога к одному из них вся была в воронках от снарядов. Мы видели тела четверых человек, которым не повезло.

Ольга

24 февраля утром мы собирались в школу. Моего сына зовут Кирилл, ему 13 лет, учится в шестом классе. Никакого нагнетания не было, никаких особых разговоров. Мы не слышали выстрелов. В 7:15 пришло сообщение: «В связи с происходящим в школу сегодня не идём. Ждём дальнейших распоряжений». Мы подумали, что это очередные пугалки, и сели смотреть фильм.

Быт после начала боевых действий был таким: дом — под пулями, готовка — под пулями, дрова собрать — под пулями. Мы так решили: если сейчас стреляет где-то рядом, то потом через какое-то время можно будет выйти на улицу.

Было ощущение постоянного ужаса. 7 апреля вместе с собакой и кошкой мы ушли. Шли километров десять. Начинается обстрел — мы прячемся в близлежащий подъезд. Вроде, успокоилось — до следующего подъезда. Сын нёс кошку, обняв. Кошка молчала, собаке было всё равно. Вопрос, брать или не брать животных, не стоял, их некому было оставить. Ну, и как иначе? Это же семья.

Мы видели трупы по пути. Кто-то был накрыт, кто-то нет. Я сказала сыну, чтобы он по сторонам не смотрел. Город — руины, дома сожжены.

Только когда села в поезд, появились первые слёзы за это время. Мысли были: «Фух, мы выбрались». Я потеряла родителей. Их дом раздолбанный, обгоревший, мне об этом рассказали соседи. Родители старенькие, не думаю, что они куда-то побежали. Надежды на то, что они живы, нет никакой. Идти к ним было опасно. Связи нет со второго числа. Я холодным умом к этому подошла, поняла, что если бы я раскисла — раскис бы и ребёнок.

Дисклеймер: «Ротонда» вынуждена соблюдать требования нового российского закона, который под угрозой уголовного наказания запрещает употреблять слово «война» по отношению к действиям российской армии в Украине. Поэтому мы изъяли это слово из текста интервью. Да, мы знаем, что это выглядит абсурдно — но абсурдно сейчас выглядит абсолютно всё, что происходит вокруг.

— Почему вы решили уехать?

Я совершенно не согласен с ******, которую Россия развязала в Украине. Я открыто не высказывал свою позицию по многим политическим вопросам за последние десять лет – боялся подставить организацию. Но в этой ситуации молчать не могу. Я ходил на антивоенные митинги, стоял в одиночных пикетах и высказывал свою позицию в соцсетях. И я понимаю, что это подставляет и «Ночлежку», и меня. Ещё я получал предупреждения с разных сторон, что на меня косо поглядывают наши правоохранительные органы. По совокупности этих двух причин я и уехал. Я никогда не хотел эмигрировать и надеюсь вернуться. Но только когда закончится ****** и когда сменится эта власть.

— Что значит — «косо смотрели», кто вам это передавал? Люди из какой сферы?

Меня предупредили друзья и знакомые, у которых есть информация. Да и здравый смысл подсказывает: принят закон о фейках, и понятно, что если бы я продолжил стоять в одиночных пикетах с плакатом «Нет *****», то сначала последовало бы административное наказание, потом уже уголовное. Толку от меня не было бы в тюрьме ни для родителей, ни для коллег. Поэтому я уехал.

— Вы сказали, что это может подставить «Ночлежку». А как?

К сожалению, наши правоохранительные органы часто не отделяют личную гражданскую позицию руководителя организации от самой организации. Никогда в интервью, которые я давал, я не высказывал политических взглядов, потому что «Ночлежка», как и подавляющее большинство благотворительных организаций, вне политики, вне религии.

Последние две недели я активно высказывался резко против действующей власти. Понимаю, что это может привлечь нежелательное внимание к «Ночлежке». Я, конечно, себе никогда не прощу, если подставлю родную организацию. Поэтому я не просто уехал, я сложил с себя полномочия и передал их новому руководителю.

— А с Ночлежкой вы будете держать связь?

Да, я остаюсь в совете организации, буду продолжать на общественных началах помогать всем, чем смогу. Я не бросаю ни коллег, ни дело.

— Тяжело ли было смотреть на свою квартиру в последний раз, на район, где вы жили? О чем были ваши мысли, когда уезжали?

Тяжело, безусловно. Особенно тяжело было смотреть на родителей, с которыми не знаю, когда увижусь. Надеюсь, что в течение ближайших месяцев. Но никогда не знаешь точно. На квартиру тоже грустно смотреть, особенно на пять своих цветочков, которые там остались. Ну, что делать.

— Может быть, в какой-то момент на пару секунд думали, что нужно отказаться от идеи уехать и остаться?

Я, наверное, пару дней ломал себе голову по этому поводу. Потому что, конечно, очень тяжело… В первую очередь мне было тяжело бросать своих коллег в этот и так непростой период.

Но я в какой-то момент понял, что это никакое не решение. Что у меня нет выбора, потому что оставаться и молчать я не могу, просто физиологически не могу. А оставаться и говорить — это неправильно ни с точки зрения дела, ни с точки зрения личной безопасности. И единственный вариант — это уехать.

— А вообще с 24 февраля и до нынешнего момента какое у вас было состояние, в том числе психологическое? Как вы вообще новости листали? Как жили?

Мне кажется, как и у многих людей, придерживающихся той же позиции, что и я, состояние было не лучшее. Мне помогало то дело, которым я занимался, потому что всё-таки работа в благотворительности в этом смысле гораздо проще, чем работа в коммерческом секторе. Потому что в благотворительности ты много на что можешь повлиять. Да, ты не можешь повлиять на происходящее в стране, но ты можешь повлиять на жизнь конкретных людей, помочь им. Открыть приюты, открыть точки раздачи еды и много всего ещё, что мы делали с коллегами. Вот это, я думаю, мне помогало в первую очередь.

— Вы и в прошлом ходили на акции протеста, у вас давно была сформирована политическая позиция. Были ли раньше проблемы с полицией, ощущали ли на себе давление?

Были некоторые проблемы с полицией. Весь последний год я ездил с наклейкой на заднем лобовом стекле автомобиля «Свободу политическим заключённым». В мае прошлого года у меня на пять недель изъяли машину под предлогом «надо проверить, не в угоне ли она». При этом мне не для протокола прямым текстом говорили: «Ну вы же понимаете, мы люди подневольные». Это мне говорил сотрудник центра «Э», судя по всему. Он отказывался представляться, а машину изымали сотрудники ГИБДД. Машину вернули, наклейка осталась. Я на ней ездил до недавнего времени. Сейчас был вынужден снять, чтобы спокойно пересечь границу.

— Не боялись ли вы, что из-за вашей позиции рано или поздно дело не ограничится временным изъятием машины и всё станет серьёзнее?

Я понимал, что это один из вероятных сценариев. Если в середине прошлого года шансы этого были достаточно маленькие, то сейчас вероятность [политического преследования] большая и она росла с каждым днём. Если бы я остался в России, то сознательно бы продолжал нарываться. Я не могу мириться с происходящим, ходить в кафе, когда российские солдаты убивают украинцев. Российским солдатам я тоже, безусловно, сочувствую. Но ***** эту развязала Россия.

– Многие лидеры протестов уехали, обычные люди, которые были против власти, уехали. В России осталось мало оппозиции. Если мы посмотрим интервью с обычными жителями, то они будут высказываться, что либо вне политики, либо поддерживают действия президента. А кто будет протестовать, если у страны осталось так мало ресурсов?

Мне кажется, это когнитивное искажение изнутри нашего информационного пузыря. У нас уезжают многие друзья и нам кажется, что все думающие люди из России уехали. Это, конечно, не так. В интервью, которые вы упоминаете, мало кто готов на камеру рассказать, что Путин – военный преступник. Но так думают многие. По разговорам со знакомыми я вижу, что большинство россиян уже сейчас не поддерживают *****, с каждым днём их становится больше. По 1914, скажем, году, мы знаем, что в начале войны всегда есть народный подъём, а потом этот подъём стремительно сменяется спадом, если война оказалась не краткосрочной и не победоносной. Поэтому людей, недовольных происходящим, будет всё больше, а лидеры, совершенно точно, появятся. 140 миллионов человек в стране. Среди них множество харизматичных людей с лидерскими качествами.

— Кто сейчас обращается в «Ночлежку»?

К нам обращается всё больше нуждающихся за помощью. Это не беженцы, а граждане России. Они остались без работы из-за экономического кризиса. Количество обращений к нам росло с начала пандемии, а сейчас оно, боюсь, будет в разы увеличиваться. За последние тридцать лет мы такого не видели. Эти люди теряют работу, жильё. Например, нет денег на съём. Или те, кто не потерял жильё, но им не на что купить еду. Это, в основном, трудоспособные люди 25–50 лет.

– У «Ночлежки» всё стабильно?

Да. Я был бы плохим руководителем, если бы от одного человека всё зависело. Все наши проекты продолжат работать как минимум в этом году. Мы уверены, что летом запустим приют для пожилых в Ленобласти. Сейчас мы его строим. В ближайшие две недели откроется наш ресторанчик «Вход с улицы». В нём будут стажироваться жители наших реабилитационных приютов, бывшие бездомные. Они будут получать новую профессию, дальше устраиваться в другие точки общепита, а на их место мы будем брать следующих. Это, как специалисты называют, транзитное трудоустройство.

— Может ли организация быть вне политики?

Она должна быть вне политики. У благотворительной организации есть конкретные цели и задачи, прописанные в уставе. Наши цели и задачи – помощь бездомным людям. Это не политические цели. При этом, будучи директором «Ночлежки», я год назад подписывал письмо за допуск врачей к Навальному. Мы с коллегами выступали против закона об иностранных агентах. Нужно разделять политику как борьбу политических партий между собой и политику, которая касается жизни каждого из нас. *****, которую развязала Россия по отношению к Украине – это не политика. Это жизнь и смерть.

— С сотрудниками вы обсуждали то, как они высказываются о политике в соцсетях? Есть ли ограничения?

Ограничений на этот счёт никогда не было. Но мы всегда проговариваем: «Дорогие друзья, если вы о чём-то высказываетесь, то в личных соцсетях, а не в интервью, которые даёте как представитель организации».

— Многие организации думают, что им нужно воздержаться от высказываний против, что пацифистская позиция навредит людям, которым они оказывают помощь. С другой стороны, в обществе весом голос руководителей благотворительных организаций, это могло бы повлиять на ситуацию. Как вы думаете, ошибаются ли те руководители НКО, которые молчат, потому что боятся поставить под угрозу свое дело?

Я не думаю, что сейчас на ситуацию могли бы повлиять хотя бы какие-то голоса. Однако неделю назад мы с коллегами из других крупных организаций написали и опубликовали письмо [за мир в Украине]. Однако есть и другая часть благотворительного сектора. Они, с моей точки зрения, ошибаются. Из-за такой позиции у многих публичных людей – сотрудников театров, артистов, журналистов – мы оказались там, где оказались.

Я не исключаю, что спустя короткий промежуток времени все или почти все благотворительные организации будут закрыты, как это произошло в Беларуси.

Я не вещая Кассандра, но, с моей точки зрения, государство много лет последовательно брало под контроль очень многие сферы общественной жизни и общественной самоорганизации. И благотворительность – это одна из последних не вполне подконтрольных государству сфер. Я боюсь, что у государства могут дойти руки и до благотворительности, которая, с точки зрения наших чиновников, слишком вольно себя ведёт: критикует то социальную сферу, то медицинскую, имеет право на собственное мнение, не соглашается, научилась финансово не зависеть от государства. Нас и так много лет пытаются прибрать к ногтю, регламентировать. Вспомним закон об иностранных агентах. Сейчас эти трудности могут выйти на новый уровень. Но я буду очень рад ошибиться.

— Как будет обстоять дела с иностранными донорами? Прекратят ли они финансировать российскую благотворительность?

Уже прекратили. Две недели из-за решения правительства «Ночлежка» не получает никаких денег из-за границы. У нас иностранные деньги составляли небольшую часть – процентов 15 бюджета. Конечно, жаль, что этих денег не будет, но мы не закроемся.

— Станут ли люди сейчас меньше жертвовать?

У людей будет уменьшаться количество денег. У меня экономическое образование, и я понимаю: то, что сейчас происходит в сфере экономики – это кризис небывалых масштабов. Нас много лет пугали девяностыми, но сейчас, с точки зрения экономики, мы окажемся в начале девяностых в течение двух лет.У каждой организации разные источники финансирования – фонды, люди, корпоративные жертвователи.

Я уверен, что люди будут продолжать жертвовать. Но при этом денег у них будет меньше и возможностей кому-то помогать – тоже. Не потому что они неэмпатичные и несочувствующие – у нас много прекрасных людей. Но им будет едва хватать на себя. Пожертвования от людей, думаю, снизятся процентов на тридцать.

Сильнее всего сократятся корпоративные пожертвования – к концу года их число упадёт вдвое. Корпоративные пожертвования уже начали сокращаться. Это тяжелые времена для бизнеса, последние два года тоже ими были. Уже отвалились многие бизнес-жертвователи. И то, что они сократятся вдвое – это ещё оптимистичный прогноз.

Какое-то время будут деньги от государства и фонда президентских грантов. Это не более чем название – к президенту он не имеет отношения. Для многих организаций, особенно из регионов, где мало других денег, это зачастую единственный вариант финансирования. Если этот фонд внезапно закроется – это будет большим ударом по региональной благотворительности в России. А ударов сейчас и так будет хватать.

На прошлой неделе в СПбГУ выпустили два открытых письма: одно — против действий российской армии в Украине, второе — в поддержку политики Владимира Путина. Преподаватели и студенты, которые подписались под вторым обращением, «всецело одобряют судьбоносное решение» президента и «искренне поддерживают» его желание «защитить безопасность России и мира». «Ротонда» поговорила с Людмилой Громовой, заведующей кафедрой истории журналистики Высшей школы журналистики СПбГУ и бывшим деканом журфака, чья подпись стоит под этим письмом.

— Под обращением преподавателей, студентов и выпускников СПбГУ в поддержку Владимира Путина ваша подпись стоит первой. Почему?

— Я инициировала это обращение, потому что каждый гражданин имеет право высказывать свою позицию, и я воспользовалась этим правом. Я это сделала как универсант, высказав тем самым поддержку выпускнику нашего университета, президенту, за которого я голосовала.

— А как вы думаете, Владимир Владимирович прочтёт ваше обращение? 

— Я этого не знаю. Дело ведь не в этом, а в том, что это было моё желание и движение моей души. 

— В университете могут быть и другие мнения. Может ли ваше обращение внести раскол в университетскую среду?

— Кстати сказать, поводом к этому публичному высказыванию послужила петиция с прямо противоположным мнением, которая пришла и на мой адрес. В обществе действительно есть определённый раскол во мнениях. Однако повторюсь: каждый имеет право на свою точку зрения. Хотя, на мой взгляд, в трудные и опасные для страны моменты общество должно сплачиваться для решения жизненно важных для государства задач. 

— Но разве это письмо способствует сплочению общества? 

— Хочу напомнить, чем заканчивается это обращение к президенту. «Мы выражаем свою поддержку вашей политике, направленной на установление мира и восстановление дружеских отношений между братскими народами Украины и России». А начинается оно с того, что мы понимаем — это крайняя мера и вынужденное решение. Сверхзадач по сплочению общества я для себя не ставила. Это обращение было ответом на другие письма. У нас в последнее время появилось много псевдо-пацифистов, которые совсем недавно не замечали того, что происходило на востоке Украины и не подавали голоса, не высказывали своих суждений, а сейчас вдруг… Мы все хотим мира, и никто не хочет войны.

— А как вы считаете, то, что сейчас происходит —  бомбежка украинских городов — способствует восстановлению дружеских отношений между братскими народами, как сказано в вашем письме?

— Какие решения вы предлагаете? Вы такой же гражданин России, как и я. 

— На мой взгляд, только переговорами можно чего-то добиться, а для начала нужно остановить боевые действия. 

— Переговоры ведутся, но вы видите, что пока они не результативны. А люди гибнут. Если вы внимательно следите за этой ситуацией, то вы, наверное, слышали выражение, которое сейчас прижилось с лёгкой руки известного американского политолога Дмитрия Саймса: «Странная эта война. Русские ведут её  в белых перчатках». В белых перчатках — имеется в виду, что те же американские войска привыкли использовать  ковровые бомбардировки, а мы никогда не позволим себе этого, потому что украинцы — братский нам народ.

— Нас обвиняют в использовании кассетных бомб, которые опасны для мирного населения и от которых отказались другие страны.

— Нас всегда обвиняли и обвиняют во всём. Время покажет, где ложь, а где правда.

— На факультете журналистики нам всегда говорили, что цензура — это плохо. Но как вы тогда оцениваете то, что сейчас происходит — закрытие СМИ и новые запреты? 

— Закрытие СМИ — где? В Европе?  

— Нет, у нас.  

— Когда СМИ выступают враждебно по отношению к своей стране и к своему государству, я считаю санкции против них в условиях нынешней ситуации оправданными. Государственная политика не может существовать без определенных ограничений. Всё это прописано в законах, в том числе и в нашем законе о СМИ. Можно называть это цензурой, можно называть регулированием, но ограничения существуют — и они, кстати, существуют в каждом государстве. 

— Среди тех, чья подпись стоит под вашим обращением, значится студент, которого уже нет в живых. Как такое могло произойти?

— Я не могу комментировать этот случай, потому что не знаю, кто и зачем вписал эту фамилию.

— Если вписали какого-то человека, который погиб несколько лет назад, то, возможно, это было сделано для придания акции массового характера? 

— Я не намерена проводить расследования. Очевидно, такие ошибки возможны, но могут быть ошибки, а могут быть и сознательные провокации. Мы, к сожалению, уже ко многому привыкли в нашем не очень этичном мире.

— Расскажите, на какой стадии находится история с увольнением педагога, завершилась ли проверка, пришли ли в Смольном к каким-нибудь выводам?

— Во всей этой истории пока самым непонятным остаётся факт, почему пост Серафимы Сапрыкиной об увольнении возник именно сейчас. История завершилась в конце декабря, все разошлись тихо и мирно. Не удивлюсь теперь, если ещё через месяц мы вдруг узнаем, почему она и из следующей школы ушла.

— Это из какой?

— В январе 2022 года она устроилась работать в 70-ю школу, но и оттуда уволилась через 16 дней. Серафима — живой и увлекающийся человек, но её проблемы связаны с тем, что школа живет по образовательным стандартам, по учебным планам и программам, а она хочет жить в соответствии с вдохновением. Это основной, можно сказать, мировоззренческий конфликт. Остальное — спекуляции, чтобы не обсуждать всерьёз, почему у неё не получается работать в школе.

— Почему она, по вашей информации, ушла из школы №70?

— Очень похожая ситуация: через две недели после начала работы тоже возник конфликт вокруг школьных правил, и она написала заявление.

Школа — консервативный институт, который, может быть, потому и существует так долго и успешно учит детей, что неукоснительно соблюдает правила.

Творческому человеку нужно либо принять эти правила и жить по ним — а они при всей строгости оставляют, тем не менее, большой манёвр для творчества. Либо, если по правилам жить не получается, нужно уходить на такое место, где четких правил нет. У Серафимы когнитивный диссонанс: ей нравится работать с детьми, заниматься творчеством, но не нравится жить по учебным планам и федеральным государственным образовательным стандартам.

— Когда поднялась медийная волна по поводу её увольнения из школы №168, вы вместе с комитетом по образованию начали проводить проверку. Скажите, с кем вы говорили и говорили ли с самой Серафимой Сапрыкиной?

— Лично я с ней не говорила, с ней общались коллеги из комитета. Поговорить с Серафимой удалось только сегодня (8 февраля) — вчерашний (7 февраля) день у неё был для комментариев СМИ. Поскольку её публичные высказывания абсолютно несправедливо смешивают с грязью всю петербургскую школу, важно было понять причину. И разобраться, почему вдруг школе объявлена война.

В своих комментариях в соцсетях она желала директору школы не хочу повторять чего (в соцсетях Серафима писала: «Я хочу, чтоб эта старуха вывалилась из окна, прости, господи». Это отсылка к произведению Хармса «Вываливающиеся старухи» — «Р»). Директор же даже сегодня очень жалеет девочку (имеется в виду уволившаяся педагог.— «Р»), которая в трудной ситуации осталась с маленьким ребенком, ей надо на что-то жить. И тогда, в декабре, уговаривала её не торопиться с решением. Серафима пошла искать другое место работы, думая, что в другой школе будет как-то иначе, а там тоже правила и программы. Во время разговора нам показалось, что она в растерянности, вероятно, не предполагала такого шквала обсуждений. Хотя в городе, пережившем блокаду, трудно было предположить какую-то другую реакцию [на эту ситуацию].

Давайте уточним: Серафима — не учитель и никогда им не была. Она работала в библиотеке и в музее. Это организация внеклассной работы. Но в школе даже для внеклассной работы всё равно существуют учебные планы и программы.

Тот классный час, теперь уже знаменитый, проходил во время урока истории. Тема классного часа во всей школе в этот день была посвящена битве за Москву. Но единственным классом, который почему-то вдруг стал обсуждать вместо этого поэтов Серебряного века, был тот, куда пришла Серафима. Хотя классные часы проходят в любой школе регулярно — и для темы обэриутов (группа, в которую входили поэты Хармс и Введенский.— «Р») точно можно было выбрать другой день.

Поскольку Серафима не является учителем, во время общения с детьми в классе обязательно остается педагог-предметник. Мне важно было поговорить с этим учителем, потому родители написали на мою страницу в соцсетях о впечатлениях их детей от этого классного часа. Десятиклассники рассказывали дома, что педагог-организатор «гнала депрессняк».

На следующем уроке учителю-предметнику пришлось отвечать на конкретные вопросы детей о Хармсе и Введенском, на которые не смогла или не захотела во время классного часа ответить Серафима. В школе №168 очень хорошо преподаётся история, дети привыкли к глубокой проработке материала, к работе с первоисточниками. И они не оценили подачу темы «на эмоциях», поэтому и задавали учителю вопросы про конкретные факты.

— Он тоже вынужден был нарушить учебный план?

— На любом уроке есть специально отведённое время для обсуждения темы предыдущего занятия. Так что от освоения основной программы этот педагог точно не отклонился.

— Министр просвещения Сергей Кравцов сказал, что Серафиму Сапрыкину нужно восстановить на работе. Вы предлагали ей это сделать?

— В школу она возвращаться не собирается — ни в 168-ю, ни в 70-ю, ни в какую-либо другую. Она четко написала об этом в своих постах. Вероятно, четыре неудачные попытки подряд всё-таки убедили её найти другое применение своим талантам.

— За эти дни, пока обсуждали историю с увольнением Серафимы Сапрыкиной, журналисты не раз обращали внимание на личность директора, 80-летней Светланы Лебедевой, которая руководит этой школой 30 лет. Вам не кажется, что ситуация выглядит так: директор, убежденный сторонник советской идеологии, запрещает репрессированных поэтов Серебряного века?

— Я сегодня (8 февраля) провела у Светланы Андреевны в кабинете два часа — жаль, что наше знакомство произошло при таких невеселых обстоятельствах. Конечно, для неё это стресс, её обвиняют во всех смертных грехах. Но она не позволила себе по отношению к Серафиме не то что ни одного плохого слова — она переживает, что девочка сама себя загнала в такую ловушку, из которой теперь надо как-то выбираться. Такая человеческая и педагогическая позиция меня сильно впечатлила. Серафима пишет о ней чудовищные гадости, а директор говорит: «Молодая, эмоциональная». Если Светлану Андреевну и можно назвать человеком старой формации, то только в том смысле, что она представитель прославленной советской школы, по которой сегодня все ностальгируют. И она — педагог до мозга костей, к тому же, историк, который хорошо понимает, через что пришлось проходить нашей стране в разные эпохи. Она мудрый и влюблённый в профессию человек.

— Раз вы и представители комитета поговорили со всеми участниками этой истории, то могли бы вы рассказать — какой, с вашей точки зрения, диалог происходил между Серафимой Сапыкиной и директором? Называла ли всё-таки директор Хармса и Введенского пособниками фашистов?

— Вся история про «пособников фашистов» выдумана от начала до конца. Весь рабочий разговор сводился исключительно к внеплановой замене темы классного часа. Серафима утверждала, что она согласовала замену с заместителем директора по воспитательной работе. Директор вынуждена была собрать нескольких людей, непосредственно отвечавших за организацию этого классного часа. Никто замену не подтвердил. Серафима отреагировала примерно так: «Почему я не могу делать то, что я хочу?» Потому что это школа, потому что есть правила. У меня чисто человеческое ощущение, что она просто не подготовилась к классному часу и рассказывала про Хармса и Введенского просто потому, что эту тему знает и может говорить без подготовки. Но это моё личное мнение.

Что в этой ситуации самое грустное? Темы «врагов народа» ни в каких школьных обсуждениях не было. У нас этой темы в петербургских школах в принципе нет давным-давно. Но именно она стала главной новостью в публичном поле.

— Минпросвету будете что-то отвечать на их пожелание?

— Мы всё время на связи. Я очень хорошо понимаю позицию Сергея Сергеевича Кравцова, он переживает, что несправедливое увольнение педагога — плохой сигнал для всего учительского сообщества. А его задача как министра — защищать всех учителей страны. И в этой ситуации он как раз исходит именно из интересов учителя с большой буквы, за что спасибо ему огромное.

— У вас не возникло ощущения, что эта ситуация стала показателем состояния общества? За эти дни были споры и про врагов народа, и 1937 год. Ситуацию стали комментировать политики из разных партий.

— Есть такая книга — «Русская модель управления». Она в том числе о том, что наше государство испокон веков находится в состоянии войны или готовности к войне. Во все времена наши обширные земли, наши леса, наши недра были всем интересны, поэтому постоянно приходилось обороняться. Вот и управленческие модели так или иначе вытекают из того, что мы всё время находимся в режиме мобилизации. Наверное, кроме управленческой, есть ещё и человеческая внутренняя мобилизация, и она, похоже, — наша выработанная столетиями национальная особенность. И у нас она мгновенно, без разогрева, включается, когда происходит что-то, что, как нам кажется, представляет опасность для нашей стабильности, будущего или личных планов. И только потом мы начинаем думать и анализировать. Что, собственно, и происходит в истории с Серафимой.

Фото: Закс.ру

В январе и феврале 2021 года в Петербурге на протестных акциях полицейские задержали рекордно большое число горожан — больше двух тысяч человек. Силовые ведомства Петербурга с такой нагрузкой не справились: задержанным приходилось ночевать в автобусах и на голом полу в отделах. Многие из них столкнулись с правоохранительными органами впервые. «Ротонда» публикует монологи петербуржцев о том, какими были условия содержания в отделах полиции и собираются ли они, пережив этот опыт, снова выходить протестовать.

Беседовал Александр Лисицын, специально для «Ротонды»

«Я просила отдать мои вещи — полицейские сказали, что сдали их в ломбард» 

Марина Мацапулина, 29 лет, отдел полиции №49, суд назначил трое суток ареста

31 января мы с другом стояли у ТЮЗа и ждали такси, до прибытия оставалась минута. Мимо бежала толпа «космонавтов», и один из них сказал: чего стоите, берите вот этих.

Два часа мы катались в автобусе от отдела к отделу: все они были переполнены. Привезли в отдел №49, изъяли все вещи, а тем, кто отказывался отдавать, угрожали «обезьянником». Пару девочек в «обезьянник» даже завели — они сразу передумали спорить.

До пяти утра мы сидели в небольшой комнате и ждали протоколов. Меня отвезли в суд, на заседании с протоколом я не согласилась: меня даже задержали не в том месте, которое там указано.

Весь оставшийся день я провела в 49 отделе. И только к вечеру меня и еще 13 человек посадили в микроавтобус и повезли в спецприемник на Захарьевской улице. Но там было битком, и все задержанные вместе с пятерыми полицейскими остались в автобусе. Я просила вернуть личные вещи, которые у меня изъяли, потому что всем остальным их выдали. Сотрудники ответили, что сдали мои вещи в ломбард.

К спецприемнику нас привезли в 23 часа. Полицейские спорили, куда нас везти: или обратно в отдел, или в Гатчину, или так и держать в автозаке. Часа через три в автобусе стало очень холодно. Там была вентиляция, полицейские пытались ее включить, но, кажется, она только грела ноги водителю.

В автозаке на улице мы провели всю ночь. Было очень тесно и неудобно. Сидишь, веки вроде бы закрываются, но заснуть не выходит. Лечь было невозможно, свободного места не было: в микроавтобусе было всего 15—17 сидений, вместе с полицейскими мы заняли их все. Только под утро одного человека увели, и его сосед смог лечь на два кресла.

Мы были не единственными, кто ночевал перед спецприемником в таких условиях: перед нами было еще автобуса три, за нами — еще несколько. Была даже «битва автобусов»: когда приезжал новый, наши полицейские выходили разбираться, чтобы мимо очереди никто не лез. Они сами хотели домой, и доходило чуть ли не до разборок.

Только к 9 утра нас выпустили из автозака и повели в спецприемник. В нем было гораздо лучше, чем в отделе полиции и в автобусе. Дали матрас, кормили, можно было покурить и почитать книгу.

Я много писала о политике в соцсетях и была к задержанию готова. Желание протестовать после полутора суток в спецприемнике и ночи в автозаке не отпало — наоборот, прибавилось мотивации. В спецприемнике на прогулке я общалась с другими задержанными девушками, у них такие же мысли — никакого страха, только злость на беспредел и беззаконие.

«Коснуться стен было невозможно: они были в каком-то говне и крови от убитых клопов»

Ангелина (имя изменено), 18 лет, отдел полиции №33, суд назначил 15 тысяч рублей штрафа. Вышла на митинг впервые

У меня не было цели идти на акцию протеста 2 февраля, в день суда над Алексеем Навальным, но я хотела посмотреть на действия полиции. Вела видеосъемку. В какой-то момент на нас с подругой побежала толпа людей, которых гнал ОМОН. Я тоже побежала, из-за угла выехал автозак, и нас туда упаковали. С нами была девушка, которая плакала и говорила, что полицейские при задержании ее душили.

Когда нас привезли в отдел полиции, мы поняли, что большинство оставят здесь на ночь. С меня полицейские сняли все украшения и шнурки, сопровождая процесс глупыми шутками из разряда «Доигрались, оппозиционеры».

В камере, куда меня посадили, было уже пять девочек. В нос ударил ужасный запах: это было похоже на что-то гнилое, какие-то грязные носки, протухшая еда — все вперемешку. Камера — примерно восемь квадратных метров. В ней стояла одна деревянная скамейка. Внутри нее был клоповник. Даже когда мы спали на полу, клопы все равно сильно нас кусали. Полная антисанитария — чувствуешь себя животным. Нас редко пускали в туалет, нужно было очень громко, настойчиво стучать в дверь, чтобы полицейские хотя бы подошли к камере.

Один раз нас выпустили из камеры, чтобы поесть: в комнате, куда мы сдавали на хранение вещи, стояли пакеты с бургерами от волонтеров. Некоторые упаковки были открытыми — может быть, еду из пакетов ели задержанные из других камер, но это не исключает того, что и полицейские могли что-то оттуда взять. (Ранее в ГУ МВД по Петербургу назвали информацию о том, что полицейские в отделе №33 съели предназначенную для задержанных еду, фейком. — Прим. ред.).

Мы вшестером старались ютиться на этой полутораметровой деревянной скамейке, спали по очереди — калачиком. Кто-то вообще почти все время стоял. Кто-то не выдерживал и ложился на голый — очень грязный — пол. Коснуться стен было невозможно: они были в каком-то говне и крови от убитых клопов.

Старались с девочками не терять присутствия духа, хоть и были уставшими и голодными — пели песни, перестукивались с другой камерой и даже играли в боулинг ботинками. Конечно, веселье быстро проходило: очень хотелось выглянуть в окно и подышать воздухом без смрада. Мы по очереди плакали и успокаивали друг друга, настолько сроднились за это время с девочками, что продолжаем тесно общаться до сих пор.

Спустя сутки с чем-то нас перевели в 51 отдел полиции, там было получше: дали матрас. Правда, когда правозащитники передали пакет с едой, полицейский кинул его нам со словами: «Жрите, свиньи».

Я немного боялась проблем в колледже, но наш профсоюз после задержаний заявил, что принимает любую нашу позицию и даже может помочь с адвокатом. Намерена и дальше выходить на митинги. До этого я про этот беспредел только читала, а сейчас увидела его сама, и моя цель — продолжать отстаивать свои гражданские права. 

«Полицейские сказали: рассказываешь три скороговорки — и мы тебя отпускаем» 

Дмитрий Бурылов, 24 года, отдел полиции №85, суд назначил 15 тысяч рублей штрафа

Меня задержали у ТЮЗа 31 января около 17:00, когда ко мне подошли журналисты и попросили об интервью. Отвезли в отдел полиции в Ломоносове.

Три часа я ждал очереди, чтобы дать объяснения полицейским. Они говорили, что чем меньше мы будем возмущаться, тем быстрее нас отвезут в суд. Но я возмущался: не согласился с написанным в протоколе, требовал, чтобы мне выдали его копию. В итоге меня и еще пятерых — они тоже возмущались — оставили ночевать в отделе.

Одним из последних, кого из отдела повезли в суд, был парень, с которым я подружился. Полицейские, молодые ребята, начали над ним глумиться. Ему сказали так: ты нам сейчас рассказываешь три скороговорки, и мы тебя отпускаем. Выглядело это не как издевательство, а как какое-то раздолбайство. Парень обрадовался, что его отпускают, начал вспоминать. Какие-то скороговорки ему не засчитали, какие-то засчитали, но в итоге отправили в суд.

Меня оставили ночевать в отделении полиции, отвели в камеру. Она была небольшая — два на два метра, я там был один. В камере была скамейка, я пытался поспать на ней. Но скоро в соседнюю клетку привели нетрезвого человека. Он бился головой об стены, орал и даже не мог контролировать свои естественные нужды — и так всю ночь.

На следующий день сотрудники несколько часов искали транспорт, чтобы отвезти меня в суд — все машины были заняты — и доставили на заседание только к 18 часам. За сутки я поел всего один раз (еду привозили волонтеры), но я практикую голодание, это мне помогло.

Задержание не отбило у меня желания протестовать. Наоборот, я стал писать о протестах и говорить о них с еще большей мотивацией.

«В автобусе был мужчина в крови, которого задержали в халате — он объяснял, что шел в магазин» 

Полина, 21 год, отдел МВД Пушкинского района, суд назначил 10 тысяч рублей штрафа

Меня задержали вечером 31 января. Я собиралась идти домой, вдруг налетел ОМОН — я, как и все, побежала. Как меня задержали, толком не поняла — но упала и сильно ударилась об стену головой и левым плечом. Кроме того, почувствовала удары дубинкой.

Было очень больно. К тому же, я раньше занималась спортом, и у меня уже несколько раз было сотрясение мозга.

В автобусе, куда меня отвели, был мужчина в крови, которого задержали в халате. Он объяснял полицейским, что шел в магазин.

Когда мы приехали в отделение в Пушкине, этого мужчину забрала «Скорая». Я сказала сотруднику полиции, что у меня болит голова и мне тоже нужна медицинская помощь. Он ответил: сейчас вызовем.

Боль была такая, что шли слезы. Я продолжала просить сотрудников вызвать «Скорую», мне снова пообещали. Около 18 часов позвонила в «Скорую» сама, но там сказали, что в отделение полиции вызвать медиков я не могу — только сотрудники вправе это сделать.

Где-то в 22 часа медики приехали, сотрудница «Скорой» спросила, поеду ли я в больницу. Я оставила это на усмотрение врачей. Но вышел сотрудник полиции в штатском и сказал, что госпитализации не будет: меня повезут в суд.

Заседание состоялось в час ночи. Поездка на такси до дома обошлась в 1800 рублей. На митинги в ближайшее время я не пойду: опасаюсь за свое здоровье.

«Мы смеялись: полицейские совершили ДТП и сразу же скрылись» 

Николай, 29 лет, отделы полиции №55 и №39, суд назначил 15 тысяч рублей штрафа

Меня задержали около ТЮЗа 31 января. В какой-то момент народ стали вытеснять с Пионерской площади. Я снимал на телефон плакаты, ко мне подошли со спины, взяли под руки и повели в автобус.

Автобус, в котором нас повезли в отдел полиции в Колпино, явно был не предназначен для того, чтобы возить задержанных: он был слишком широким для узкой подъездной дороги у отделения. Рядом были припаркованы машины. Водитель минут 15 пытался протиснуться, но все-таки чиркнул чей-то автомобиль — и поехал дальше. Мы смеялись: как же так, сотрудники правоохранительных органов совершили ДТП и сразу же скрылись.

В отделе нас посадили в актовый зал, принесли воду. Вместе со мной было около 30 человек. Среди нас был только один несовершеннолетний (его забрали родители), человек восемь были людьми за 50. Например, с нами был мужчина лет 70, искусствовед, книги пишет по импрессионизму — преподаватель СПбГУ.

Окон в зале не было, было темно. Кто-то сидел на стульях, те, кому их не хватило — прямо на полу.

Часа через четыре волонтеры привезли еду, приехал адвокат от правозащитной организации. С нас брали объяснительные — это затянулось еще на несколько часов.

К этому времени стали привозить еще людей — кажется, с Сенной площади — человек 70. Место в актовом зале закончилось, и их отправили на второй этаж, где они тоже уселись кто как: на стулья, на пол в зале и в коридоре. Отделение было переполнено, и часть людей — в том числе меня — перевезли в соседнее, где актовый зал был побольше. 

Я разговорился с полицейским, который составлял протоколы, речь зашла о поправках в Конституцию. Он внезапно сказал, что на него давили на работе, ему это не понравилось, и он проголосовал против. Его коллега пожаловался, что уже два дня не спал и не понимает, зачем вообще привозить протестующих в отделы — мол, погуляли бы и разошлись.

Ночью стали отпускать людей с протоколами. Правда, одну девушку вернули. Она рассказала нам, что уже села в такси, но подбежал сотрудник попросил паспорт. А потом сказал: «Это ваш твиттер?» Она ответила, что да — и полицейский, по ее словам, велел ей вернуться в отдел. В твиттере она описала историю, которая произошла в автобусе с задержанными: парень попросил открыть окно, потому что было душно, и попытался в него выпрыгнуть.

Спали мы там же, в актовом зале. Там стояли лавки вроде тех, что бывают в университетских аудиториях, но их было немного. Я попытался поспать на полу, но надолго заснуть не получилось. 

Около 15 часов на следующий день нас повезли в суд. После того, как судья закончила с официальной частью, она прочитала мне лекцию — говорила, вы же видели в интернете, что Навальный проводит митинги? Почему вы не прошли мимо? Почему стали снимать? Ходите по своим митингам, а я из-за вас не сплю!

Я не боюсь и дальше выходить на протесты. Я работаю в небольшом интернет-магазине, наш руководитель живет на Дальнем Востоке, где протестуют из-за ареста экс-губернатора Сергея Фургала. Он нас поддержал — сказал, молодцы, что вышли, я смотрел прямую трансляцию.

«Когда нас отпустили, мы несколько раз мылись и дважды перестирывали вещи — запах был стойкий» 

Евгений (имя изменено), 23 года, отдел полиции №1

Меня задержали в день оглашения приговора Алексею Навальному — 2 февраля — примерно в 00:30 в районе Площади Восстания. Моя девушка снимала видео, а я увидел толпу полицейских. Говорю: надо бежать, нас сейчас возьмут. Так и вышло. Девушка возмущалась, сотрудник ее грубо толкнул.

Нас завели в «бобик», но не в заднюю часть — там уже было битком — а в салон к ОМОНу. И сотрудники давай говорить: «**** [чего] вы тут делаете? Майдан сейчас устроите? ******** [уезжайте] на Украину, в Америку, там все это вытворяйте».

В отделе полиции нас — 12 человек — завели в комнату. Размером метров 7—10, два стола, одно окно и один шкаф. Там мы просидели до 6 утра. Начальник отдела был подчеркнуто вежлив — наверное, играл в «хорошего полицейского», а другой был как бы «плохим» — пугал, материл, говорил, что мы «черти» и «обезьяны».

В отделе было три камеры. Меня и еще семь человек отвели в одну из них. Там было грязно и воняло мочой. Когда нас с девушкой отпустили, мы несколько раз мылись и дважды перестирывали вещи, потому что запах был стойкий. Туалет — дырка в полу, тоже очень грязная, рядом — зубная щетка. Смыв не работал, вонь ужасная. Стены в камере каменные, вдоль них — скамейка буквой «П». Сидеть на ней неудобно, затекают ноги. Там можно было полежать, но только боком — слишком узко. На стенах — пятна крови.

Хотелось спать, я бросил на пол куртку и лег на нее. Остальные спали так же — правда, не у всех была куртка, и люди очень мерзли. Кто-то спал сидя, калачиком, обхватив колени.

Утром меня перевели в другую камеру — «к самому буйному», как сказали полицейские. «Самым буйным» оказался сотрудник ФБК Даниил Кен. Его задержали еще 23 января, суд уже отправил его под арест, но так как в спецприемнике не было мест, его посадили в камеру отдела полиции, хотя она для этого не предназначена. Он просто просил все делать по закону — дать ему постельное белье, завтрак, воду, позвать врача. Ему разве что налили стакан воды из-под крана, но он от нее отказался. От еды волонтеров тоже отказался — из принципа.

В общей сложности мы просидели в отделе 18 часов и ушли с протоколами. Перспектива получить наказание в виде ареста меня пугает не сильно. Не хотелось бы проблем с выездом за границу и с работой — но на работе и меня, и мою девушку поддержали.

Петербургский фотограф Владимир Троян 31 января снимал акцию протеста в качестве внештатного автора городской редакции газеты «Коммерсантъ». После этого, как утверждает фотограф, руководство военного государственного учебного учреждения, где он работал штатным сотрудником, попросило его написать заявление об увольнении по собственному желанию. «Ротонда» публикует монолог Владимира Трояна о том, почему он был готов освещать протест, несмотря на риск потерять работу.

Дисклеймер: герой публикации отказался назвать конкретное место своего трудоустройства, так как опасается последствий.

Примерно год назад, в ноябре, я устроился на работу в государственное военное учебное заведение — в медиаотдел, на должность фотографа. Дело было перед Новым годом, денег не было, как раз пандемия случилась — мне даже повезло, что я нашел эту работу и там осел. До этого я работал фотографом на фрилансе, брал частные заказы, а на постоянную работу решил устроиться для стабильного оклада, чтобы не волноваться — я все-таки не так уж молод. Но продолжал подрабатывать, снимая в качестве фоторепортера новости для городских изданий.

Где работать на окладе, мне было по большому счету все равно: нужна была работа, и она подвернулась, причем более-менее по профессии подходящая. Снимать надо было происходящие в учебном заведении процессы для сайта и для отчетности. Скучновато, конечно. 

Единственное, что мне не нравилось — очень маленькая зарплата у гражданских: в современном мире это издевательство. При пятидневной рабочей неделе платили двадцать тысяч в месяц — а когда я пришел, ставка вообще была семь тысяч. Подрабатывать съемками удавалось по выходным, иногда отпрашивался на неделе. Хотелось наладить контакт с новостными изданиями, чтобы зарабатывать съемками для них: это приносит гораздо больше удовольствия.

В последний рабочий день перед митингом, назначенным на 31 января, начальник медиаотдела — он военный — собрал всех сотрудников, кто снимает фото и видео. Сказал: «Все мы знаем, что 31 числа будет такое-то мероприятие в городе. Воздержитесь от посещения этого мероприятия. Лепите снеговиков во дворе, катайтесь на лыжах, а туда не ходите». И сказал, что могут последовать меры вплоть до увольнения.

Все молчали. Начальник на меня показал пальцем: «Вон Володя что-то уже там выкладывает!». А я выкладывал в инстаграм фотографию с предыдущего митинга, 23 января, на котором тоже работал: ОМОНовцы со щитами и бабуля перед ними.

Я предполагал, что начальство следит за моими соцсетями, но самоцензурой не занимался: я не придерживаюсь каких-то политических взглядов, я ни за тех и ни за тех, я фотожурналист, фоторепортер. Моя задача — это документация настоящей реальности. Знаете, как комментатор — когда матч комментирует, он же не болеет за одну команду, он рассказывает людям подробности игры. Поэтому у меня и не было даже мысли, что я приду и меня уволят. Ничего криминального в этом не видел.

Я говорю начальнику: так я же фотограф, я снимаю новости! Я же гражданский фотограф, это моя профессия. Я на это учился! Мне это нравится. Почему я должен сидеть дома, когда это часть моей жизни? Конечно же, я пошел.

Во-первых, это мой выходной день, и я что считаю нужным, то и делаю. Я же не участвовал в самом процессе, у меня не было плаката, не кричал ничего, не поддерживал никакую из сторон. Я работал как корреспондент, чтобы заработать себе на хлеб. У меня маленькая зарплата, я работал, чтобы отправить картинки, например, «Коммерсанту». 

После совещания я говорил с другим военным — тем, который курирует медиаотдел. Объяснил, почему я посещаю такие мероприятия: занимаюсь фотографией давно, зарабатываю этим деньги. Он, как мне показалось, отнесся с пониманием.

Идти или не идти освещать протест, сомнений у меня не было: я занимаюсь этим всю жизнь! Я же не военный, гражданский. Ерунда какая-то. Я точно знал, что я пойду. Я люблю съемку, я люблю адреналин, я люблю композицию, сложные ситуации, чтобы из них выходить. Это удовольствие. Это как сказать ребенку — не катайся на санках и не ешь конфеты. Понятно, что он пойдет кататься на санках и есть конфеты.

Что дело действительно может закончиться увольнением, я не предполагал. В конце концов, это моя профессия — рассказать людям, что происходит в городе. Протест — это не рядовое событие. Это исторически важное событие. 

Политические взгляды у меня такие: хочется, чтобы люди жили чуть-чуть лучше. Люди на митинге, которых жестоко бьют полицейские — это народ, которому мешают реализовать конституционное право на свободу слова и собраний. 

На акции протеста я работал, можно сказать, голышом: у меня нет жилета с надписью «Пресса», пресс-карта просрочена. Приходилось немного оглядываться назад, держать дистанцию от ребят с дубинками. Полнейшего погружения, как я люблю, не было — но что-то стоящее я снял. Страшно не было — это не первый митинг, который я освещаю.

В понедельник, как только я пришел на работу, меня встретил один из военных — тот самый куратор медиаотдела, которому я объяснял, почему освещаю протесты. Он с порога мне говорит: «И ***** [зачем]? Иди пиши заявление об увольнении». Я говорю: «Да легко». На эмоциях, конечно. 

Первой моей мыслью было нецензурное слово — но я умею в стрессовой ситуации не впадать в ступор и очень быстро принимать решения. Было, конечно, удивление, но быстро прошло. Читая новости о происходящем в стране — об арестах, беззаконии, нарушении прав — я подсознательно был готов когда-то столкнуться с несправедливостью, только не думал, что это случится прямо в понедельник. 

Мне принесли листок с ручкой, весь процесс занял минут пять, я собрал вещи и ушел. Коллеги были в шоке — никто не думал, что до этого может дойти, когда человек просто сходил на съемку по работе. Поддерживали меня, но возмущаться, отстаивать меня никто не стал.

Уже потом мне коллеги-фотографы объяснили, что надо было сражаться, не подписывать заявление по собственному желанию, а выбить из них компенсацию. Это моя ошибка. Но судиться я не собираюсь: силы неравны. У меня нет ни денег, ни нервов для этого.

Мне немного обидно, потому что вины я за собой не чувствую. Я исполнял обязанности, никого не подводил, был достаточно хорошим работником. Когда плюют в лицо — это неприятно и обидно. Но оправдываться, доказывать кому-то что-то, унижаться я не собираюсь.

Облегчения я не чувствую: работу фотографом найти сложно. С постоянной штатной работой у меня были возможности маневрирования, я точно знал, что за квартиру заплачу и булочку на обед куплю. А теперь такой уверенности нет. 

Абсурдно еще и то, как именно государственное учреждение со мной рассталось: должны же быть какие-то две недели отработки, какие-то компенсации. Об этом мне никто ничего не сказал, как будто это не государственное учреждение, а какой-то «Макдоналдс» или «Магазин 24 часа». Для меня военные всегда были всегда людьми чести: в моем представлении военный — это человек с иголочки, он всегда поможет… А сейчас этот образ немножко исказился, мнение поменялось. Было представление, что может быть, военные — не такие, как полицейские. Теперь они для меня встали на одну ступеньку с полицейскими.

Сергей Максимишин, фотограф, лечился от коронавируса в Мариинской больнице:

— Это был самый критический Новый год в моей жизни. В середине декабря я заболел камнем в почках и вызвал скорую, поскольку почечная колика — это очень больно. Меня отвезли в институт Джанелидзе (НИИ скорой помощи им. И.И. Джанелидзе — прим. ред.). Там я с этой коликой семь часов простоял у стены, потому что было огромное количество людей — всяких окровавленных, разбитых и так далее. Я понял, что без ковида я отсюда не уйду, потому что помещение огромное, еще больше — людей: больные, бедные. Это было мучительно. В результате, с камнем мне ничего не сделали, потому что они не делают плановых операций, а через пять дней я понял, что у меня ковид — пропали запахи и [появились] прочие симптомы. И еще я понял, что мне нужно сбежать из этой больницы, потому что она нековидная, а помереть от ковида не хотелось. Поэтому я никому ничего не сказал про ковид — я не понимал, что будет, если скажу.

Приехал домой с тем же камнем, с которым уехал, и стал искать, как бы мне попасть в какую-нибудь приличную больницу и не попасть в какую-нибудь истребительную. Нашлись добрые люди — знакомые знакомых, которые готовы были взять меня в Мариинскую больницу: я поехал туда и сдался.

Вполне приличная больничка, все было хорошо. Сначала я два дня лежал в коридоре. Причем смешно было — медсестры ходили и прям при мне вешали гирлянды. Я их сфотографировал и подумал: «Еще никогда мне не приносили кадры в койку». Вообще, когда болит, все равно, где лежать, но мне в коридоре было плохо, потому что рядом был буфет, и всякий, кто ходил в буфет, бил дверью по моей кровати. Но действительно не было мест — я бы мог включить свои связи и прочее и за счет популярности (Максимишин — известный фотограф, лауреат World Press Photo и других престижных премий — прим. ред.) добился бы преференций, но я не хотел этого делать — видел, что палаты переполнены. Но как только освободилось место, меня положили на коечку в палату. И вот тогда я даже пожалел про коридор, потому что в палате у меня собрались охотники и рыболовы, и меня сильно достали рассказы про убийство глухарей.

На Новый год я оставался там. Мы вчетвером в палате лежали-лежали и поняли, что надо что-то сделать. Без пятнадцати полночь повылезали из коек, я себе намазал бутерброд с паштетом, кто-то чай заварил. Сначала сказали: «Путина слушать не будем». Потом сказали: «Надо». Один дядечка очень трогательно поставил телефон на платочек с цветочками — и оттуда нам вещало. Мы прослушали, съели по мандаринке и пошли спать. Я себе включил фильм «Мимино» на планшете.

Большое счастье, что там не было телевизора! Это был бы ужас — я потом понял, что про убийство глухарей — это оптимальный вариант, потому что из других палат слышались крики «Сталин! Навальный! Сталин! Навальный!» Я не знаю, едины ли они были во мнении или спорили, я боялся влезать вообще туда. Если был бы телевизор в палате — у нас бы тоже так было. Я не ходил по другим палатам — не знаю, как они праздновали Новый год, салютов и криков не было. И у меня больше проблемы были с почкой, а не с ковидом. Рядом дядька лежал с высокой температурой — ну куда там праздновать? Очень много было лежачих и под кислородом. А ведь это не реанимация, а обычная палата, и не было совсем тяжелых.

Вообще там были странные вещи. Я насмотрелся — вариабельность типов в больнице существенно превышает их количество в моей жизни. Была больная, которая ходила по отделению в одном памперсе и считала, что у нее украли тапочки — ночью пробиралась к нам в палату и воровала у всех тапочки. Был дядечка, который пытался сбежать, и бабушка, которая себя не помнила.Я не понял — они с деменцией или на фоне коронавируса развивалась деменция. И с ними ничего нельзя было сделать, сестры где-то лаской, где-то строгостью загоняли их по палатам, но ничего плохого [об их действиях] я сказать не могу. Может, давали успокоительное, может, нет. Но, в целом, ничего драматичного — больница как больница. Сестрички были хорошие, были плохие, кололи [лекарства] регулярно, уход прекрасный, еда нормальная.

От ковида меня вроде как вылечили — отпустили и сказали, что мне нужно сидеть дома и встать на учет в местную поликлинику под наблюдение участкового. До участкового не дозвониться — я два дня звонил и плюнул, решил, что я просто буду сидеть дома, а потом сам сдам тест. Лекарства мне выписали — я их дисциплинированно пью. А про камень сказали, что он большой, нужно дробить лазером. Сейчас мне сняли риск потери почки и сказали: когда все успокоится, нужно будет повторно ложиться.

Александр Толстой, ИТ-журналист, лечился от коронавируса в инфекционном отделении на базе пансионата «Заря» и в больнице №40 в Сестрорецке:

— Началось все 21 декабря, когда меня разбила температура в 39,5°С, и я вызвал врача на дом. Тот взял мазок и прописал мне стандартное лечение от гриппа. Однако оно мне не помогло, и в последующие два дня мне стало хуже. Измученный жаром, я принял решение сдаться скорой помощи. Сначала я оказался в Репино, в «Заре» — уютном и тихом советском санатории, переделанном под ковидарий. Несмотря на новую схему лечения и чуткое отношение врачей, через несколько дней мне стало совсем трудно дышать — и ночью 29 декабря меня отправили в реанимационное отделение 40-й больницы уже в обнимку с кислородным баллоном.

Я пробыл там чуть больше недели. Сказать, что это были сильные ощущения — ничего не сказать. Реанимационный блок представлял собой коридор, разделенный на две части, всего на 12 пациентов. У каждого кровать с наклоном, мощный продув воздуха через нос посредством проточного увлажнителя, постоянный контроль сатурации и пульса. В полутора метрах от меня — пост медсестры, вокруг постоянно снуют доктора и санитары. Максимальное внимание и контроль. Мои соседи — мужчины 50–55 лет и пара женщин того же возраста. Все говорят по телефонам с родными и близкими, вечером вместе со мной ужинают вполне сносной диетической больничной едой.

Но вот наступает ночь, и мужчина справа перестает сам дышать... Это вовремя замечает дежурная сестра, и мужчину интубируют — ставят на ИВЛ. Я лежу на животе (так дышится легче) и изредка проваливаюсь в полусон. Просыпаюсь от шелеста черного пакета для трупов: мой сосед не справился, ИВЛ не помог. Ему пишут что-то зеленкой на ноге и заворачивают в пакет, затем сгружают на каталку и увозят. Наутро соседке слева становится лучше, ее переводят на реабилитацию. На ее место привозят пожилую даму очень тучного вида. Она постоянно чего-то просит: позвонить, воды, повернуться, позвонить... Быстро изматывает дежурную смену — в общем-то отзывчивых и добрых молодых девчонок. Дама верещит и отчаянно не хочет умирать. Через несколько часов ее тоже интубируют, но она остается в сознании и из-под маски продолжает о чем-то умолять. Тем временем умирает мужчина черезу одну кровать от меня, а через пару часов — женщина средних лет в конце палаты. Смерть забирает одного за другим вокруг меня. Сам я едва дышу, спать не могу — в голове панический страх остановки дыхания во сне.

После того, как меня влили вторую дозу плазмы с антителами, мне стало чуть лучше, я начал снова чувствовать запахи. Однако любое движение вызывало дикую одышку. 31 декабря мне удалось «раздышаться» и умолить главврача перевести меня из общей реанимации — вечером меня на каталке и все с тем же баллоном в руках увезли в изолятор [в том же отделении]. Там уже было поспокойнее, палата на двоих и отдельный туалет, который, впрочем, мне был недоступен из-за привязки к капельницам.

В новогоднюю ночь я еле дышал, спать все так же не мог. Дежурная медсестра поздравила меня с наступившим Новым годом и оставила на стуле рядом мандаринку. За окном гремели фейерверки, а в больнице остались только дежурные сестры и врач. Мне активно вкачивали лекарства через инфузор — прибор в течение пары часов медленно выжимает шприц с препаратом в катетер, а потом, когда шприц заканчивается, устройство начинает мерзко пищать. Тревожные кнопки не работали, помощь было никак не позвать. Мне пришлось научиться самостоятельно отключать инфузор, иначе терпеть тот писк было невыносимо. Система продува воздуха через нос тоже была не так проста и требовала постоянного увлажнения: к ней подключалась бутыль с физраствором. Когда она заканчивалась, увлажнитель начинал неистово пиликать (впрочем, не так мерзко, как инфузор). Отключать его совсем было опасно для моего дыхания, но зато я придумал как разорвать пустую бутыль и налить туда обычной питьевой воды — это заставляло аппарат успокоиться.

Непосредственно в новогоднюю ночь и следующие сутки дежурные смены начали меняться все чаще, каждый раз появлялись новые люди, которые видели меня в первый раз. У одной медсестры я выяснил, что в основное реанимационное отделение поступает огромный поток людей в предсмертном состоянии, и что дежурный персонал едва успевает сделать опись вещей и оформить документы, прежде чем эти пациенты умирают.

Время шло, но дышать мне все равно было как-то трудно. И тут 2 января пришел новый врач — веселый и добродушный дядька. Он шутил, подбадривал меня и вдруг заметил, что к моему увлажнителю все это время не был подключен кислород. То есть я дышал через канюли обычным атмосферным воздухом! Он быстро все поправил, и я тут же ощутил блаженство: свежий, насыщенный кислородом воздух! Примерно с этого момента я пошел на поправку. Появились силы вставать, делать дыхательные упражнения, заправлять постель и уже не зависеть от редко приходивших санитаров.

4 января я сам вышел из изолятора и сходил украдкой посмотреть, как там дела в реанимации (она была совсем недалеко). На всех без исключения кроватях лежали новые пациенты. Куда делись мои прежние соседи? Кто из них выжил, а кто — нет? Этого я уже не узнаю...

Вскоре мои показатели улучшились настолько, что врач-реаниматолог перевел меня из изолятора в обычную инфекционную палату в соседнем корпусе больницы. Худшее осталось позади! Я прошел по самому краю и выжил почти чудом. Все это время за меня переживали жена и дети, поддерживали старшая сестра, мама, друзья и близкие, за что я им очень благодарен.

Олег Чурзин, врач, работает во временном инфекционном госпитале, развернутом в павильоне №7 «Ленэкспо»:

— Я работаю 40 лет сосудистым хирургом Госпиталя для ветеранов. Естественно, доводилось встречать Новый год на работе. И вот выпало в условиях ковидной эпидемии быть на дежурстве. Кому-то все равно пришлось бы. На этот раз «выпало» мне. Ничего особенного в этом нет. Дежурство началось с боем курантов. В 00:00 подняли чай и кофе — и пошли в «красную» зону принимать поступающих пациентов. А пациенты, находящиеся на лечении, уже отдыхали. Когда болеют по-настоящему, большинству не до праздников. Все, кто вышел на дежурство, были — как говорят на флоте — «на вахте».

Денис Опул, врач-хирург инфекционного отделения клинической больницы Святителя Луки:

— Я до этого работал в экстренных стационарах, соответственно — давно не было Нового года, чтобы я не встретил его на дежурстве. Это уже пятый такой. Но я знал, куда иду. У меня пока нет жены и детей — могу сейчас свободно с больными работать.

В целом, это ничем не отличалось от предыдущих дежурств, только раньше я дежурил как хирург, а сейчас — как терапевт. Обычная рабочая смена, разве что дискомфорт [из-за защитного костюма] — никуда не выйти, ни попить, ни пописать. Мы на отделении собрались к полуночи, послушали Путина и пошли работать.

Салютов у нас не слышно, район заводов, вдалеке что-то грохало, но нам особо не мешало. В мужских палатах, где дедушки привыкли смотреть телевизор, — они тоже включили Путина и послушали его выступление. Но большинству было не до этого. Пациенты лежали на кислородной поддержке, спали. Из-за того, что у них проблемы со сном, они негативно реагируют, когда их кто-то будит.

В коридорах у нас лежат лихорадочные больные — такие, кому не требуется кислородная поддержка. В палатах (кроме единственной одноместной) — минимум по четыре человека. Пациенты изолированы, выходить никуда нельзя, они продолжительно находятся в замкнутом помещении с одними и теми же незнакомыми людьми (минимум десять дней). За счет этого психическое состояние становится такое — не очень. Плюс у них постоянная утомляемость: поход в туалет — уже подвиг. Люди часто спят, режим нарушается, еще и постоянная темнота — зима, Питер, световой день короткий. И самое главное — нехватка кислорода, гипоксия мозга. Все это меняет восприятие реальности. У нас в больнице психозов не было, только две совсем старенькие бабушки, которые стартово приехали ажитированные — мы в таких случаях зовем психиатра для медикаментозной помощи.

Больные в новогоднюю ночь поступали. Днем 31 декабря никого не было, а с семи вечера начали приезжать — последний пациент прибыл в половину двенадцатого. Большинство коронавирусных больных поступают вечером — по принципу: [затрудненное дыхание] мешает спать. Проблема коронавируса именно в том, что у него яркая манифестация. Если у кого-то болит живот или спина, это можно потерпеть до какого-то момента. Но если ты задыхаешься, становится страшно. Это инстинктивный страх.

Также на праздниках у нас лежала молодая женщина, которая родила летом. Ребенок проблемный — лечится в педиатричке. У нее положительный мазок [на коронавирус], а у него — отрицательный, соответственно, их разделили. И так как это инфекционное заболевание, она еще долго не сможет с ним увидеться. Грудной ребенок, для него это стресс.

Вера Григорьева, палатная медсестра инфекционного отделения клинической больницы Святителя Луки:

— Новый год в «красной» зоне и в обычной — совсем разные вещи. В плановом отделении остается мало больных — иногда за стол можно сесть, перекусить, отметить Новый год. А тут именно только работа — много больных, полное отделение и работаешь, как в обычный день.

У меня была смена с восьми вечера до восьми утра. Ничего новогоднего не чувствовалось, у нас не украшено — на третьем и первом отделении стоят елочки, а у нас на втором нет. Мы только по интернету посмотрели речь президента, и всё. Муж и ребенок у меня дома, я с семьей созвонилась, поздравила.

А больные никак не отмечали, спали. У большинства средне-тяжелое состояние. Когда я заходила в палату, слышала, что некоторые поздравляли родственников с праздником.

Марина Арсёнова

— Как вам пришла идея создать благотворительный проект психологической помощи?

— Был карантин, я сидел дома, и мне позвонил мой хороший друг и коллега — психиатр Александр Голов, который в итоге стал одним из координаторов проекта. Он предложил подумать о том, как помочь людям. Мы знаем, что во время масштабных кризисов — экономических или здравоохранения — ухудшается качество жизни у людей с ментальными расстройствами, растет количество суицидов, люди теряют работу, деньги — надо их как-то поддержать.

Александр Голов занимается современным доказательным психоанализом — то есть таким, который имеет научную базу: теории, исследования. Наука в этом смысле уже далеко ушла от Фрейда и Лакана. Научный подход позволяет сделать психотерапию в России более этичной и качественной.

Мы с ним стали изучать инициативы психологической помощи, которая оказывалась во время благотворительных миссий при крупных катастрофах: наводнениях, землетрясениях — в Северной Америке Африке и др. Мы изучили международные протоколы, выписали и адаптировали принципы ведения групп к России — и решили запустить проект.

Самой сложной частью была логистика — все организовать, найти специалистов, которые будут этим заниматься. Я лично никого не консультировал как психолог, а работал над созданием проекта.

— Как он был устроен?

— Мы подумали, что бесплатно консультировать людей в индивидуальном порядке тяжело для психологов. Поэтому лучше создать группы поддержки — 7-8 участников и 2 психолога, — где люди могли бы получать не психотерапию и лечение, а просто саппорт. И эти группы могли бы длиться 8-9 недель — мы рассчитывали, что карантин закончится к июлю.

Всего было 36 групп четырех видов. Рефлексивные, где люди могли просто поговорить о своих чувствах и получить поддержку. Медитативные: в них участники практиковали навыки осознанности по принципу «майндфулнесс» — это умение концентрировать внимание на чувствах, мыслях, ощущениях в теле. Были группы навыков — для тех, кто хотел научиться справляться со стрессом, тревогой и другими переживаниями. И были кризисные группы для людей с ментальными расстройствами, где работали только клинические психологи и врачи.

— Где вы искали психологов, которые были готовы работать бесплатно?

— Мы дали объявление, что ищем людей для помощи в новом проекте. Психологи проходили обучение у инструкторов — очень компетентных и продвинутых специалистов. Мы сразу решили так: обучение проводим для всех. Если вы хотите научиться, а потом сделать группу поддержки в своем проекте или у себя в «Инстаграме», — пожалуйста. Мы не заставляли людей работать у нас. А если уже человек хотел участвовать в проекте «Психология против короны», наши инструкторы проводили дополнительное собеседование — мы хотели убедиться, что специалисты, которые будут вести группу, не навредят клиентам. Потом психологи разбивались на пары и образовывали группы, которые запускались постепенно — несколько в начале апреля, другие — позже, потому что инструкторы еще доучивали психологов.

На протяжении проекта инструкторы курировали психологов-ведущих, и, если у них были какие-то проблемы, те могли помочь и объяснить, что делать. Мы подумали о том, что психологи, которые будут вести группы, начнут «выгорать», а значит, им понадобятся психологи для психологов — супервизоры. Отдельно мы сделали поддерживающие группы для психологов, потому что им же тоже было тяжело, они также переживали стресс.

— Инструкторы тоже работали бесплатно?

— Да. То, что инструкторы, у которых консультация стоит 5 тысяч рублей, а расписание заполнено на недели вперед, соглашались нам помогать, было широким жестом и честью для нас. В частности, одной из 14 инструкторов была Дарья Сучилина — потрясающая специалистка России будущего. Много лет на энтузиазме она занимается развитием качественного контента в России по тем видам терапии, которые у нас малоизвестны: «майндфулнесс», терапия сострадания и др. Она окончила университет Хопкинса, ездила учиться и в Лондон, и в США, много переводит для российского терапевтического сообщества.

— Кто ещё вам помогал в качестве инструктора?

— Ника Дмитриева, медицинский психолог. Она из Хабаровска, училась в Московском Гештальт Институте, МГУ. Она больше всех топила в проекте за то, чтобы делать клиническую группу: «Смотрите, как люди страдают, давайте запускать». И не боялась работать с очень сложными клиентами, потому что компетентна именно в клинической психологии и психиатрии.

Была инструкторка — и она же вела группы, — которая работала психологом в следственном комитете во Владивостоке. Она попросила не называть её фамилию. Она мне сама позвонила и предложила помочь. Сказала, что носит погоны, и у неё большой опыт, но ей интересен наш проект, потому что она собирается когда-нибудь уйти из следственного комитета. Несмотря на большую разницу во времени она присутствовала на всех созвонах, никогда не опаздывала. И группы свои тоже проводила примерно в 5 утра по Владивостоку. Мы у неё многому научились. Она как кризисный психолог давала советы по общению со сложными людьми, а такие были: например, человек в связи со своим состоянием болезненно реагировал на отказ в терапии.

— А были отказы? Как можно было попасть в группу в качестве клиента?

— У нас был бот в «Телеграме». Человек заполнял анкету. Затем психологи проводили интервью с потенциальными участниками, и уже определяли, в какую группу человек больше подходит, либо, возможно, он вообще не по адресу. Мы рассчитывали, что, если запустим рекламу бесплатных консультаций, будет много откликов, и туда попадут люди, которым мы никак не сможем помочь. Нам нужно было их отфильтровать.

— По каким критериями?

— Если человек агрессивный, манипулирует, матерится, угрожает. Или если психолог не видит в себе ресурса помогать — он же должен понимать, что будет вести эту группу 8 недель — клиента, с проблемами которого психолог не готов встретиться, нужно было либо перенаправить в другую группу, либо вообще сказать, что мы не сможем помочь. В этом был принцип полезности: сопоставить силы психолога и запросы человека, который обращается за помощью. Не было задачи всех подряд набрать и потом чтобы группа просто развалилась, из-за того, что, например, есть клиент, у которого тяжелая депрессия — ему срочно нужна помощь психиатра, а наша медитативная группа не принесет большой пользы.

— Ваши группы поддержки проходили онлайн. Участвовали только люди из России?

— Скажем так, люди, которые говорили на русском языке. Всего помощь получили более 250 человек. Проект охватил разные регионы: специалисты были из разных городов, они анонсировали у себя на страницах [в соцсетях], и их земляки участвовали. Новосибирск, Южно-Сахалинск, Тверь, Ростов-на-Дону. Были коллеги из Украины, инструктор из Киева.

— С какими проблемами обращались люди?

— У нас в рефлексивных поддерживающих группах было много людей с сильным страхом и непониманием, что происходит в стране. Были люди, у которых болели [коронавирусом] семьи. Были те, кто потерял работу или в таких «отпусках» — как сказал наш президент, «нерабочие дни с сохранением заработной платы». Но выражалось это в том, что людей не увольняли, а денег не платили. И многие переживали, как платить кредиты и что делать.

Было много случаев, когда люди писали в чат, чтобы попасть в наши поддерживающие группы, а при этом запросы были следующие: «Здравствуйте, у меня биполярное аффективное расстройство, пограничное расстройство личности, три суицидальных попытки — ну, так у меня всё в порядке, вот, режу себя, три года не выхожу из дома, вот хочу попасть на группы медитации, думаю, что мне это поможет».

— Это вы утрируете?

— Да, это такой общий собирательный образ. Но это были люди с тяжёлым состоянием, очень разрушенным — и они писали, что хотят на рефлексивную группу «подумать, почему мне так плохо». У нас же про группы были описания в духе: «Группа поможет разобраться со своими эмоциями» — человек говорил: «Вот, хочу разобраться». При этом у него каждый день селфхарм (преднамеренное повреждение своего тела — Прим. ред.) или РПП (расстройство пищевого поведения — Прим. ред.).

— И они никогда не обращались за помощью?

— Нет. Либо человек говорил, что когда-то состоял на учёте в ПНД (психоневрологическом диспансере — Прим. ред.), но сейчас нет.

В России существует проблема: условно здоровые люди (мы понимаем, что на самом деле здоровых нет — у всех есть какие-либо [психологические] проблемы) — они не ходят к психологу, а те, у которых есть психиатрические диагнозы, идут не к психиатру, а к психологу. Так почему-то сложилось, это связано с низкой осведомленностью людей о психологии и психотерапии [и разнице между ними], со страхом попасть в ПНД.

Ника Дмитриева занималась инструктажем клинических групп, могла взять какое-то количество людей с проблемами психиатрии в эти группы, и — это были самые забитые группы, самые сложные. Но мы не могли взять всех.

И у нас была задача, которую мы решали с инструкторами, — понять, что делать с этими людьми. Мы придумывали, как психологи должны ответить человеку так, чтобы хоть немного замотивировать его обратиться к психиатру. Нельзя было сказать: «Ваша проблема лежит за пределами психологии — это психиатрия». Надо было подобрать такие слова, чтобы человек не испугался, а обратился за помощью.

— Сколько было таких людей?

— Очень много: 25-30% из всех. Это вскрывалось на уровне чата или на уровне индивидуального собеседования. Выяснялось, что человеку нужна срочная кризисная помощь, психолог советовался с инструктором, высылал пакет контактов, куда он может обратиться. Если он называл свой город, и у нас была возможность, мы пытались найти психиатра там. Или просто хотя бы говорили про ПНД.

Мы также искали терапевтов для личной терапии — кто готов по социальному тарифу: 300-500 рублей за сеанс. Но бывали и ситуации, когда никак нельзя было помочь — человек говорил: «У меня нет денег, я не пойду в ПНД — мне поставят печать, а к частному [психиатру] тоже не пойду». И тут был крайний вариант, который существует в России: телефон доверия — он есть для детей и для взрослых. Там должны подсказывать и перенаправлять уже. Из этого объёма клиентов, до части — хотя бы тех, у кого есть финансы — всё-таки удавалось донести, что можно обратиться частно: в Москве есть Mental Health Center — научно-доказательная психиатрическая клиника, в Питере есть частные тоже. Либо кто-то находил своих коллег-психиатров, передавал. Это большая заслуга и побочный эффект проекта — что удалось людей распределить туда, куда нужно.

— Какие были отклики у клиентов, которых вы взяли в проект?

— Одно из главных достижений проекта — то, что люди, обратившиеся в проект, поняли, что им нужно делать. Часть клиентов была вообще не в курсе, что такое психология.

На итоговых интервью ведущие групп говорили, что было очень эмоционально и ресурсно для всех. Психологи познакомились с коллегами, завели контакты, получили новые навыки, а клиенты благодарили их за поддержку. Идея была еще и в том, что люди продолжат общаться, сохранят связи. Это же не терапевтические группы, здесь не было запрета на отношения и связи вне группы. Можно было скидывать друг другу рецепты блюд, смотреть вместе кино, знакомиться. У нас до сих пор функционирует чат, в котором находятся психологи, пожелавшие участвовать в проекте: более 150 человек. Мы обмениваемся ссылками, материалами. Малые чаты [психологов с клиентами] тоже до сих пор функционируют, кто-то помог найти кому-то работу, кто-то что-то подсказывал.

— Были ли сложности?

— Вообще организовать всё быстро и всех обучить — это очень сложно. Мы готовились к худшему: вдруг придут неадекватные клиенты, психологи не потянут — это был риск. Но нет, такого не случилось. Разве что в организационных моментах (кому-то забыли скинуть ссылку на Zoom, например).

— По сути, вы взяли на себя обязанности государства, которое должно было бы обеспечить граждан психологической помощью в трудный момент.

— Конечно! Так потому мы это и делали. У нас даже название такое «Психология против короны» — это игра слов, потому что государство оставило население без помощи.

— Какие у вас чувства по этому поводу?

— Усталость. Но особых чувств не было — я привык к этому, слишком давно вижу, что люди в России не имеют доступа к качественной психологической, психотерапевтической и психиатрической помощи, которая могла бы менять жизнь. То есть помощь существует, но это все очень неструктурированно. Скажем, в одном ПНД работает хороший психиатр, а в другом — человек, который выписывает афобазол и глицин при шизофрении.

— Это неподходящие препараты?

— Да, это «фуфломицины». Или [в ПНД и поликлиниках] есть бесплатные консультации, но каждый психолог проводит их на свой лад.

Проект «Психология против короны» мы создавали, ориентируясь на международные схемы и гайды. Это принцип всего, что мы делаем в «Чистых когнициях». Если мы пишем статью «Как бороться с прокрастинацией», то берем научную литературу и базу, а не придумываем из головы.

При этом внутри психологического сообщества есть сильное сопротивление доказательности, зарубежным протоколам. В тех же ассоциациях или вузах рассказывают про эзотерику, про духовность и какую-то чушь. Неясно, это связано с провластной повесткой или это убеждения и ценности специалистов, которые находятся на ключевых ролях в психологическом образовании. При этом, между тем, что происходит в психологии в России, и тем, как помощь оказывается в США, Канаде и Европе, — большая пропасть. Это тяжелая ситуация.

— То есть, даже если бы государство организовало психологическую помощь онлайн для населения во время пандемии коронавируса, — например, на базе ПНД — это был бы невысокий уровень?

— ПНД не может обеспечить людей в принципе даже качественной психиатрической помощью. Говорить, что они обеспечат психологической помощью население России, было бы слишком амбициозным.Я вообще считаю, что все, что сейчас хорошего существует в психологии и психотерапии, это результат деятельности энтузиастов, активистов, самостоятельных низовых проектов. Есть много талантливых людей, которые разделяют ценности доказательного подхода, выстраивают контакты с международным сообществом, остаются в научном методе. Они [понемногу] меняют контекст, но должно пройти время. Но в любом случае сейчас лучше, чем было десять лет назад.

— Будете ли вы повторять проект «Психология против короны» в том или ином виде?

— Нет. Мы не можем делать это вечно. Максимум мы готовы обучить специалистов или поделиться опытом организации процессов. У нас уже нет ни финансов, ни ресурсов. Это было очень тяжело.

— Как именно состоялась ваша инициатива с финансовой точки зрения?

— «Психология против короны» — проект полностью бесплатный для клиентов и неоплачиваемый для психологов. Никакой монетизации у него не было. Даже, наоборот, он требовал вложений — оплата Zoom, покупки книг на «Амазоне», подключение технических специалистов, которые делали афиши для постов. Это небольшие затраты, но тем не менее.

— А как финансово устроен проект «Чистые когниции»?

— Он существует на деньги, которые мы собираем на «Патреоне», плюс мы организуем образовательные курсы для психологов — и получаем процент.

— Когда вы создали проект «Чистые когниции»?

— Я начал заниматься им еще в вузе. Мне 28 лет, я окончил магистратуру РГПУ им. А. И. Герцена. Около года был волонтером в наркологическом центре — это связано с моим дипломом бакалавра. Увидев проблемы наркологии — а они очень похожи на то, что я рассказывал о психологии — я понял, что нужно пропагандировать доказательный подход в науке.

Тогда уже начался тренд доказательной медицины. Врач-невролог Никита Жуков создал «расстрельный список препаратов», стал много рассказывать о «фуфломицинах», о том, что медицина [в России часто] недоказательная, там много обмана, лжи и некачественной помощи. Я понял, что в психологии и психотерапии — то же самое. Это отсутствие качественной научной информации, очень сильная стигматизация ментальных расстройств, непрозрачные сообщества. Я решил оставаться независимым и не пошел работать ни в какое государственное учреждение. Развивал свою практику и проект «Чистые когниции», привлекал туда единомышленников.

— Чем ваш проект отличается от любой другой группы «Вконтакте» про психологию? Кто угодно может собраться, назвать своё сообщество просветительским и предлагать свои услуги. И как вообще найти профессионального психолога, когда нет общегосударственного стандарта профессии?

— Это очень хороший вопрос, и ответ на него прост: вы никак не определите, пока не узнаете по опыту. Человек может называть себя доказательным психологом, но по факту заниматься эзотерикой или попусту обманывать. Нужно смотреть не на то, что он заявляет, а на то, что он делает.Наша задача как популяризаторов — завоевывать внимание аудитории, чтобы у них в головах была качественная информация. И у нас есть список рекомендованных психологов «Чистых когниций». Такой же список есть у Никиты Жукова. Так как нет никаких критериев, как найти психолога, остаётся последнее — рекомендации. [Всё держится] исключительно на институте репутации.

Беседовала: Марина Арсёнова

Иллюстрация: Ксения Чапкевич

В Петербурге в COVID-госпиталях осталось всего 10% свободных коек. За прошедшую неделю в Петербурге госпитализировали 5 024 пациента с коронавирусом. «Ротонда» поговорила с врачами и сотрудниками больниц, где лечат больных коронавирусной инфекцией, о том, что сейчас происходит в стационарах и что изменилось по сравнению с первой волной. Медики жалуются на переполненные больницы, снижение зарплат и первые случаи повторного заражения коллег.

Галина (имя изменено), врач Госпиталя ветеранов войн:

— Наш госпиталь переполнен. Я такого до этого не видела. Заняты все места. На днях в реанимации пациенты лежали на каталках в коридоре, потому что тяжелых пациентов больше, чем коечная мощность реанимации. Врачи буквально выползают после дежурства. До этого, в первую волну, такого не было никогда. Очереди из скорых — привычная вещь. Пациентов нужно осматривать, на это уходит время, вот они и ждут своего времени в машинах скорой помощи.

Навскидку кажется, что к нам стали поступать люди моложе лет на 10 по сравнению с первой волной. Мы лечим всех, стараемся изо всех сил. Но если весной мы чувствовали уважение к себе, сейчас нас начинают ругать. Обыватели не понимают, что такое военно-полевой госпиталь — здесь нет персональной ванной комнаты, половину имущества растащили, ну и в попу никто не целует.

Морг у нас работает без выходных, в будни до ночи. Хотя смертность по ощущениям примерно та же. У меня тоже умирают пациенты. В эти моменты чувствуешь бессилие и бесполезность. Часто — трясет так, что до слез в палате.

Я помню очень многих умерших, иногда они мне снятся. Первую мою умершую пациентку звали Маша, я хорошо помню ее маму. Это было 15 лет назад.

Средств индивидуальной защиты хватает: перчаток мало, но есть, маски, костюмы, халаты, очки, шапочки – достаточно. Мыло для рук покупаем сами: от антисептика микробы дохнут сразу, но и забирают эпидермис в качестве боевого трофея, кожа на руках сохнет и шелушится. Аппаратов искусственной вентиляции легких нам привезли столько, что хватило бы на всю, например, Калмыкию. В «Ленэкспо» все тоже есть — там сейчас очень комфортные условия для работы.

По сравнению с первой волной сейчас у нас есть весьма четкое понимание, с чем мы имеем дело. Мы знаем, что делать. Стало проще морально и отчасти физически, нет лишней суеты. Только минздрав, комитеты и страховые активизировались и мешают нам работать, посещая нас с проверками. Перед каждой мы вместо работы бегаем по отделению и проверяем, на месте ли бумажные полотенца, везде ли протерта пыль и подобные вещи.

Сейчас в госпитале врачи уже начинают болеть по второму кругу. Знаю одного такого доктора, первый раз он переболел в апреле. По его словам, клинические проявления те же, но очаги поражения в другой части легких. У меня есть еще двое таких знакомых, если так дальше пойдет, скоро переболеем снова все.

Режим работы у нас остался прежний, как и в первую волну. Правда, в соседних отделениях людей сокращали летом, может быть, нагрузка у кого-то все-таки повысилась. С ноября у нас уменьшится зарплата процентов на 40 — из-за нового постановления о доплатах за лечение больных коронавирусом: теперь вместо [фиксированной] ежемесячной выплаты ее будут рассчитывать посменно. В сентябре нам урезали премию на 40% — имеют право, это прописано в договоре. За весну из госпиталя уволилось более 100 человек. Нагрузки давно превысили все возможности. Мы почти все на каких-либо стимуляторах — кофе, никотин, алкоголь, снотворные, антидепрессанты. А заменить нас будет некем.

Анастасия (имя изменено), медсестра Госпиталя ветеранов войн:

— Людей гораздо больше, чем в первую волну. На днях госпиталь был переполнен настолько, что не хватало каталок. Скорые не прекращались. Мы думали, что людей скоро на пол будем класть. Нам говорили, что людей надо положить, наши возражения [о том, что нет мест] не принимались. Но на следующий день людей перераспределили, кого-то отвезли в другую больницу, кого-то выписали.Главное отличие от первой волны — это, наверное, схема тестирования. Сейчас тестируют всех, кто поступает в стационар. В первую волну брали мазки в первый, третий и десятый день. Сейчас — при поступлении, дальше — по ситуации, в зависимости от состояния больного. Тестов хватает на всех, задержек нет, иногда приходят ответы в тот же день. Сейчас приемный, грязный, покой один, раньше было два — чистый и грязный, когда к нам еще привозили нековидных пациентов. Теперь люди только с подозрением на ковид к нам поступают. Врачей и сестер болеет меньше, потому что 90% переболели в первую волну. Работаем мы сутками. Если кто-то заболел, то мы работаем сутки через сутки, а не сутки через двое. Потому что иначе работать будет некому.

Ирина (имя изменено), медсестра больницы №38 имени Семашко:

— К нам везут пациентов с юга города: Купчино, Пушкин, Колпино, иногда даже из центра. Загруженность такая, что койка стоит свободной всего 15 минут. В приемном отделении в смотровой по закону не может находиться более трех пациентов, поэтому на улице образуется очередь из скорых. Эта проблема была и осталась постоянной. В среднем в в течение дня в очереди стоит от трех до девяти машин. Иногда пациенты ждут так по несколько часов. Тестов у нас хватает, результат приходит в течение двух дней. Средств индивидуальной защиты тоже достаточно, но выбора никакого: то очень большие приходят, то наоборот очень маленькие. Я хожу и утопаю в этом комбинезоне, потому что у меня небольшой рост. Костюм везде цепляется, наступаешь на него, иногда рвётся. Шлюзы (переходы из грязной зоны в чистую) у нас после первой волны не убирали, видимо, сразу были готовы к осени. Но условия для персонала как были ужасающие, так и остались. После «красной зоны» нужно пройти санпропускник, снять костюм, пойти в душевую, в которой течёт по полу холодная ржавая вода. После – мокрым добежать до комнаты, где мы переодевается и получаем новые СИЗы. Мои коллеги в последнее время все больше заболевают сами — в первую волну переболели еще не все.

Олег (имя изменено), сотрудник Покровской больницы:

— Наша больница переполнена. При первой волне такого не было. Люди, конечно, и тогда лежали в коридорах, но их было меньше. У нас 577 коек, а сейчас лежат больше 700 человек. Весной пациентов было больше нормы всего на 50 — 60 человек. Многие помещения, которые весной еще использовали по прямому назначению, сейчас переделали под палаты: например, комнаты для врачей. Остановить прием пациентов мы не имеем права, комитет по здравоохранению просит нас заполнять все койки, которые есть в больнице, даже если они стоят в коридоре.

Если говорить о персонале больницы — не о врачах, а именно о технических специалистах, то из них никто работать не хочет: непонятно, заплатят им в случае заражения коронавирусом или нет. Все ходят с осторожностью на работу, красную зону стараются обходить.

СИЗов в больнице выше крыши. В коридорах лежат коробки — двадцать, тридцать коробок в каждом отделении. Но не все врачи носят их: те, кто уже переболел, не пользуются средствами защиты. Это, конечно, неправильно. Администрация пытается с этим бороться — выпустили даже бумагу о том, что нужно обязательно проходить санпропускник при выходе из красной зоны. Представьте, вышел медбрат из красной зоны, не переоделся, не помылся и вынес на своей одежде вирус.

Смертность выросла, по моим наблюдениям, значительно: если раньше умирали по несколько человек в день, то теперь бывает, что человек 20 за сутки умирает, и молодые тоже. Но в основном это те, у кого есть сопутствующие болезни.