Кошка. Март. Первое. Второе.

SergEXE

1. СУБМАРИНА Ю ЭС НЭВИ

Сам поход на Крым я помнил смутно, как гриппозный сон. Атмосфера на борту была всегда одинакова — как в переполненном ночном плацкарте за миг до крушения. Всегда тесно, душно, тревожно и (для этого я придумал новое слово) лихорадостно. Полагаю, подобная лихорадочная радость спасает психику восходящего на эшафот, обещая — весь этот трындец скоро закончится, держись, малой.

Хотя субмарина была американской, я не был ни военным, ни моряком, ни американцем. Если уж начистоту, я был русским нелегалом, но афишировать сей почётный статус перед экипажем и комсоставом по очевидным причинам мне было запрещено. По сути, это была такая диковинная разновидность депортации, а мне было очень нужно попасть в Крым. Мне было велено помалкивать, никуда не соваться, не лезть с вопросами, выносить вместе со всеми тяготы и лишения похода и вообще — ne otsvechivat.

Я старательно ne otsvechival. Тяготы и лишения щедро разбавлялись забавностями. Обращаясь к старшему по званию, все кинематографично орали "Сэр, есть, сэр!" Переодеваться мне не потребовалось — моя повседневная одежда была точь в точь как у субмариновых "чернорабочих", обслуживающих замысловатые механизмы наподобие электронасосов. Чтобы я на случай внезапного визита "старших" выглядел "при деле" и не демаскировал себя, мне выдали коробку индивидуальных дозиметров, почему-то советских, металлических цилиндров с креплением на карман, дабы я с занятым видом возился с ними и ne otsvechival. И, видимо, чтобы не лез к насосам...

Гораздо больше окружающего беспросветного "плацкарта" угнетала тревожная неизвестность — как оно будет в конце. Я понятия не имел, как выбраться наружу, как добираться до берега, что говорить крымским погранцам. Порой, стоя в бескрайних очередях в столовку и гальюн (посещение по графику) я ловил себя на мысли, что уже не верю, что есть какое-то "наружу" и до боли кусал губы, чтобы не заорать от переполнявшей душу паники. Всё окружающее казалось мне дурным сном, посудите сами — американская субмарина в Крыму с русским нелегалом на борту. Ну бред же.

Спасаясь от сводящей с ума неизвестности предстоящего финала, перед сном я составлял план реальных действий, которые были мне понятны и были в моей власти. Пункт первый: ни в коем случае не проспать и быть готовым, когда всё начнётся. Что именно начнётся, я не знал и поэтому дальше дело шло туго — я проваливался в беспокойный изматывающий душу сон без сновидений, просыпаясь ещё более уставшим, теряя остатки надежды и самообладания. Так было всего лишь два раза, а на третий всё закончилось так, как и должно было — я таки проспал.

Сначала привычный монотонный "Рум-рум-рум" работающих механизмов подлодки пронзил приглушенный переборками скрежет металла, превратившийся в рыдающий стон гибнущей субмарины. Сквозь сон я всем телом ощутил сильный резкий толчок, когда лодка потеряла ход и остановилась. К затихавшему было сдавленному скрежету присоединился второй, левее, затем ещё и ещё, пока все они не слились в единую звуковую картину и стало понятно, что первоисточником всего этого был внешний удар колоссальной, чудовищной, невообразимой силы и что нам крышка.

Просыпаться уже не было смысла. Был смысл умудриться умереть во сне. Плакал мой Крым. Так и не придумал, что говорить погранцам на катере, если меня поймают. Теперь меня не поймают, а в лучшем случае выловят. Извлекут из воды неопознанное тело и ничего говорить не придётся... тем временем сквозь почти затихший металлический стон пробились тревожные голоса, топот множества ног, задрожали и стали наклоняться поверхности, во внезапно вспыхнувшей бесчеловечной давке меня прижали к чему-то обжигающе ледяному, покрытому шершавой коркой инея, сделать вдох оказалось невозможно, кисть левой руки по ощущениям уже отсутствовала, а правую руку зажало насмерть чем-то невидимым в кромешной тьме. Боли не было, кроме оцарапанной ледяной коркой щеки и сжатой до невозможности вдохнуть грудной клетки.

И всё это длилось, длилось, длилось и не собиралось прекращаться. Стало ясно, что умереть во сне, к сожалению, не получится.

Я рванулся во тьму...

— Да сиди ты, нахрен...

Кто-то с досадой двинул меня локтем в левый бок. Это помогло просыпаться быстрее, но было по прежнему непонятно, что предпринять для спасения жизни, если это вообще возможно. Если есть шанс, минимальный шанс... а ведь я даже до катастрофы имел крайне туманные представления, как отсюда выбираться, а теперь и подавно... Справа тянуло холодом и я, повернув голову, посмотрел на чуть искрившуюся во мраке заиндевевшую поверхность в нескольких сантиметрах от моего лица.

Сознание неохотно, вязкими толчками выдавливалось из сна в духоту и тесноту реальности. За ледяной коркой что-то было, какие-то дрожащие тусклые огни, металлоконструкции, люди. Я сделал над собой отчаянное, нечеловеческое усилие и вгляделся в эту ледяную туманную мглу. Внезапно, в сгустившейся тишине, где-то над моей головой что-то гортанно каркнуло, плюнуло, металлически хрипло выдохнуло "Кх-кр-хр... конечная..." Испуганно вздрогнув и окончательно проснувшись, я наконец разглядел за грязным заледеневшим стеклом надпись «Заводоуправление» на крыше остановочного комплекса, закутанных в шубы и пальто пассажиров, жмущихся друг к другу в предутренней тьме, подслеповатые фонари по колено в сугробах и окончательно вернулся в реальность.

Я вытащил правую руку из щели между сиденьем и стенкой старого автобуса, в которой я тщетно пытался согреть её дыханием забитой мусором электропечки, затем неловким движением извлёк из-под себя левую. Когда я садился, сиденье было невыносимо холодным и я, подобно манулу, наступившему на собственный хвост, надеялся таким способом ничего ценного себе не застудить. Задремав в таком положении, я её, конечно же, отсидел и она совсем потеряла чувствительность... Теперь, ожидая, пока неловко семенящая толпа пассажиров схлынет и освободит мне выход, я тупо глядел в окно и с горечью думал, что, судя по всему, в Крым я не попадаю и продолжаю ne otsvechivat.

Я ещё не знал, что надвигающийся день сразу пойдёт куда-то вкривь и чёрти куда, затмит моё подводное "приключение" и закончится так, что вариант не выходить никуда из этого автобуса, а остаться и замёрзнуть насмерть прямо на этом сиденье возле грязного окна, я принял бы с благодарностью и смирением.

Но я ещё не знал. Я вышел в ледяную утреннюю тьму навстречу неизбежному.

2. ПЛОХО

Мне очень плохо.

Так думал я, направляясь на бесчувственных ногах к проходной. Из-под ног доносилось жалобное "жап-жап-жап-жап" раздавленного снега, но как-то не синхронно с моими движениями. Будто звуки чужих шагов, нехарактерно частых для моего высокого роста. Чтобы убедиться в этом, я стал внимательно смотреть под ноги, но убедился лишь, что могу сосредоточиться только на чём-нибудь одном. Если на зрительных ощущениях, то звуки сбивались в какое-то малоинформативное месиво, а движения теряли уверенность. Стоило сосредоточиться на звуке шагов, я утрачивал чувство направления и с трудом соображал, что именно вижу перед собой. К тому же расстояние от остановки до проходной было от силы полсотни шагов, а шёл я уже минут 20, как мне казалось и чего быть, разумеется, не могло. Жап-жап-жап-жап...

Только две причины происходящим со мной неполадкам приходили на ум — высокая температура или отчаянное похмелье. В таком состоянии вспоминать день вчерашний не стоило даже пытаться, поэтому в качестве рабочей гипотезы я допустил, что у меня всё сразу и горестно преодолел турникет. Точка невозврата пройдена и сегодня я рискую сгореть на работе.

Время до обеда пролетело как во сне, ничем примечательным не ознаменовавшись. Помню, как старательно отбивался от навязчивых субмариновых воспоминаний, словно девица от назойливых рук. Подозреваю, что проделывал это лишь для того, чтобы ничем иным не забивать голову, но не уверен в этом. На обед, разумеется, опоздал и поэтому ограничился жутким чаем в кафе среди пустующих нечистых столиков. Глядя на остатки еды, хихикнул мысленно, что я не в своей тарелке и отвёл взгляд.

И увидел её.

Здесь её быть не могло. Ни в этом городе, ни в этой стране, ни в этой жизни.

Это была бывшая родственница, вернее — родственница бывшей, чьих имён я бы и в нормальном состоянии не вспомнил без мучительных усилий. Судя по её виду, она работала здесь (шапочка, фартук), заметила меня раньше, узнала и глаза её светились от радости. Эта радость мне почему-то сразу не понравилась, хотя в прошлой жизни мы общались вполне адекватно. Стараясь вылепить улыбку враз онемевшими губами, я изобретал подобающий эвфемизм для обращения, поскольку вспоминать имя не стоило даже начинать пытаться. Как назло, ничего подобающего не изобреталось, а она всё так же радостно-внимательно удерживала зрачками мой взгляд и молчала, улыбаясь на меня джокондой. Казалось, она всё понимала и давала мне время. Пауза становилась не просто напряжённой, а какой-то свинцовой. Почему-то вспомнилось, что сегодня я опасался сгореть на работе, но не думал, что от стыда...

— Се-рё-жа! – тщательно, словно заполняя анкету, проговорила она по слогам, — Здравствуй!

— Здравствуй... – шагнул я приготовленную ловушку и, неожиданно для себя выпалил заведомо неверное: — Лена! — По её лицу словно промелькнула тень и я добавил: — Какими судьбами?

Мои чувства обострились до предела. Я знал, что не существует разумного объяснения тому, что эта Не-Лена здесь находится, а уж тем более работает посудомойкой. Это было так странно, что даже страшно. Словно сквозь ткань реальности внезапно проступило нечто подобное кровавому пятну, проступившему сквозь ткань одежды.

Чтобы успокоиться и решить, что делать дальше в этой ни в какие ворота не лезущей ситуации, я попытался завести какой-нибудь максимально безопасный разговор, но диалога не случилось. Так и не сменив выражение лица, Нелена перебила меня на полуслове:

— А мы пока здесь, на летней веранде. Пойдём!

Взяв меня за руку, она молча повела меня вглубь кухонных помещений, которые почему-то были так же пусты, как и зал для гостей. Без малейшего представления, кто эти "мы" и что они делают зимой на летней веранде, я шёл по светлому кафелю, как недавно по снегу, "жап-жап" и с ощущал лишь её удивительно ласковые пальцы. Дорогу я не запоминал, словно чувствовал, что мне не суждено вернуться.

3. ЧЬЯ

Запредельный страх — это и не страх уже вовсе.

Однажды мне не хватило нескольких секунд, чтобы спасти человека. Обойдёмся без лишних подробностей — он сорвался и всё быстрее скользил по склону, а я сломя голову мчался наперерез, даже не задумываясь, что веду себя глупо и в любой момент могу присоединиться к танцу смерти, на который смотрю широко распахнутыми глазами, заглушая крик несчастного своими гортанными воплями.

Орал я, не стану скрывать, от страха, пытаясь таким образом с ним совладать. Мне предстояло совершить чудо — успеть настичь этого здоровенного дядьку, который в честном поединке за минуту вкатал бы меня в асфальт, а сейчас в панике хаотично извивался с предельным напряжением мышц, цепляясь за всё, что мог. И не просто настичь, а погасить инерцию движения тела тяжелее моего раза в полтора, изменить траекторию, уцепиться за что-нибудь самому, иначе смысл моего бега сейчас нулевой — паниковать нельзя, я же не смогу соображать. И я словно отделил страх от себя самого, отдав ему в безраздельное пользование перекошенный в крике рот (ни до, ни после я не матерился так самозабвенно), а сам вернул контроль над всем остальным. Кроме ситуации.

Чуда не произошло. Я бежал так, что порой тело располагалось под острым углом к земле, я почти летел, размахивая крыльями рук, но было яснее с каждой секундой — нет, не успеть. А я всё бежал, а страх всё усиливался, звенел, ревел, бесновался во мне, застил глаза, рвал сердце и вдруг — я помню отчетливо — исчез, лопнул, мгновенно выключился за ненадобностью. Стал запредельным.

С ледяным спокойствием я провожал в небытие перепачканное лицо, разорванную рубашку, содранную кожу рук и его глаза — он так и смотрел на меня, пока не скрылся за краем обрыва. Он больше не закричал, видимо — падал на вдохе. В моей голове стремительно пролетали невероятно рациональные мысли — о вызове скорой, даче показаний, о маршруте спуска, отмене планов, моей досаде по этому поводу и (подумать только), что досадую я на человека, который в данный момент ещё летит вниз. Всё происходило так быстро...

Такие тёплые ласковые пальцы, пальцы женщины, которой здесь быть не должно и не могло, женщины такой знакомой и такой безымянной, вели мою руку сквозь эту пустую кухню, камбуз "Мэри Селесты", к моей руке было пристёгнуто моё тело, на тело нахлобучена моя голова, а в голове теплилось невероятно рациональное (запредельный страх постарался), что в такой ситуации есть вполне очевидный, даже банальный выход. В такой ситуации следовало просто-напросто проснуться. И всё. Потому что все эти детали, детальки и деталечки происходящего, каждая по отдельности, были местами странноваты, местами противоречили здравому смыслу, местами не вполне совпадали с тем, что я постепенно припоминал... Но невозможными они не были, они были при сильном желании даже объяснимы. А вот их совокупность порождала картину, пугавшую меня до обморока. Пугавшую отсутствием причин для страха.

Желание объяснить детальки было непреодолимым, сопротивляться я не стал. Пустая кухня — так обед давно закончен, все поварята разбежались по своим делам. Летняя веранда зимой не используется — в крайнем случае там и правда можно временно пожить, я обитал и в куда более экзотических пристанищах, жизнь не церемонилась. Имя не помню — с кем не бывает, столько воды утекло, в крайнем случае где-то должно быть записано... в этот миг занозой сидевшая в мозгу мысль об этих ласковых пальцах хрустнула раздавленной ампулой и стала заливать моё меркнущее сознание чернотой страшной догадки.

Сегодня мы впервые в жизни прикоснулись друг к другу. Но я хорошо помнил это ощущение, в отличие от всего остального, что по идее должен был помнить. Всё остальное состояло как будто из фрагментов, как мозаика. Словно кто-то, знавший меня, составил список моих воспоминаний о ней, а из списка составил её. И в этот список случайно попало не моё, а его воспоминание. Оно резко выделялось на фоне остального своей чужеродностью, будучи само по себе абсолютно невинным.

Даже знание о том, какого именно цвета у неё кишки, меня бы так не пугало, будь оно моим...

4. НИЧЕГО И НЕ БЫЛО

У обожаемого мной Герберта Уэллса есть рассказ о незадачливом художнике, начавшем писать портрет без малейшего представления, какой именно персонаж проступает на полотне под взмахами своенравной кисти. Недостаток мастерства художник пытался компенсировать сменой предполагаемых названий будущей картины по мере того, как внешность персонажа претерпевала удручающие изменения от плохого к худшему. Так "Портрет джентльмена" стал "Портретом венецианского дожа", затем "Молитвенным экстазом" и наконец "Молитвой безбожника". Тут портрет ожил и начал искушать своего автора продать душу, обещая взамен, что тот напишет непревзойдённый шедевр, два шедевра, три... Перепуганный живописец принялся замазывать своё детище, не глядя собирая краску с палитры, но портрет не сдавался и продолжал искушать, вытирая краску с лица рукавом, палитра иссякла... В финале художник вооружился малярной кистью с банкой эмали и замазал-таки своего искусителя. Но так за всю жизнь и не написал ни единого шедевра.

Растекавшуюся в мозгу чёрную кляксу страшной догадки о чужом воспоминании следовало как можно скорее замазать красками рационального объяснения, пока я окончательно не свихнулся. Но выдумывать ничего не пришлось, объяснение было на поверхности и звучало так: мне всегда хотелось прикоснуться к ней, это не воспоминание, а мечта, поэтому контраст, его должны привести за руку, ласка пальцев протащит его сквозь, он всё равно не успеет ничего изменить ...с хрустом, с грохотом лопнула вторая ампула, в глазах потемнело, поплыло и задрожало: объяснение было двойным, будто записанным на листе бумаги с двух сторон.

Одна сторона для меня. Вторая — для того, кто затеял этот паскудный кухонный театр, кто подсунул мне эту Нелену в роли поводыря (конвоира? конво... ира, я прекрасно помню имя, не в силах произвести его вслух), кто неотрывно наблюдает за происходящим и боится, что в любой момент всё может пойти куда-то вкривь и чёрти куда... Я готов был отдать всё на свете, чтобы этого не узнать, но осколки ампулы вспороли кожицу моего мира, извне сочилась серая сукровица новых непрошеных знаний. Я узнал, что оглядываться нельзя, потому что мир позади навсегда исчезает, как только сделаешь шаг вперёд. Я узнал, что наблюдаю за наблюдающим, которого ведут за руку по кухне и он только что понял, что помнит не своё воспоминание. Я узнал, что всё идёт вкривь и чёрти куда. И что сбежать из этого ада так же возможно, как выволочь из зеркала собственное отражение.

Осознать это было настолько невыносимо, что кто-то маленький в моей голове трясущимися ладошками прикрыл глаза и взвизгнул так отчаянно, что меня повело вбок и я со всей дури впечатался плечом в косяк дверного проёма. Голову резко мотнуло вперёд, маленький внутри, вереща, укатился куда-то в глубину сознания, а я нащупал на его месте спасительную мысль и вцепился в неё мёртвой хваткой, как утопающий в спасателя. Кстати, в таких случаях они чаще всего тонут оба.

Та мысль была последним из просочившихся в мой мир серых знаний, прежде чем я не выдержал и сломался под их тяжестью. Я узнал, как всё это прекратить. Нужно было только произнести вслух имя той, что вела меня за собой, и я никогда не забывал её имя.

Но почему я не произнесу его вслух, узнать я уже не успел.

Я не успел прийти к выводу, что у меня шиза. Не успел додумать бессвязное, что мир за моей спиной кто-то закрашивает малярной кистью. Не успел удивиться, что мы едва добрались до середины кухни и никакого дверного проёма поблизости не было. Потому что случилось неописуемое. Я ощутил, будто с размаху лицом влетел в невидимую паутину и сквозь дрожь омерзения... никогда не было ни дрожи, ни омерзения, ни паутины, ни кухни, ни шагов по кафелю. Вокруг нас была летняя веранда, наши ноги утопали в упаковочной стружке и бумаге, которой был усыпан весь пол до самых стен. Хотел бы я сказать, что всё произошло мгновенно, но это не так. Мы просто шли по летней веранде и больше ничего не произошло.

5. ЭРРАЙВЛ

Она выпустила мою руку и прошла вперёд, а я сделал по инерции пару шагов и замер, озираясь. Ноги мои торчали из устилавшего пол стружечного покрова, коего я уже насобирал полны ботинки, отчего ниже колен всё кусалось, чесалось и горело. Этот перманентный дискомфорт крепко удерживал меня в реальности и на фоне всего недавно пережитого помог мне прийти в себя и в себе оставаться.

Сейчас я чувствовал себя так же, как до обеда — то есть почти неплохо. Мысленно пересобрал небывало эклектичную картину этого странного дня, от субмаринового сна до текущего момента. Как говорится в таких случаях — на голову не налазит. Чтобы налазило, действовать надо системно, проанализировать всё случившееся не как череду внешних событий, а как перемены моих состояний по мере их восприятия. И если в итоге выяснится, что я просто псих, я даже спорить не стану и сдамся в психушку добровольно и с песнями, радуясь исчерпывающе логичному объяснению "череды внешних событий". Итак.

Сон про подлодку был сном, никаких сомнений нет, всё по классике. Усмехнулся, вспомнив оторванную в катастрофе кисть левой руки, которую я по факту всего лишь отсидел в промёрзшем автобусе. Долгое путешествие к турникету сквозь глубокий снег, промокшие ноги, туман в голове всю первую половину дня (а сейчас наверное уже ранний вечер), кафешку на шестом этаже административного здания и жуткий чай, который я впихивал в протестующий желудок, враз онемевшие губы, затем лёгкие признаки амнезии, афазии и алекситимии (сколько я знаю умных слов, ни разу мне не пригодившихся), спутанность сознания, дезориентация... Ха, так вот же оно — чай.

Я по молодости перепробовал всякую запрещёнку и если в чае было что-то, кроме чая, оно было ни на что из этого не похоже. Но как рабочая гипотеза это выглядело предпочтительнее перспективы сдаваться в дурку, правда же? К тому же сейчас я был уже сравнительно адекватен и потому продолжил разматывать. Каким ветром занесло Нелену судомойкой в эту кафешку, думать без толку, но шалости с чаем наверняка её ласковых пальцев дело и судя по тому, как меня то‌ркало всю дорогу, дозу она не рассчитала. Вспоминать поход через кухню было трудно и вдобавок невыносимо стыдно, как и всегда после пьянки или на отходах. Не скрою, мне очень интересно находиться в изменённом состоянии сознания, в самых разнообразных ипостасях, таких любителей изучать внутренний мир называют психонавтами, но по трезвости я отчётливо сознаю, что состояния эти коверкают человеческую природу, я безо всяких "если" считаю это неадекватство величайшим из грехов. Отсюда стыд, благодаря которому я даже не пью.

Так или иначе, кошмарный поход завершился здесь, по колено в кусачих опилках. А где я, собственно?

Здесь было очень жарко и я в своём свитере, не снимавшемся в помещении ввиду всепроникающих сквозняков, мгновенно вспотел, как мышь под метлой. Я находился в центре просторного зала с довольно убого выглядящими колоннами, окна и стены которого по зимней поре были закрыты фанерными щитами. Под высоким потолком — множество ярко горящих хрустальных светильников с висюльками, что иногда издавали печальное "динь-динь", покачиваясь под дуновением разгуливавшего поверху тёплого ветерка. Ровно так и должен зимой выглядеть летний ресторанчик, о существовании которого в этом административном корпусе я даже не подозревал. У стен был расставлен разный ненужный хлам и небрежно взгромоздившиеся в баррикады предметы мебели, сюда бы для антуража навтыкать революционных знамён и раскидать по углам пьяных матросов с пулемётными лентами крест-накрест на могучей груди.

Вместо пьяных матросов у колонны стоял и молча разглядывал меня Колёк, трезвый и в безукоризненном деловом костюме. Мой старинный приятель из другой жизни, давно и безвозвратно прошедшей.

Ещё один человек, которого не могло быть в этом городе, в этой стране, бла-бла-бла. Оторопело уставился я на него, не зная, что думать по этому поводу. Чаем не оправдаться, это реальность, с которой предстояло как-то взаимодействовать, но как? Мне показалось, что под стружкой вместо каменного пола — тонкое стекло.

6. САПОЖОК

— Жарко... – произнёс мой пересохший рот вместо приветствия, так и не дождавшись от меня каких-либо инструкций. Колёк молча смотрел на меня, я на него. Как такое возможно, откуда он в своём костюме стоит тут по колено в стружке?

— У нас тут самое настоящее лето! – весело и звонко прощебетала Нелена, впервые сказав что-то с момента, когда взяла меня за руку в кафе. – Ведь это Летняя Веранда! Колёчек, подтверди!

— Подтверждаю. – подтвердил Колёк, не двигаясь, не улыбаясь и не сводя с меня глаз.

— Как там мартышка? – весёлый щебет приобрёл оттенок озабоченности.

— Так же. Сидит, болеет.

— Кормил?

— Не ест.

— Ладно, потом. А это Серёжа!

— Знаю, что Серёжа.

— Какая мартышка? – вклинился я в разговор, просто чтобы проверить, подчинится ли рот моей воле.

— Дочка наша, Маришка-мартышка! – торжествующе ответствовала внезапная мамаша из-за колонны, судя по звукам, готовившая на скорую руку ребёнку еду. – Болеет наша Тышка, да? Боле-е-ет! Ну ничего, ничего...

Представить, что этих двоих из двух абсолютно разных, никогда не пересекавшихся прошлых жизней, можно встретить в одном месте, в третьей жизни, было решительно невозможно. И у них летняя дочь на общей веранде, то есть, тьфу, наоборот... Как вести себя с каждым из них по отдельности, после мучительных усилий (как тогда в кафе) сообразить можно, в совокупности же — я не имел ни малейшего представления. Встречи такого рода нередко случаются во сне и так изумляют сновидца, что он потом весь день рассказывает свой сон каждому встречному, путано и многословно поясняя, почему именно данное сочетание приснившихся до безобразия парадоксально и быть этого не может, приснится же такое, мама дорогая! Избавлю вас от таких пояснений. Вместо "рум-рум-рум" субмариновых двигателей было висюлечное "динь-динь" с потолка. Я остро ощущал разницу и просыпаться мне на этот раз было некуда.

Судя по неподвижному Колёку, по его застывшему взгляду, он был ошарашен не меньше. Я чувствовал, что меня бросило в жар, опилки по прежнему мерзко кусались в ботинках, капли пота под свитером ползли, казалось, во все стороны сразу, точно муравьи. Снять его, явив миру не самую новую из моих футболок, мокрую от пота, на фоне Колёкова с иголочки костюма, пока мне вконец не поплохело в этой духоте — так себе идея. Но эта летняя веранда вызывала, не смотря на внушительные размеры, неиллюзорную клаустрофобию, фанерные щиты и стружка навевали ощущение гротескно гигантского гроба, в центре которого стояли столбами я и Колёк. А ещё в тяжком воздухе тянуло гнильцой, как в жилище безнадёжно больных.

— Где у вас тут окно? – постарался я задать вопрос с такой громкостью, чтобы было однозначно понятно, что не Колёку он адресован.

— Везде! – догадливо прощебетали за колонной и я наконец резким движением головы сбросил с себя гипнотически-неподвижный Колёков взгляд и, неловко выполнив непослушными изгрызенными ногами команду "кругом", отправился искать это "везде" к ближайшему фанерному щиту.

По пути я заметил среди хлама и клочьев бумаги, как показалось, большой бледно-розовый сапожок. Глаза разъедал стекающий со лба пот и я не сразу рассмотрел, что это сидящая с поджатыми под себя ногами фигурка миниатюрной девочки с низко опущенной головой, в телесного цвета хламиде, сидящая как-то косо и неловко, будто её сюда не усадили даже, а бросили через всю комнату не глядя, как куклу. Лицо её скрывали свисающие спутанные волосы, с налипшими опилками, паутиной и бумажными клочками, а размеров она была совершенно кукольных, даже младенцы заметно больше, а ей по виду ближе к пяти годам. Но она была явно не куклой, тельце её изредка вздрагивало, всякий раз производя странный то ли скрип, то ли хруст, напоминающий далёкие шаги в осеннем лесу. Не сразу, но догадался я, что это её дыхание.

— Тышка, поздоровайся! – услышал я за спиной голос её матери. При мысли, что это сейчас поднимет голову и сквозь жирную паутину волос со мной заговорит, захотелось заорать в ужасе и сбежать без оглядки.

Поймал себя на мысли, что не знаю, где тут дверь. Продолжить поиски окна, раз оно "везде", показалось мне вполне разумным.

7. САМОЕ НАСТОЯЩЕЕ

Перед тем, как отодвинуть фанерный щит, я нервно оглянулся назад. Навязчивая мысль, что Тышка преследует меня, сидя в той же позе с поджатыми ногами, загребая малюсенькими ручками волны стружечного моря, а сквозь волочащуюся копну волос доносятся лесные шаги её дыхания, мгновенно испарилась — девочка оставалась на месте. Нелена, с подушкой и пледом в руках, направлялась в её сторону с явным намерением уложить больную дочку спать.

Эту идиллическую картину замечательно дополнил бы и Колёк, если бы не одно "но" — он стоял на прежнем месте в прежней позе, неподвижно глядя в ту точку, где находилась моя голова в момент нашей встречи. Взаимное расположение частей его тела было совершено статичным, но само тело при этом едва заметно перемещалось из стороны в сторону. Не так, как непроизвольно покачивается долго стоящий на ногах человек, а как подвешенный к потолку манекен, под печальный "динь-динь" хрустальных украшений на лампах.

Я почувствовал, что смертельно устал от всей этой чертовщины. Устал пытаться не обращать внимания и не придавать значения, не замечать кривляний и ужимок словно сошедшего с ума мироздания, пропитавшего абсурдом все, куда ни глянь. Мой истерзанный разум отчаянно пытался удержаться на полуразвалившемся плотике здравомыслия среди бушующих волн хаоса и безумия, и не было просвета, не было надежды, нельзя было проснуться и даже умереть, наверное, было нельзя. Всё тело вскипало от жары, ядовитый пот лил градом, выедал глаза, его капли словно прожигали кожу, а когда я их смахнул с разгорячённого лица, ощутил пальцами полчища невидимых муравьёв. На самом деле никаких муравьёв, конечно же, не было, клялся мне испуганный разум, но это слабо утешало — никакого "на самом деле" не могло быть в этом чистилище, ни смысла, ни выхода, ни конца-края.

В плохом фильме в этот момент демонический голос, хохоча, объявляет герою, что он попал в ад, сгущается непроглядная тьма и по ней ползут титры. В хорошем фильме герой находит за фанерным щитом окно, распахивает, вдыхает морозный воздух, смотрит с высоты шестого этажа на огни вечернего мегаполиса, замечает рядом на стене пожарную лестницу, храбро выскакивает и ползёт по ней, а по нему ползут титры. Я надеялся только на глоток морозного воздуха и обеими руками ухватился за край фанерного щита. Достаточно было сдвинуть его так, чтобы заглянуть за край. Если стена окажется внутренней, поищу наружную с окнами за другим щитом. Но лучше пусть мне повезёт сразу, силы мои на исходе, хотя не провёл и пяти минут в этом опилочном царстве. Свежий воздух взбодрит меня, найду способ привлечь внимание людей, стоящих внизу на остановке, в крайнем случае закричу "Пожар!"

Все мои сомнения, опасения, причитания бесследно испарились, как только я сдвинул щит и заглянул за край. Не было окна. Не было стены. Была залитая полуденным зноем холмистая равнина с лесом на горизонте. Островки зеленых деревьев, озеро вдали. Куда ни глянь, всюду пустынный пасторальный пейзаж. Даже там, где по всем понятиям должна быть изнанка фанерного щита. Я свёл руки вместе по обеим сторонам щита, будто хлопая в ладоши. Руку с видимой стороны щита в кровь разодрало остриё торчащего гвоздя. Вторая рука, не встретив на пути ни щита, ни даже разодранной ладони, ухнула в летний знойный воздух, а сам я едва не свалился в траву, потеряв от неожиданности равновесие. Прямо на фоне голубого безоблачного неба — тёмная узкая вертикальная щель, за краем которой скрывалась моя кровоточащая рука, трава под ней усыпана стружкой, что выволок я сюда своим неловким падением, в щели хорошо видно полоску солнечного света, бившего наискось в пол веранды.

— Ты забыл! – голос Нелены из полумрака щели я едва расслышал.

— Забыл? – произнёс мой рот.

— У нас тут самое настоящее лето!

8. ПЕРЕВЕРНУЛСЯ

Протиснувшись в щель, я вернулся на самую настоящую летнюю веранду. Пасторальный пейзаж самого настоящего лета был абсолютно пустынным, безлюдье было почти осязаемым, оно как бы предполагалось и сомнению не подлежало. А на веранде всё было как прежде: раскачивался безмолвно Колёк, сидела у колонны Тышка с опущенной головой, а Нелена лежала рядом, укрывшись пледом до бровей.

— Ты забыл, что не забыл, – услышал я голос, невнятно бубнивший из-под пледа.

— Что не забыл... – я почти не слушал её, глядя на солнечную полоску, бившую из лета на пол веранды, чёрные ботинки Колёка отражали точками невидимое солнце, с шуршанием чуть заметно двигались взад-вперёд по слою стружки.

— Что не забыл, то и дверь. – отозвался Колёк.

— Тссс! Тышка засыпает...

И прямо из-под пледа Нелена запела сидящей дочке колыбельную. Странная, тоскливая, рвущая сердце мелодия. Душа моя словно потянулась за нею вслед, обессилела, задрожала и я вдруг без удивления понял, что плачу. По настоящему, как умеют только сильные мужчины, без единого звука, лишь слёзы поразительно часто бегут по окаменевшему лицу, стремясь закончиться как можно скорее. Я быстро отвернулся, остановил взгляд на верхушках деревьев далёкого леса и слушал колыбельную, едва дыша и не шевелясь:

Песня закончилась и всё смолкло. Лишь редкий шелест дыхания девочки да хрустальный звон под потолком. Странные слова чёрными зёрнами упали в растерзанное сердце моё, чтобы остаться там навсегда.

— Посмотри на себя! – неожиданно потревожил тишину голос Нелены, и было в этом голосе столько любви, жалости и сочувствия, что я далеко не сразу понял — призыв этот адресован мне, поскольку она глядела пристально на меня, чуть приподнявшись со своего ложа, а её рука указывала куда-то вбок. Я ещё раньше заприметил там висящее на колонне зеркало в самодельной деревянной рамке и без возражений отправился смотреть на себя.

Однако вместо зеркала в застеклённой рамке обнаружился альбомный лист с детским рисунком. Неплохо выполненный, немного наивный и очень необычный. Первое, что бросалось в глаза — какое-то невероятное количество маленьких цифр "4", разбросанных как попало по всему листу, буквально сотни, разных цветов и начертаний. Сквозь них удалось мне рассмотреть нарисованную комнату с окном, шкафом, игрушками на полу, письменным столом и склонившимся над задачей учеником. Выражение лица у него было несчастное, испуганное, с оттенком безнадёжности, словно его приволокли на плаху — эти эмоции юный художник сумел передать мастерски. На ученика указывала стрелочка с надписью "Это ты". А на клетчатом листке с задачей аккуратное "2+2=..." Ответы были повсюду, даже с небес за нарисованным окном на ученика смотрели четвёрки, но он смотрел только на задачу, дуралей.

Рисунок и правда был своеобразным зеркалом, допуская множество трактовок — для каждого свою. Что могло так сильно напугать этого бедолагу? Перспектива схлопотать двойку за невыполненный урок? Он японец, и безобидные четвёрки пугают его фонетическим сходством со словом «смерть» («shi»)? Или он, как и я, знает ответ, но отдал бы всё на свете, чтобы его не знать?

Я почувствовал, что тот маленький, сбежавший от меня не в силах вынести груз серых знаний, вернулся ко мне. Весь этот безумный день был до отказа наполнен знаками, которые я игнорирую с упорством, достойным лучшего применения. Может быть, самое время перестать притворяться, что я не понимаю, что происходит и почему?

Самообман, как обезбол, не является лекарством от болезни, он лишь позволяет какое-то время не обращать на неё внимания. Но болезнь продолжает обращать своё внимание на тебя, продолжает убивать тебя. Если ты не борешься с ней, то не она твой враг, а ты сам.

9. НА ГРАНИЦЕ

Люблю бывать в лесу. В болезни и здравии, в горе и в радости. Когда мне плохо так, что дальше некуда, лес становится симбиозом храма и рехаба.

В то далёкое утро было именно "дальше некуда" и я брёл по лесу сквозь туман и паучьи сети, избегая встреч с вездесущими грибниками. Хотелось заблудиться по настоящему и я старался не запоминать дорогу. Интересно, есть ли в этом лесу место, где ещё ни разу не появлялся человек? Чтобы отыскать такое место, я решил довериться чутью и двигаться в том направлении, куда хотелось меньше всего. Довольно долго я продирался сквозь чащу и через время набрёл на крошечную полянку в самом сердце леса, с одиноким деревом в центре. К могучему стволу был примотан скотчем плакат с надписью "Пропал человек!" — такие обычно расклеивают повсюду поисковики-спасатели. Кому пришла светлая мысль разместить плакат там, где шансы увидеть его почти нулевые? И кого ищут с таким рвением? Мне стало интересно и я подошёл ближе. На плакате не было фотографии потеряшки, не было даже фоторобота. А было зеркало.

Я не стал тогда заглядывать в зеркало и просто пошёл своей дорогой. Много позже до меня время от времени доходили слухи, что в этом лесу стали часто и бесследно пропадать люди, но я не усматривал никакой связи между этими исчезновениями и лесным зеркалом.

Может, зря?

Потому что, взглянув в это зеркало-рисунок с четвёрками, я понял, что исчез. По крайней мере исчез тот, кем я был раньше. Остался только тот маленький, который лгать не умел и ничего не забыл. Ещё точнее, он всё быстрее становился мной, он возвращался, он и был мной с самого рождения, а исчезнувший с той же быстротой превращался в сочетание наблюдателя и наблюдаемого в том своём мирке, который однажды для себя создал.

Взглянувший в такое зеркало — уже не сможет вернуться той дорогой, по которой пришёл. Она больше никуда не ведёт.

Остаться ли мне на летней веранде, до размеров которой сколлапсировал весь мир под грузом собственной чудовищной лжи? Сгинуть в безлюдье самого настоящего лета, порождении мечты о несбыточном счастье, надежде сбежать от себя? Насколько же тонка граница между мечтой и ложью, тоньше листа фанеры. Они перемешиваются, беспрепятственно переходя между мирами, превращаясь то самое серое знание.

Жара летней веранды вызывала уже не дискомфорт, а боль. Словно тысячи крошечных ртов впиваются в тело раскалёнными зубами, отгрызают кусочки, съедают заживо. Именно так и сгорают от стыда. И скоро не останется ничего, кроме боли. Я сам себя обрёк на эту участь, сбежать не получится. Некуда и незачем.

Я молча смотрел, как Колёк чуть заметно раскачивается в петле под аккомпанемент хрустального звона люстр и слушал, как Нелена рассказывает сказку на ночь своей мёртвой дочери.

0. ПОРА

...жили-были мама, папа и дочка. Жили они счастливо. И был у папы лучший в мире друг, которому он доверял во всём. Никто не догадывался, что друг любил маму и хотел быть вместо папы. Однажды, когда мама была в отъезде...

— Остановись! Прекрати! – взмолился маленький в смертной тоске. Сам я хранил молчание, здесь некому было услышать мои слова.

— Я не могу. Только ты можешь это прекратить, – ответила Нелена и продолжила рассказывать дочке сказку.

... чтобы папа ушёл, друг солгал, что дочка не папина, а его. Вместо того, чтобы уйти, папа рассердился и сломал своей маленькой дочке шею, написал маме записку и повесился в кухне. Там и нашла их потом вернувшаяся мама...

Ну, вот и всё. Сказка на ночь, несколько слов, исковерканные судьбы, загубленные жизни. Хранить тайну значит не только её прятать, но и прятаться от неё. Везде, всегда, насколько хватит сил. И сколько бы ты её не хранил, однажды она тебя похоронит.

...мама кричала, мама плакала, мама сошла с ума от горя и прокляла того, кто виноват во всём произошедшем. И все дороги неумолимо смыкались в кольцо, куда бы не бежал он от себя и от того, что наделал. Блуждая по этим кольцам, он смог обмануть и себя, что всё забыл, что ничего не было и нечего забывать. Что мама с папой никогда не встречались, не знали друг друга, нет прошлого, только взмахи малярной кисти за спиной и пустота...

Боль была невыносимой, запредельной, настоящей. Поднимаясь всё выше, как огненный прилив, утопила в себе с головой. Дорога сомкнулась в кольцо, кольцо сжалось в точку. Здесь и сейчас. Пора. Всё прекратить. Немедленно.

Я произнёс её имя вслух.

Хотя муравьи уже почти съели мои глаза, я ещё успел рассмотреть сквозь кровавую туманную пелену заколоченные фанерными щитами окна и дверь старого деревянного дома, горы стружки и упаковочной бумаги и с десяток открытых пластиковых контейнеров, в которых я принёс сюда муравьёв. Несколько часов назад я закрыл себе все пути к отступлению, выпустил всех муравьёв и при помощи сильнодействующего препарата погрузился в беспробудный сон, чтобы не мешать им поедать меня заживо. Они потрудились на славу, на мне буквально не было живого места, а через минуту я ослепну и поэтому нужно спешить. Нащупав в кармане коробок спичек, я нашёл в себе силы изобразить на опухшем, заплывшем лице подобие улыбки.

© Диспетчер неизбежного