А если и вспоминали, то в издевке над эмигрантской поэзии. Был один такой возвращенец, который в начале 1930-х перебрался в СССР, стал литературным критиком, а на деле устремился к пуле.

После смерти Сталина началась долгая, унизительная работа по возвращению. Не героическая, не торжественная — бумажная, сложносочинённая, выверенная по градусу дозволенного. За это возвращение боролись живые люди: дочь, друзья, те, кто ещё хранил верность её строкам.

Один из тех, кто вернул ее имя — Илья Эренбург. Он всё делал осторожно — но даже осторожность требовала мужества. Он понимал, как звучит Цветаева, понимал, что делает, и потому его за это били. Не запретами — а издевкой, кривой усмешкой, фельетонами, где важнее не что сказано, а как: с намёком, с подлостью, с отвращением.

Что писали в советской прессе о поэтессе Марине Цветаевой в 1920–1940-е годы? Да в общем почти ничего: либо игнорировали ее существование, либо атаковали (но и то редко).

Например, в «Известиях» в 1932 году советский литературовед и критик Марк Чарный пишет о достижениях на ниве детской литературы в СССР. И посреди своей статьи вдруг вспоминает про Марину Цветаеву:

Искусство для советских детей — увлекательнейшее дело, как увлекательны сами эти дети, растущие люди социалистического будущего. Ничего подобного в странах деградирующей капиталистической культуры нет и быть не может. Недавно белоэмигрантская поэтесса Марина Цветаева в статье о детской литературе белоэмигрантский журнал «Воля России») должна была признать, что советская детская книжка — наиболее талантливая, наиболее поучительная, лучшая в мире. Это свидетельство врага, который, изумленный и пораженный, видит рост новой культуры.

Бывали примеры и сильнее. Был такой человек — Герман Хохлов. Он родился в 1908 году, но воспитывался и рос уже за границей, так как покинул Россию ребенком, вместе с силами Врангеля, когда десятки тысяч людей уезжали из Крыма в Турцию. Сначала жил во Франции, затем перебрался в Эстонию: там молодой человек закончил Таллинскую частную русскую гимназию. Семейное финансовое положение было неплохим: дядя Хохлова был управляющим одного из крупнейших городских предприятий, «Балтийской бумагопрядильной мануфактурой».

После гимназии Герман Хохлов отправился в Прагу: учился одновременно в Русском институте сельскохозкооперации и на философском факультете Карлова университета. Образование он, впрочем, не закончил. Зато вошел в круг участников литературного объединения «Скит поэтов» — публиковаться в эмигрантской печати Хохлов начал еще в 1926 году. Вообще, некоторые знакомые описывали его как богатого лентяя, ведущего богемный образ жизни. Так это или нет, но важно другое — Хохловым в какой-то момент овладела идея возвращения в Россию. В начале 1930-х он становится членом Союза возвращения на Родину. Эта и другие подобные организации создавались при поддержке советского режима и активно занимались пропагандой возвращения в СССР, а также помогали эту обратную «релокацию» организовать.

Помогли и Хохлову — в 1933 году он перебрался из Эстонии в Ленинград (еще до этого он обзавелся советским паспортом) и стал работать литературным критиком в советской печати. Впрочем, печататься в советской прессе он начал даже раньше - под псевдонимом писал колонки об упадке Чехословакии. Рвет отношения с другими русскими. Помогли Хохлову переехать, выступили кураторами и заступниками две важные фигуры: польский эмигрант сперва в Чехословакии, затем в СССР Бруно Ясенский, главред журнала «Интернациональная литература» и Ванда Василевская, писательница и будущий лауреат трех Сталинских премий. По всей видимости, Хохлову, для возвращения, пришлось стать агентом советской разведки.

Тексты его… Ну ничего особенного. Литобзор нового выпуска журнала «Звезда» с умеренной похвалой роману Константина Федина «Похищение Европы», обзор новых рассказов советских писателей, рассуждения о том, над чем можно смеяться (из-за этого текста Хохлов даже удостоится именного и адресного фельетона в журнале «Крокодил»). Ну в общем, ничего такого.

А вот в 1934 году, вскоре после возвращения из Европы, он пишет в «Литературной газете» текст с критикой эмигрантской поэзии. Называется он «А был ли мальчик?» В качестве эпиграфа преподносятся две строки Цветаевой: «Будут девками ваши дочери / И поэтами сыновья».

Хохлов громит эмигрантскую поэзию:

Речь идет о так называемой эмигрантской поэзии. Да поэзия ли это? — хочется воскликнуть в тон горьковской фразы из «Клима Самгина»: «Да был ли мальчик? Может, мальчика-то и вовсе не было?» Да, это все-таки поэзия. Да, мальчик был. Чистенький, аккуратный барчук, который был выброшен гражданской войной за пределы нашей страны и который теперь, выросши, остепенившись и вступив, может быть, в «общевоинский союз», пишет и печатает в Париже стишки.

Хохлов перебирает стихи разных поэтов-эмигрантов (в основном — своих сверстников): Бориса Заковича, Бориса Поплавского, Антонина Ладинского. И издевается: «молодые покойники рассказывают о мнимой жизни не без выразительности», «распад сознания „молодого эмигрантского человека“ — личности предельно мелкой», «бездарные сборники издают Северянин и Бальмонт», «количество словесных символов поэтической практики парижской белоэмигрантской молодежи вполне соответствует количеству их худосочных идей».

Но нельзя сказать, что бичевание эмигрантов было основной темой публикаций Хохлова — это как раз скорее исключение. Он критик, острый на язык, иногда даже жесткий. Но, в общем, ничего особенного.

В октябре 1936 года Хохлова арестовали — по «антисоветской», 58-й статье. Что стало поводом? Черт его знает. Исследовательница Ирина Белобровцева пишет, что:

Хохлов явно не расценивал литературную борьбу как борьбу политическую, в которой врагов следует уничтожать. Это видно из справки секретно-политического отдела Главного управления госбезопасности НКВД СССР об откликах литераторов и работников искусства на статьи в газ. «Правда» о композиторе Д. Д. Шостаковиче (на печально известную ст. «Сумбур вместо музыки»). <...> Среди откликов указано мнение: «Г. Хохлов критик», отреагировавший, прежде всего, на «безапелляционность тона» статьи: «Мне после этой статьи стало грустно. Так на темы искусства разговаривать нельзя». Статья была опубликована в янв. 1936 г., а в октябре — напомним — Герман Хохлов был арестован.

В камере в Бутырке Хохлов встречает Варлама Шаламова — и эта короткая встреча помогает ему сохраниться в вечности, так как писатель посвятил Хохлову небольшой эпизод воспоминаний:

— Мы были уверены, что сидеть в тюрьме придется. Так что арест нынешний — не сюрприз для меня, — говорил Хохлов. — Мы приехали, нас не арестовали, И года два я писал обзоры, делал доклады о советской поэзии, печатал статьи в газетах. И все же — арестовали. Я даже какое-то облегчение почувствовал. Думаю, теперь-то все сбывается, что мы и ждали. Это и будет проверка, официальная проверка.

— Проверка?

— А как же? Только вот почему-то в лагерь, да еще на Колыму. Наверно, это к лучшему. Дальний Север, Джек Лондон.

— Наверное.

Хохлов читает Шаламову в камере «Роландов рог» Цветаевой:

Стою и шлю, окаменев от взлёту,
Сей громкий зов в небесные пустоты.
И сей пожар в груди тому залог,
Что некий Карл тебя услышит, Рог!

Хохлова расстреляли в 1938 году (как и его покровителя Бруно Ясенского). А вот этот стих Цветаевой Шаламов любил цитировать до конца жизни.

Где еще можно встретить в советской прессе той поры упоминания Цветаевой? Да почти нигде. Ну вот в начале 1941 года журналист Мирлэ реагирует на новый номер журнала «30 дней», где опубликованы были и стихи Цветаевой и обрушивается на поэтессу с критикой: «меланхолические причитания Марины Цветаевой, изобличающей любовь-мачеху и страдающей оттого, что „увозят милых корабли“, „уводит их дорога белая“…» Уже после войны, в 1946 году, ее имя в ряду других вспоминает писатель Даниил Данин, анализируя творческое развитие Твардовского — и упоминает во вполне нейтральном ключе. Самого Данина спустя 3 года подвергнут проработке в газете «Правда» (атака стала результатом писательских разборок и неосторожного выпада Данина против Твардовского).

Да в общем-то и все. О Цветаевой много и часто писали в эмигрантской прессе, с переживанием следили за ее возвращением в СССР и горевали о самоубийстве. В советской печати ее имя было более-менее вычеркнуто из истории.

До тех самых пор, пока в Москве, уже после смерти Сталина не начал готовиться альманах «Литературная Москва». О том, каким важным событием был этот альманах и как он готовился рассказывать не буду — об этом написаны и книги, и мемуары. Факт в том, что это была одна из первых попыток, предпринятая писателями в уже послесталинское время, отвоевать часть публичного пространства и вернуть некоторые имена, которые были по сути под запретом на протяжении десятилетий.

Этих имен много, у каждого свои заступники. Лидия Чуковская обсуждает с Ахматовой; великая поэтесса сообщает ей в 1955 году, что ходит слух о публикации сборника поэзии Цветаевой. За него бьются несколько людей, — в первую очередь дочь поэтессы Ариадна, ей помогает Илья Эренбург и Эммануил Казакевич. За границей сборник цветаевской прозы выходит в 1953 году, а в 1957 году — ранее не публиковавшийся сборник «Лебединый стан», но публикация на родине — совсем другое дело. На встречах с молодыми поэтами Эренбург читает стихи Цветаевой и говорит о туманных перспективах выхода сборника в СССР.

Но как же сложно вернуть имя! Для «Литературной Москвы» (где публикуются работы самых разных авторов — от Ахматовой до Михалкова, от воспоминаний Чуковского о Блоке до Евтушенко и Заболоцкого) Эренбург готовит статью о Цветаевой и отбирает несколько стихов. «Поэзия Марины Цветаевой» — заголовок; в сноске коротко, но настойчиво указывается, что эта статья станет предисловием к готовящемуся сборнику поэзии Марины Цветаевой.

Текст Эренбурга — аккуратный, осторожный, но все равно подчеркнуто уважительный и скорее хвалебный (при всех попытках оставаться нейтральным). Можно заключить, что Эренбург, при всей аккуратности, выдержал тон максимально возможного одобрения Цветаевой по тогдашней общественно-политической температуре.

Эренбург любуется Цветаевой, старается познакомить читателя сразу с разными сторонами поэта. Он аккуратно балансирует в сложных вопросах — незнакомство советского читателя с ее стихами он никак не объясняет, отмечая, что раньше с ее творчеством были знакомы лишь «немногие ревнители поэзии».

Стихи Цветаевой эмоциональны, она быстро уводит читателя в мир своих ритмов, образов, слов. Она любила музыку и умела ворожить сло вами, как слагатели древних заговоров. Одно слово неожиданно, но не оспоримо точно приводит другое:
Как живется вам, хлопочется,
Ежится? Встается как?
С пошлиной бессмертной пошлости
Как справляетесь, бедняк?

Конечно, Цветаева не стремилась к славе, она писала: «Русский стремление к прижизненной славе считает презренным или смешным». Но Цветаева сделала все, чтобы способствовать своей безвестности.

Она писала о стрельцах, о царевне Софии, о русской Вандее. Было это от мятежного ее духа, а вовсе не от тоски по порядку. Она говорила сыну: Перестаньте справлять поминки
По эдему, в котором вас
Не было...
Но не было и Марины Цветаевой в мнимом эдеме. Прошлый мир никогда для нее не был потерянным раем.

Проникновенный текст Эренбурга заканчивается надеждой: "Наконец-то выходит сборник стихов Марины Цветаевой. Муки поэта уходят вместе с ним. Поэзия остается". Следом идут несколько отобранных Эренбургом стихов.

Сделано большое дело. Пробит заговор молчания, окружавший имя Цветаевой на протяжении десятилетий. Но борьба только начинается. Слишком многим не по вкусу возвращение этого имени — да и сама эта акция писателей.

В феврале 1957 года Эренбурга персонально и его статью о Цветаевой атакует журнал «Крокодил». Автор «Правды» Иван Рябов выпускает фельетон «Про Смертяшкиных» — это он отсылается к Горькому, который этим дурацким словом называл многих поэтов Серебряного века.

Он топчется на «Литературной Москве», указывает на «старорежимность» публикации и выбирает магистральную тему — все эти «бывшие» авторы только и думают что о смерти. Ироничная мысль Юрия Олеши, в которой тот замечает, что иногда можно подумать, что главным препятствием для нормальной жизни является сама жизнь, Рябовым преподносится как ода суициду. Но дальше он набрасывается на Цветаеву и Эренбурга:

Автор статьи восхи­щен поэзией и поэтессой. Его подкупает то, что поэтесса На многих этапах своего твор­ческого пути слагала гимны в честь кост­лявой и безглазой старухи.<...> По древней заповеди, надлежит о мерт­вых ничего не говорить или говорить толь­ко хорошее. Цветаева умерла в 1941 году. Пятнадцать лет — это слишком большой срок для поминок. Илья Григорьевич Эрен­бург, задержавшись на поминках, продол­жает возжигать светильники, кадить ла­ дан, плакать и рвать на себе волосы. По его словам, Марина Цветаева — выдающая­ся русская поэтесса, горячая патриотка России, имя ее должно стать в одном ряду с общепризнанными литераторами. Ни одного цветаевского слова о ее рус­ской родине в статье Эренбурга, однако, не приводится. Зато цитируются стихи, выражающие истерическую любовь поэтессы к Германии в пору первой мировой войны: «Германия, мое безумье! Германия, моя лю­бовь!» <...> Свежо предание, но верится с трудом. Для доказательства патриотической любви Цветаевой к родине вспоминаются деревья: «калужские березы», «жаркая рябина», «печальный огонь бузины», «последняя кро­вавая бузина». Этого, конечно, мало. Ведь еще Добролюбов считал что любовь к ро­щам и холмам — это только первая, отроческая стадия любви к отечеству. А Цве­таева прошла многие стадии. Длительное пребывание в белой эмиграции — это такое обстоятельство, которое трудно не учиты­вать даже в поминальной речи.

Следом, через пару недель, на тот же текст нападают уже в «Литературной газете» — крупный литературный чиновник Дмитрий Ерёмин (через 10 лет его статья положила начало уголовному преследованию Синявского и Даниэля). Он тоже не может потерпеть такого ужаса: «белоэмигрантской» поэтессы в советской печати:

Во многом интересная статья И. Эренбурга «Поэзия Марины Цветаевой» является, на наш взгляд, туманной по своим исходным позициям. Автор ее укло- няется от исторически-конкретного анализа и прямых идейных оценок.<...> Нет сомнений, что Цветаева — поэт своеобразный и талантливый. <...> Но ни неустроенность ее, личной судьбы, ни кричащие противоречия в ее сознании и творчестве нельзя понять, как это делает И. Эренбург, не раскрыв конкретных условий классовой борьбы в предреволюционной и дооктябрьской России, в которых Цветаева формировалась и творила.

Статья Еремина дала старт разгрому "Литературной Москвы": в день ее публикации открылся пленум правления Московского отделения Союза Писателей, длившийся несколько дней. Там обсуждались оба тома альманаха и были жестко раскритикованы. Дальнейший выход альманаха был запрещен.

За этими атаками с тоской наблюдает Анна Ахматова; она говорит Чуковской:

— Вот и не надо было печатать Маринины стихи в неосторожном альманахе с неосторожным предисловием, — ворчливо сказала она. — Знаю, помню, вы защищали стихи и предисловие! Поступок доблестный и вполне бесполезный. Мнение ваше, или мое, или Эренбурга — кому оно интересно? А не выскочи «Литературная Москва» преждевременно с двумя-тремя стихотворениями Марины — читатель получил бы целый том.

Я с упреком Анны Андреевны не согласилась. Нет сейчас ни у одного самого проницательного человека никакого способа понять — что преждевременно, а что в самый раз. Не выскочи »Литературная Москва» со стихами Цветаевой — где гарантия, что мы получили бы целый том? А благодаря »Литературной Москве» голос Марины Ивановны, столько десятилетий беззвучный в России, все-таки прозвучал.

Книгу Цветаевой убрали из редакционного плана на 1957 год. В 1958 году о той статье Эренбурга не забыли (по ней прохаживались — уже не так яростно, но столь же уверенно — в «Литературной газете»), так что книгу тоже не стали печатать. Это неправильные писатели, объясняют партийные критики, «мы не можем забывать об их заблуждениях». Борцы за память Цветаевой рук не опускали: в 1960 году ношу публикации собственных воспоминаний взвалил на себя Эренбург (и помогавший ему в этом деле главред «Нового мира» Твардовский) — и через цензуру он втаскивал в советские 1960-е забытые имена (хотя конкретно Цветаеву все равно пытались из его мемуаров удалить).

Лев Ошанин, знаменитый поэт-песенник («Пусть всегда будет солнце», «Песня о тревожной молодости», «Течёт Волга», «Ехал я из Берлина» и многое другое) в 1959 году подробно разбирает творчество молодых советских поэтов — и сравнивает Евтушенко и его рифму с цветаевской; в его словах это не позитивное сравнение.

Несмотря на сокращённый объём и ограниченный тираж, в 1961 году книга стихов Цветаевой всё же вышла. Это стало возможным благодаря поддержке двух ключевых фигур — Александра Твардовского и Виктора Орлова, известного литературоведа и главного редактора серии «Библиотека поэта». К работе над изданием, в роли соредактора, подключилась молодая сотрудница издательства Анна Саакянц. В дальнейшем она на долгие годы стала ближайшей помощницей Эфрон.

Вступление Орлова к сборнику начинается с очень точной и многозначной фразы: «Мы еще недостаточно хорошо знаем русскую поэзию нашего века». Текст аккуратный, осторожный, он дает неявные, но четкие ответы разнообразным критикам, почему-то решившим назвать Цветаеву певцом смерти и упаднической поэтессы.

Так началось возвращение. Сборник Цветаевой продавался в книжном киоске, работавшем в дни XXII съезда КПСС в Кремле, расходился по стране и становился фактом реальности. В дневниках того времени можно увидеть такие впечатления.

Галина Ларская, 25 ноября 1961 года: Люблю Марину Цветаеву. Она прекрасна, удивительна. Вот когда я начинаю думать, что дух её жив. И Софроницкий и Пастернак живы. Такие люди не умирают. Погибает храм души — тело, но душа бессмертна, бесплотна, вездесуща.
Стихи — музыка слов, величайший Божий дар.

Людмила Полякова, 25 апреля 1962 года: Открыла для себя Цветаеву. Произошло то же, что с Гогеном. Другой мир. Их мир. Трагическая судьба людей. Очень близка Цветаева. Одинокий гордый человек, о котором я думала в 19 лет. Господи, сколько страсти в ее стихах.

В 1963 году в Москве - выставка работ скульптора Крандиевской, среди представленных экспонатов есть и прижизненный бюст поэтессы, которую Крандиевская запечатлела в 1915 году.

И дальше, мало-помалу, имя Цветаевой входит в оборот. Ее цитируют в прессе — уже без оглядки, — ее строчки цитируются по адресу других поэтов и писателей. Процесс идет, он запущен — и его уже, кажется, не остановить. Расул Гамзатов в 1966 году называет ее одной из своих любимых поэтесс. А в 1967 году Цветаева официально признается частью поэтического канона: в «Литературной газете» к 50-летию революцию публикуется дружеский шарж на всю советскую литературу. Заголовок «Нам — 50!» И среди множества писателей изображена и подписана Марина Цветаева — а значит ее уже не удалишь.

Ее уже признали.

Но бывают и такие моменты, когда происходит столько важных событий в очень короткое время, что и на страницах «Крокодила» можно увидеть ход истории. Один из таких эпизодов — это конец лета и осень 1939 года, когда плотность исторически важных событий и экстренных новостей была невероятной. Почти как сейчас.

Хотя поначалу, если листать июльский номер «Крокодила» 1939 год, то можно и не понять, что и СССР, и мир стоит на пороге грандиозных потрясений. На обложке добродушный рисунок, изображающий ВДНХ - она открылась как раз 1 августа 1939 года. Да и вообще номер такой… Расслабленно-летний, с легкими шутками про грядущий сбор урожая («В колхозе убирали жито / Комбайн басисто рокотал / Сердитый ветер домовито / Пути-дороги подметал»), про скучные партийные заседания («Вам нужно ежедневно спать днем 2 — 3 часа. — Это невозможно, доктор. Заседания завкома у нас бывают только раз в шестидневку») и про плохое выполнение плана:

Впрочем, о том, что все лето идут бои с японской армией - сперва в Монголии, а затем и близ озера Хасан, - можно узнать и в этом номере: тема то тут, то там всплывает, к этому моменту уже скорее в ироничном ключе (и тоже в «урожайном» ключе — как и весь номер):

А затем и вовсе появляется страница юмора — целый разворот с цитатами из газет Нацистской Германии (раздел называется — задержите дыхание — «Коричневый зал»). Иронично-злобный раздел воспроизводит разные немецкие объявления и статьи (интересно, многое ли реально цитаты, а что придумано). Но цитаты подобраны мощно — тут тебе и фашистское антиваксерство («вакцины делают марксисты»), и евгеника, и поиски арийских корней у Иисуса:

Об’явление в немецкой газете «Мюнхнер нейстен нахрихтен»: «52-летний чистокровно-арийский врач, участник боев под Танненбергом, имеющий намерение осесть на землю, хо­чет приобрести мужское потомство путем вступления в гражданский брак со здоровой старо-арийской, девственно-безупречной, хозяй­ственной женщиной, пригодной также для все­ возможной грубой работы, без серег, без со­стояния, без всякого посредничества. Требует­ся только гарантия полной молчаливости».

«Единственная цель воспитания женщины — подготовка ее к материнству. Нужно больше всего заботиться об ее телесной дрессировке, а вовсе не об ее интеллектуальном воспита­нии» (Гитлер).

Результаты новых научных изысканий: «Хри­стос был арийцем со стороны обоих родите­лей» (брошюра «Происхождение Христа»).

«Телесное наказание для писателей, оскор­бляющих национальное достоинство герман­цев», предлагает ввести «Эссенер национальцейтунг». В качестве первого кандидата газета намечает некоего историка, осмелившегося на­писать, что древние «германские племена по­стоянно враждовали между собой».

«Применение вакцин и метод, применяемый, чтобы сделать здорового человека больным для предохранения от заболеваний, — позорное пятно на щеке германской науки. Многие хи­мические препараты с дьявольским искусством изготовляются марксистскими учеными и рас­пространяются еврейскими фабрикантами, кото­рые ищут способа ослабить белокурую расу» (журнал «Национальное здоровье» в Нюрнбер­ге).

А в остальном — все про урожай и колхозы; ничего экстраординарного.

Да, кстати, главным редактором «Крокодила» в 1939 году был Лазарь Лагин — автор знаменитого «Старика Хоттабыча» (он как раз и вышел в 1938 году), загадочного «Патента АВ» и весьма своеобразного романа «Голубой человек» — фантастической истории о попаданце из советских 1960-х в 1894 год; главный герой, естественно, оказывается на передовой классовой борьбы, живо переживает страдания рабочего класса и знакомится с Лениным. Естественно, есть и классический твист для таких сюжетов: у комсомольца одна из учительниц — старая большевичка, боровшаяся с царскими жандармами, а отправившись в 1894 год он встречает ее еще девочкой — и наставляет на путь борьбы. Впрочем, есть ощущение, что и «Хоттабыч», и «Патент АВ», и многое другое — это какая-то лагинская метаирония о Советском Союзе.

В августе, когда бои разгораются уже в Приморье, у озера Хасан, обложки «Крокодила» становятся ярче — и говорят уже не об урожае, а о войне с японцами. Вот обложка последнего августовского номера «Крокодила» (правда, в печать подписан в начале сентября): советские солдаты отгоняют от рубежей родины японских милитаристов.

А внутри были еще даже более впечатляющие карикатуры (вполне в духе времени, надо сказать - примерно такие же печатались в США спустя пару лет):

В остальном «Крокодил» верен себе: проходится по нерадивым чиновникам (воистину, неисчерпаемая тема для шуток), печатает анекдоты из Европы и небольшие рассказы о том, как плохо выполняется план и как чудовищно плохо кормят в советских столовых:

В общем, все идет своим чередом. Лето 1939 года — время плотное, насыщенное событиями, в Европе идет сложная политическая и дипломатическая игра, в которой все стараются выиграть и отодвинуть войну от себя. Всеми участниками грядущая война воспринимается как нечто почти неизбежное — и даже желанное, если она пойдет против всех остальных. Франция и Великобритания пытаются повторить финт, совершенный годом ранее в Мюнхене, но параллельно ведут и переговоры с Германией, и неуверенные переговоры со Сталиным, пытаясь его включить в свой военный союз (но ведут их очень осторожно, чтобы Гитлер не воспринял это как неминуемую угрозу и не ухватился за «провокацию войны»); из-за этого и статус франко-британских переговорщиков в Москве довольно низкий, и их полномочия заключать договора от лица своих стран были не подтверждены сразу.

Параллельно развивается сюжет советско-германских переговоров, которые для обеих сторон начались как экспромт, но довольно быстро превратились в серьезную возможность. У Сталина оказались все карты на столе (Гитлер решил нападать на Польшу и ему нужно было обезопасить себя от возможного конфликта с СССР, к которому Германия не была готова) и решил их разыграть, подписав соглашение с Германией. Торговое соглашение между Германией и Советским Союзом было подписано 20 августа, а 24 августа был подписан договор о ненападении — с секретными статьями к нему (которые, впрочем, довольно быстро перестали быть такими уж секретными для Франции и Англии). Обе стороны решили, что именно они обведут другую вокруг пальца.

Пакт Молотова-Риббентропа стал неожиданностью и внутри СССР, и вовне его. Левые по всему миру были в шоке, от того, что Москва решилась на договор с нацистами. На передовице «Правды» была огромная совместная фотография Сталина, Молотова и Риббентропа; в передовой статье о пакте сообщалось:

Вражде между Германией и СССР кладется конец. Различие в идеологии и в политической системе не должно и не может служить препятствием для установления добрососедских отношений между обоими странами.

1 сентября 1939 года Германия начала войну с Польшей. А 17 сентября 1939 года Молотов объявляет о том, что «польское государство… фактически перестало существовать». Советские войска заходят в Восточную Польшу; не без проблем (и, кстати, столкновений между Красной армией и Вермахтом), но к началу октября вся территория Польши оказывается под контролем Германии и СССР.

Все эти дипломатические и военные пируэты происходили довольно стремительно, и «Крокодил» явно не успел на них вовремя отреагировать. Первый номер, который делается уже во время Второй мировой и даже после начала Польского похода Красной Армии (№ 25 за 1939 год), выходит ближе к концу сентября. И вот здесь прямо видно, как в запланированный и сверстанный номер ворвалась история. Номер явно планировался на совершенно другие темы. Снова карикатура про плохое обслуживание в советских ресторанах:

Тоскливый рассказ о деревенском дурачке, который думает, что он в шахматы играет так же блестяще как Капабланка или Ботвинник, а на деле лишь в 50 лет выиграл первую партию у местного кооператора; сомнительный фельетон Леонида Ленча про коварную гадалку и глупого продавца; ода, восхваляющая (иронично) парикмахера. В общем, все как обычно. Но зато на обложке появилась картина художника Михаила Храпковского на злобу дня. На ней советский танкист стоит где-то в Западной Украине, окруженный селянами. Подпись гласит: "Переводчика не требуется".

Михаил Храпковский — известный художник, автор иллюстраций к «Истории одного города» Салтыкова-Щедрина и другим произведениям русского классика. Но особенно примечателен его цикл карикатур на советского руководителя Георгия Пятакова, арестованного в 1936 году. Пятаков незадолго до этого, когда Первый московский процесс еще только готовился (и уже была арестована жена самого Пятакова) обращался к Сталину и наркому НКВД Ежову с просьбой назначить его государственным обвинителем на процессе, а если это невозможно, то дать ему возможность расстрелять обвиняемых (Каменева, Зиновьева, прочих — в том числе жену Пятакова). Вместо этого самого Пятакова арестовали, осудили на этом же процессе — и расстреляли. Художник Храпковский живописал путь Пятакова в цикле «История одного предательства» — если интересно, то здесь можно на него взглянуть целиком. Жалкий и ничтожный Пятаков там то перерезает провода, то повисает на штыке винтовки, которую сжимают руки советского рабочего, а то и вовсе хватает за шинель красноармейца, пытаясь остановить его бег.

Стоит ли уточнять, что в 1940 году арестовали и самого Храпковского? Художника обвинили в работе на германскую разведку; на допросах Храпковский еще назвал имя художника Константина Ротова. Ротов был по-настоящему известным и успешным художником: иллюстрировал и «Старика Хоттабыча», и «Приключения капитана Врунгеля», и «Золотого телёнка». Его арестовали, привели на очную ставку с Храпковским; каждый из них обвинял другого в том, что именно тот завербовал его для работы на немецкую разведку. Обоим дали по 8 лет лагерей с последующей ссылкой. реабилитировали Ротова и Храпковского в 1954 году.

В этом же номере есть еще два напоминания о том, что Советский Союз оказался в состоянии войны с Польшей (помимо проезда по англичанам, которые не спешат бомбить немцев). Карикатура на польское офицерство, которое зовет крестьян к оружию, говоря, что «Отечество в опасности», а тем отвечают, что им кажется, что оно теперь в полной безопасности — когда «панов» гонят. А на последней странице рисунок карикатуриста Леона Генча, озаглавленный «На призывном пункте» задает немного бравурного военного темпа:

Но политические события развиваются. В конце сентября 1939 года Риббентроп еще раз приезжает в Москву, чтобы заключить соглашение о границе. В Москве его принимают и с почетом, но и на приеме есть место типично сталинскому юмору. Процитирую книжку Стивена Коткина о Сталине:

За несколько минут до 6 вечера Сталин объявил перерыв и банкет в честь Риббентропа. Банкет состоялся не там, где обычно принимали иностранных сановников (на Спиридоновке), а в позолоченном Екатерининском зале Большого Кремлевского дворца. Поднявшись по грандиозной лестнице, насчитывавшей 66 ступеней, Риббентроп был поражен, увидев в стране большевизма огромный портрет Александра III, выполненный маслом. Были поданы 24 блюда. Напитки текли рекой. Сталин, как обычно, попивал вино, но бывший виноторговец Риббентроп выбрал перцовку («такая крепкая, что дыхание перехватывает», —  заметил он). Здесь, где в полной мере ощущалось величие древней Российс кой державы, Сталин дал полную волю не только своему гостеприимству, но и чувству юмора. Он представил Риббентропу Берию, сказав: «Смотрите, это наш Гиммлер». (Шеф СС Гиммлер, когда-то разводивший кур, тоже носил пенсне.) Но это было еще не все. Когда Молотов, официальный хозяин, поднял тост «за Германию, ее фюрера и ее министра», а затем стал пить за всех членов многочисленной делегации Риббентропа, Сталин начал обход зала, чокаясь с ними по очереди. Неожиданно он произнес тост: «Выпьем за нашего наркома путей сообщения Лазаря Кагановича!», подошел к еврею Кагановичу и чокнулся с ним бокалами. Нацист Риббентроп был вынужден последовать его примеру.

В общем, в следующем номере надо было уже подготовиться посерьезнее, чем в этом, первом после начала войны. У редакции «Крокодила» подготовка заняла даже больше времени, видимо, директивы на тему того, как следует представлять действия военного и политического руководства страны в карикатурах появились все же не сразу. Прошлая обложка (с танкистом на западе Украины) получает новое политическое развитие в следующем номере. Лозунг на белорусском языке, презентация идеальной крестьянской семьи и позитивный лозунг. Но внутри — обычный номер «Крокодила» с минимумом международной политики.

Лишь на последней странице видим рисунок Юлия Ганфа про бегущих «польских панов», бывшие владетели Польши увозят с собой нищету, бесправие и голод:

Редакция готовит специальный выпуск журнала. Он называется «Крокодил переходит границу». Обложка — особая: гигантский красный крокодил шагает по дороге, за ним - поваленный пограничный столб. В руках у крокодила вилы и папочка с заглавием: "Привет трудящимся Западной Белоруссии и Западной Украины". В разные стороны от красной рептили разбегаются польские капиталист, офицер и священник.

Номер открывается небольшим рассказом «Михась и Михась»: о двух мальчиках, которые раньше жили в деревне, расположенной по обе стороны границы, но теперь оказавшейся целиком в Советском Союзе. Обоих мальчиков зовут одинаково, «польский» удивляется тому, что за обучение в школе не надо платить, знакомится со словом «стахановец», впервые слышит о концепции «отпуска», и не верит, что женщины могут занимать руководящие должности. В конце он радуется тому, что «паны бежали». На школьной доске учитель славит на украинском Красную Армию и родного Сталина.

Затем рассказ братьев Шатровых «Возвращение пана Цымляка» — о том, как один «польский пан» поехал на охоту осенью, а когда спустя пару недель вернулся, то родное поместье оказалось занято Красной армией и восставшими крестьянами, которые стали жить без его руководства.

Рассказ Виктора Ардова, знаменитого писателя и драматурга, друга и знакомого всех-всех — от Маяковского до Ахматовой, от Бродского до Олеши, от Цветаевой до Пастарнака. В «Дыме» описывается разговор в подмосковном пригородном поезде о событиях в Западной Украине. Молодой человек громко говорит о том, что надо бы лучше вести там разъяснительную работу и объяснять людям, что можно жить без панов и генералов. Затем разговор переходит, собственно, на генералов и наш герой рассказывает, что лично постоянно видит бывшего царского генерала у себя в тресте — тот там работает гардеробщиком и всем постоянно кланяется. Другой пассажир в ответ вспоминает как до революции в его деревне крестьяне просили барина не занимать не его кусок земли, но только в рассказе своем все сбивается на послереволюционные термины: то мировой суд назовет народным, то вместо «ваше высокородие» говорит товарищ. Мораль: все эти капиталистические-барские порядки быстро будут забыты и растают как дым.

Публикуются ноты для песни на стихи Александра Раскина и Мориса Слободского (соавтор сценариев к фильмам «Операция «Ы» и другие приключения Шурика», «Кавказская пленница» и «Бриллиантовая рука») и музыку Тихона Хренникова про трех панов из Львова, которые бежали от народа и красноармейцев:

Три богатых жупана,
Три коня наготове.
Собирались три пана
В славном городе Львове.
Пан воевода Никодим
Сказал: «Умрем, но победим!»
Граф Казимир сказал: «Конечно!»
А пан Стефан сказал: «Я рад!»
И все с отвагой бесконечной
Свирепо грянули:

«Виват!Виват! Виват!»

Тучи стелются низко,
Видно будет ненастье.
А под городом близко
Красной Армии части.

Мы с панами кончали,
С нищетой и несчастьем.
Мы цветами встречали
Красной Армии части.
Пан Никодим забрался в лес.
Граф Казимир в болото влез,
А пан Стефан сказал: «Конечно!»
И закопался между гряд.
И все с отвагой бесконечной
Дрожали три часа подряд.
Виват! Виват!
Казимира всем миром
Мы в болоте удили.
Откопали Стефана,
Воеводу словили.
Пан воевода Никодим сказал:
«Мы все вам отдадим!»
Граф Казимир сказал: «Конечно!»
А пан Стефан шепнул: «Я рад!»
И все с отвагой бесконечной
Прошли в сарай, как на парад.
Виват! Виват!
Три помятых жупана.
Прощевайте, Панове!
Не сойдутся три пана
В нашем городе Львове.

Что еще? Карикатура блестящего графика и художника Николая Радлова на «польских патриотов» (сам художник погибнет через три года в Москве из-за ранений полученных при бомбардировке столицы) — вполне в духе старого «Сатирикона», кстати:

Перепечатка стихов украинского поэта-народника Степана Руданского (и переводчика «Илиады» на украинский язык), в которых тот высмеивает польских панов:

Под Варшавой два столба,
На столбах — тесина.
Под столбами — молодой
Казак из Чигирина.
И вельможные паны
Смерть ему читают.
Прочитали... и палач
Петлю надевает.
Казачина поглядел
На врагов сурово.
«Стойте,— говорит, — паны,
Дайте молвить слово:
Не велите высоко
Подымать холопу —
Вам сподручней целовать
Будет меня в... руку».

Потом еще одна карикатура Каневского — теперь на тему польских орлов:

Борис Ласкин пишет не особо удачную стилизацию под Швейка, путешествующего по Польше (все польские офицеры — тупые садисты, Швейк ведет антипольскую пропаганду против сволочей в конфедератках, польская армия — дрянь); стихи про польское правительство, пьющее горькую в румынском ресторане; фельетон о людях, что стоят на Белорусском вокзале в Москве и изучают карту продвижения границы (в толпе находится человек, родившийся под Вильнюсом и радующийся, что его родное село наконец освобождено); мини-пьеса Якова Рудина «На Запад!» — актеры советского театра рвутся «на Запад» — в смысле в Беларусь и Украину, но тот не хочет отпускать, потому что останется без труппы, но в итоге сдается под напором и на Запад отправляется весь театр сразу.

Еще немного карикатур:

И вот дальше, в следующих нескольких номерах (пока польскую проблему не заслонит уже война с Финляндией) тема не теряется. Подход найден, картинки заказаны. Вот вам убегающий польский пан на обложке следующего номера:

Или снова белорусские крестьяне вместе с красноармейцами ловят бывших хозяев:

И мрачный рисунок Радлова: учитель истории смотрит за окно. Там польские паны бегут от красноармейцев, а он произносит: «На этом, дети, мы заканчиваем изучение истории польского государства».

Или шутка про то, что Польский поход — это подготовка к празднованию годовщины Октябрьской революции:

Довольно ловкая шутка про данцигский коридор (существование которого и стало формальным поводом для старта конфликта между Польшей и Германией):

Ну и дальше в таком духе:

В общем, любопытно посмотреть как медленно перестраивался журнал и сколько времени потребовалось на то, чтобы успеть отреагировать на происходящие события. А также на то, насколько долгий хвост был у событий в газетную эпоху - хотя тогда всем казалось, что память мимолетна, а информационные потоки и без того перегружены.