...

Лужа крови расползалась медленно, вязко, пропитывая пыльную почву. Она казалась неестественно темной на фоне серого бетона. Вокруг — тишина, почти оглушающая после недавнего грохота битвы. Или, возможно, это просто шум в ушах Изуку наконец стих, оставив его в покое.

Сознание плыло. Перед глазами мелькали пятна — серые, сизые, тревожно-багровые. Где небо? Где обломки? Он не понимал. Левая рука — была ли она вообще? Он ощущал лишь онемение, тяжелое, как свинец, распространявшееся от плеча до кончиков пальцев, которых больше не было. А в правом боку — острая, колющая точка, пульсирующая в такт сердцу. *Тук-тук.* Каждое сокращение мышцы отдавалось во всем теле белым шумом.

Ноги он не чувствовал вовсе. Их придавило чем-то колоссальным, и эта потеря чувствительности пугала даже больше, чем боль. Он был зажат, как насекомое в янтаре, но в груди, под ребрами, разливалось странное, почти светлое спокойствие. С друзьями все хорошо. Эта мысль была единственным якорем.

«Позорная смерть», — шепнул кто-то на задворках сознания, чей-то чужой, холодный голос.
«Герой должен жить».
Изуку едва заметно дернул уголком губ. Ему не было стыдно. Он не был героем, который боится провала. Он был героем, который просто закрыл собой путь тьме.

...

«Кажется, поднялся ветер».

Воздух стал резким, пропитанным гарью и сырой пылью. Изуку вдохнул, и в легкие попала пыль, вызвав хриплый, болезненный кашель, от которого боль в боку вновь дала о себе знать.

Где-то вдалеке слышались приглушенные крики. Кажется, герои все ещё сражаются со злодеями. Но это было уже не столь важно. Важны были только люди, которых он защитил. И Каччан. Мысль о нем всегда была как ожог, но сейчас она грела.

Вдруг тишину разрезал крик.
— Деку!

Голос был срывистым, почти безумным. Изуку не удивился. Он лишь поморщился — слишком громко.

— Деку! Твою мать!

— Каччан?.. — выдохнул он. Имя прозвучало тихо, почти как стон, приглушённо в порывах ветра.

Кацуки появился в поле зрения рывком. В его руках был телефон, экран которого дрожал, как и его пальцы. Он что-то кричал в трубку — сбивчиво, яростно, — пока не отшвырнул его куда-то в сторону, словно тот был бесполезным мусором.

Кацуки рухнул на колени рядом с ним. Его глаза, обычно искажающие уверенность, сейчас метались по телу Изуку, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Когда взгляд Кацуки упал туда, где должна была быть нижняя половина тела Изуку, он замер. На секунду его мир перестал вращаться.

Кацуки сорвал с себя верхнюю часть костюма. Движения были нервными. Он прижал ткань к ране, и Изуку вскрикнул — коротко, сдавленно.

— Каччан... больно... — слова давались с трудом, каждый слог требовал усилий, будто он пытался поднять валун.

— Деку! Не смей умирать, чёртов задрот! — Кацуки давил на рану, его лицо было искажено гримасой, которую сложно было назвать яростью. Это был чистый, неприкрытый страх.

— Я... — Изуку попытался сфокусировать взгляд. Перед глазами плыли радужные круги.

— Я тебе не позволю! Не смей отключаться!

На щеку Изуку упало что-то горячее. Капля. Еще одна. Он с трудом приподнял дрожащую руку — каждое движение давалось как сквозь толщу воды. Кончики пальцев коснулись кожи Кацуки, нащупали влажную дорожку.

Каччан плачет?

Изуку провел большим пальцем по щеке парня, стирая слезу. Его кожа была огненной, полной жизни.

— Я... рад, что ты в порядке, — прошептал Изуку, и это было правдой. Самой чистой правдой из всех, что он когда-либо произносил.

— О себе побеспокойся, придурок! — Кацуки подался вперед, его лоб уперся в лоб Изуку.

Изуку улыбнулся. Улыбка вышла кривой, слабой, но искренней.
— Знаешь, Каччан... ты и правда невероятен.

Слова прозвучали так, словно прошли 7 кругов через старое радио. Он хотел сказать больше, хотел заполнить эти последние минуты чем-то значимым, но голос подводил. Кацуки наклонился еще ближе, его дыхание опаляло губы Изуку.

— Изуку... Потерпи. Еще немного, — умолял Кацуки. Его голос, всегда такой властный, сейчас дрожал.

Туман начал поглощать всё вокруг. Но в центре этого тумана был Кацуки. Изуку потянулся вперед, преодолевая агонию. Ему нужно было это последнее касание.

Губы Кацуки оказались на вкус горькими — соль, кровь, пепел. Но внутри Изуку разлилось тепло. Поцелуй был странным, поверхностным, лишенным техник, но полным отчаяния.

Изуку отстранился первым, обессиленный. Слёзы Кацуки лились потоком, они казались бесконечными, затапливающими весь этот умирающий мир.

— Изуку!.. — Кацуки смотрел на него, и в его взгляде смешались все эмоции мира: горе, ужас и что-то, напоминающее благодарность.

— Стань лучшим героем, Каччан, — прошептал он, и в голосе прорезалась сталь, совсем не вяжущаяся с его состоянием. — Спаси тысячи жизней... И не смей... не смей умирать, пока не...

— Это ты не смей умирать! — взревел Кацуки, сжимая его ладонь так крепко, словно пытался удержать его здесь еще немного.

В глазах рябит, Изуку уже не видит и почти не слышит, что ему говорят. Тепло руки, сжимавшей его, постепенно угасало.
— Мы ещё встретимся, Каччан... А пока я буду ждать тебя. Не торопись, я прожду столько, сколько нужно...
— Деку!

Дальнейшие слова утонули в пустоте. Тьма накрыла сознание, и рука, которую Кацуки так сильно старался удержать в своей, безвольно обмякла. Но он всё ещё сжимал её, отказываясь принимать очевидное.

— Деку!

Тишина, последовавшая за этим, была хуже любого взрыва. Она давила на барабанные перепонки, заполняя собой всё пространство вокруг. Кацуки тряс его — сначала слегка, проверяя, не притворяется ли он, а потом с нарастающим, почти животным отчаянием.

— Хватит, Деку! — голос Кацуки сорвался на визг, полный такой боли, что окружающий мир, казалось, должен был треснуть по швам. — Ты не можешь вот так просто... Не смей!

Он вцепился в плечи Изуку, пытаясь расшевелить его, заставить вдохнуть, открыть глаза, огрызнуться в ответ на его грубость. Но голова Изуку безвольно качнулась, каждым движением напоминая безжизненную куклу.

Холод. Он начал расползаться от тела Изуку, просачиваясь сквозь пальцы Кацуки, въедаясь в его кожу. Это было неправильно. Изуку всегда был теплым, даже когда злился, даже когда был на грани. Это тепло было постоянной величиной в жизни Кацуки, его личным солнцем, которое теперь стремительно угасало.

Бакуго злится, он в бессилии говорит обидные слова, злится еще сильнее, но абсолютно ничего сделать не может - Изуку все равно. Теперь уже точно все равно. Он повзрослел - ничего не осталось от того юного мальчишки, вчерашнего школьника, который готов был довериться каждому, кто скажет ему доброе слово. Теперь он спокоен, холоден и вежлив когда разговаривает с Кацуки, а ему хочется видеть на его лице хоть какие-то эмоции. Поэтому он говорит обидные слова, припоминает прошлое, говорит что Деку совершенно не поменялся, как был глупым и не красивым, так им и остался, сравнивает его с намного более красивыми и успешными людьми.

По его словам, Деку был совершенно некрасивым (что в общем-то было неправдой) и абсолютно неуспешным. А в этом он попал в точку. Без собственного жилья, без хорошей работы и с разбившимися мечтами… Чем это похоже на успех?

Прежний Изуку расплакался бы после таких слов, а сегодняшний лишь молча смотрит, спокойно и холодно. В его глазах не отражается боль, слезы и скорбь. А Бакуго чувствует ненависть к самому себе. Упустил в прошлом, а теперь приходится видеть его каждый день. Когда Мидория был влюбленным парнем, то быстро стал ему не нужен. Сейчас же Бакуго чувствует, как сильно нуждается в нем - чуть не задыхается при виде Изуку.

- Я нашел другую работу, мы больше не будем видеться. - спокойный голос ранит и разбивает душу на осколки, а ведь когда-то он обращался к нему с любовью и радостью. - Больше не буду мозолить тебе глаза.

Разве не этого хотел Бакуго когда говорил ему все эти обидные слова? Нет! Конечно нет! Он просто хотел увидеть на его лице хоть какие-то чувства - пусть боль и злость, лишь бы не смотрел так равнодушно. Ведь Кацуки так и не смог его забыть - все его временные дружки были ветреными, да и интересовали их только деньги его родителей, а Деку… Он всегда был другим, настоящим... Ранимым, смешным, искренним... Кацуки уверен, он и сейчас такой, просто… Просто уже не для него. Поэтому и злится.

- Что?.. Нет! Послушай… - Бакуго в панике замолкает пытаясь подобрать правильные слова. Но существуют ли они вообще - эти правильные слова? - Я не хочу, чтоб ты уходил... Точнее хочу, но… Стой! Черт, я не это хотел сказать…

Изуку никуда не уходит, лишь смотрит на него своими пустыми глазами.

- Я не хочу, чтоб ты уходил. А говорил все это только потому что тяжело тебя видеть таким, понимаешь? Ты стал другим, еще красивее, а я все вспоминаю, как мы в детстве каждый день проводили вместе… - Бакуго никогда не делал комплименты и не признавался в любви, сейчас он запинается, говорит сбивчиво, не может найти нужных слов. - Де.. Изуку.. давай все вернем.. Вернем нас...

- Я давно на тебя не злюсь Каччан - Мидория немного улыбается в ответ на сбивчивое признание, но улыбается не как другу или возлюбленному, а как постороннему человеку, как своему прошлому. - Давно перегорел. Было и было… И возвращать ничего не хочу. Между нами и не было ничего.

Точно такие же слова Бакуго сказал Изуку, когда уходил от него, только тогда он намеренно хотел сделать Изуку больно, а сейчас он просто говорил правду.

- Ты же любишь меня, любишь!
- молодой человек в отчаяние кричит на парня, и тот отшатывается. Бакуго же снова виновато смотрит на него. - Прости.. Прости пожалуйста, я не хотел…

- Ничего. Я понимаю. Каччан, я был молод и глуп, да влюбился, но для настоящей любви нужно куда больше времени. Да и влюбился я не в тебя, а в образ идеального человека, пример для восхищения, которого придумал у себя в голове - Изуку мягко и снисходительно улыбается, словно маленькому ребенку.

И уходит. Кацуки хочет его остановить, хочет сказать, что готов стать для него тем самым идеальный человеком, но вместо этого просто стоит на месте, смотря ему вслед. Он хочет быть с Деку, но ему это больше не нужно.