Анастасия Сечина, 28 августа 2022

Когда оправдана анонимность персонажей публикации? Всегда ли надо идти навстречу героям, если они хотят быть анонимными? Или это касается только ситуаций, когда публичность влечёт угрозу для жизни / здоровья / свободы? Спросили об этом коллег и публикуем ответы.

Поводом для разговора про анонимность послужила одна из публикаций в рамках цикла «Право на город». Саша Александрова, автор расследования про самострои в Якутске, жаловалась на то, что все герои её публикации согласились на разговор только на условиях анонимности.

Из-за неготовности говорить открыто, чувствуется отсутствие людей, возникает ощущение, что проблема обезличена. Мы пытались уговорить. Они отвечали, что город маленький, они бы не хотели светиться в проблемной публикации. Плюс — опасались, что публикация помешает в коммуникации с властями.

Мы провели опрос про допустимость анонимности в телеграме и фейсбуке. Его сложно назвать репрезентативным — в целом, участие приняли 66 человек — но опрос показал: среди журналистов немало тех, кто считает анонимность оправданной в любой ситуации, когда этого хочет герой — так как герою виднее.

«Мне кажется, это право героя — быть анонимным. Моё глубокое убеждение: у журналиста и журналистики нет миссии „спасать“ кого-либо. Мы видим проблему, несправедливость или нарушение прав и пишем про это. Да, хорошо, когда у проблемы есть живой герой Вася с именем. Но от того, что Вася боится публичности, проблема не исчезнет», — написала в комментариях журналист из Перми Ольга Седурина.

«Я считаю, что анонимность играет против материала в первую очередь в глазах журналистов. Особенно, если есть объяснение, чего боится источник — в глазах читателя этого достаточно. В глазах людей, принимающих решения — тоже. Таков мой опыт. И да, я рассматриваю медиа как сервис, а хороший сервис — всегда надёжный партнёр, который думает о потребностях и болях клиента. В том числе, думает о том, как бы его не подставить», — поделился мнением главред Зеленоград.ру Александр Эрлих.

Мы попросили комментаторов и ещё двух журналистов, которые придерживаются иной позиции, ответить на наши вопросы про анонимность.

Александр Эрлих, главный редактор издания Зеленоград.ру: «Первостепенное значение имеет польза для аудитории»

— Анонимность персонажей оправдана, если информация или мнение нужны для материала, имеют ценность сами по себе, безотносительно ФИО и других персональных данных источника, которые позволяют его идентифицировать. В этом случае автор или редактор должны сделать всё возможное, чтобы информация попала в публикацию. В частности, если это требуется, предоставить гарантии конфиденциальности. Далее вступает в действие статья 41 закона о СМИ — «редакция обязана сохранять в тайне источник информации и не вправе называть лицо, предоставившее сведения с условием неразглашения его имени».

То есть первостепенное значение имеет польза для аудитории, а не мотивы героя.

Это относится ко всем — к источникам, героям. К экспертам тоже относится. Разумеется, при условии соблюдения «гигиены» — проверки достоверности, проверки конфликта интересов, проверки наличия экспертного знания по рассматриваемому вопросу у эксперта, адекватного представления аудитории этого анонимного героя / источника / эксперта.

Убеждён, что анонимность не вредит публикации, если выполняются два требования:

1) информация / комментарий / мнение / рассказ достоверны, весомы и имеют для читателя ценность сами по себе, вне зависимости от того, названы ли персональные данные источника / героя / эксперта;

2) читателю адекватно объяснили (или мы уверены, что читателю понятно из контекста), почему необходима анонимность.

Анонимизация неоправдана только в том случае, когда информация, полученная от персонажа, лишается ценности для читателя в случае сохранения анонимности.

Ольга Седурина, журналист издания ProPerm: «Мой главный принцип — „не навреди“»

— Если герой или один из героев публикации аргументированно просит об анонимности, то в большинстве случаев эта просьба оправдана.

Безусловно, открытые лица в любых конфликтных и проблемных темах важны. Так проблема получает человеческое лицо. Но если это лицо будет ещё более ущемлено после публикации, то это более значимо. Для меня.

Мой главный принцип — «не навреди». Особенно, если речь идёт о каком-то нарушении прав группы людей. Важно вскрыть проблему, показать её публиично, а не заставить самого Васю Пупкина стать публичным и оказаться под ещё большим ударом — коррумпированных чиновников, лоббистов от бизнеса и т.п. То же самое — если речь идёт о защите прав малых групп (ВИЧ+, онкопациенты и т.п.). Здесь важно ещё и то, что они ещё более уязвимы — после раскрытия тайны диагноза человек может стать изгоем для общества.

Также считаю допустимой анонимность источников. Они важны, поскольку на условиях анонимности достоверные собеседники становятся источником часто скрытой информации. А дальше уже вопрос профессионализма — подтвердить или опровергнуть эту информацию в публичном источнике. А вот анонимность экспертов считаю, скорее, недопустимой.

Если в публикации есть только анонимные герои, источники и эксперты, значит, её не нужно публиковать. Если наряду с анонимными героями есть открытые, и материал уравновешен, выверен в разных источниках, то анонимность нескольких персонажей не влияет на достоверность текста.

Считаю, что анонимость неоправдана, когда мой собеседник — единственный герой сюжета или интервью. А также в ситуации вроде «Я пошёл в суд бороться с несправедливостью, случившейся со мной, но имя моё не пишите». В таком случае, скорее, откажу во взаимодействии, потому что в 90% случаев, по опыту, это попытка использовать СМИ в своих интересах, а не попытка решить некую социальную проблему. То же самое касается предполагаемого преступника, совершившего преступление против личности (убийство, насилие), когда он хочет высказать своё мнение.

Читайте также. «Объективность — самая тонкая деталь в нашей работе». Журналисты отвечают на наивные вопросы о нейтральности

Лидия Симакова, журналистка, сотрудничает с изданиями, заблокированными в России (Томск): «Главная задача — сделать так, чтобы читатель поверил герою»

— Я предлагаю человеку анонимность, когда ему реально угрожает физическая опасность или уголовное преследование. Например, если мы говорим с жертвой домашнего насилия, мы не будем называть её имя и показывать лицо. Недавно выпустила материал, он был полностью анонимный — я разговаривала с подругой, которая на тот момент находилась в Энергодаре (украинский город, серьёзно затронутый военными действиями — прим.ред.). Она журналистка, уже тогда скрывалась, и если бы она сказала своё имя, её бы нашли.

Другой пример — у меня был материал про пытки в рехабе (реабилитационный центр для наркозависимых — прим.ред.), и часть ребят согласилась говорить анонимно. Им уже ничего не грозило, но они боялись стигматизации — узнают на работе, дома, ещё где-нибудь. Им в рехабе давали обидные клички, и реальное имя человека в материале я заменяла на эту обидную кличку. Стигматизация тоже опасна. Если мы пишем про человека с ВИЧ, человека, употребляющего наркотики или человека гомосексуальной ориентации, то стигматизация может вызвать ненависть и привести к физической расправе. Вспомните историю с рекламой «Вкусвила», в которой участвовала однополая пара: люди рассказали о себе, и им пришлось свалить из России.

А вот когда человек обращается с проблемой... Например, ему нагрубили в магазине или он не может получить жильё. Тогда анонимность не нужна. Человек обратился за помощью, личность поможет получить эту помощь. Я не понимаю ситуации, когда люди хотят рассказать о проблеме — например, о том, что не могут получить жильё — но просят сохранить анонимность, потому что «боятся испортить отношения с администрацией». Так худшее уже случилось. Вы не можете получить своё жилье. Куда уж хуже.

У нас была похожая ситуация — когда выпусники детского дома не могли получить положенное по закону жильё, и один из героев попросил об анонимности. И там мы всё-таки пошли навстречу, потому что деанонимизация подставляла не только его, но и коллектив учреждения, в котором он находился после совершеннолетия, хотя не имел на это права. Я сфотографировала его издалека, без лица. Даже когда я сохраняю анонимность персонажа, то стараюсь сделать какие-то фотографии, чтобы показать реальность происходящего — сделать фото со спины, фото рук.

Если я расскажу историю, и человек не посочувствует моему герою, скажет — вы всё придумали, какой-то непонятный дядька или тётька чего-то нарасказали, а вы опубликовали — значит, моя работа будет неэффективной.

Я хочу, чтобы моя работа была эффективной. Моя главная задача — сделать так, чтобы читатель поверил герою. Анонимность серьёзно снижает доверие.

Евгения Сибирцева, журналист, редактор (Вологда): «Анонимность снижает важность проблемы»

— Здесь есть три аспекта. Во-первых, анонимность делает проблему не такой значимой, снижает её важность. Когда обращение анонимное, напрашивается вывод, что, видимо, не так уж это и волнует людей, раз они не готовы рассказать от своего имени. Во-вторых, анонимность снижает доверие к тексту, ведь так можно написать о чём угодно.

И в-третьих, явление массовой анонимности (в СМИ, в соцсетях) мешает развитию гражданского общества. Когда люди постоянно видят в СМИ анонимные обращения, они начинают ошибочно думать, что так можно решать любые проблемы — то есть не самому, а через СМИ и анонимно (а в реальности проблемы так, наоборот, не решаются!). Они забывают, что в каждой сфере есть специалисты, которые ответственны за решение проблемы, и что сначала нужно обращаться туда, а уже потом можно в СМИ.

Мы давно наблюдаем негативные последствия того, что многие люди не хотят решать свои проблемы в рамках закона, неанонимно — проблемы так и остаются, люди их просто терпят.

Меня как-то, несколько лет назад, знакомый учитель укорял за то, что мы, журналисты, не пишем о нехватке учебников в школах (на самом деле, писали). Я его в ответ спросила, почему они не рассказывают СМИ об этом, ведь, чтобы написать о проблеме, нужно о ней сначала узнать. Предложила ему рассказать, чтобы я написала материал. В ответ услышала, что мы должны и так обо всем знать, «это ваша работа», а они, учителя, не должны об этом сообщать. В общем, пояснять, в чём проблема, из-за чего она появилась и т. п., он отказался. Его выбор, значит, не очень было и надо.

Анонимность оправдана, когда раскрытие личности человека угрожает его безопасности. Или, в редких случаях, когда есть реальная угроза потери работы. Например, когда человек работает по контракту и рассказывает журналисту, например, про коррупцию в учреждении. Понятно, что если он назовет своё имя, то после завершения контракта работу он потеряет.

Если герой настаивает на анонимности, пытаюсь убедить, привожу аргументы, почему из-за анонимности эффект будет не тот, на который человек рассчитывает. Иногда получается, но обычно это случаи, когда речь идёт о чём-то банальном — например, в сфере ЖКХ. Обычно говорю человеку: «Смотрите, страх понятен, когда человек что-то нарушил. Но ведь в этой ситуации нарушили не вы, наоборот — ваши права нарушены. Если вы останетесь анонимным, у читателей появится повод думать, что вы тоже что-то не договариваете».

Анастасия Сечина, 24 августа 2022

Очередной текст серии посвящен расследованию загрязнения Терека на территории Северной Осетии. Публикация вышла под псевдонимом, и с нами автор этого материала беседовала также на условиях анонимности. Она рассказала, как удалось получить доступ к документам, которых нет в открытом доступе (спойлер: даже в государственных ведомствах есть люди, готовые идти против системы), и есть ли сейчас какие-то подвижки в решении проблемы.
В рамках цикла публикаций мы рассказываем о том, как делались расследования проекта «Право на город. От общественного расследования к общественному участию». Это проект фонда «Так-так-так», в рамках которого журналисты из разных регионов России ведут расследования локальных проблем, вовлекая в эту работу активистов, юристов и экспертов.

Полный текст вышел в сентябре 2021 года на информационном сайте «Основа». Его сокращённая версия была опубликована в издании Кавказ.Реалии.

Почему выбрали эту тему?

— Это актуальная, но при этом скудно освещаемая проблема. Когда я начала заниматься этим вопросом, то многого не знала — например, не знала того, что у нас практически не работают очистные сооружения. Хотя представители власти затем со мной говорили прямо, проблему признавали, только утверждали, что но её решение нужны большие средства, и «выбить» их из федерального бюджета пока не получается.

Почему тема скудно освещается? Наверное, потому что проблема напрямую не влияет на здоровье граждан. Мы из Терека не берём питьевую воду. Да, из реки берётся вода для орошения сельхозкультур, но местной продукции на рынках и в магазинах немного. У загрязнения рек — отсроченные последствия. Тема не воспринимается как злободневная. При этом аналогичная ситуация (неработающие очистные) сложилась и в других республиках, по которым протекает Терек, то есть не мы одни его загрязняем.

Как менялась гипотеза?

Мы полагали, что основными загрязнителями Терека являются производства, находящиеся на территории республики. На самом деле — жилищно-коммунальные стоки. На них приходится более 60% загрязнений. Остальное идёт от спиртзаводов, металлургических, нефтедобывающих и перерабатывающих заводов, также с агрофирм и свалок.

Читайте также. Право на город: Камское море, солёные берега. Как готовилась серия публикаций о промышленном загрязнении пермской реки

Как собирали информацию?

Документы, которых нет в открытом доступе. Внутриведомственные отчёты, результаты анализов стоков. Это была основа работы. Документы получилось добыть через ныне покойную заместительницу руководителя местного управления Росприродназдора. Мы были в дружеских отношениях и не раз сотрудничали до этого. Она была человеком, заинтересованным в решении экологических проблем. И когда я обратилась к ней за информацией, то она направила меня к своим сотрудникам и попросила их предоставить данные. Не знаю, есть ли они в общем доступе, но я ничего подобного не нашла.

Никто не заинтересован журналистам эту информацию давать. Зачем усложнять себе жизнь? Зачем искать отчёты, поднимать документацию... Более того, я знаю, что осетинское управление Росприроднадзора не имеет права предоставлять данные без согласования с федеральным ведомством, поэтому, если бы я обратилась к ним с официальным запросом, то, скорей всего, получила бы отписку.

Выезды в «поля» и съёмки с квадрокоптера. Мы выехали в каждый район. Отыскали почти все неработающие очистные или то, что они них осталось. Все они обнесены забором, часто с колючей проволокой, поэтому, чтобы «попасть внутрь», мы использовали квадрокоптер. Конечно, было опасение, что охрана объекта вызовет полицию. Имели на это право, это особо охраняемая территория. Но во всех случаях обошлось.

Фото изнутри. В некоторых случаях всё же удалось попасть внутрь. Пришлось просить о помощи знакомого из Росприроднадзора. Он провёл нас неофициально, а где не провёл — там сам сделал фотографии. Вообще, приход Росприроднадзора на очистные — дело непростое. На это требуется особое распоряжение руководителя ведомства, они должны заранее известить о своём визите и не имеют права проводить проверки чаще, чем два раза в год. Но неофициально Росприроднадзор может зайти на объект и в обход формальных процедур.

Открытые данные, запросы, общение с экспертами. Также, конечно, работали с открытыми данными — поднимали публикации коллег по этой теме. Отсылали запросы в министерства и ведомства, звонили в пресс-службы ответственных структур. Общались с экспертами.

Какую роль сыграли эксперты?

Без комментариев экспертов не получилось бы составить объективную картину. Большое количество разъяснений на условиях анонимности дали инспектора Росприроднадзора, с которыми меня познакомила заместительница руководителя ведомства. Почему анонимно? Потому что они не имели права давать эти комментарии без согласования с Москвой. А Москва такое точно бы не согласовала.

Также коллеги порекомендовали пообщаться с депутатом Вячеславом Мамукаевым. Он давно занимается темой. Но его комментарии не вошли в публикацию, потому что у него есть личная заинтересованность, в том числе финансовая — он давно пытается «подмять» тему под себя, хотел руководить проектом восстановления очистных, да и для меня человек у власти — всегда под вопросом. Что, однако, не отменяет его подкованности. Именно Мамукаев вывел меня на заслуженного эколога России Ивана Алборова, который стал основным экспертов в публикации и дал много ценных комментариев.

Читайте также. Право на город: Золото Вёлса. Как велось расследование про золотодобычу в охранной зоне заповедника

Какой была реакция?

Читатели высказали негодование в комментариях под постами в социальных сетях. От власти реакции не было, так как они открыто высказали свою позицию и намерения на этапе подготовки публикации. После выхода текста пару раз проскальзывали новости — коллеги присылали мне ссылки, зная, что я занимаюсь темой — о том, что президент РФ распорядился восстановить очистные во всех регионах, и на Осетию тоже выделят средства. Я думаю, подвижки в любом случае будут.

Будут ли инициативные слушания?

Проведение таких слушаний после выхода расследования — одна из составляющих проекта «Право на город». Мы готовились к их организации. На этапе подготовки в работу включились местные блогер Алик Пухаев, уже упомянутый депутат Вячеслав Мамукаев и представители осетинского экодвижения «Сансара».

Потом всё затихло. Из-за меня затихло. Я хотела доделать этот проект самостоятельно, но, так сложилось, что вообще ушла из журналистики. У меня психологическое образование, прошла переподготовку и ушла в психологию. Журналистикой уже полгода не занимаюсь. Даже новости не читаю, настолько всё это стало мне неинтересно.

Я не сразу смогла себе в этом признаться, но потом до меня дошло, что я давно перегорела. Когда осознала это, то смогла уйти со спокойной совестью. Война тоже сыграла свою роль. Это был добавочный... «Добивочный» фактор. И до этого-то было непросто, уже существовал закон об иноагентах и другие ограничения.

Теперь просто не вижу смысла. Независимых СМИ в нашем регионе почти нет, а те, что есть — работают с перегибом в антироссийскую повестку, что тоже не про справедливость. Я шла в журналистику за справедливостью и я её там не нашла. Сейчас работа в журналистике становится ещё и опасным делом для тех, кто остаётся в России.

Тему буду передавать активистам «Сансары». Они согласились довести её до ума — то есть до слушаний. У них есть ресурсы. Я готова помочь чем-то, но уже неактивно.

Может ли журналист быть активистом?

Думаю, что может — как неравнодушный гражданин.

Владимир Соколов, 16 августа 2022

Текст выходит в рамках серии публикаций «Живые». В ней мы рассказываем о региональных и локальных редакциях, медиапроектах и журналистах, которые продолжают делать своё дело, оставаясь в России. Как? Зачем? Ради чего? Мы спросили. Это история Елены Ярмизиной, которая смогла найти свои компромиссы со стремительно меняющейся действительностью.

«Дорога к себе»

— После вуза я работала в штате больше десяти лет. Жила на работе — буквально. Там же росла. Всё нормально, но вся жизнь была равна работе. После декрета приоритеты поменялись. Я ушла в свежесозданное коллегами СМИ. С одной стороны, абсолютно свободный график, лояльнейшее руководство и так далее. С другой стороны, «абсолютно свободный график» — это всё та же свобода работать 24/7 (а в остальные пять минут в день делай, конечно, что хочешь: думаю, многие коллеги меня понимают). Плюс моя внутренняя установка: раз я тут, в штате, то при всей любви, такте, лояльности, когда слышу «А можешь/хочешь сделать ещё вот это?» — отказать не могу.

При этом у меня были и свои заказы — одно придумать, другое написать, третье отредактировать, а то и всё вместе — и ими я занималась на выходных.

Последние годы много училась-развивалась, по сути — работала на репутацию. Хотела, чтобы меня знали за пределами Омска. Под занавес 2021 года написала заявление на административный отпуск и ушла в свободное плавание. В состоянии лёгкого внутреннего шторма. Опасалась, что это «путь в никуда» (а смогу ли выйти хотя бы на уровень своей зарплаты?), но головой понимала, что это дорога к себе. Сегодня не хочу в штат (любой), потому что хочу в пять утра съездить в лес за грибами, в обед сходить в спортзал, вечер провести с ребёнком, а выходные — на Урале, и на мою продуктивность это никак не влияет. Работаю много, но моё время полностью принадлежит мне, и не нужно ни перед кем за него отчитываться даже мысленно.

Заявление ежемесячно продлеваю. Пока полёт — он же «свободное плавание» — нормальный. Маленькие и побольше личные перезагрузки в этом — ключевое, потому что дают энергию работать. Хочу-могу брать темы и задачи, которые хочу-могу, а не «маленькая рекламка, пара комментов по телефону, тут интервьюшечка и еще съезди на часок в район» — и в итоге времени на серьёзное нет. Хочу развиваться и дальше как автор, это, разумеется, можно, но сложно, когда ты в штате регионального СМИ (потому что «пара комментов и интервьюшечка»). Хочу работать с федералами — это другая школа, знания, навыки, подходы. В штате ты ограничен по времени для этого: иные приоритеты.

Настойчиво и на хорошую зарплату звали в другое региональное СМИ. Не пошла, потому что спортзал, лес, свои темы. Честно. Хочу принадлежать себе.

У меня есть внутренняя фобия. Её визуал такой: 50+ женщина на пресс-конференции в мэрии задает вопрос про канализацию/автоматизацию/урбанизацию (нужное подчеркнуть), чтобы написать грустную заметку на тысячу знаков.

Вот туда, в такое будущее, не хочу. Хотя сегодня, наверное, особенно странно говорить об определённости будущего.

«Под вопросом весь бэкграунд, ориентиры...»

Да все изменилось [после 24 февраля]! Жизнь «до» и «после». Даже не знаю, какими словами это выразить.

Страшный февраль. Страшная весна. Лето без облегчения. Муж моей близкой подруги на днях умер от внезапной остановки сердца. 41 год, абсолютно здоровый парень, но сильно переживал с февраля. Люди теряют свою жизнь. Теряют близких. Дом. Мы теряем смыслы. Теряем друзей — уже и в прямом смысле, без переносных, хотя это и про эмиграцию тоже. Теряем родных (у [Андрея] Лошака про это Очень — я про фильм).

Вот знаешь, ты ведь спрашиваешь, что изменилось в профессиональном плане. И на это сложно дать ответ-дистиллят. Никогда особо не отделяла жизнь (которую люблю) от работы (которую люблю). Сложно сформулировать с учетом профессионального контекста. Положа руку на сердце и очень честно, с учетом моих вводных января 2022 — пожалуй, профессионально для меня ничего не изменилось, потому что я приняла решение быть здесь и сейчас (принимаю его каждый день), работать здесь и сейчас, делать то, что должна, выполнять свои обязательства здесь и сейчас.

Но «ничего не изменилось» звучит абсолютно кощунственно. Потому что по ощущениям живу в иной, нежели раньше, реальности. А жизнь и работа для меня неделимы. Очень сложно говорить с людьми на нейтральные темы.

Как человек много-про-психологию, понимаю, что это такой глобальный тренажёр — жить в мире, в котором от тебя ничего не зависит вообще. То есть вообще-вообще. При этом ты много лет работаешь с верой, что что-то зависит. А тут будто рождаешься заново.

Под вопросом весь твой бэкграунд, ценности, ориентиры, и тебе постоянно нужно делать невидимые усилия, чтобы заново всё это отстроить-вернуть, чтобы верить в то, что верилось, пока мир вокруг тебя верит во что-то другое. И даже то осознание, что мир не чёрно-белый, к которому шла много лет и достигла в этом некоторого дзена, тоже разлетается. Потому что такого количества оттенков не вмещает человеческий спектр.

Если посмотреть на регион, то, на мой взгляд, ничего особо не поменялось. Потому что независимых СМИ — раз, два и... всё. СМИ-контрактники (то есть живущие засчёт госконтрактов — прим.ред.) продолжают отрабатывать повестку. Тем, кто независимо сосал лапу, надеюсь, хватит лап, чтобы не идти при этом вразрез с принципами.

Читайте также. «Нужно держаться, как бы власти не искушали самовыпилиться». О локальном СМИ, которое старается сохранить себя и здравый смысл

«Эти проекты дают почву под ногами»

С локальными СМИ сотрудничаю за гонорар, когда есть обоюдоинтересные темы. Например, за мной остался проект «Интервью по цепочке», который веду четыре года. В нём один известный человек берет интервью у другого, потом тот себе ищет нового респондента — и далее по цепочке. Я модератор и «писец».

Продолжаю редактировать книги по психологии (например, такие), писать сценарии, создавать концепты, помогать вести телеграм-каналы. Тексты и смыслы в разных ракурсах: запрос на это был, есть и, надеюсь, будет. Есть постоянные авторы и заказчики, с которым как редактор, журналист, креатор на постоянной основе сотрудничаю уже не первый год.

В начале февраля пошла работать в проект нашего благотворительного фонда. Проект призван поддержать онкопациентов и их родственников. Он родился восемь лет назад, но его проводили узко, локально, на десять человек, а в этом году решили масштабировать: выходить на городской уровень, делать не просто арт-терапию для онкопациентов, а городскую выставку. Под это дело позвали меня — помогать, писать истории к выставке, готовить письма спонсорам, координировать СМИ и прочее. Задач много. Это то, что дало мне огромную поддержку в начале весны, когда земля уходила из-под ног. Плюс опыт бесценный. За два дня съемок пообщалась с двадцатью онкопациентами. Думала, буду лежать два дня, отвернувшись к стенке, но натурально летала, вдохновленная.

Параллельно написала три больших текста: про то, как поддерживать людей с онкологией правильно и про рак, о котором молчат громче всего. И про равных консультантов, про которых мало кто знает (а они очень нужные ребята).

Так что работа есть. Занимаюсь всем этим — и параллельно «своей» анорексией (на этот проект собрала деньги при помощи краудфандинга), потому что душа у меня болит, что всё так затянулось. Там вышла на финишную кривую, жду редактуры своих восьмидесяти с лишним страниц, жду иллюстраций и верю в скорые и полезные публикации.

Эти проекты дают не только доход, но и почву под ногами. Когда было очень зыбко, спасалась темами, которые нужны всегда. Заземлялась так. Когда есть свой маленький примус, который надо починять каждый день (и у тебя нет никаких сомнений в его ценности), это спасает от ежедневного сумасшествия.

Можно помнить, что от онкологии умирают, потому что боятся вовремя сходить к врачу. Что девчата, несмотря ни на что, хотят быть худышками и диетят на горе мамам, а потом попадают в стационар. Что один конкретный человек в этом мире ждёт моё интервью с психиатром — и я об этом знаю.

Помнить, что я делаю нечто оооооочень маленькое, совсем крохотное, но, может быть, всё-таки полезное. И внутренне это очень ценно, когда мир в одночасье поставил под сомнение всю твою веру.

Читайте также. «Сейчас мы работаем на „умную аудиторию“ — недоверчивую, критичную, привыкшую читать первоисточники». История сибирского телеграм-канала, который делается между подработкой, уборкой и готовкой

«Выращивать капусту ещё не готова»

Журналистки во мне стало меньше, но я ушла не в активизм, а в свою зону роста, в параллель с журналистикой — это редактура больших форм, облачение смыслов в слова, концепты новых мест и событий... То, что требует головы и слога. И я рада, что меня в таком качестве знают и покупают, потому что хз, как жить чистой воды журналисту в России сегодня — тому, который хочет говорить, что думает, думает не как все и при этом тоже хочет есть. И вчера-то было в этом смысле хреново. А сегодня...

Кто я сейчас? Автор. Журналист. Выращивать капусту и дауншифтить ещё не готова, хотя иногда мысль мелькает: мол, может другую профессию освоить? Но это шальная мысль с ушами, торчащими из хобби. И это всё же редкие мысли в настроении удавленника. Всегда любила то, чем занимаюсь. Моя работа сейчас, очевидно — внутренняя эмиграция на фоне активной внешней (моих коллег, моих друзей), к которой невозможно оставаться равнодушной.

Очень люблю русский язык. Понимаю, что ни одном другом не смогу так выразить свои мысли (задумчиво тереблю свою хамсу на шее, листая справочник Розенталя).

Хочу говорить, думать и писать на русском языке, и все бесконечные разматывания клубков сводятся к этому реальному внутреннему воплю. Вот моя основная, ничем не приукрашенная эмоция.

Поэтому дальше на обозримое будущее — работать. В планах — пара тем из «мирных», один апгрейд сайта (куча текстов), один заказ на биографию (большой текст), один брендбук («то, не знаю что», но в понятных словах). Ставлю себе задачи на месяц. А дальше-дальше — не загадываю.

Анастасия Сечина, 03 августа 2022

Эта публикация посвящена тексту о расследовании проблемы самостроев в Якутске. На примере нескольких домов автор выясняла, кто виноват в сложившейся ситуации и могут ли собственники квартир в самостроях узаконить своё жильё.
В рамках цикла публикаций мы рассказываем о том, как делались расследования проекта «Право на город. От общественного расследования к общественному участию». Это проект фонда «Так-так-так», в рамках которого журналисты из разных регионов России ведут расследования локальных проблем, вовлекая в эту работу активистов, юристов и экспертов.

Публикация вышла на портале SakhaDay в декабре 2021 года. О том, что удалось, а что не получилось, рассказывает автор Саша Александрова.

Почему выбрали эту тему?

— Как-то в редакцию обратились люди с жалобами на отсутствие документов на жильё. Они купили помещения над гаражами, в самострое. Пока писала материал, узнала, что таких самостроев в Якутске — двадцать с лишним, и многие дома построены одними и теми же застройщиками. Захотелось разобраться, кто строит эти дома, кто и по какой причине покупает квартиры в них, куда смотрят власти, есть ли у жильцов шанс узаконить жилье.

Как менялась гипотеза?

Сначала мы решили, что основная причина проблемы — в коррупции. Власти за откаты делают вид, что не замечают, как на участках, выделенных под строительство частных домов, появляются малоэтажные многоквартирные дома, а ресурсоснабжающие компании, также за взятку, увеличивают пропускную способность газо- и электросетей.

Если и так, доказать это практически невозможно. Поставщики ресурсов на наши запросы ответили, что не уполномочены проверять вид разрешенного строительства и выдают техприсоединение по любой заявке. А мэрия может организовать проверку строящихся объектов лишь по обращению граждан или организаций. Вызывает, конечно, вопрос факт имущественного права муниципалитета на офисные помещения в одном из самостроев, но и тут сложно что-либо доказать — сделка была оформлена через суд.

Поэтому мы сделали упор на отсутствие муниципального контроля, которое повлекло ущемление имущественных интересов граждан. Отметим, впрочем, что некоторые из них шли на осознанный риск — стоимость квартир в самостроях предсказуемо ниже рыночной, и это, как минимум, должно было насторожить.

Как собирали информацию?

У нас был список из 25 жилых самостроев, и основная сложность в начале работы заключалась в выборе — на каких домах его остановить. Сначала мы отсекли незавершенные объекты строительства. Затем искали среди эксплуатируемых дома, которые построены одними и теми застройщиками, чтобы установить коррупционную связь с городскими властями. Сказать однозначно, что никаких коррупционных схем не было, мы не можем. Но и подтвердить наши предположения оказалось крайне затруднительно, потому что мы располагали только заявлением застройщика, находящегося под следствием. Он утверждал, что мэрия смотрела сквозь пальцы на его самострои. А когда обратила внимание, он передал муниципалитету 20 помещений.

Также мы решили взять в пример случаи, в которых жильцы пытались как-то легализовать свои дома. Нам было интересно, готовы ли люди пойти до конца, объединиться, самоорганизоваться и следовать алгоритму, предложенному юристом. Для этого нужно было вложиться не только морально, но и материально.

Кроме того, истории объединяет то, что дома построены на участках, выделенных под ИЖС, а деньги людей, переданные на строительство, застройщики аккумулировали через кооперативы. Такая примета времени — на фоне отсутствия доступных банковских кредитов люди доверяли накопленные средства организациям, деятельность которых слабо регулируется государством.

В итоге мы остановили выбор на четырех домах. Первый случай использовали как положительный пример — застройщик хоть и возвел несколько самостроев, но пытается легализовать их через суд. Два других дома построены одни и тем же застройщиков, и при усилии жильцов их можно легализовать. Но для этого потребуется заручиться поддержкой мэрии, которая должна будет признать дома многоквартирными, то есть — взять на себя ответственность. И четвертый случай — безнадежный. Эти помещения ни при каких обстоятельствах не будут признаны жилыми.

Ещё одна сложность была в том, что люди не хотели открыто рассказывать о своих проблемах. Многие отказались от интервью.

Те, что шли на контакт, согласились разговаривать анонимно или без упоминания полного имени. Как я поняла, одни надеются на помощь в решении проблемы со стороны застройщика, другие — на помощь от властей. Поэтому воздерживаются открыто высказывать свое мнение. Чтобы не испортить отношения.

В основном, я работала с картотекой судов, так как люди, желая легализовать жильё, подавали иски. Также получала выписки в Росреестре. Часть документов предоставили владельцы квартир. Дома построены в начале и середине 2010-х. С того времени активная часть жильцов в попытке признать права на жильё собрала множество документов — ответы на свои обращения, копии приказов на выделения участков, договоров и т.д.

Читайте также. Право на город: Берегозахват. Как велось расследование о захвате прибрежных территорий в Калининградской области?

Какую роль сыграли эксперты?

Основной вопрос был, можно ли эти дома узаконить, что для этого требуется. С ответами помог адвокат Виктор Яковлев, до этого я часто с ним сотрудничала по другим темам.

Также нам важно было затронуть вопрос ответственности людей за свои решения, но — без громких обвинений в их адрес. Среди местных социологов я не нашла желающих выразить свое мнение. Обратилась к эксперту и куратору проекта «Право на город» Ирине Скалабан. Если комментарий юриста носил практический характер, то её разъяснения по поводу взгляда на проблему самих жильцов и властей, по поводу сложившихся между ними отношений дали повод для более глубоких размышлений о природе создавшейся проблемы. Я бы сказала, это добавочная стоимость материала.

За комментариями мы также обращались в строительные организации, зарекомендовавшие себя на местном рынке с положительной стороны. Хотели узнать изнутри, как устроен строительный бизнес. Спросить, насколько генплан города соответствует современным запросам на фоне высокой внутренней миграции и почему так много точечной застройки. Но специалисты от общения отказывались, мотивируя это тем, что рынок узкопрофильный, все знакомы и зависимы друг от друга в той или иной степени, а в большей степени — зависимы от властей. Думаю, рынок имеет свои подводные камни, связанные с большими деньгами, тесным взаимодействием с властью — например, в вопросах выделения земли. Никто не хочет без лишней необходимости про это разговаривать.

Как упаковывали материал?

Чтобы показать состояние домов изнутри и снаружи, снимали видео. Но я понимаю, что этого недостаточно. Чувствуется отсутствие людей, из-за этого есть ощущение, что проблема обезличена. Это всё также из-за неготовности людей говорить открыто.

Мы пытались уговорить. Они отвечали, что город маленький, они бы не хотели светиться в проблемной публикации. Плюс — опасались, что публикация помешает в коммуникации с властями.

С какими трудностями столкнулись?

Я уже упомянула про сложность с выбором историй и анонимностью пострадавших.

Также минусом считаю то, что удалось взять интервью только у одного из трёх застройщиков. В материале мы разбираем проблему на примере четырёх домов. Два из них построены одной и той же компанией, её собственник сейчас находится под следствием. Он просто не захотел разговаривать. Второй, в отличие от других, предпринимает меры для признания самостроев через суд, но также отказался от комментариев, посчитав, что публикация может негативно сказаться на судебном решении по его искам.

Единственный человек, согласившийся на комментарий, также находился на тот момент под следствием. На него я вышла через знакомого адвоката, которого застройщик просил представлять его интересы в суде. Думаю, он полагал, что, соглашаясь на комментарий, он добьется согласия юриста стать его защитником.

Как определяли целевую аудиторию расследования?

Исходили из проблемы, которую поднимали в материале. Предполагали, что публикация может стать гайдом по решению проблемы. Но также ориентировались на тех, кто планирует купить дешёвые квартиры. Это, в основном, люди, которые сейчас массово переезжают из районов в Якутск.

Какой была реакция?

Пострадавшие, конечно, писали, благодарили. Читатели оставляли комментарии под публикацией на сайте. Но больше никакой реакции не было. Надеемся всё же, что материал хоть немного повлиял на сознание людей — когда они знают свои права, но понимают также обязанности и несут ответственность за принимаемые решения.

Мы пытались собрать команду, которая бы провела инициативные общественные слушания по этой проблеме (проведение таких слушаний является составной частью проекта «Право на город» — прим.ред.), но ничего в итоге не получилось. Думаю, причина в том, что люди готовы действовать поодиночке и малыми группами, чтобы решить проблему конкретного дома — и только.

Активисты считают, что для решения проблемы необходимо заручиться поддержкой ОНФ, исполкома «Единой России», депутатов Госдумы от региона и писать письма Путину. В другие инструменты — например, открытый диалог с властью — они не верят. К тому же, людей испугало то, что для этого нужно стать публичными и посвятить много времени организации слушаний и другой, смежной деятельности, результат которой вряд ли будет получен сразу.

По моему мнению, это связано с тем, что конечная цель — решить проблему самостроев как таковую — мало кого интересует. Люди хотят легализовать имеющиеся проблемные дома, продать свои квартиры и таким образом избавиться от проблемы.

Может ли журналист быть активистом?

До конца не определилась для себя с ответом на этот вопрос. Если бы наша работа была поддержана общественниками, думаю, я могла бы участвовать в активностях. Не напрямую организовывать мероприятия, движения, но могла бы помочь советами, помогла бы вести страницу в соцсетях, писала бы тексты, обращения.

Вообще, в какой-то момент мне хотелось более решительных действий, чем выражение позиции в соцсетях или информирование людей через профессиональную журналистскую деятельность. Хотелось, например, пойти в управу своего округа и предложить проект, который поменяет облик улицы. Или выйти на одиночный пикет... Но после 24 февраля я поняла, что с решительными действиями бесконечно опоздала. Сейчас я не готова лезть на баррикады и садиться в тюрьму. Я поняла, что моя работа как независимого журналиста мало на что влияла. Видимо, отсутствовал, в том числе, и запрос на неё со стороны общества.

Владимир Соколов, 26 июля 2022

Текст выходит в рамках серии публикаций «Живые». В ней мы рассказываем о региональных и локальных редакциях, медиапроектах и журналистах, которые продолжают делать своё дело после 24 февраля, оставаясь в России. Как? Зачем? Ради чего? Мы спросили. Это рассказ редактора о том, как независимое региональное СМИ переживают лихие времена и сохраняет работоспособную редакцию.

Печальная действительность такова, что мы вынуждены заботиться о безопасности наших собеседников. Мы хотим предельно откровенного и честного разговора с ними, поэтому готовы сохранять полную анонимность, не упоминая имён, названий, локаций. Все кажущиеся совпадения вам кажутся. Потому что неважно, кто. Важно — как и зачем.

Однако, если опыт кого-то из героев серии «Живые» вас заинтересует, вы сможете связаться с ним и пообщаться лично. Для этого познакомьтесь с правилами проекта.

Пока рядом пылает рукотворный ад

— Все ваши вопросы одновременно и не требуют ответов, и в них нуждаются. Дело в том, что в работе нашей редакции не изменилось практически ничего. Вот так. Можно даже сказать, совсем ничего.

Добавился очередной идиотизм в копилку мудаческих официальных запретов. К национальностям и суицидам, которых типа нет, каким-то критиническим образом приволокли войну, которая типа «операция». Хлопки и задымления, что называется, курят в сторонке. Но эти идиотизмы в отечественной журналистике и без того регулярно обновляются на протяжении последних двадцати лет, так что...

Так что, ничего не изменилось в работе редакции. Но изменилось вообще всё вокруг. Первые месяцы ада, отрицания, апатии, ощущения ничтожности... Всё это «добро» (и многое другое) в менее агрессивном и ярком виде, но ещё сохраняется в голове.

Через него проходит вся работа лично у меня. И это адски сложно. Это как шутить шутки на похоронах близкого родственника, наверно. Что-то такое.

Попытки убежать от происходящего, зачистка лент друзей в соцсетях, обрывы каких-то контактов, ссоры и ругань с близкими, черпающими патриотизм из зомбоящика. Думаю, у многих такая хреновина происходила. А может, до сих пор происходит. Но в итоге, как в тех стадиях принятия, всё равно наступает принятие. И вот мы продолжаем существовать, пока где-то — совсем рядом — пылает рукотворный ад.

Читайте также. «Сейчас мы работаем на „умную аудиторию“ — недоверчивую, критичную, привыкшую читать первоисточники» История сибирского телеграм-канала, который делается между подработкой, уборкой и готовкой

Режим выживания

Мы работаем, чтобы не умерло СМИ. Какие-то рекламодатели отвалились, какие-то пришли.

Уход напрямую связан с происходящим после 24 февраля. У многих компаний включился режим выживания, который предусматривает сокращение расходов, в том числе, на рекламу.

Что касается новых рекламодателей, то в основном это монополисты. Всякие МТС, подразделения газовиков и так далее. По моим наблюдениям, они стали увеличивать своё присутствие в принципе в большинстве региональных СМИ нашего региона. С чем это связано — не знаю. Хочется верить, что к нам пришли потому, что у нас всё круто и интересно (по посещаемости мы одно из передовых изданий), но, сдаётся мне, всё же дело в усиленном освоении бюджетов.

Ни региональных, ни федеральных грантов у нас нет и, думаю, не будет. Как и денег по стартовавшей предвыборной кампании, где все уже поделили и активно осваивают финансовые потоки через свои кормушки.

У издания есть основной спонсор — компания-владелец, которая «добивает» сумму, необходимую для существования СМИ. Изначально разница сумм, получаемых от рекламы и от владельца, была не в пользу рекламы. Но, особенно в последние годы, всё сильно изменилось. Доля рекламы в обеспечении работы СМИ выросла. Удивительно, но пока происходящее на этом не сказалось, соотношение сохраняется. Может быть, всё катится (к чертям) по инерции. Наверное, так и есть. Ближе к концу года, когда обычно заходит речь о перезаключении или продлении договоров, ситуация будет понятнее.

Сохранить СМИ — это как сохранить ребенка. Нашему уже много лет. Много чего переживали, не хотелось бы допустить его гибель в самый разгар этого ада.

Конечно, прежде всего — это сохранение рабочих мест. В регионе большое количество электронных изданий, но это, к сожалению, не говорит о наличии большого выбора для журналистов, которым не хотелось бы превращаться в прислугу для власти.

Читайте также. «Почти четыре месяца мы живём каждый день, как последний». О независимом авторском интернет-журнале «Люди Байкала»

С точки зрения здравого смысла

В редакции обсуждаем происходящее. Был, например, вариант, замутить что-то вроде акции «нет войне». Блин, жесть, конечно, как за короткий промежуток времени власти умудрились изнасиловать этот пацифистский слоган, какие извращённые смыслы ему приклеили своими кровавыми соплями... Ну, короче, были такие варианты, но итог их предсказуем — закрытие СМИ, лишение журналистов работы, отъезд, видимо, немногих оставшихся из региона. В общем, не очень такой вариант разумный, с точки зрения здравого смысла в данной конкретной ситуации.

У нас хоть и не провластное СМИ, но и не идейное какое-то. Поэтому оно мне и нравится. Я бы его назвал изданием здравого смысла. Здравый смысл подсказывает, что нужно держаться, как бы власти не искушали самовыпилиться из медийного пространства.

А безумие и идиотизм происходящего, я считаю, вполне можно показывать, просто сообщая о том, что творят эти ребята и чем это оборачивается.

Анастасия Сечина, 14 июля 2022

Обновляемая подборка email-рассылок, которые могут быть интересны и полезны медиалюдям. Субъективный выбор редакторов «Грибницы». Если вашей любимой рассылки нет в подборке, напишите на info@gribnica.online и мы, возможно, её добавим.

Рассылка Силамедиа

Профессиональные полезности для людей, создающих медиаконтент. Для авторов, журналистов, редакторов, медиаменеджеров, копирайтеров, блогеров, контент-менеджеров, smm-специалистов. Рассылка приходит раз в неделю. Активным читателям высылаются секретные ссылки на электронные книги и цифровые подарки.

Примеры тем: стратегическое мышление (как развивать), фактчекинг (зачем проводить), персональные данные (что можно, что нельзя), тенденции цифрового мира (какие из них нужно знать журналисту).

Подписаться

Рассылка Медиаграч

Позиционируется как «рассылка для тех, кто верит в медиа». Авторы обещают «новые знания в условиях дефицита СМИ». В рассылке: новости в мире медиа, обзорные сюжеты про главные события, главное из международного опыта, новые технологии, лайфхаки и ценный опыт других медиа, тенденции, этические вопросы, возможности для медиа и журналистов, мнения о современной ситуации в СМИ.

Подписаться

Рассылка GIJN

Расследовательские истории со всего мира, новые советы и инструменты от ведущих журналистов-расследователей, конкурсы и гранты, стипендии и возможности обучения. Для журналистов-расследователей в первую очередь, а также для тех, кто мечтает заниматься расследовательской журналистикой, хочет прокачивать свои навыки и вдохновляться примерами коллег. Приходит раз в месяц.

Примеры тем: секреты эффективного поиска в Google, советы по верификации информации о войне, доступ к видеозаписям с Глобальной конференции журналистов-расследователей.

Подписаться

Рассылка Центра защиты прав СМИ

Новые видео, подкасты, рекомендации и проекты Центра. Важнейшие изменения в законодательстве по информационному праву. Хроника судебных процессов, в которых участвует ЦЗП СМИ. Для всех, кто работает в медиа.

Примеры тем: анализ закона «О контроле за деятельностью лиц, находящихся под иностранным влиянием», информация о ходе дела главного редактора издания «Новый фокус», в отношении которого возбуждено уголовное дело.

Подписаться

Рассылка крауд-платформы «Сила слова»

Рассказ о новых проектах, достигнутых результатах и историях успеха в медийном краудфандинге.

Подписаться (форма подписки в низу страницы)

Читайте также. Лучшие телеграм-каналы для медийщиков Обновляемая, субъективная подборка «Грибницы»

Рассылка IJNet

Советы, тенденции, обучение. Хорошая подборка возможностей для журналистов (стипендии, гранты, образовательные проекты). Статьи — в первую очередь для тех, кто интересуется международными практиками и тенденциями в медиа.

Примеры тем: что важно знать журналистам, которые подают заявки на гранты, исследование взаимосвязи между социальными медиа и политической дезинформацией в Мексике, тревожная кнопка для журналистов Зимбабве.

Какая регулярность? Еженедельно.

Подписаться (кнопка в шапке сайта)

Рассылка Мы и Жо

Авторская рассылка медиаэксперта Александра Амзина. Вот что он сам о ней пишет: «Это рассылка о медиа и журналистике. Просто выходит она в темные времена, когда собирать слово СЧАСТЬЕ приходится из букв Ж, О, П, А. Каждый выпуск рассылки я надеюсь посвящать одной теме, из которой вылущивается кусочек решения. Моя мечта — чтобы кусочки потом сошлись во что-то цельное и оптимистичное». В 2021 году у рассылки был многомесячный перерыв, но автор обещал больше не забрасывать

Примеры тем: размышления о медиаграмотности (в виде «Сказки об Институте»), рассказ о виртуальном восстании и о том, как самая важная часть медиа (его аудитория) выживает в условиях информационного голода и цензуры.

Подписаться

Рассылка АНРИ-Медиа

О ближайших мероприятиях и программах «АНРИ-Медиа» и партнёров организации. Предназначена, как пишут авторы рассылки, для менеджеров медиа-отрасли, руководителей медиа-предприятий, специалистов СМИ, журналистов, редакторов, дизайнеров, верстальщиков и представителей других профессий, работающие в медиа

Примеры тем: карточки о том, как развивать свой канала в Телеграме, приглашение на вебинар про «ренессанс Вконтакте».

Подписаться

Рассылка «Bite My Shiny Metal Science»

О научной журналистике и для научных журналистов. Рассылку делает Ольга Добровидова, больше десяти лет она читает и пишет о науке и охране окружающей среды на русском и английском языках для самых разных медиа — от РИА Новости до «Медузы». Приходит два раза в месяц.

Примеры тем: европейская конференция научных журналистов, выгорание журналистов, пишущих об изменении климата

Подписаться

Рассылка «Четвёртого сектора»

В рассылке приходят публикации, которые посвящены, в основном, региональной журналистике в России (как живут медиа, как создаются проекты, как региональные журналисты решают для себя те или иные вопросы), а также новости медиаинициатвы «Четвёртый сектор». Рассылка делается раз в месяц.

Примеры тем: как живут региональные редакции после 24 февраля, как проводились расследования локальных проблем в рамках проекта «Право на город».

Подписаться

Анастасия Сечина, 30 июня 2022

Эта публикация посвящена серии текстов о промышленных загрязнениях реки Камы в Пермском крае.В рамках цикла публикаций мы рассказываем о том, как делались расследования проекта «Право на город. От общественного расследования к общественному участию». Это проект фонда «Так-так-так», в рамках которого журналисты из разных регионов России ведут расследования локальных проблем, вовлекая в эту работу активистов, юристов и экспертов.

Серия текстов о загрязнении Камы промышленными стоками вышла на Properm.ru в течение года. Первый текст — «В Березниках опять сливают отходы „Белого моря“ в реку» — появился в ноябре 2020 года. Затем выходила заметка о проверках содового завода, новость о взыскании штрафа и предписании суда ликвидировать «течь из шламонакопителя». Итоговый текст «Камское море, соленые берега. Почему в Березниках не рекультивируют шламонакопители» был опубликован в декабре 2021 года. Он вошёл в шорт-лист приволжского этапа фестиваля «Вместе медиа» в номинации «Большой текст». О работе над темой рассказывает автор Ольга Седурина.

Почему решили взяться за тему?

— Утечка в Каму из шламонакопителя была одним из самых серьёзных экологических ЧП за последние годы — по крайне мере, из тех, о которых стало известно. При том, что загрязнение воды в Каме — длящееся и остается закрытым спором, как видно по отсутствию публикаций и тому, что в разрешение проблемы не включаются группы эко-активистов.

Это стало историей про «выученную беспомощность». Люди как будто приняли как должное то, что против крупных налогоплательщиков и работодателей «не попрёшь».

Какой была гипотеза и как она менялась?

Изначально была гипотеза о том, что происходящие загрязнения длятся годами, но компаниям-загрязнителям важно, чтобы информация не утекала в публичную плоскость. Частично она подтвердилась, но появилась более важная гипотеза — о том, что государство недостаточно требует с крупных налогоплательщиков, которые являются загрязнителями (не требует снижения вреда), а штрафы за, фактически, экологическое бедствие — незначительны. Из этой гипотезы и родилась тема инициативных гражданских слушаний (проведение таких слушаний является одной из составляющих проекта «Право на город» — прим.ред.). Предварительно тема слушаний сформулирована так: «Необходимость внесения изменений в законодательство в части ужесточения штрафов за загрязнения».

Читайте также. Право на город: Берегозахват. Как велось расследование о захвате прибрежных территорий в Калининградской области?

Кто работал над текстами?

Я как автор проекта собирала воедино все данные, полученные от членов команды, от источников и от жителей Березников и Стерлитамака (там подобные экологические проблемы). На мне лежало написание текстов. Роль второго журналиста была в парсинге данных, сборе информации про судебные процессы, связанные с компаниями-загрязнителями. Дизайнер предлагала фото, искала фотоматериалы в открытых источниках, готовила карту, на которой отмечено расположение предприятий и место возможного слива.

Учёные помогали с оценкой собранной информации, проводили пробы воды в Каме и в реке Белой. Выступали экспертами всего проекта и непосредственно в текстах. Водители — возили.

Команда формировалась изначально по главному свойству её участников — неравнодушию к проблеме. Несколько раз, в самом начале истории, пытались обратить внимание местных экологических групп, но они только махали рукой — «если вам интересно, вы и делайте, у нас свои малые речки и загрязненные берега». Позднее потихоньку собралась команда, сначала пишущие и умеющие искать информацию, потом — эксперты-экологи, которые уже имели опыт исследований засоления воды в Каме.

Интересно, как в историю вовлекся водитель — почти детектив. Он «наслушался» разговоров членов команды в дороге и начал активно помогать — смотреть карты, искать людей, разговаривать на парковках с коллегами в тех же Березниках — простые люди обычно знают много интересного.

Позднее в команде появился ещё один человек, журналист в прошлом. Она только вернулась в Пермь из Костромы и, оказалось, что там «зажглась» темой чистых рек. Будет помогать в организации слушаний.

Как собирали информацию?

Скрипт на Python. С его помощью собирали данные на сайте Росприроднадзора и Минприроды РФ. Скрипт «пылеососил» ресурсы на предмет данных о проверках и вынесенных решениях и выдавал их excel-табличкой или просто текстом. Затем информация перепроверялась и актуализировалась в других источниках и через запросы.

База «СПАРК-Интерфакс». Информация из СПАРКа очень удобна. Значительная (хотя, по опыту, не вся) часть регламентных проверок, связанных с юрлицами, легко там находится. Как и судебные процессы, назначенные штрафы, цепочки связей компаний, факты смены учредителей, наличие в анамнезе офшоров... Затем эта информация расширялась, в том числе, через изучение судебных актов на сайтах судов и за счёт запросов.

Сервисы «Scanner project» и «OpenCorporates». Например, с их помощью установилась связь между загрязнителем «Сток» с «Уралхимом», он оказался его чистой дочкой. Калийщики тупо создали компанию, которая собирает загрязненные стоки и через канал «переправляет» их в Каму. В результате документально за попадание загрязнений в русло отвечают именно они, а не те, кто «сдаёт» им грязную воду. «Сток», в основном, и судится с Росприроднадзором и Росрыболовством.

Какой была роль экспертов в проекте?

Эксперты уже были знакомы ранее с редакцией, по предыдущим публикациям об изливах из закрытых шахт. Речь, например, про эту публикацию и вот эту.

Эксперты — это профессор, директор Естественно-научного института ПГНИУ Николай Максимович, его коллега, доцент кафедры экологии Ольга Березина и эколог на пенсии Юлия Надымова. Все они знают о проблеме, неоднократно говорили о ней и даже предлагали решение сразу двух экологических проблем в Прикамье — говоря на бытовом языке, вывезти почвы и воду кислотных изливов рек в Кизеле и «погасить» рассолы в шламонакопителях в Березниках. Этот метод получил положительные заключения международных институтов, однако, воз и ныне там — решение за Минприроды РФ.

Эксперты сыграли крайне важную роль — не дали возможности уйти в оценочность и ошибочные гипотезы. Например, изначально мы говорили о корпоративном конфликте, но это оказалось не самым важным.

Благодаря экспертам мы узнали, что шламонакопители сейчас на государственной земле и проблема загрязнения шире, чем корпоративный конфликт. Рассолы существующих производств значительно меньше засаливают воду реки, чем находящиеся поблизости шламонакопители — как находящиеся в собственности БСЗ, так и оставшиеся бесхозными во время приватизации в 90-е — начале 2000х. А при стоимости рекультивации от десяти миллиардов рублей ни одна корпорация не будет этим заниматься без господдержки.

Читайте также. Право на город: Золото Вёлса. Как велось расследование про золотодобычу в охранной зоне заповедника

На какую аудиторию ориентировались?

На три аудитории — это, собственно, стандартная аудитория Properm.ru, общественники-экологи и представители власти, принимающие решения.

Аудитория Properm.ru — это более 400 тысяч уникальных читателей с «пермскими» IP, с интересами от рецептов домохозяек до политики и уголовных дел с расследованиями. В том числе, судя по активности пользователей, «заходит» и экологическая тематика.

Пожалуй, главный расчёт был на общественников-экологов, которые «не замечают» проблем в Березниках и не только. Они не замечают историй, связанных с крупными промышленниками, которые, в том числе, декларируют публичную эко-френдли политику и объявляют конкурсы грантов.

Ориентировались мы и на компании — «виновников торжества», но «полезной» реакции от них не ожидали.

С какими столкнулись трудностями?

В большинстве своём, комментарии предоставлялись, на контакт и обсуждение и чиновники, и представители природоохранной прокуратуры шли. Труднее было достучаться до Росприроднадзора. Он не отвечал. Потом начал отвечать, но отписками. Затем, после первых публикаций, стал не только отвечать по телефону и на письменные запросы, но также делиться неофициальной информацией (не могу сказать, какой именно). Скорее всего, в организации поняли, что журналисты обладают значительным объёмом информации и будут очень настойчивы.

Как продвигали публикации?

Размещали посты во всех социальных пабликах и каналах редакции, а также в местных группах в соцсетях — от «ЧП-Пермь» (Березники, Соликамск и пр.) до «Подслушано» (Пермь, Березники, Соликамск и т. п.). Администраторы групп принимали посты адекватно. Ни одного отказа, закрытия, критических комментариев и прочего не было.

Какие последовали реакции?

Пока бурного развития (завершения расследований уголовных дел или новых исков) не было. Я мониторю ситуацию, но она в застое. Возможно, реакция будет иной после проведения инициативных общественных слушаний по теме.

Может ли журналист быть активистом?

Да. Приняв решение разбираться в сложной, общественно-важной теме журналист уже занимается активизмом, остальное — лукавство.

Владимир Соколов, 01 июля 2022

Текст выходит в рамках серии публикаций «Живые». В ней мы рассказываем о региональных и локальных редакциях, медиапроектах и журналистах, которые продолжают делать своё дело, оставаясь в России. Как? Зачем? Ради чего? Мы спросили. Эта история — про сибирскую журналистку, которая не смогла уйти из профессии, несмотря на закрытие редакции и отсутствие перспектив, и запустила свой телеграм-канал, ставший вторым по цитируемости в Сибири.

Наша собеседница — редактор и автор телеграм-канала Сибирьмедиа Елизавета Лиманская.

«Выбор-то сделан...»

— Я начала работу над Сибирьмедиа на первой большой волне закрытия СМИ летом прошлого года. Моя редакция закрылась тоже, мне нужна была только удалёнка, и идти в журналистике было почти некуда, а куда звали, я идти не могла.

Встал выбор: либо продолжать работать одной (ребята из редакции так рисковать не стали, было ясно, что долгое время канал нескольких человек не прокормит), либо уходить в другие сферы. Я прошла собеседование на комфортное место с хорошей зарплатой и возможностью карьерного роста и наутро должна была выходить.

Хорошо помню эту ночь. Вечером признали иноагентом телеканал «Дождь», и тогда это было очень волнующей и пугающей новостью. Стало ясно, что дальше пойдет волна ограничений СМИ. Впереди были выборы, мне самой было очень интересно их отработать, у меня были источники на местах, наблюдатели в регионах...

Всю ночь я ходила туда-сюда около дома и думала. Но уже знала, что выбор-то сделан, просто я пытаюсь его себе как-то объяснить логически, внутренне оправдаться перед детьми за такое инфантильное и безответственное решение. Прикидывала, сколько у меня есть денег, сколько я смогу протянуть без дохода, работая в канале. Утром я отказалась от места, куда меня почти приняли, и начала писать новости.

Задачу перед собой поставила такую: описывать прецеденты из Сибири. То, над чем можно поразмыслить, покопаться-изучить, что влияет на жизнь общества и меняет его. Легче было бы писать оперативку — я её за день могу накидать хоть тридцать постов, коротких выжимок о происшествиях, и будут заоблачные охваты и рост канала, но мне это неинтересно. Не хочется и людям, и себе замусоривать головы, когда вокруг такой информационный шум. Новостные ленты на местах очень нужны, но на Сибирь делать их бессмысленно — большое ДТП в Иркутске, перекрывшее дорогу, интересно для Иркутска, но не для остальных сотен городов Сибири, откуда были мои читатели. Мне же хотелось работать на всю Сибирь, не ограничиваясь моим городом — это интереснее, можно сравнивать регионы.

Так как мне интересно следить за политикой и социалкой, я понимала, что будет много больших, тяжёлых, угрюмых постов, которые нужно было разбивать. А нужно было работать на массовость, чтобы без вложений в рекламу набрать аудиторию. Так мы стали специализироваться на видео, картинках. В общем, делать такой канал, который было бы интересно читать самим.

Я говорю «мы», потому что у меня есть соратники. Это ребята, которые временно остались без работы и им жизненно необходимо что-то писать. Это те, кто работает в госредакциях и не может писать обо всем. Общественники, депутаты на местах и подписчики — эксперты в разных областях, от блогов до самолётов, которые консультировали меня по разным темам и обращали внимание на важные новости в своих сферах, которые я сама бы не разглядела.

Выборы были отработаны хорошо, канал получил упоминания в «Медузе», «Новой газете», где-то ещё. И я поняла, что попробую потянуть ещё.

Читайте также. «Почти четыре месяца мы живём каждый день, как последний». О независимом авторском интернет-журнале «Люди Байкала»

«Нужно оставаться и лавировать, сколько получится»

После 24 февраля стало ясно, что писать о другом просто невозможно. Даже как будто бы поток других новостей из регионов резко иссяк, всё внимание людей было направлено в одну точку. Я сразу поняла, что не осилю онлайн с ходом боевых действий: с обеих сторон хлынул такой поток пропаганды, что перепроверить это всё нашими-моими силами было невозможно. Онлайн протестов в Казахстане вести было гораздо проще! И я перестроилась на описание реакции общества.

Важный момент, который хочется отметить: в это время встал вопрос, как из журналиста не стать активистом. Как после закрытия «Инстаграма»*, когда осознаешь, сколько людей остались без подработки, не сделать пост, под которым они могли бы прорекламировать свои телеграм-каналы? Как не оставить реквизиты тех, кому собирают на штрафы?

Решила действовать так: ситуация экстренная, пока делаю, как совесть велит, а когда всё закончится, тогда и будем возвращаться к нейтральному и корить себя за непрофессионализм и соблазн вмешиваться в процессы.

В марте я поняла, что люди настолько информированы, что они могут консультировать журналистов по каждой новости из Украины. И, чтобы не быть дублёром других каналов, стала перестраиваться на ещё большую уникальность, смотреть, что происходит в глубинке.

К апрелю начали уезжать активисты и общественники, а кто-то оказался под следствием с запретом общаться со СМИ. Прошла вторая мощная волна закрытий СМИ. Поток информации из регионов сократился ещё.

Когда стало ясно, что писать обо всём невозможно, и людей штрафуют за репост материалов [журналиста «Новой газеты»] Елены Костюченко, которая описывала то, что видела сама, нужно было принимать решение, что делать. Лучшим для моего характера было — взять паузу, прекратить работу на какое-то время. А потом ушла «Новая газета». И стало ясно, что нужно оставаться и лавировать, сколько получится, чтобы у людей оставалось хоть что-то.

Я понимала, что не могу ехать на место и говорить с украинцами и жителями [самопровозглашённых республик] ЛНР, ДНР, не смогу сделать оттуда контент, за который ручаюсь. Но я могу делать другое: отслеживать происходящие процессы, вести летопись, а о событиях писать так, чтобы не нарушать всё более ужесточающееся законодательство.

Разрушен Мариуполь? Публикуем видео города, каким прекрасным он был до. Я начинала свою карьеру, как репортажник-очеркист, и всегда считала, что важное складывается из мелочей (дьявол кроется в деталях). Видео из прекрасного города на контрасте с фотографиями разрушений, которые распространились в СМИ, даст толчок к размышлению и взгляду с какой-то еще одной стороны. Разрушен дом в Киеве? Не можем дать вторую точку зрения? Даём фото дома с подробными комментариями пропагандистов — чтобы людям было от чего отталкиваться для дальнейшего самостоятельного раскапывания. А остальную часть информации с мест с точкой второй стороны закроют журналисты, которые находятся в безопасности. Моя задача (в том, что касается Украины) — дать наводку на то, что стоит внимания.

Периодами, конечно, вставал вопрос, когда не понимаешь, о чём «можно» и как можно писать.

Когда я услышала об одном из первых в Сибири пленном, то позвонила в администрацию села, и мне информацию подтвердили. Было стрессово публиковать это первой, я ведь просто журналист, никакой не редактор, а это ужасный груз ответственности. Увидев новость, звонили другие — и в администрации уже не стали давать комментариев, а на меня обрушился шквал подозрительности, угроз. Люди просто не понимают, как на самом деле эта работа происходит...

Потом уровень доверия аудитории стал выше, это чувствуется. Это нормально: люди стали очень недоверчивы, я это понимаю, поэтому у меня на всё всегда есть ссылки и указания, на основании чего тот или иной вывод сделан. Вообще стараюсь не делать никаких выводов — какое людям дело до моего мнения? Моя задача — описать, что нашла сама, дать наводку на важное и общее описание.

Сейчас мы работаем на «умную аудиторию» — информированную, недоверчивую, критичную, привыкшую ходить по ссылкам и читать первоисточники на разных языках. С такими, конечно, труднее, но намного интереснее!

Читайте также. «Мы не умеем и не хотим работать с ненавистью и любовью к Украине, Путину или марсианам». О городском медиа Зеленоград.ру, которое всё ещё держится за свою концепцию и всё ещё держится

«Пока мы остаемся здесь, на своей земле»

В начале, в эмоциональном порыве, когда все вокруг разъезжались, я думала о том, что нужно уезжать, что я не в силах буду бороться c символикой войны в школах или в детском саду, а частную школу для троих пока не вытяну.

У меня двое малышей-близнецов на руках и сын, которому нужна сейчас поддержка специалистов, и это затянуло подготовку к выезду. За это время эмоции прошли. Все мы выросли на книгах эмигрантов. В детстве я лила слезы над ГУЛАГом Солженицына, над «В круге первом».

Я понимала, что страдать буду одинаково — что тут, что там. Возможно, когда я почувствую, что занавес окончательно захлопнулся, я любой ценой найду возможность увезти детей. Но пока мы остаемся здесь, на своей земле, у себя дома, в любимой Сибири.

Сейчас между подработкой, уборкой-готовкой и забегами в детский сад я пишу в канал. С 8 утра до поздней ночи слежу за новостями, выискивая важное.

Для меня приемлема только одна модель [монетизации]: набор аудитории и заработок на рекламе. В первые месяцы канал был маленький, и приличной рекламы не было. Я устроилась на две подработки, чтобы вытянуть (съёмная квартира, программы для монтажа, дизайна, кросс-постинга, быт, еда, оплата фотографий, если я не могла сама их раздобыть и т. д.). Пыталась на всех работах делать всё так, чтобы никто ничего не заметил, поэтому первые три месяца вообще не спала.

Канал подрос засчёт эксклюзивов, которые удалось добывать, и начала приходить реклама. Примерно от 60% мне приходится отказываться: это кредитные карты, политика, коммерция без метки и т. д.

Когда совсем трудно, когда я понимаю, что сдаюсь от безденежья, и соблазн бросить всё это велик — я пишу в канал. Так было уже два раза. Это помогает удержаться на плаву, но потом я хожу весь день с красными ушами — мне неловко, я привыкла зарабатывать сама и ни от кого не зависеть, даже от моей любимой аудитории.

Я проводила опрос среди читателей по поводу рекламы, от которой приходится отказываться. 59 процентов отметили, что не видят ничего зазорного. 30 процентам всё равно, как читателям. Я такого не ожидала. Люди действительно поддерживают, помогают и вообще — негатива нет! Не знаю, как так, но теперь, когда аудитория дала добро, будет немного проще с деньгами. Думаю, с ростом канала эта проблема решится, и я смогу настоять на своём и рекламировать только то, что кажется приемлемым, и при этом больше не бегать с выискиванием денег на оплату квартиры.

Читайте также. «Пока я главред, я буду руководствоваться собственными представлениями о „допустимом“ и о „здравом смысле“». Как и зачем продолжает работать локальное интернет-издание, заблокированное в самом начале войны

«Я стояла под магазином и думала: если большинство смиряется, зачем тебе все это?»

Когда в конце февраля я ушла с одной подработки из-за идеологических разногласий по «спецоперации», то провалилась в яму. Я ведь весь март почти снова не спала. Из-за того, что было плохо понятно, что посчитают «дискредитацией», я допускала, что может произойти визит незваных гостей, поэтому каждый раз после работы убиралась дома до идеальной чистоты — с детьми же всегда будет все вверх дном, а меня мама учила, что гостей не нужно смущать беспорядком, и я теперь испытываю за беспорядок в доме неловкость перед другими людьми. Это ожидание меня сильно вымотало.

К этому времени сильно ехала крыша: от предыдущих месяцев выживания и безденежья, а ведь эту проблему я могла решить в один день, перейдя на «нормальную» работу не в СМИ; после происходящих в обществе реакций, которые я видела; после просматривания разрывающих сердце новостей, фото и видео из Украины. После разговоров с родными и друзьями. С мужчиной, которого я любила, и, может, люблю и сейчас.

Я всё это понимаю с точки зрения психологической — что там есть люди, в прошлом сломанные войнами, люди, которые связаны кровью с Донбассом с 2014 года. Мне просто нечего им сказать, любые рассуждения о том, что на ситуацию нужно смотреть сверху — бесполезны, они — на земле, видели страшное своими глазами, и я для них, конечно, не авторитет. Как скажешь рыдающей жене, муж которой погиб там, которого убил, а не взял, к примеру, в плен, украинец, что ей нужно не ненавидеть всё украинское всю жизнь и не вздрагивать от этого слова, а выступать за мир? Видя всё это, конечно начинаешь сходить с ума. Я воспринимаю эту бойню только как большую трагедию, кровавое колесо, которое с каждым днём раскручивается, всё круша необратимо. И я закопалась так, что не хотелось жить.

Помню, как в магазине у дома вечером мы разговорились с продавщицей, женщиной лет сорока. Она сказала мне: «А что ты плачешь? За народ? За будущее детей? Вот перед тобой я, народ. И мне что до этого было жить тяжело, что сейчас. А дети, что дети... Они поступят в колледж, построят семьи, все у них будет хорошо, „айфоны“ китайцы сделают, а в „зарах“ мы и не одевались никогда. Брось, ты ведь ничего не изменишь. Послушай меня и пойми, что за меня и будущее моих детей не нужно плакать».

На несколько минут это меня смутило. Я стояла под магазином и думала: если у нас власть большинства, и большинство смиряется, то зачем тебе все это?

После этого я поняла, что ещё немного — и совсем провалюсь, и надо себя вытягивать. Стала укрываться в философии, читать Солженицына, стоиков, Бхагават-гиту, Стругацких, «Цитадель» Экзюпери. Объявила единовременный сбор донатов. Постов стало меньше, я работала в канале на автомате, и между этим тянула себя из болота за волосы изо всех сил.

Я большая молодец, и через пару недель как-то появились цвета и ощущение жизни. Сейчас постов и эксклюзива меньше, но я стараюсь себя не корить: синдром самозванца всё ещё точит, но всё же я слишком много старалась всё это время, я была молодец, и сейчас мне нужно восстановиться. Тем не менее, во всей этой кутерьме канал вышел в абсолютные лидеры по цитируемости среди телеграм-каналов по Новосибирской области, а среди каналов о Сибири он второй, после Тайги.инфо.

Ещё момент: меня первый раз в жизни вызывали в Следственный комитет. Дала подписку. Но вроде как — не касается нашего телеграм-канала. Очень странный вызов, спрашивали о том, о чём ничего не знала. Спрашивали про работу, но про канал не говорили.

(сообщение о вызове на допрос на «Сибирьмедиа»: «Автора канала, журналистку Елизавету Лиманскую вызывали в СК, первый отдел по расследованию особо важных дел (Новосибирск). Следователь путано сообщил, что речь идет о комментариях в чате (не в нашем), которые она „видела“ (уточнил, что не писала, а просто видела), и поэтому её необходимо опросить в качестве свидетеля. О каких комментариях речь — у нас нет даже предположений, журналисты-новостники просматривают множество постов-комментариев-чатов-каналов-групп за день. В общем, пока ничего непонятно, но держим в курсе»)

У меня с марта готов прощальный пост на случай незваных гостей. Он заканчивается словами «Комменты чистить будет некому, потому их пока отключаю. И — не вешайте там носы! Прорвемся!)»

---

* Является продуктом компании Meta, признанной в России экстремистской организацией

Владимир Соколов, 23 июня 2022

Текст выходит в рамках серии публикаций «Живые». В ней мы рассказываем о региональных и локальных редакциях, медиапроектах и журналистах, которые продолжают делать своё дело, оставаясь в России. Как? Зачем? Ради чего? Мы спросили. Эта история — про сибирское интернет-СМИ, которое продолжает работать, несмотря на блокировку.

Печальная действительность такова, что мы вынуждены заботиться о безопасности наших собеседников. Мы хотим предельно откровенного и честного разговора с ними и поэтому в некоторых случаях не публикуем ни имён, ни названий, ни локаций. Однако наша сегодняшняя собеседница, редактор и автор «Людей Байкала» Ольга Мутовина, не сочла необходимым сохранять инкогнито.

Год назад они все жили в России

— Год назад вся наша команда, шесть человек, жила в России. Мы ездили по деревням и посёлкам, писали лонгриды о том, как живут люди в Сибири.

Сюжеты о том, как электрики зимой на морозе −48 градусов в тайге искал место обрыва проводов. В это время посёлок сутки был без света и тепла. Как без света и связи живёт единственная жительница деревни Таёжная Нэля Попова. Как иркутянка восстановила традиционный рецепт хлеба своих предков, голендров, это выходцы из Голландии.

Мы писали о людях, пострадавших от наводнения в Тулуне. О том, как полицейские пытали жительницу Усолья-Сибирского. О бывшем координаторе штаба Навального в Иркутске, которого обвиняют в участии в экстремистской организации.

Мы публиковали тексты и ожидали, что попадём в список иноагентов. Но 24 февраля случилось другое, что-то более страшное и глобальное.

Двое сотрудников сейчас не в России, у них есть возможность работать удалённо. Четыре человека — три автора и фотограф — остаются в России.

Читайте также. «Пока я главред, я буду руководствоваться собственными представлениями о „допустимом“ и о „здравом смысле“» Как и зачем продолжает работать локальное интернет-издание, заблокированное в самом начале войны

«Вот примерно так мы [теперь] живём»

Большинство материалов, которые вышли в журнале после начала войны, об одном. Мы пишем о военных, погибших и попавших в плен. Разговариваем с родственниками контрактников. Есть много материалов о том, как наказывают людей, которые выступают против войны.

Наш сайт Роскомнадзор заблокировал по требованию Генеральной прокуратуры 16 апреля. Но просмотры и донаты после этого не упали, а выросли. Многие люди в России поставили VPN. Кроме того, нас читают из-за границы. Информация о том, что происходит в России, востребована. Здесь осталось мало независимых медиа.

Почти четыре месяца мы живём каждый день, как последний. Какое-то время боялись репрессий. Но невозможно бояться постоянно. Страх мешает жить. Мы решили, что, несмотря ни на какие риски (они известны), будем продолжать свою работу.

Благодарны, что это время у нас было, и мы о многих важных вещах успели написать и снять об этом ролики. Мы одни пишем из Бурятии про похороны военных и про их семьи.

Вот примерно так мы живём.

Читайте также. «Мы не умеем и не хотим работать с ненавистью и любовью к Украине, Путину или марсианам» О городском медиа Зеленоград.ру, которое всё ещё держится за свою концепцию и всё ещё держится

«...переедем, но работать не перестанем»

Война заставила нас реагировать быстрее. Раньше у нас были, в основном, лонгриды. Писали мы их очень долго. После 24 февраля стали ставить несколько раз в неделю короткие материалы о важных событиях.

Моменты, когда чувствуешь бессилие, были и есть сейчас. От этого спасают наши читатели, которые поддерживают, пишут письма на почту и комментарии в соцсетях, шлют донаты.

Если нас прессанут, возможно, мы переедем, но работать не перестанем. Людям нужна информация из Сибири, и мы должны рассказывать, как здесь живут люди.

Владимир Соколов, 15 июня 2022

Текст выходит в рамках серии публикаций «Живые». В ней мы рассказываем о региональных и локальных редакциях, медиапроектах и журналистах, которые продолжают делать своё дело, оставаясь в России. Как? Зачем? Ради чего? Мы спросили. Эта история — про зеленоградское интернет-СМИ Zelenograd.ru, которое все последние месяцы захлёстывают волны любви и ненависти.

Печальная действительность такова, что мы вынуждены заботиться о безопасности наших собеседников. Мы хотим предельно откровенного и честного разговора с ними и поэтому в некоторых случаях не публикуем ни имён, ни названий, ни локаций. Однако наш сегодняшний собеседник, главный редактор Zelenograd.ru Александр Эрлих, не счёл необходимым сохранять инкогнито.

«Волны любви и ненависти»

24 февраля в нашей группе ВКонтакте я опубликовал опрос «Поддерживаете ли вы войну с Украиной». Получили 20% ответивших «да», много любви за «смелость» и ненависти за то, что вопрос некорректный. Санкций за такую формулировку тогда ещё не было и казалось, что так можно будет и дальше.

Потом мы нашли человека из нашего города, который недавно уехал работать в Киев, и сделали с ним интервью. Его слова о том, как он с коллегами будет праздновать победу уже тогда пришлось вырезать из итогового материала. После публикации получили волны любви и ненависти.

Потом мы написали про миллион подписей под антивоенной петицией (тогда уже было нельзя так говорить) и в бэке вспомнили про 80% наших читателей, высказывавшихся против войны. После публикации получили волны любви и ненависти.

Потом нашли беженцев, которые обосновались в нашем городе, и сделали с ними интервью, рассказывали, чем им можно помочь. Потом рассказывали про горожан, которые собирают им помощь. Потом снова про женщину из нашего города, которая уехала на Украину, ухаживать за пожилыми родителями. После каждой публикации получали волны любви и ненависти.

Санкции и неопределённость

Потом начали уходить деньги. Например, Макдоналдс объявил о закрытии за день до оплаты очередного квартального счёта на рекламу. Бюджеты сворачивались просто из-за неопределённости.

Пришлось кое-кого уволить, кое-кому снизить зарплату, кое-кому изменить условия работы. У нас нет и не было инвестора или грантов — мы все зарабатываем сами.

Потом мы говорили с людьми из бизнеса: от автосервисов до стоматологов — как изменилась их работа, чего ждать теперь горожанам в плане возможности оказывать услуги и роста цен. За каждую такую публикацию приходили волны любви и ненависти.

Потом против предприятий и людей в нашем городе, связанных с ВПК, начали вводить очередные санкции, мы писали про это, потому что это влияет на жизнь простых людей (но не факт, что в худшую сторону — ведь это новые многомиллиардные госконтракты на очередной этап импортозамещения). За эти публикации мы тоже получали волны любви и ненависти.

Потом пришла волна ненависти и любви за нашу аватарку в соцсетях — это буква Z, часть нашей айдентики с 2008 года, по первой букве в названии города. Спросили наших платных подписчиков, менять ли аватарку на кириллическую «З» — получили результат ровно 50/50. Решили не менять. Получили за это решение волны любви и ненависти.

Блокировки, прокуратура и DDoS-атаки

Потом они закрыли инстаграм*, охваты там упали в три раза, телеграм вырос в десять, но в деньгах мы много потеряли.

Потом какой-то чувак написал в редакционный вотсап, что редакцию и меня лично надо ликвидировать за то, что мы делаем. Я написал заявление в полицию про угрозы и по 144 УК РФ. Дознаватель в возбуждении уголовного дела отказал. Как обычно пишут в таких постановлениях, отказ можно было обжаловать у прокурора.

Потом позвонил прокурор, попросил прийти. Показал жалобы от местного депутата и многих-многих других людей на публикации и комментарии, где спецоперацию (я в России, поэтому пишу так) наши читатели называли войной, выдал под подпись предостережение. Неофициально показал ещё одну бумагу, готовящуюся, по поводу того голосования от 24 февраля и новости про антивоеннуюи петицию, попросил не «провоцировать». Поблагодарил прокурора за адекватную реакцию. Потом обсудили учёбу детей: они, как выяснилось в ходе разговора, учатся в одном классе — всё-таки наш город, хоть и несколько сот тысяч человек, большая деревня. «Провокационное» голосование, новости и комментарии с «войной» удалили.

Читайте также. «Пока я главред, я буду руководствоваться собственными представлениями о „допустимом“ и о „здравом смысле“». Как и зачем продолжает работать локальное интернет-издание, заблокированное в самом начале войны

Потом сайт начали мощно ддосить. Одновременно ддосили сайты многих российских муниципалитетов. Возможно, атакующие нас спутали — название сайта у нас совпадает с названием города. Проект Project Shield от гугла, несколько лет назад обещавший бесплатную защиту от ддос для независимых медиа, не отвечал. Пришлось воспользоваться платной защитой. Одновременно во Вконтакте массово набежали комментаторы с Украины с нерелевантными комментариями. Возможно, это было связано с ддосом. Для снижения рисков, сменил аватарку Вконтакте с латинской Z на кириллическую З. Получил волны любви и ненависти.

Нам нужен любой конец

На днях [президент Украины Владимир] Зеленский ввел санкции против одного нашего городского начальника. Мы даже не стали об этом писать. Ведь это никак не сказывается на жизни горожан и только вызовет очередную волну любви и ненависти.

Вся городская жизнь состоит из ненависти и любви. Мы городское издание и работаем с этим каждый день.

Пешеходы ненавидят самокатчиков и любят новые пешеходные светофоры. Водители ненавидят новые пешеходные светофоры и любят расширение дорог. Урбанисты ненавидят расширение дорог и любят велодорожки. Велосипедисты ненавидят пешеходов и любят собянинское благоустройство. И ещё миллион сочетаний. Каждый житель города кого-то ненавидит и что-то любит. И все ненавидят чиновников. Это нормально.

Это плодотворная и здоровая ненависть и любовь. Мы умеем и любим заниматься медиацией этих противоречий и на этих противоречиях живём с городом как два симбионта.

Но мы не умеем и не хотим работать с ненавистью и любовью к Украине, Путину или марсианам. Это не для нас. Мы помогаем людям жить в городе, а с режимом призываем бороться в той мере, в какой это помогает их нормальной жизни в городе здесь, сейчас или в обозримом будущем. Поэтому вся эта хрень отравляет нашу коммуникацию с людьми, ломает дистрибуцию и лишает нас рекламных денег (а других нет). Нам нужен любой ужасный конец этой «спецоперации»**, чем ужас без конца.

Немедленно, сука, нужен.

---

* Является продуктом компании Meta, признанной в России экстремистской организацией

** Кавычки проставлены редакцией «Грибницы»