Отец семейства и хозяин дома, я с грустью оглядываюсь на свою бурную молодость, которую собираюсь описать, и перо мемуариста нерешительно дрожит в моей лапе.

Однако я успокаиваю себя мудрыми и утешительными словами, которые прочитал в мемуарах еще одной значительной личности и которые здесь воспроизвожу: «Каждый, к какому бы сословию он ни принадлежал, если он совершил славное деяние или то, что воистину может почитаться таковым, должен собственноручно описать свою жизнь. Хотя и не следует браться за это прекрасное дело, пока не достигнешь сорокалетнего возраста. Если, конечно, он привержен истине и добру».

Мне кажется, я совершил немало славных дел, а еще больше таких, которые представляются мне славными. И я в достаточной степени добр, привержен истине, когда она не слишком нудная (а сколько мне лет, я забыл).

***

Большую часть жизни меня принимают совсем за другого человека. Нет, наяву меня перепутали всего единожды, и это стало началом прекрасной дружбы, но вот в метафорическом плане люди чаще всего видят во мне совсем не того, с кем я сам знаком. Может быть, потому, что наедине с самим собой меня и нет?

К счастью, чаще всего меня достаточно удачно принимают за другого, точнее говоря — принимают за достаточно удачного другого. Я имею в виду, что принимающая сторона думает обо мне лучше (ну или хуже), чем я есть, наделяя воображаемого меня особенно подходящими к ситуации качествами, о наличии коих у себя я и не подозревал. Но сила чужого убеждения бывает так велика...

Потому казаться другим для меня — норма жизни, и все мои истории так или иначе об этом. И, получив эту тему, я сначала почувствовал себя Крёзом, и лишь потом задумался, как распорядиться свалившимся богатством: историю-то можно рассказать только одну... Ночь напролет я перебирал в голове те или иные случаи из жизни, пока вдруг не почувствовал: вот она. Совершенно правдивая история из моей жизни, идеально подходящая к Рождеству. Ну знаете, все эти девочки со спичками...

Для простоты я решил пометить в скобочках порядковыми числительными все те моменты, когда, как мне кажется, меня принимали за кого-то другого, примерно так — (ноль).

Ну что ж... Палиндромный 2002 год, весна, еще живы все друзья, мне 27 лет (раз), я счастлив, я Самый Главный по Apple в «Компьютерре» (два), я живого Джобса видел, и мир сиял (не от Джобса, нет — сам по себе). И, как Самого Главного по Яблокам, меня позвали слетать на Камчатку на вручение образовательных грантов от Apple. Из Москвы мы втроем — два топа Apple IMC и я — летели первым классом «Аэрофлота». Я не хвастаюсь, нет, просто именно это обстоятельство и определило весь дальнейший ход истории.

Лететь первым классом на Камчатку, особенно если на борту еще и можно курить — очень хорошо, факт. При подлете к Петропавловску-Камчатскому облака висят на двух уровнях. Когда пролетаешь между ними, полное ощущение, что попал в какой-то фэнтезийный мир — башни, дворцы, драконы, все из облаков и пронизано косыми лучами рыжего солнца.

И встречали нас на Камчатке, как Гэндальфа в Шире. События я до сих пор помню отрывочно, яркими вспышками — вот мы едем на берег океана, форсируя разлившиеся на майское половодье речушки; волны стучат в боковые окна «Круизера». Вот черный песок и выброшенный на берег траулер; закатав штаны по колено, я залезаю в океан. Вот рыбалка и уха из свежепойманного лосося; курю на ветке над ручьем, ветка обламывается, лечу в ледяную воду. Вот 1 июня: едем на сопки, фотографируемся у срезанного грейдером снежного обрыва в два человеческих роста, играем в снежки; на вершине сопки — колонки, сцена, местная радиостанция что-то празднует, на пенках на снегу лежат и загорают люди в купальных костюмах... Вспышка — Вилючинск, вспышка — Елизово, вспышка — пора лететь.

Но в рукаве у меня был припрятан козырь. Звали козыря Тараканыч, и был он давним папиным другом и по совместительству главврачом Петропавловского военного госпиталя. Подняв трубку гостиничного телефона, я набрал номер и, после отрывистого «Тараканов на проводе», отрекомендовался. Из трубки донесся рёв:
- Ты когда прилетел? Как три дня назад? И до сих пор не представился? И где ты все это время был? В какой еще гостинице? Пять минут на сборы и на выход, тебя будет ждать машина!

Через пять минут у гостиницы и впрямь стоял армейский «козлик», и еще через четверть часа мы отмечали встречу в кабинете главврача.
— Ты летишь-то когда? — спросил Тараканыч.
— Завтра, — потупился я.
— Ты это вот что! Сейчас боец тебя отвезет в аэропорт, меняй-ка билет, нечего тут лететь никуда!

Так через полчаса я стал счастливым обладателем еще одной недели на Камчатке. Пошел второй круг: вспышка — пейнтбол на заброшенном заводе, вспышка — дикие термальные источники, вспышка — боулинг с какими-то темными личностями, моментально испарившимися, узнав, что я из Москвы (три)... Помните, в начале «Мадагаскара» во льва Алекса стреляют усыпляющим дротиком и у него начинается прекрасный трип? А как только он приходит в себя, ему всаживают еще один дротик и трип повторяется вдвое быстрее? Один к одному я.

Самое удивительное, что за эту неделю я все же смог отправить в редакцию статью с фотографиями, и, в общем, никуда уже не торопился. Ближе к дате отлета меня посетила прекрасная, как мне казалось, мысль: а зачем мне вообще сейчас эта Москва? Что я там не видел? Да еще двенадцать часов торчать в кресле, пусть и первого класса?

Билет первого класса можно менять неограниченное число раз.

— Алло? Яна, привет. Это Скаут. Я на Камчатке сейчас, завтра собирался в Москву лететь, ничего, если я по дороге на несколько дней к вам в Иркутск заскочу? Алло? Алло?..
— ...!
— Эй, эй, так не надо орать, я так глухим буду, значит, встречай завтра.

Увы, «Аэрофлот» отказался запустить новый рейс из Петропавловска в Иркутск ради меня. Иногда я все же бываю недостаточно убедителен. Вместо этого мне предложили обратный билет из Иркутска в Москву плюс разницу наличными.

Билет первого класса на Камчатку стоит очень, очень много денег.

Так было даже лучше: в карманах у меня уже посвистывало. Попутку в Иркутск долго искать тоже не пришлось. В ту пору из Елизово летала удивительная воздушная маршрутка: старый «Ту-154» за двадцать с лишним часов добирался до Краснодара с посадками в Комсомольске-на-Амуре, Иркутске и Омске, а билет до Иркутска стоил какие-то копейки.

Полет был незабываем. На иллюминаторах висели тканевые занавесочки, на полу салона уютно расположилась красная лестничная ковровая дорожка, народ стоял в проходах и переговаривался, разве что за проезд не передавали... Вместе с нами до Краснодара летела собачка — карликовый пинчер, кобелек. Летела со знанием дела, видать — не в первый раз, хотя при каждой посадке и попискивала.

При дозаправке в Комсомольске-на-Амуре все, включая пилотов, вышли покурить у трапа, на совершенно пустом бетонном поле in the middle of nowhere. Пинчер деловито задрал лапку на шасси и посмотрел на окружающих с выражением небывалого превосходства. К курящим пилотам откуда-то с края поля подошел бородатый мужик в штормовке и с рюкзаком, стрельнул сигарету, поинтересовался, куда летим, и, узнав маршрут, попросил подбросить до Омска. Подбросили, чо...

В Иркутске было жарко. Нет, не так: в Иркутске было ЖАРКО, под 30. Из Москвы на Камчатку я улетал в свитере, сноубордической куртке и штанах-самосбросах, и в центре летнего Иркутска, наполненного стайками школьных выпускниц в легких платьицах, выглядел несколько неуместно. Первым делом пришлось раскошелиться на одежду полегче. После пары дней прогулок по Иркутску я засобирался на Байкал, в Листвянку. Увы, мои знакомые не могли составить мне компанию, но посоветовали пару своих приятелей, которые как раз ехали в Листвянку и согласились меня подбросить. Приятели, судя по всему, были какими-то местными полубандитами-полубизнесменами. Мы прекрасно потрепались по дороге, а на подъезде к Листвянке я пожурился, что денег осталось мало, и попросил посоветовать какое-то недорогое жилье. «Не кипиши, — ответили мне пацаны. — Будешь жить, как царь, и на халяву». (Четыре). Ох.

Ну не пришло мне тогда в голову, что «мало денег» по-московски и по-иркутски — это совсем разные «мало». Уже потом, задним числом, я выяснил, что на оставшуюся после сдачи билета сумму я мог неделю жить в лучших тогдашних «отелях» Листвянки и ни в чем себе не отказывать. Пока же черная бэха подкатила к какой-то бревенчатой избушке на дальней окраине поселка, после короткой беседы водитель вернулся к машине и сказал: «Вот, заселяйся, никто с тебя бабла не возьмет».

Значение слова «на халяву» я вспомнил чуть позже. Пока же дверь мне открыл худой испитый парень в спортивном костюме. Вечерело, в избе было темно и прохладно. «Ща прогреем», — сказал хозяин, неспешно подошел к книжной полке, выбрал первый попавшийся томик и, щедро выдрав с треть страниц, присел на корточки, растапливая «буржуйку». Я насторожился. «Вон, устраивайся, чувствуй себя как дома (пять)», — парень кивнул на лежащий в углу матрас. «Ну что ж, посмотрим, что тут как тут», — сказал я себе и присел на лавку в углу.

Как вскоре выяснилось, избушка оказалась... нет, не разбойничьим притоном — так было бы слишком уж сказочно. Это был просто бордель, точнее — бардак, еще точнее — блядский домик самого низкого пошиба. Надо было делать ноги, но во мне взыграл этнограф, да и доверие к недавним попутчикам, по доброте душевной устроившим мне такой царский ночлег, не позволяло смыться сразу.

Испитый парень был, судя по всему, кем-то вроде привратника в этом скромном аналоге сада неземных наслаждений, и расположились мы в его части избушки. Самих жриц любви, к счастью, я видел лишь мельком — трое или четверо в соседней комнате громко обсуждали, как Люська, сука, сперла у кого-то десять рублей и не отдает, и кто кого когда СПИДом заразил. Я сидел в углу, стараясь не отсвечивать. «Дотянуть бы до утра — и ходу», думал я. Однако судьба решила иначе.

Популярностью бардак явно не пользовался — во всяком случае, посетителей не наблюдалось, и гетеры планомерно надирались вместе с привратником-истопником в соседней комнате. Когда ближе к четырем утра за стеной начали летать тяжелые тупые предметы, я решил, что такой этнографии с меня хватит, и тихонько проскользнул в сени и за порог.

Светало. Подмораживало. Куртка со свитером оказались как нельзя более кстати, а холодный резкий ветер с Байкала за несколько секунд унес все мрачные мысли. Насвистывая, я спускался по склону сопки к озеру и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Раннее утро, холодный летний ветер и ни души — что может быть прекрасней! Ни души? Стоп.

Навстречу мне по разбитому проселку шел мальчик лет десяти, в спортивных штанах и футболке с коротким рукавом, с целлофановым пакетом в руке. В пакете лежал игрушечный грузовик-дальнобой.

Блядский домик стоял в самом конце Листвянки, на отшибе, и за ним был только лес, но мальчик явно направлялся в ту сторону. Поравнявшись со мной, он вежливо поздоровался и спросил: «Простите, если я пойду в ту сторону, я попаду в Иркутск?» До Иркутска было 67 километров.

Я стащил с себя куртку и протянул ему: «Накинь». Мальчик было заотнекивался, но потом все же надел куртку и посмотрел на меня с такой пронзительной надеждой, что меня будто под дых со всей силы ударили (шесть). «Нет, — сказал я, — так ты в Иркутск не попадешь. Там тупик. Пошли в другую сторону, подумаем, что делать. Что у тебя стряслось-то?»

Сначала он говорил, что все в порядке, просто вот собрался с утречка пораньше к бабушке в Иркутск, потом — что мамка заболела, и нужно в Иркутск к родне, потом что-то еще... Я молча слушал, и мальчишка, глянув на меня, осекся.
— Сбежал?
Он потупился:
— Сбежал. Папка из рейса вернулся, они с мамкой запили, мне правда к бабушке надо, она у меня хорошая, не бьет, только в Иркутске живет...

Сбежал. Наутро. В одной футболке. И взял самое ценное, что было — не еду, не деньги (хотя откуда там деньги?): игрушечный дальнобой. Видно, папка по трезвяку подарил, приобщал сына к профессии, так сказать... Блять.

Я вздохнул:
- Пошли. Погуляем где-нибудь до утра, перекусим чего, потом куплю билеты на автобус и поедем в Иркутск. Как-нибудь разберемся.

Мальчишка вспыхнул от радости и побежал рядом со мной, засыпая меня вопросами: «А вы откуда? Из Москвы? И там здорово? А давайте поедем в Иркутск и полетим вместе в Москву?»

Мы дошли почти до центра Листвянки, когда я понял, что для четырех утра вокруг становится слишком людно. Навстречу шла толпа... Нет, не так. Навстречу шла стая местной гопоты, особей 12-16. Завидев нас, они стали плавно рассыпаться в полукруг, в центре которого вышагивал четкий чувак в дерзкой кепочке. Или дерзкий чувак в четкой кепочке, черт его знает, как там правильно говорить. Вожак, в общем.

Мальчишка побледнел, у меня же в голове мысли понеслись галопом, правда, были они весьма однообразные: «Блять. Блять, блять, блять! Еб твою мать...». Будь я один, я бы сейчас уже со всех ног рвал обратно в блядский домик, тем более что в рюкзачке за спиной у меня лежали ноутбук и цифровая камера ценой примерно в годовой бюджет поселка. Но я был уже не один.

Я глубоко вдохнул, выдохнул, в голове что-то щелкнуло и стало пусто и звонко. И очень спокойно. «Держись у меня за спиной», — сказал я мальчику и пошел вперед, так же неторопливо, как и раньше.

С вожаком мы столкнулись нос к носу, на расстоянии сантиметров двадцати.
— Закурить не найдется? — осклабившись, осведомился он.
— Сигаретку? — ответил я, доставая из кармана пачку.
— Ну, давай сигаретку... Для начала...

Мы закурили и посмотрели друг другу в глаза. Долго, секунд тридцать.
— А чо еще есть? — продолжая криво ухмыляться, процедил вожак.
Я не знаю, откуда мне пришел этот ответ. Не отрывая взгляда, я помедлил, а потом, широко улыбнувшись, сказал:
— Да ладно!

Вожак растерялся. Лицо его утратило хищные черты, обмякло, глаза округлились, и вдруг стало понятно, что четкому и дерзкому пацанчику от силы лет двадцать, и на носу у него веснушки. Вы же понимаете, совершенно невозможно бояться растерянных веснушчатых пацанов.
— Да?.. Ну ладно... — промямлил он.

Продолжая улыбаться и не отводя глаз, я затянулся, выдохнул дым вверх, сделал шаг в сторону и махнул рукой мальчишке: «Пошли!»

И мы пошли. По спине стекали струйки пота, мышцы, казалось, окаменели, но я заставлял себя идти так же медленно и расслабленно. Мы миновали полукруг стаи, и тут за спиной послышался шепот:
— Толян, а это случайно не...

Бинго! (Семь). Не знаю уж, за кого они меня приняли, но когда метров через тридцать я обернулся, делая вид, что ищу глазами отставшего мальчишку, парни так и стояли полукругом, глядя мне вслед. И была это никакая не стая, а просто группка растерянных молодых людей.

И вдруг с колокольни церкви Николая Чудотворца раздался утренний перезвон. И сразу стало понятно: вот теперь все хорошо. (Понимаю, что эта деталь выглядит как дешевый литературный штамп, но что поделать — реальность порой куда эклектичней любой фантазии, а этот перезвон я до сих пор очень хорошо помню. Стоит отметить: я не крещеный и не православный).

Мы с мальчишкой дошли до какого-то круглосуточного ларька, я протянул ему денег: «Купи себе какой-то еды на день, пока до Иркутска доберемся». Через три минуты сияющий парень вернулся с сумкой, полной «сникерсов». На все. Я смотрел на него и с трудом удерживался от слез: игрушечный грузовик и сникерсы. Грузовик и сникерсы. Вот и все сокровища.

Вздохнув, я подошел к прилавку, попросил заварить пару дошираков (больше все равно ничего не было), копченого омуля, кока-колы и бутылку пива для себя. Вдруг он дернул меня за рукав. Я обернулся: он смотрел на меня круглыми глазами, в которых стояли слезы, рот кривился... «Не надо. Не пей. Не надо» (восемь).

И стоило бы написать, что тут-то я внезапно просветлился и навсегда бросил пить, но нет — реальность, как я говорил, имеет мало общего с литературой, а выпить после всех приключений этого утра мне было просто необходимо. Поэтому я просто сказал ему: «Не бойся. Я не напиваюсь. Просто сейчас охота пива», — и, к счастью, он поверил.

Потом мы сидели на какой-то прогалине в кустах около маленького костерка, ели доширак с омулем, я пил пиво, курил, а мальчишка фантазировал, как мы сейчас с ним поедем в Иркутск, а потом полетим вместе в Москву и отправимся путешествовать, и как мы будем дальше жить... Он назначил меня на роль старшего брата (девять), и все, что я мог — только молча слушать его, курить и скрипеть зубами. То, о чем он мечтал, было явно не в моей власти.

День наступил как-то незаметно, припекло солнце, на улицах появились люди, и мы отправились искать автовокзал. Около пристани к мальчишке бросилась какая-то тетка: «Мишка! Да куда ж ты, окаянный, делся! Мамка с ног сбилась вся, тебя ищет! Опять штоль к бабке намылился, ирод!» Мальчишка помрачнел и потянул с плеча куртку:
— Ну, я пошел...
— Оставь себе, на память.
— Не могу. Мамка заругает. Скажет, украл. Спасибо вам, — и как-то одномоментно исчез. Я стоял с курткой в руках и чувствовал себя полным, абсолютным идиотом. В голове крутились какие-то душеспасительные пафосные фразы типа «Все будет хорошо, ты только главное учись на пять», но говорить их было уже некому.

Махнув рукой, я взял еще пива и пошел на пристань. Катер на Порт Байкал отчаливал через десять минут.

Из порта я где-то с час бездумно топал по шпалам Кругобайкальской железки. В какой-то момент я спустился на берег, сел, привалившись спиной к коряге, и внезапно почувствовал: в радиусе часа ходьбы вокруг меня нет людей. Вообще. Совсем. Я разделся догола, зашел по колено в девятиградусную воду и резко сел на дно (опять же хочется написать: «и поплыл красивым кролем в сторону солнца», но фига с два — плавать в такой воде я не умею, и кролем тоже не умею). И меня попустило. И никто ни за кого меня не принимал, даже я сам. Меня просто не было. По сути своей, оставаясь один, я просто прекращаю быть, сливаюсь с окружающим миром и становлюсь его частицей — ветром в листьях, рябью на воде, камушками на дне, и никакого «я» больше нету. Но выносить такое ослепительное счастье долго я, увы, не могу. Вот и сейчас — встал, вышел на берег, отряхнулся, обсох. Пошел обратно.

На обратном пути в Листвянку мне довелось увидеть, как быстро, буквально за десять минут, на Байкал падает шторм. Только что жарило солнце, легкий ветерок гнал по воде рябь, и вдруг небо стремительно почернело, поднялась волна, а команда катера неприятно засуетилась. Стало ясно: пора уезжать.

На площади у пристани носились мальчишки. Там был и Мишка, он скакал, размахивая какой-то саблей из прутика, и рот его был измазан шоколадом. К счастью, меня он не заметил.

Закупившись копченым омулем, я вернулся в Иркутск. Наутро я был уже в аэропорту. Выглядел я как бич: единственная смена верхней одежды, в которой я улетал из Москвы на пять дней на Камчатку, за три с лишним недели перемещений по природе утратила свежесть. В одной руке у меня был огромный целлофановый пакет с соленой чавычой, завернутой в газеты (подарок с Камчатки), в другой — не меньший пакет с копченым омулем в пропитанной жиром оберточной бумаге. И это все пахло. Пахло душераздирающе.

В таком виде я меланхолично поднялся по трапу и повернул направо, в салон первого класса. Красивая стюардесса с застывшей улыбкой метнулась мне наперерез, преграждая дорогу: «Молодой человек, вы ошиблись!..» Я безразлично протянул посадочный талон, ее лицо вытянулось, она растерянно моргнула, но — к чести стюардесс «Аэрофлота» — взяла себя в руки за долю секунды. «Простите («сэр» было опущено). Проходите пожалуйста, вот ваш второй ряд, что вам принести?».

Я запихнул пакеты с рыбой на багажную полку, отправил туда же невероятно грязные куртку и рюкзак и устало попросил: «Коньяк. И, пожалуйста, не будите меня до Москвы, обедать я не буду».

В салоне первого класса этого борта «Аэрофлота» кресла стояли довольно интересно: первый ряд был развернут спинками вперед, второй же стоял как обычно. Пассажиры сидели лицом друг к другу. К моменту моего появления в салоне уже находились две карикатурно-архетипические пары: Депутат с Помощником и Бандит с Шестеркой. Они о чем-то негромко попарно переговаривались, но при моем появлении в салоне наступила мертвая тишина.

Усевшись у иллюминатора, я широко улыбнулся всем присутствующим, кивнул, забрал из рук стюардессы бокал с коньяком и, откинув спинку, уставился в иллюминатор. Сразу после взлета я уснул и проспал до самой Москвы, но каждый раз, просыпаясь, я чувствовал пристальный взгляд буравящих меня четырех пар глаз: «Кто он, черт возьми, такой, и почему летит первым классом». Десять.

К чему это я: сломалась у нас тут посудомойка. А у меня же сиддха - технику ремонтировать. Она меня даже по телефону боится, правда-правда: иногда звонит кто-нибудь со словами "Сереж, у меня тут... Ой, все заработало". Я даже и сказать-то ничего не успеваю.

Так вот: сломалась посудомойка - мыть моет, но в процессе работы пробки выбивает. Разобрал. Задумчиво посмотрел. Проводочки подергал. Вижу - дырочка, через которую, видимо, в мозги вода попала. Заклеил, просушил, собрал, включил.

Не работает от слова "совсем". Заливает воду и тут же ее сливает, и так бесконечно. Расстройство психики такое. Покурил форумы. Проверил датчики, еще раз проводочки подергал. Вроде как при протечках такое бывает, надо дать просохнуть. Сушил несколько дней, включаю - все еще лучше: сливать воду - сливает (ну, пытается, то есть, воды-то там уже и не осталось), а набирать не хочет.

Ходил вокруг нее пару дней, время от времени проверяя ту или иную идею. Ну, понятно, да? - не работает. Упорная попалась.
Мастера вызвал. Тот медитировал на нее час, потом вынес вердикт - мозги полетели. И ТЭН. Замена с работой - 9 тысяч. Купите, говорит, лучше новую. Взял 600 рублей и ушел.

Заказал новую. Привезут только в субботу. Ну не отпускает меня! Полез опять, нашел схемы, service manual - очень похоже на датчик протечки воды. Дай, думаю, сымитирую его работу. Включил машинку разобранную, поднял поплавок датчика... Чу! Дымок из платы пошел. Не там, где мозги, а там, где кнопки и светодиоды.
Достал плату. Нашел сгоревший резистор. Посмотрел по схеме, что и как - при срабатывании датчика должен был этот резистор на ноль питающий замкнуться. Но от ноля резисторы не дымятся. Значит, фаза.

ПЕРЕВЕРНУЛ ВИЛКУ В РОЗЕТКЕ. Заработала!

Это как же надо проектировать машинки, чтобы она в зависимости от полярности подключения ноль-фаза работала или нет!?

Так что учтите, что посудомойки Beko чувствительны к тому, какой стороной вилка в розетку вставлена.

Как же она раньше работала? После того, как я ее первый раз отключил, видимо, не той стороной вилку вставил. А при установке, значит, мне просто повезло.

***
Здесь в Каталонии полное ощущение, что никуда и не уезжал - и, соответственно, осень. Вечерами холодно, как в сентябре, море бушует, резкий ветер и при этом - полное отсутствие запахов. Вот это мне особенно крышу рвет: в Москве я любое время года могу на нюх отличить. Здесь - какая-то стерильная абстрактная свежесть, что осенью, что весной одинаковая. Нет запаха цветов, листвы, пахнет холодным ветром и иногда откуда-то доносится аромат дыма - и все. Ощущение осени стопроцентное.
***
По-прежнему абсолютно безлюдно. Что у нас в Кома-Руге, что в Вендреле, на улицах людей почти нет. Сюда, пожалуй, надо приезжать книгу писать или рисовать на полгода, только виз таких нету…
****
Только сейчас понимаю, как умотались за эти семь месяцев в Москве. К вечеру состояние полной, абсолютной вымотанности. Усталость вытекает по капле, полагаю, что через несколько дней отпустит, но пока сил просто нет. При этом - хорошо :)
****
Досталась нам удивительно умная и хорошая машинка в прокате. Ситро с4, все делает за водителя, и даже уши-зеркала на парковке складывает сама. Проехали уже 200 км, компьютер как показывал запас хода на баке в 1000 км, так и показывает. Похоже, питается святым духом, а не соляркой. Цена при этом - десять евро в день. С такими ценами на прокат вопрос покупки машины здесь становится мало актуальным.
****
Удивляет Майка своей осмысленностью и взрослостью. Конечно, капризничает иногда, но всегда можно договориться. Помнит все свои здешние игрушки, сидит с ними в комнате, что-то им шепотом рассказывает. Шпарит постраничными цитатами из винни-пуха, причем к месту. В москве перед вылетом набила шишку - прыгала на кровати, что ей делать нельзя, и приложилась. Молча, без рева, не сообщая родителям, пошла, достала из ящичка мазь от ушибов, намазала себе лоб… за этим занятием я ее и застал. Говорю: "Что, шишку набила?" - она мне:"Да, но это ничего, скоро пройдет".
***
Были сегодня в икее по хозяйству. Накупили заготовок под черный хлеб - фантастически вкусный, простой и удобный, как все в икее. Пакет тетра-пак, раза в два больше молочного, открываешь, наливаешь 600 мл воды, закрываешь, минуту трясешь, потом - в форму, час настояться и в духовку. Вкус - просто потрясающий. В москве такого не видел, ну дак там черный хлеб повсюду, а здесь его еще поискать надо. А вот горчицы настоящей взять забыли…
***
Не обнаружил ни единого сорта пива с откручивающейся пробкой. Отвык уже :)
***
Вот так всегда: начал о высоком, закончил о жратве. Свежий абстрактный воздух (см. пункт 1) очень пробуждает аппетит.

P.S. Для читателей мордокниги и ЖЖ одновременно:здесь на один пункт больше!

31 января 1993 года. Я, менеджер по работе с клиентами, а по правде говоря — рекламный агент по поиску заказов рекламного агентства-однодневки, сижу в полуподвальном офисе, отхлебывая горячий чай из кружки. Зима. Дома ждет новенький 386DX40 и черно-белый струйник HP, мною только что принесен крупный заказ на рекламу какого-то автосалона в региональных газетах города Мухосранска, завтра день рождения, сейчас я получу деньги… Не жизнь, а сказка!
И вдруг утопия была нарушена. «У НАС НЕТ ОРИГИНАЛ-МАКЕТА!» — большими буквами сказала на весь офис наша президентша. Любимый вопрос русской интеллигенции — «ЧТО ДЕЛАТЬ?!» — топором повис в прокуренном воздухе.
И тут я произнес фразу, в корне изменившую всю мою жизнь. «Давайте я сделаю». Если бы я воспарил вместе с кружкой к потолку, то и тогда вряд ли мне бы удалось достичь подобного эффекта. К тому времени я уже умел писать программы на Турбо-Паскале, прекрасно знал ДОС, а дома лежал целый компакт-диск (Да! В моей машине БЫЛ CD‑привод!) разнообразного софта. Я был молод, нагл и нахрапист.
Всю ночь я просидел перед экраном. Единственной графической программой, обнаруженной мною на диске, оказался Microsoft Publisher 1.0. Он позволял очень здорово печатать выкройки для бумажных самолетиков — и, пожалуй, всё. Но, повторяю, я был молод, нагл и нахрапист! И не знал тогда, что чего-то сделать просто невозможно. К утру шедевр дизайнерской мысли был готов.
На следующий день я был повышен в должности и куплен вместе с компьютером и струйным принтером. Мы сразу стали очень крутым рекламным агентством — у нас был собственный компьютер и собственный дизайнер. Счастье продлилось полгода, до какого-то очередного обвала то ли рубля, то ли правительства, и я вновь остался без работы. Но к тому моменту я уже подсел…

Я недавно сформулировал для себя универсальный ответ на вопрос "а что вы думаете про конец света?"

Конец света можно рассматривать с двух позиций: эзотерической и естествоведческой. С точки зрения естествознания, никаких предпосылок для конца света в указанную дату нет; все прогнозы о наступлении оного относится целиком и полностью к знанию эзотерическому, а значит, и рассматривать потенциальный апокалипсис нужно с эзотерических позиций.

А они во всех религиях и учениях просты: достойные - спасутся. И все тут.

Так что расслабьтесь и наслаждайтесь жизнью: ежели вы достойны пережить конец света - вы его даже не заметите. А ежели нет - тоже нечего напрягаться и таскать в норку запасы: карму сушкой не обманешь.

P.S. И, кстати, лучше поменять деньги не на консервы, а на знания. Например, прийти ко мне поучиться верстке и индизайну - 1-2 декабря на базовый курс InDesign CS6 и 8-9 декабря на углубленный курс InDesign CS6. Ну да, кто о чем, а я - об учебном хардкоре :)

Осенью 2001 года я поехал в Японию. Каким хитрым бесом меня туда занесло - отдельная история, но на проходившее там мероприятие под рабочим названием "Слет молодежных лидеров XXI века" я, к своему несказанному изумлению, все же попал. Нужно понимать: Японией я бредил лет с четырех. И вот - нате вам.

Большую часть из почти двадцати дней слета мы провели в Токио за вынужденной болтологией (представьте себе класс в японском кампусе с дискуссией на тему феминизма в 21 веке, в которой участвуют одновременно лесба-оторва из Испании и укутанная до самых глаз саудовская аравийка... А за окном - токийская осень), но на пять дней делегаты съезда из 35 стран разъезжались по самым дальним префектурам, дабы пожить в простых японских семьях. Перед отъездом нам сказали: "Не тащите ничего лишнего, возьмите только самое необходимое, а вещи можете оставить в отеле". Ну я и поехал - со сменой белья и подарками для дорогой-далекой незнакомой японской семьи.

Два с половиной часа на Синкансэне - это довольно далеко. По приезду нас заселили в перевалочный отель, где мы должны были досидеть до вечернего разбора по семьям. Первое, что бросилось в глаза в номере - красивый конверт (о, как японцы все оформляют!) с приглашением в префектуру на торжественный вечер, посвященный появлению столь недешевых гостей, как мы.

Нижняя строчка приглашения безжалостно уведомляла: "Форма одежды: official or national suit"

Я посмотрел на свой крохотный рюкзачок. Опустил глаза и перечитал еще раз: official or national suit. Мой единственный official suit, в котором я ходил еще на выпускной в школе, лежал, сука, в камере хранения отеля в Токио в двух с половиной часах езды на Синкансэне. Несмываемый позор.

Нужно было как-то сохранить лицо. Короткого меча под рукой не было. Я разложил содержимое рюкзака по кровати и стал внимательно разглядывать, понимая, что спасти меня может только national suit.

После недолгого анализа из имевшихся пяти предметов предметов гардероба были отобраны два: белые джинсы-трубы и льняная белая рубаха. "Ежели надеть рубаху навыпуск, - подумал я, - то станет непонятно, что под ней джинсы. Остается только раздобыть красный кушак и..." - что дальше, я предпочитал не думать.

Но кушака у меня не было. Ни красного, никакого. К счастью, с нами вместе в ту же префектуру поехала делегация Палау - прекрасного островного государства , отличавшегося яркостью своих национальных костюмов. Вздохнув, я пошел налаживать мир и добрососедство между двумя великими державами - Палау и Россией. Иными словами, одолжить какую-нибудь красную тряпку на кушак.

К моему глубочайшему разочарованию, в палитре гардероба палайцев (палауцев?) красный отсутствовал как класс. Сари в цветочек, расписанное островными национальными мотивами, даже будучи свернутым в кушак, вряд ли украсило бы русский национальный костюм. Мне пришлось возвращаться в тесный гостиничный номер несолоно хлебавши.

...Казалось, сами стены моего временного пристанища, сжимаясь, злобно смеялись мне в спину, пока я, в тоске опершись о бюро, с подрагивающей на виске жилкой, мрачно всматривался в свою изможденную внутренними терзаниями физиономию в потемневшем от времени зеркале. Рука моя, соскользнув с края столешницы, нашарила выдвижной ящик; машинально я потянул ручку и...

Халаты в Японии не распространены. Но, чтобы простой японский командировочный мог расслабиться и отдохнуть от своего обязательного, сука, official suit хотя бы вечером, в японских отелях в ящик стола кладут кимоно. Примерно такое, в котором я в детстве ходил на каратэ - куртка со штанами и двухметровый пояс.

Двухметровый! Синий! Пояс!
До начала официальной церемонии оставалось 15 минут. Привередничать не приходилось. Обмотавшись два раза и завязав парадный узел (пригодились навыки каратэ-то!), я внимательно изучил свое отражение в зеркале, вздохнул и отправился в номер к главе нашей делегации Саше. Пить водку.

Саша был функционером,и для него костюм был все равно что вторая кожа. Когда я вошел, они с еще одним членом нашей делегации - Славой, - одетые в неплохие official suit, как раз готовились "вздрогнуть", дабы морально подготовиться к нашему выступлению.

Увы.

Водка Саше пошла не в то горло, он раскраснелся и долго откашливался, глядя на меня стекленеющими глазами, а затем прохрипел:
- Это что?
- Это, Саша, национальный костюм, - ответил я.
- Какой, нах...б..., национальный костюм! - взвился Саша.
- Вот уж не знаю. У нас в стране восемьдесят национальностей, у какой-нибудь из них наверняка да найдется национальный костюм из белых льняных рубахи и штанов и синего пояса, - объяснил я, аккуратно разливая на троих остатки водки. - Я чемодан в Токио оставил, как нам и сказали.

К чести Саши, справился с шоком он очень быстро. Один стакан спустя. Хмыкнув, он оглядел меня с ног до головы, сказал "а ничего!" и полез в сумку за второй.

Ели мы последний раз утром в Токио, поэтому в зал приемов вошли гипертрофированно уверенной походкой. Там нас встретили ломящийся от еды стол и иркутянка Лена, четвертый участник нашей делегации. Реакции Лены позавидовала бы и английская королева: Лена подняла бровь. Стол остался безучастен.

И вот настал торжественный момент. Вышел префект, зачитал приветствие. Вышли все пять делегаций и по очереди стали представлять свои страны - по протоколу, мы должны были сделать что-то, характеризующее нашу страну. Поскольку водку мы уже выпили, оставалось петь. К слову сказать, у нас подобралась "вторая поющая эскадрилья": все четверо это дело любили и умели. Лена вышла вперед и красивым сопрано затянула "Славное море, священный Байкал..."

На "Эй, баргузин" вступило наше, хорошо разложенное на бас, баритон и тенор, трио. Да так вступило, что японцы аж немного присели, и откуда-то из глубины зала тихонечко послышалось "Осс...!"

Аплодировали нам долго, и на фоне нашей капеллы ни народные танцы палайцев, ни формальные выступления других делегаций особого внимания не привлекли. Казалось, весь официоз уже позади, и можно будет, наконец, закус... простите, поесть после долгого дня, но не тут-то было.

Как известно, степень уважения у японцев проявляется в уделенном гостю времени. Когда мы только приехали в Токио, нас приветствовал 86-летний сэнсей, мастер чайной церемонии в шестом поколении. Его речь длилась два с половиной часа.

Местный префект выказал не меньшее уважение: приветствовать нас вышел оркестр японских барабанщиков. Дислокация была такова: в центре зала стоял стол с едой. Много вкусной японской еды. По стенкам стояли делегаты - то есть мы, встречающая сторона и члены семей, в которых нам предстояло остановиться. А между нами и столом бесконечной процессией, подпрыгивая, пританцовывая и приседая, кружился неутомимый хоровод японских барабанщиков.

Выступление длилось недолго - чуть меньше часа. Уважали нас, конечно, очень сильно, но за окном уже изрядно стемнело, а нам предстояло еще до семей добираться, поэтому минут через сорок барабанщики, скрепя сердце, все же прервали праздник, и мы наконец-то смогли немного закусить.

В момент, когда я нацелился на третье суши, ко мне подошла японская журналистка и завела светскую беседу.
- Вы знаете, - сказала она, я поражена, как много общего у наших народов!
- Гхм, - согласился я.
- Ваша музыка! Ваши танцы! (да, забыл упомянуть, что после "Славного моря..." нас так долго не хотели отпускать, что пришлось спеть что-то еще на бис, и там я не удержался и... ну, в общем... Ну, немного так "Казачка" станцевал. В национальном костюме.)
- А особенно меня потрясает схожесть наших национальных костюмов! - воодушевленно пела японская акула пера.
Я еще раз украдкой осмотрел себя с ног до головы. Да, это было действительно здорово похоже на костюм для дзюдо. Терять было нечего.
- Вы правы, - согласился я. - Но знаете, при общей схожести японский национальный костюм более вариативен. У нас же распространены два основных типа национального костюма, в целом схожие и отличающиеся только цветом поясов. - Саша за спиной журналистки подавился суши.
- На праздник мы надеваем красные широкие пояса, так называемые кушаки, а для официальных приемов принят узкий синий - я огладил себя по бокам - или черный пояс, в зависимости от ранга.

У девушки был уже совсем не японский разрез глаз. Такого о русских национальных костюмах она явно не знала. "Вот так рождаются нездоровые сенсации, " - с тоской подумал я, глядя через плечо миниатюрной японки на побагровевшего от сдерживаемого хохота Сашу.

К счастью, девушку что-то отвлекло, и я смог наконец закусить и выпить сакэ, а Саша - проржаться в кулак. "Молодец, бл*ть!, - сказал он, отсмеявшись. - Еще раз наденешь национальный костюм, и я тебя в нем же и похороню".

Но, как видите, я до сих пор жив. А национальных костюмов в моем гардеробе только прибавилось, но это - уже совсем другая история.

Здесь - чукча читатель, чукча не писатель.

Posted via LiveJournal app for iPad.

*(Речь, видимо, шла о кукольном чайнике, который мы не можем найти в квартире)

"-Футки контились. Майка какает".