Томас Элдридж сидел один в своем кабинете в Батлер Холл, когда ему послышался какой-то шорох за спиной. Даже не послышался - отметился в сознании. Элдридж в это время занимался уравнениями Голштеда, которые наделали столько шуму несколько лет назад, - ученый поставил под сомнение всеобщую применимость принципов теории относительности. И хотя было доказано, что выводы Голштеда совершенно ошибочны, сами уравнения не могли оставить Томаса равнодушным.
Во всяком случае, если рассматривать их непредвзято, что-то в них было - странное сочетание временных множителей с введением их в силовые компоненты. И...
Снова ему послышался шорох, и он обернулся.
Прямо у себя за спиной Элдридж увидел огромного детину в ярко-красных шароварах и коротком зеленом жилете поверх серебристой рубашки. В руке он держал какой-то черный квадратный прибор. Весь вид гиганта выражал по меньшей мере недружелюбие.
Они смотрели друг на друга. В первый момент Элдридж подумал, что это очередной студенческий розыгрыш: он был самым молодым адъюнкт-профессором на кафедре Карвеллского технологического, и студенты в виде посвящения всю первую неделю семестра подсовывали ему то тухлое яйцо, то живую жабу.
Но посетитель отнюдь не походил на студента-насмешника. Было ему за пятьдесят, и настроен он был явно враждебно.
- Как вы сюда попали? - спросил Элдридж. - И что вам здесь нужно?
Визитер поднял брови:
- Будешь запираться?
- В чем?! - испуганно воскликнул Элдридж.
- Ты что, не видишь, что перед тобой Виглан? - надменно произнес незнакомец. - Виглан. Припоминаешь?
Элдридж стал лихорадочно припоминать, нет ли поблизости от Карвелла сумасшедшего дома; все в Виглане наводило на мысль, что это сбежавший псих.
- Вы, по-видимому, ошиблись, - медленно проговорил Элдридж, подумывая, не позвать ли на помощь.
Виглан затряс головой.
- Ты Томас Монро Элдридж, - раздельно сказал он. Родился 16 марта 1926 года в Дарьене, штат Коннектикут. Учился в Нью-Йорском университете. Окончил cum laude (1). В прошлом, 1953 году получил место в Карвелле. Ну как, сходится?
- Действительно, вы потрудились ознакомиться с моей биографией. Хорошо, если с добрыми намерениями, иначе мне придется позвать полицию.
- Ты всегда был наглецом. Но на это раз тебе не выкрутиться. Полицию позову я.
Он нажал на своем приборе одну из кнопок, и в комнате тут же появились двое. На них была легкая оранжево-зеленая форма, металлические бляхи на рукаве свидетельствовали о принадлежности их владельцев к рядам блюстителей порядка. Каждый держал по такому же, как у Виглана, прибору, с той лишь разницей, что на их крышках белела какая-то надпись.
- Это преступник, - провозгласил Виглан. - Арестуйте вора!
У Элдриджа все поплыло перед глазами: кабинет, репродукции с картин Гогена на стенах, беспорядочно разбросанные книги, любимый старый коврик на полу. Элдридж моргнул несколько раз - в надежде, что это от усталости, от напряжения, а лучше того - во сне.
Но Виглан, ужасающе реальный Виглан, никуда не сгинул! Полисмены тем временем вытащили наручники.
- Стойте! - закричал Элдридж, пятясь к столу. Объясните, что здесь происходит?
- Если настаиваешь, - произнес Виглан, - сейчас я познакомлю тебя с официальным обвинением. - Он откашлялся. - Томасу Элдриджу принадлежит изобретение хроноката, которое было зарегистрировано в марте месяце 1962 года, после...
- Стоп! - остановил его Элдридж. - Должен вам заявить, что до 1962 года еще далеко.
Виглана это заявление явно разозлило.
- Не пыли! Хорошо, если тебе так больше нравится, ты изобретешь кат в 1962 году. Это ведь как смотреть - с какой временной точки.
Подумав минуту-другую, Элдридж пробормотал:
- Так что же выходит... выходит, вы из будущего?
Один из полицейских ткнул товарища в плечо.
- Ну дает, а? - восторженно воскликнул он.
- Ничего спектаклик, будет что порассказать, - согласился второй.
- Конечно, мы из будущего, - сказал Виглан. - А то откуда же?.. В 1962-м ты изобрел - или изобретешь хронокат Элдриджа, тем самым сделав возможными путешествия во времени. На нем ты отправился в Первый сектор будущего, где тебя встретили с подобающими почестями. Затем ты разъезжал по всем трем секторам Цивилизованного времени с лекциями. Ты был героем, Элдридж. Детишки мечтали вырасти такими, как ты. И всех нас ты обманул, - осипшим вдруг голосом продолжал Виглан. - Ты оказался вором - украл целую кучу ценных товаров. Этого от тебя никто не ожидал. При попытке арестовать тебя ты исчез.
Виглан помолчал, устало потирая рукой лоб.
- Я был твоим другом. Том. Именно меня ты первым повстречал в нашем секторе. Сколько кувшинов флокаса мы с тобой осушили! Я устроил тебе путешествия с лекциями по всем трем секторам... И в благодарность за все ты меня ограбил! - Лицо его стало жестким. - Возьмите его, господа.
Пока Виглан произносил обвинительную речь, Элдридж успел разглядеть, что было написано на крышках приборов. Отштампованная надпись гласила: "Хронокат Элдриджа, собственность полиции департамента Искилл".
- У вас имеется ордер на арест? - спросил один из полицейских у Виглана.
Виглан порылся в карманах.
- Кажется, не захватил с собой. Но вам же известно, что он вор!
- Это все знают, - ответил полицейский. - Однако по закону мы не имеем права без ордера производить аресты в доконтактном секторе.
- Тогда подождите меня, - сказал Виглан. - Я сейчас.
Он внимательно посмотрел на свои наручные часы, пробормотал что-то о получасовом промежутке, нажал кнопку и... исчез.
Полицейские уселись на тахту и стали разглядывать репродукции на стенах.
Элдридж лихорадочно пытался найти какой-то выход. Не мог он поверить во всю эту чепуху. Но как заставить их выслушать себя?
- Ты только подумай: такая знаменитость и вдруг мошенник! - сказал один из полицейских.
- Да все эти гении ненормальные, - философски заметил другой. - Помнишь танцора - как откалывал штугги! - а девчонку убил! Он-то уж точно был гением, даже в газетах писали.
Первый полицейский закурил сигару и бросил спичку на старенький красный коврик.
Ладно, решил Элдридж, видно, все так и было, против фактов не попрешь. Тем более что у него самого закрадывались подозрения насчет собственной гениальности.
Так что же все-таки произошло?
В 1962 году он изобретет машину времени.
Вполне логично и вероятно для гения.
И совершит путешествие по трем секторам Цивилизованного времени.
Естественно, коль скоро имеешь машину времени, почему ею не воспользоваться и не исследовать все три сектора, может быть, даже и Нецивилизованное время.
А затем вдруг станет... вором!
Ну нет! Уж это, простите, никак не согласуется с его принципами.
Элдридж был крайне щепетильным молодым человеком; самое мелкое жульничество казалось ему унизительным. Даже в бытность студентом он никогда не пользовался шпаргалками, а уж налоги выплачивал все до последнего цента.
Более того, Элдридж никогда не отличался склонностью к приобретению вещей. Его заветной мечтой было устроиться в уютном городке, жить в окружении книг, наслаждаться музыкой, солнцем, иметь добрых соседей и любить милую женщину.
И вот его обвиняют в воровстве. Предположим, он виноват, но какие мотивы могли побудить его к подобным действиям? Что с ним стряслось в будущем?
- Ты собираешься на слет винтеров? - спросил один полицейский другого.
- Пожалуй.
До него, Элдриджа, им и дела нет. По приказу Виглана наденут на него наручники и потащат в Первый сектор будущего, где бросят в тюрьму.
И это за преступление, которое он еще должен совершить.
Тут Элдридж и принял решение.
- Мне плохо, - сказал он и стал медленно валиться со стула. - Смотри в оба - у него может быть оружие! закричал один из полицейских.
Они бросились к нему, оставив на тахте хронокаты. Элдридж метнулся к тахте с другой стороны стола и схватил ближайшую машинку. Он успел сообразить, что Первый сектор неподходящее для него место, и нажал вторую кнопку слева. И тут же погрузился во тьму.
Открыв глаза, Элдридж обнаружил, что стоит по щиколотку в луже посреди какого-то поля, футах в двадцати от дороги. Воздух был теплым и на редкость влажным.
Он выбрался на дорогу. По обе стороны террасами поднимались зеленые рисовые поля. Рис? В штате Нью-Йорк? Элдридж припомнил разговоры о намечавшихся климатических изменениях. Очевидно, предсказатели были не так далеки от истины, когда сулили резкое потепление. Будущее вроде бы подтверждало их теории.
С Элдриджа градом катил пот. Земля была влажной, как после недавнего дождя, а небо - ярко-синим и безоблачным.
Но где же фермеры? Взглянув на солнце, которое стояло прямо над головой, он понял, что сейчас время сиесты. Впереди на расстоянии полумили виднелось селение. Элдридж соскреб грязь с ботинок и двинулся в сторону строений.
Однако что он будет делать, добравшись туда? Как узнать, что с ним приключилось в Первом секторе? Не может же он спросить у первого же встречного: "Простите сэр, я из 1954 года, вы не слышали, что тогда происходило?.."
Следует все хорошенько обдумать. Самое время изучить и хронокат. Тем более что он сам должен изобрести его... Нет, уже изобрел... не мешает разобраться хотя бы в том, как он работает.
На панели имелись кнопки первых трех секторов Цивилизованного времени. Была и специальная шкала для путешествий за пределы Третьего сектора, в Нецивилизованное время. На металлической пластинке, прикрепленной в уголке, выгравировано: "Внимание! Во избежание самоуничтожения между прыжками во времени соблюдайте паузу не менее получаса!"
Осмотр аппарата много не дал. Если верить Виглану, на изобретение хроноката у него ушло восемь лет - с 1954 по 1962 год. За несколько минут в устройстве такой штуки не разберешься.
Добравшись до первых домов, Элдридж понял, что перед ним небольшой городок. Улицы словно вымерли. Лишь изредка встречались одинокие фигуры в белом, не спеша двигавшиеся под палящими лучами. Элдриджа порадовал консерватизм в их одежде: в своем костюме он вполне мог сойти за сельского жителя.
Внимание Элдриджа привлекла вывеска "Городская читальня".
Библиотека. Вот где он может познакомиться с историей последних столетий. А может, обнаружатся и какие-то материалы о его преступлении?
Но не поступило ли сюда предписание о его аресте? Нет ли между Первым и Вторым секторами соглашения о выдаче преступников?
Придется рискнуть.
Элдридж постарался поскорее прошмыгнуть мимо тощенькой серолицей библиотекарши прямо к стеллажам.
Вскоре он нашел обширный раздел, посвященный проблемам времени, и очень обрадовался, обнаружив книгу Рикардо Альфредекса "С чего начинались путешествия во времени". На первых же страницах говорилось о том, как в один из дней 1954 года в голове молодого гения Томаса Элдриджа из противоречивых уравнений Голштеда родилась идея. Формула была до смешного проста - Альфредекс приводил несколько основных уравнений. До Элдриджа никто до этого не додумался. Таким образом, Элдридж по существу открыл очевидное.
Элдридж нахмурился - недооценили. Хм, "очевидное"! Но так ли уж это очевидно, если даже он, автор, все еще не может понять существа открытия!
К 1962 году хронокат был изобретен. Первое же испытание прошло успешно: молодого изобретателя забросило в то время, которое впоследствии стало известно как Первый сектор.
Элдридж поднял голову, почувствовав устремленный на него взгляд. Возле стеллажа стояла девочка лет девяти, в очечках, и не спускала с него глаз. Он продолжал чтение.
Следующая глава называлась "Никакого парадокса". Элдридж наскоро полистал ее. Автор начал с хрестоматийного парадокса об Ахилле и черепахе и расправился с ним с помощью интегрального исчисления. Затем он логически подобрался к так называемым парадоксам времени, с помощью которых путешественники во времени убивают своих пра-нра-прадедов, встречаются сами с собой и тому подобное. Словом, на уровне древних парадоксов Зенона. Дальше Альфредекс доказывал, что все парадоксы времени изобретены талантливыми путаниками.
Элдридж не мог разобраться в сложных логических построениях этой главы, что его особенно поразило, так как именно на него без конца ссылался автор.
В следующей главе, носившей название "Авторитет погиб", рассказывалось о встрече Элдриджа с Вигланом, владельцем крупного спортивного магазина в Первом секторе. Они стали большими друзьями. Бизнесмен взял под свое крыло застенчивого молодого гения, способствовал его поездкам с лекциями по другим секторам времени. Потом...
- Прошу прощения, сэр, - обратился к нему кто-то.
Элдридж поднял голову. Перед ним стояла серолицая библиотекарша. Из-за ее спины выглядывала девочка-очкарик, которая не скрывала довольной улыбки.
- В чем дело? - спросил Элдридж.
- Хронотуристам вход в читальню запрещен, - строго заявила библиотекарша.
"Понятно, - подумал Элдридж. - Ведь хронотурист может запросто прихватить охапку ценных книг и исчезнуть вместе с ней. И в банки хронотуристов, скорее всего, тоже не пускают".
Но вот беда - расстаться с книгой для него было смерти подобно.
Элдридж улыбнулся и продолжал глотать строчку за строчкой, будто не слышал.
Выходило, что молодой Элдридж доверил Виглану все свои договорные дела, а также все права на хронокат, получив в виде компенсации весьма незначительную сумму.
Ученый подал на Виглана в суд, но дело проиграл. Он подал на апелляцию - безрезультатно. Оставшись без гроша в кармане, злой до чертиков, Элдридж встал на преступный путь, похитив у Виглана...
- Сэр, - настаивала библиотекарша, - если вы даже и глухи, вы все равно сейчас же должны покинуть читальню. Иначе я позову сторожа.
Элдридж с сожалением отложил книгу и поспешил на улицу, шепнув по пути девчонке: "Ябеда несчастная".
Теперь-то он понимал, почему Виглан рвался арестовать его: важно было подержать Элдриджа за решеткой, пока идет следствие.
Однако, что могло толкнуть его на кражу?
Сам факт присвоения Вигланом прав на изобретение можно рассматривать как достаточно убедительный мотив, но Элдридж чувствовал, что это не главное. Ограбление Виглана не сделало бы его счастливее и не поправило бы дел. В такой ситуации он, Элдридж, мог и кинуться в бой, и отступиться, не желая лезть во все дрязги. Но красть - нет уж, увольте.
Ладно, он успеет разобраться. Скроется во Втором секторе и постарается найти работу. Мало-помалу...
Двое сзади схватили его за руки, третий отнял хронокат. Все было проделано так быстро и ловко, что Элдридж не успел и рта раскрыть.
- Полиция. - Один из мужчин показал ему значок. - Вам придется пройти с нами, мистер Элдридж.
- Но за что?! - возмутился арестованный.
- За кражи в Первом и Втором секторах.
Значит, и здесь, во Втором, он успел отличиться. В полицейском отделении его провели в маленький захламленный кабинет. Капитан полиции, стройный лысеющий веселый человек, выпроводил из кабинета подчиненных и предложил Элдриджу стул и сигарету.
- Итак, вы Элдридж, - произнес он.
Элдридж холодно кивнул.
- Еще мальчишкой много читал о вас, - сказал с грустью по старым добрым временам капитан. - Вы мне представлялись героем.
Элдридж подумал, что капитан, пожалуй, лет на пятнадцать старше его, но не стал заострять на этом внимания. В конце концов ведь именно его, Элдриджа, считают специалистом по парадоксам времени.
- Всегда полагал, что на вас повесили дохлую кошку, продолжал капитан, вертя в руках тяжелое бронзовое пресс-папье. - Да никогда я не поверю, чтобы такой человек, как вы, - и вдруг вор. Тут склонны были считать, что это темпоральное помешательство...
- И что же? - с надеждой спросил Элдридж.
- Ничего похожего. Смотрели ваши характеристики никаких признаков. Странно, очень странно. Ну, к примеру, почему вы украли именно эти предметы?
- Какие?
- Вы что, не помните?
- Совершенно, - сказал Элдридж. - Темпоральная амнезия.
- Понятно, понятно, - сочувственно заметил капитан и протянул Элдриджу лист бумаги. - Вот, поглядите.
Предметы, похищенные Томасом Количество Стоимость Монро Элдриджем.
Из спортивного магазина Виглана, Секпюр!
Многозарядные пистолеты 4 штуки 10000 Спасательные надувные пояса 3 штуки 100 Репеллент против акул 5 банок 400
Из специализированного магазина Альфгана, Сектор I
Микрофильмы Всемирной литературы 2 комплекта 1 000 Записи симфонической музыки 5 бобин 2 650
С продовольственного склада Лури, Сектор!
Картофель сорта "белая черепаха" 50 штук 5 Семена моркови "фэнси" 9 пакетов 6
Из галантерейной лавки Мэнори, Сектор II
Дамские зеркальца 60 штук 95
Общая стоимость похищенного. 14256
- Что все это значит? - недоумевал капитан. - Укради вы миллион - это было бы понятно, но вся эта ерунда!
Элдридж покачал головой. Ознакомление со списком не внесло никакой ясности. Ну, многозарядные ручные пистолеты - это куда ни шло! Но зеркальца, спасательные пояса, картофель и вся прочая, как справедливо окрестил ее капитан, ерунда?
Все это никак не вязалось с натурой самого Элдриджа. Он обнаружил в себе как бы две персоны: Элдриджа I изобретателя хроноката, жертву обмана, клептомана, совершившего необъяснимые кражи, и Элдриджа II - молодого ученого, настигнутого Вигланом. Об Элдридже I он ничего не помнит. Но ему необходимо узнать мотивы своих поступков, чтобы понять, за что он должен понести наказание.
- Что произошло после моих краж? - спросил Элдридж.
- Этого мы пока не знаем, - сказал капитан. - Известно только, что, прихватив награбленное, вы скрылись в Третьем секторе. Когда мы обратились туда с просьбой о вашей выдаче, они ответили, что вас у них нет. Тоже - своя независимость... В общем, вы исчезли.
- Исчез? Куда?
- Не знаю. Могли отправиться в Нецивилизованное время, что за Третьим сектором.
- А что такое "Нецивилизованное время"? - спросил Элдридж.
- Мы надеялись, что вы-то о нем нам и расскажете, улыбнулся капитан. - Вы единственный, кто исследовал Нецивилизованные секторы.
Черт возьми, его считают специалистом во всем том, о чем он сам не имеет ни малейшего понятия.
- В результате я оказался теперь в затруднительном положении, - сказал капитан, искоса поглядывая на пресс-папье.
- Почему же?
- Ну, вы же вор. Согласно закону, я должен вас арестовать. А с другой стороны, я знаю, какой хлам вы, так сказать, заимствовали. И еще мне известно, что крали-то вы у Виглана и его дружков. И наверное, это справедливо... Но, увы, закон с этим не считается.
Элдридж с грустью кивнул.
- Мой долг - арестовать вас, - с глубоким вздохом сказал капитан. - Тут уж ничего не поделаешь. Как бы мне ни хотелось этого избежать, вы должны предстать перед судом и отбыть положенный тюремный срок - лет двадцать, думаю.
- Что?! За кражу репеллента и морковных семян?
- Увы, по отношению к хронотуристам закон очень строг.
- Понятно, - выдавил Элдридж.
- Но, конечно, если... - в задумчивости произнес капитан, - если вы вдруг сейчас придете в ярость, стукнете меня по голове вот этим пресс-папье, схватите мой личный хронокат - он, кстати, в шкафу на второй полке слева - и таким образом вернетесь к своим друзьям в Третий сектор, тут уж я ничего поделать не смогу.
- А?
Капитан отвернулся к окну. Элдриджу ничего не стоило дотянуться до пресс-папье.
- Это, конечно, ужасно, - продолжал капитан. - Подумать только, на что способен человек ради любимого героя своего детства. Но вы-то, сэр, безусловно, послушны закону даже в мелочах, это я точно знаю из ваших психологических характеристик.
- Спасибо, - сказал Элдридж.
Он взял пресс-папье и легонько стукнул им капитана по голове. Блаженно улыбаясь, капитан рухнул под стол. Элдридж нашел хронокат в указанном месте и настроил его на Третий сектор.
Нажатие кнопки - и он снова окунулся во тьму.
Когда Элдридж открыл глаза, вокруг была выжженная бурая равнина. Ни единого деревца, порывы ветра швыряли в лицо пыль и песок. Вдали виднелись какие-то кирпичные здания, вдоль сухого оврага протянулась дюжина лачуг. Он направился к ним.
"Видно, снова произошли климатические изменения", подумал Элдридж. Неистовое солнце так иссушило землю, что даже реки высохли. Если так пойдет и дальше, понятно, почему следующие секторы называют Нецивилизованными. Возможно, там и людей-то нет.
Он очень устал. Весь день, а то и пару тысячелетий смотря откуда вести отсчет - во рту не держал и маковой росинки. Впрочем, спохватился Элдридж, это не более чем ловкий парадокс; Альфредекс с его логикой от него не оставил бы камня на камне.
К черту логику. К черту науку, парадоксы и все с ними связанное. Дальше бежать некуда. Может, найдется для него место на этой пыльной земле. Народ здесь, должно быть, гордый, независимый; его не выдадут. Живут они по справедливости, а не по законам. Он останется тут, будет трудиться, состарится и забудет Элдриджа I со всеми его безумными планами.
Подойдя к селению, Элдридж с удивлением заметил, что народ собрался, похоже, приветствовать его. Люди были одеты в свободные длинные одежды, подобные арабским бурнусам - от этого палящего солнца в другой одежде не спасешься.
Бородатый старейшина выступил вперед и мрачно склонил голову.
- Правильно гласит старая пословица: сколько веревочка ни вейся, конец будет.
Элдридж вежливо согласился.
- Нельзя ли получить глоток воды? - спросил он.
- Верно говорят, - продолжал старейшина, - преступник, даже если перед ним вся Вселенная, обязательно вернется на место преступления.
- Преступления? - не удержался Элдридж, ощутив неприятную дрожь в коленях.
- Преступления, - подтвердил старейшина.
- Поганая птица в собственном гнезде гадит! - крикнул кто-то из толпы.
Люди засмеялись, но Элдриджа этот смех не порадовал.
- Неблагодарность ведет к предательству, - продолжал старейшина. - Зло вездесуще. Мы полюбили тебя, Томас Элдридж. Ты явился к нам со своей машинкой, с награбленным добром в руках, и мы приняли тебя и твою грешную душу. Ты стал одним из нас. Мы защищали тебя от твоих врагов из Мокрых Миров. Какое нам было дело, что ты напакостил им? Разве они не напакостили тебе? Око за око!
Толпа одобрительно зашумела.
- Но что я сделал? - спросил Элдридж.
Толпа надвинулась на него, он заметил в руках дубинки. Но мужчины в синих балахонах сдерживали толпу, видно, без полиции не обходилось и здесь.
- Скажите мне, что же все-таки я вам сделал? - настаивал Элдридж, отдавая по требованию полицейских хронокат.
- Ты обвиняешься в диверсии и убийстве, - ответил старейшина.
Элдридж в ужасе поглядел вокруг. Он убежал от обвинения в мелком воровстве из Первого сектора во Второй, где его моментально схватили за то же самое. Надеясь спастись, он перебрался в Третий сектор, но и там его разыскивали, однако уже как убийцу и диверсанта.
- Все, о чем я когда-либо мечтал, - начал он с жалкой улыбкой, - это о жизни в уютном городке, со своими книгами, в кругу добрых соседей...
Он пришел в себя на земляном полу маленькой кирпичной тюрьмы. Сквозь крошечное оконце виднелась тонкая полоска заката. За дверью слышалось странное завывание, не иначе там пели песни.
Возле себя Элдридж обнаружил миску с едой и жадно набросился на неизвестную пищу. Напившись воды, которая оказалась во второй посудине, он, опершись спиной о стену, с тоской наблюдал, как угасает закат.
Во дворе возводили виселицу.
- Тюремщик! - позвал Элдридж.
Послышались шаги.
- Мне нужен адвокат.
- У нас нет адвокатов, - с гордостью возразили снаружи. - У нас есть справедливость. - И шаги удалились.
Элдриджу пришлось пересмотреть свой взгляд на справедливость без закона. Звучало это неплохо, но на практике...
Он лежал на полу, прислушиваясь к тому, как смеются и шутят те, кто сколачивал виселицу, - сумерки не прекратили их работу.
Видно, он задремал. Разбудил его щелчок ключа в замочной скважине. Вошли двое. Один - немолодой мужчина с аккуратно подстриженной бородой; второй - широкоплечий загорелый человек одного возраста с Элдриджем.
- Вы узнаете меня? - спросил старший.
Элдридж с удивлением рассматривал незнакомца.
- Я ее отец.
- А я жених, - вставил молодой человек, угрожающе надвигаясь на Элдриджа.
Бородатый удержал его.
- Я понимаю твой гнев, Моргел, но за свои преступления он ответит на виселице!
- На виселице? Не слишком ли это мало для него, мистер Беккер? Его бы четвертовать, сжечь и пепел развеять по ветру!
- Да, Конечно, но мы люди справедливые и милосердные, - с достоинством ответил мистер Беккер.
- Да чей вы отец?! - не выдержал Элдридж. - Чей жених?
Мужчины переглянулись.
- Что я такого сделал?! - не успокаивался Элдридж.
И Беккер рассказал.
Оказалось, Элдридж прибыл к ним из Второго сектора со всем своим награбленным барахлом. Здесь его приняли как равного. Это были прямые и бесхитростные люди, унаследовавшие опустошенную и иссушенную землю. Солнце продолжало палить нещадно, ледники таяли, и уровень воды в океанах все поднимался.
Народ Третьего сектора делал все, чтобы поддерживать работу нескольких заводиков и электростанций. Элдридж помог увеличить их производительность. Предложил новые простые и недорогие способы консервации продуктов. Вел он изыскания и в Нецивилизованных секторах. Словом, стал всенародным героем, и жители Третьего сектора любили и защищали его.
И за все добро Элдридж отплатил им черной неблагодарностью. Он похитил прелестную дочь Беккера. Эта юная дева была обручена с Моргелом. Все было готово к свадьбе. Вот тут-то Элдридж и обнаружил свое истинное лицо: темной ночью он засунул девушку в адскую машину собственного изобретения, девушка пропала, а от перегрузки вышли из строя все электростанции.
Убийство и умышленное нанесение ущерба.
Разгневанная толпа не успела схватить Элдриджа: он сунул кое-что из своего барахла в мешок, схватил аппарат и исчез.
- И все это сделал именно я? - задохнулся Элдридж.
- При свидетелях, - подтвердил Беккер. - Что-то из твоих вещей еще осталось у нас в сарае.
Элдридж опустил глаза.
Теперь он знал о своих преступлениях и в Третьем секторе.
Однако обвинение в убийстве не соответствовало действительности. Очевидно, он создал настоящий хроноход-тяжеловес и куда-то отправил девушку без промежуточных остановок, как того требовало пользование портативным аппаратом. Но ведь здесь никто этому не поверит. Эти люди понятия не имеют о habeas corpus (2).
- Зачем ты это сделал? - спросил Беккер.
Элдридж пожал плечами и безнадежно покачал головой.
- Разве я не принял тебя как сына? Не спас тебя от полиции Второго сектора? Не накормил, не одел? Да ладно, вздохнул Беккер. - Свою тайну ты откроешь утром палачу.
С этими словами он подтолкнул Моргела к двери, и они вышли.
Имей Элдридж при себе оружие, он бы застрелился. Все говорило о том, что в нем гнездятся самые дурные наклонности, о которых он и не подозревал. Теперь его повесят.
И все-таки это несправедливо. Он был лишь невинным свидетелем, всякий раз нарывающимся на последствия своих прошлых - или будущих - поступков. Но об истинных мотивах этих поступков знал только Элдридж I, и ответ держать мог только он.
Будь он вором на самом деле, какой смысл красть картошку, спасательные пояса, зеркальца или что-то подобное?
Что он сделал с девушкой?
Какие цели преследовал?
Элдридж устало прикрыл глаза, и его сморил тревожный сон.
Проснулся он от ощущения, что кто-то находится рядом, и увидел перед собой Виглана с хронокатом в руках.
У Элдриджа не было сил даже удивляться. С минуту он смотрел на своего врага, потом произнес:
- Пришел поглазеть на мой конец?
- Я не думал, что так получится, - возразил Виглан, вытирая пот со лба. - Поверь мне, Томас, я не хотел никакой казни.
Элдридж сел и в упор посмотрел на Виглана.
- Ведь ты украл мое изобретение?
- Да, - признался Виглан. - Но я сделал это ради тебя. Доходами я бы поделился.
- Зачем ты его украл?
Виглан был явно смущен.
- Тебя нисколько не интересовали деньги.
- И ты обманом заставил меня передать права на изобретение?
- Не сделай этого я, то же самое непременно сделал бы кто-то другой. Я только помогал тебе - ведь ты же человек не от мира сего. Клянусь! Я собирался сделать тебя своим компаньоном. - Он снова вытер пот со лба. - Но я понятия не имел, что все может обернуться таким образом!
- Ты ложно обвинил меня во всех этих кражах, - сказал Элдридж.
- Что? - Казалось, Виглан искренне возмущен. - Нет, Том. Ты в самом деле совершил эти кражи. И вплоть до сегодняшнего дня это было просто мне на руку.
- Лжешь!
- Не за этим я сюда пришел! Я же сознался, что украл твое изобретение.
- Тогда почему я крал?
- Мне кажется, это связано с какими-то твоими дурацкими планами относительно Нецивилизованных секторов. Однако дело не в этом. Слушай, не в моих силах избавить тебя от обвинений, но я могу забрать тебя отсюда.
- Куда? - безнадежно спросил Элдридж. - Меня ищут по всем секторам.
- Я спрячу тебя. Вот увидишь... Отсидишься у меня, пока за давностью дело не прекратится. Никому не придет в голову искать тебя в моем доме.
- А права на изобретение?
- Я их оставлю при себе, - тон Виглана стал вкрадчиво-доверительным. - Если я их верну, меня обвинят в темпоральном преступлении. Но я поделюсь с тобой. Тебе просто необходим компаньон.
- Ладно, пойдем-ка отсюда, - предложил Элдридж.
Виглан прихватил с собой набор отмычек, с которыми управлялся подозрительно ловко. Через несколько минут они вышли из тюрьмы и скрылись в темноте.
- Этот хронокат слабоват для двоих, - прошептал Виглан. - Как бы прихватить твой?
- Он, наверное, в сарае, - отозвался Элдридж.
Сарай не охранялся, и Виглан быстро справился с замком. Внутри они нашли хронокат Элдриджа II и странное, нелепое имущество Элдриджа I.
Ну, двинулись, - сказал Виглан.
Элдридж покачал головой.
- Что еще? - с досадой спросил Виглан. - Слушай, Том, я понимаю, что не могу рассчитывать на твое доверие. Но, истинный крест, я предоставлю тебе убежище. Я не вру.
- Да я верю тебе. Но все равно не хочу возвращаться.
- Что же ты собираешься делать?
Элдридж и сам раздумывал над этим. Он мог либо вернуться с Вигланом, либо продолжать свое путешествие в одиночестве. Другого выбора не было. И все же, правильно это или нет, но он останется верен себе и узнает, что натворил там, в своем будущем.
- Я отправлюсь в Нецивилизованные секторы, - решил Элдридж.
- Не делай этого! - испугался Виглан. - Ты можешь кончить полным самоуничтожением.
Элдридж уложил картофель и пакетики с семенами. Потом сунул в рюкзак микрофильмы, банки с репеллентом и зеркальца, а сверху пристроил многозарядные пистолеты.
- Ты хоть представляешь, на что тебе весь этот хлам?
- Ни в малейшей мере, - ответил Элдридж, застегивая карман рубашки, куда положил пленки с записями симфонической музыки. - Но ведь для чего-то все это было нужно...
Виглан тяжело вздохнул.
- Не забудь выдерживать тридцатиминутную паузу между хронотурами, иначе будешь уничтожен. У тебя есть часы?
- Нет. Они остались в кабинете.
- Возьми эти. Противоударные, для спортсменов. - Виглан надел Элдриджу часы. - Ну, желаю удачи, Том. От всего сердца!
- Спасибо.
Элдридж перевел рычажок на самый дальний из возможных хронотуров в будущее, усмехнулся и нажал кнопку.
Как всегда, на какое-то мгновение наступила темнота, и тут же сковал испуг - он ощутил, что находится в воде.
Рюкзак мешал выплыть на поверхность. Но вот голова оказалась над водой. Он стал озираться в поисках земли.
Земли не было. Только волны, убегающие вдаль к горизонту.
Элдридж ухитрился достать из рюкзака спасательные пояса и надуть их. Теперь он мог подумать о том, что стряслось со штатом Нью-Йорк.
Чем дальше в будущее забирался Элдридж, тем жарче становился климат. За неисчислимые тысячелетия льды, по-видимому, растаяли, и большая часть суши оказалась под водой.
Значит, не зря он взял с собой спасательные пояса. Теперь он твердо верил в благополучный исход своего путешествия. Надо только полчаса продержаться на плаву.
Но тут он заметил, как в воде промелькнула длинная черная тень. За ней другая, третья.
Акулы!
Элдридж в панике стал рыться в рюкзаке. Наконец, он открыл банку с репеллентом и бросил ее в воду. Оранжевое облако расплылось в темно-синей воде.
Через пять минут он бросил вторую банку, потом третью. Через шесть минут после пятой банки Элдридж нажал нужную кнопку и тут же погрузился в ставшую уже знакомой тьму.
На этот раз он оказался по колено в трясине. Стояла удушающая жара, и туча огромных комаров звенела над головой. С трудом выбравшись на земную твердь, он устроился под хилым деревцем, чтобы переждать свои тридцать минут. В этом будущем океан, как видно, отступил, и землю захватили первобытные джунгли. Есть ли тут люди?
Но вдруг Элдридж похолодел. На него двигалось громадное чудовище, похожее на первобытного динозавра. "Не бойся, старался успокоить себя Элдридж, - ведь динозавры были травоядными". Однако чудище, обнажив два ряда превосходных зубов, приближалось к Элдриджу с довольно решительным видом. Тут мог спасти только многозарядный пистолет. И Элдридж выстрелил.
Динозавр исчез в клубах дыма. Лишь запах озона убеждал, что это не сон. Элдридж с почтением взглянул на оружие. Теперь он понял, почему у него такая цена.
Через полчаса, истратив на собратьев динозавра все заряды во всех четырех пистолетах Элдридж снова нажал на кнопку хроноката.
Теперь он стоял на поросшем травой холме. Неподалеку шумел сосновый бор.
При мысли, что, может быть это и есть долгожданная цель его путешествия, у Элдриджа быстрее забилось сердце.
Из леса показался приземистый мужчина в меховой юбке. В руке он угрожающе сжимал неоструганную палицу. Следом за ним вышло еще человек двадцать таких же низкорослых коренастых мужчин. Они шли прямо на Элдриджа.
- Привет ребята, - миролюбиво обратился он к ним. Вождь ответил что-то на своем гортанном наречии и жестом предложил приблизиться.
- Я принес вас благословенные плоды, - поспешил сообщить Элдридж и вытащил из рюкзака пакетики с семенами моркови.
Но семена не произвели никакого впечатления ни на вождя, ни на его людей. Им не нужен был ни рюкзак, ни разряженные пистолеты. Не нужен им был и картофель. Они уже угрожающе почти сомкнули круг, а Элдридж все никак не мог сообразить, чего они хотят.
Оставалось протянуть еще две минуты до очередного хронотура, и, резко повернувшись, он кинулся бежать.
Дикари тут же устремились за ним. Элдридж мчался, петляя среди деревьев, словно гончая. Несколько дубинок просвистели над его головой.
Еще минута!
Он споткнулся о корень, упал, пополз, снова вскочил на ноги. Дикари настигали.
Десять секунд. Пять. Пора! Он коснулся кнопки, но пришедшийся по голове удар свалил его наземь.
Когда он открыл глаза, то увидел, что чья-то дубинка оставила от хроноката кучу обломков.
Проклинающего все на свете Элдриджа втащили в пещеру. Два дикаря остались охранять вход.
Снаружи несколько мужчин собирали хворост. Взад-вперед носились женщины и дети. Судя по всеобщему оживлению, готовился праздник,
Элдридж понял, что главным блюдом на этом празднестве будет он сам.
Элдридж пополз в глубь пещеры, надеясь обнаружить другой выход, однако пещера заканчивалась отвесной стеной. Ощупывая пол, он наткнулся на странный предмет.
Ботинок!
Он приблизился с ботинком к свету. Коричневый кожаный полуботинок был точь-в- точь таким же, как и на нем. Действительно, ботинок пришелся ему по ноге. Явно это был след его первого путешествия.
Но почему он оставил здесь ботинок?
Внутри что-то мешало. Элдридж снял ботинок и в носке обнаружил скомканную бумагу. Он расправил ее. Записка была написана его почерком:
Довольно глупо, но как-то надо обратиться к самому себе. Дорогой Элдридж? Ладно, пусть будет так.
Так вот, дорогой Элдридж, ты попал в дурацкую историю. Тем не менее не тревожься. Ты выберешься из нее. Я оставляю хронокат, чтобы ты переправился туда, где тебе надлежит быть.
Я же сам включу хронокат до того, как истечет получасовая пауза. Это первое уничтожение, которое мне предстоит испытать на себе. Полагаю, все обойдется, потому что парадоксов времени не существует.
Я нажимаю кнопку.
Значит, хронокат где-то здесь!
Он еще раз обшарил всю пещеру, но ничего, кроме чьих-то костей, не обнаружил.
Наступило утро. У пещеры собралась вся деревня. Глиняные сосуды переходили из рук в руки. Мужская часть населения явно повеселела.
Элдриджа подвели к глубокой нише в скале. Внутри нее было что-то вроде жертвенного алтаря, украшенного цветами. Пол устилал собранный накануне хворост.
Элдриджу жестами приказали войти в нишу.
Начались ритуальные танцы. Они длились несколько часов. Наконец последний танцор свалился в изнеможении. Тогда к нише приблизился старец с факелом в руке. Размахнувшись, он бросил пылающий факел внутрь. Элдриджу удалось его поймать. Но другие горящие головни посыпались следом. Вспыхнули крайние ветви, и Элдриджу пришлось отступить внутрь, к алтарю.
Огонь загонял его все глубже. В конце концов, задыхаясь и исходя слезами, Элдридж рухнул на алтарь. И тут рука его нашарила какой-то предмет.
Кнопки?
Пламя позволило рассмотреть. Это был хронокат, тот самый хронокат, который оставил Элдридж I. Не иначе, ему здесь поклонялись.
Мгновение Элдридж колебался: что на этот раз уготовано ему в будущем? И все же он зашел достаточно далеко, чтобы не узнать конец.
Элдридж нажал кнопку.
... И оказался на пляже. У ног плескалась вода, а вдаль уходил бесконечно голубой океан. Берег покрывала тропическая растительность.
Услышав крики, Элдридж отчаянно заметался. К нему бежали несколько человек.
- Приветствуем тебя! С возвращением!
Огромный загорелый человек заключил Элдриджа в свои объятия.
- Наконец-то ты вернулся! - приговаривал он.
- Да, да... - бормотал Элдридж.
К берегу спешили все новые и новые люди. Мужчины были высокими, бронзовокожими, а женщины на редкость стройными.
- Ты принес? Ты принс? - едва переводя дыхание, спрашивал худой старик.
- Что именно?
- Семена и клубни. Ты обещал их принести.
- Вот, - Элдридж вытащил свои сокровища.
- Спасибо тебе, как ты думаешь...
- Ты же, наверное, устал? - пытался отгородить его от наседавших людей гигант.
Элдридж мысленно пробежал последние день или два своей жизни, которые вместили тысячелетия.
- Устал, - признался он. - Очень.
- Тогда иди домой.
- Домой?
- Ну да, в дом, который ты построил возле лагуны. Разве не помнишь?
Элдридж улыбнулся и покачал головой.
- Он не помнит! - закричал гигант.
- А ты помнишь, как мы сражались в шахматы? - спросил другой мужчина.
- А наши рыбалки?
- А наши пикники, праздники?
- А танцы?
- А яхты?
Элдридж продолжал отрицательно качать головой.
- Это было, пока ты не отправился назад, в свое собственное время, - объяснил гигант.
- Отправился назад? - переспросил Элдридж.
Тут было все, о чем он мечтал. Мир, согласие, мягкий климат, добрые соседи. А теперь и книги, и музыка. Так почему же он оставил этот мир?
- А меня-то ты помнишь? - выступила вперед тоненькая светловолосая девушка.
- Ты, наверное, дочь Беккера и помолвлена с Моргелом. Я тебя похитил.
- Это Моргел считал, будто я его невеста, - возмутилась она. - И ты меня не похищал. Я сама ушла, по собственной воле.
- А, да-да, - сказал Элдридж, чувствуя себя круглым дураком. - Ну конечно же... Как же - очень рад встрече с вами... - совсем уж глупо закончил он.
- Почему так официально? - удивилась девушка; - Мы ведь в конце концов муж и жена. Надеюсь, ты привез мне зеркальце? Вот тут Элдридж расхохотался и протянул девушке рюкзак.
- Пойдем домой, дорогой, - сказала она.
Он не знал имени девушки, но она ему очень нравилась.
- Боюсь, что не сейчас, - проговорил Элдридж, посмотрев на часы. Прошло почти тридцать минут. - Мне еще кое-что нужно сделать. Но я скоро вернусь.
Лицо девушки осветила улыбка.
- Если ты говоришь, что вернешься, то я знаю, так оно и будет, - и она поцеловала его.
Привычная темнота вновь окутала Элдриджа, когда он нажал на кнопку хроноката.
Так было покончено с Элдриджем II.
Отныне он становился Элдриджем I и твердо знал, куда направляется и что будет делать.
Он вернется сюда в свое время и остаток жизни проведет в мире и согласии с этой девушкой в кругу добрых соседей, среди своих книг и музыки.
Даже к Виглану и Альфредексу он не испытывал теперь неприязни.

Больше научно-фантастических рассказов на telegram-канале https://t.me/sfiction

Контактная информация в https://t.me/sfiction_admin

Правообладателям — ссылка

– «Для древних египтян, – читает Зоя, – смерть была страной, лежащей на западе… (самолет встряхивает) …на западе, куда отправлялся умерший».
Мы летим на самолете в Египет. И нас так трясет, что стюардессы пристегнулись в свободных креслах и лица у них испуганные, а мы все нервно молчим и только смотрим в иллюминаторы. Кроме Зои по ту сторону прохода, которая читает вслух путеводитель.

Этот – «Египет без забот» кого-то там. В кармане на спинке кресла перед ней лежат «Каир» Фодора и «Путеводитель по египетским древностям» Кука, а в ее багаже – еще с полдесятка. Не говоря уж о фромеровской «Греции за 35 долларов в сутки», и «Путеводителе по Австрии» Бывалого Путешественника, и трех-четырех сотнях других путеводителей, которые она уже прочла нам вслух за эту поездку. Секунду я играю с мыслью о том, что именно их общий вес заставляет самолет проваливаться и крениться, а вскоре и швырнет нас вниз навстречу смерти.
– «В гробницу помещали пищу, утварь и оружие, – читает Зоя, – как при… (самолет накреняется) …пасы на дорогу».
Самолет опять так встряхивает, что Зоя чуть не роняет книгу, но с такта не сбивается.
– «Когда вскрыли гробницу фараона Тутанхамона, в ней нашли ларцы, полные одежды, кувшины с вином, золоченую лодку и пару сандалий, чтобы ходить по пескам загробного мира».
Мой муж Нийл перегибается через меня, чтобы посмотреть в иллюминатор, но там ничего не видно. Небо ясно и безоблачно, а по воде под нами даже волны не бегут.
– «В загробном мире умершего судил Анубис, бог с головой шакала, – читает Зоя, – и душа умершего взвешивалась на золотых весах».
Слушаю ее только я. Лисса у прохода что-то шепчет Нийлу, почти касаясь рукой его руки на подлокотнике. По ту сторону прохода за Зоей и «Египтом без забот» муж Зои спит, а муж Лиссы смотрит в свой иллюминатор и старается не расплескать содержимое бокала.
– Как вы себя чувствуете? – заботливо спрашивает Нийл Лиссу.
«Это же будет замечательно – путешествовать с двумя другими парами, – сказал Нийл, когда ему в голову пришла идея отправиться в Европу нам всем вместе. – С Лиссой и ее мужем всегда весело, а Зоя знает все. Словно у нас будет наш собственный гид».
Так и есть. Зоя таскает нас из страны в страну, сообщает исторические факты и обменные курсы валют. В Лувре французский турист спросил ее, как пройти к «Моне Лизе». Она пришла в восторг. «Он принял нас за экскурсию, – сказала она. – Только вообразить!»
Только вообразить.
– «Перед тем как его судили, умерший произносил отрицательную исповедь, – читает Зоя, – перечислял грехи, которых не совершал, как-то: »Я не ловил силками птиц богов, я не произносил лжи, я не совершал прелюбодеяний".
Нийл гладит Лиссу по руке и нагибается ко мне.
– Ты не можешь поменяться местами с Лиссой? – шепчет Нийл.
Уже поменялась, думаю я.
– Нельзя, – отвечаю я, указывая на лампочки над сиденьями. – Сигнал пристегнуть ремни.
Он озадаченно оглядывается на нее.
– Ей нехорошо.
Мне тоже, хочу я сказать, но, боюсь, все путешествие затеяно, чтобы заставить меня сказать что-то.
– Ладно, – говорю я, отстегиваю ремень и меняюсь с ней местами. Пока она перебирается через Нийла, самолет опять встряхивает, и она почти падает ему на грудь. Он поддерживает ее. Их взгляды встречаются.
– «Я не брал чужого, – читает Зоя. – Я не убивал другого».
Я больше не могу этого слушать. Лезу в сумочку, которая все еще стоит под креслом у окна, и достаю «Смерть на Ниле» Агаты Кристи в бумажной обложке. Я ее купила в Афинах.
«Примерно как смерть где угодно», – сказал Зоин муж, когда я вернулась в наш афинский отель с книжкой.
«Что-что?» – сказала я.
«Да ваша книга, – сказал он, кивая на нее и улыбаясь, будто остроумной шутке. – Заглавие. Я бы сказал, что смерть на Ниле такая же, как где угодно».
«Какая такая?» – сказала я.
«Египтяне верили, что смерть во всем подобна жизни, – вмешалась Зоя. Она купила »Египет без забот« в том же магазине. – Для древних египтян загробный мир был местом, очень похожим на мир, где они обитали. Там властвовал Анубис, который судил мертвых и определял их судьбы. Наши понятия о рае, и аде, и Дне Страшного Суда представляют всего лишь модернизированное уточнение египетских идей», – сказала она и начала читать вслух из «Египта без забот», что положило конец нашему разговору, и я до сих пор не знаю, какая, по мнению Зоиного мужа, бывает смерть на Ниле или еще где-нибудь.
Я открываю «Смерть на Ниле» и пытаюсь читать в надежде, что, может быть, Эркюль Пуаро знает, но самолет слишком часто встряхивает. Меня почти сразу начинает мутить, и после половины страницы и еще трех толчков я кладу ее в карман кресла перед собой, закрываю глаза и начинаю играть с мыслью о том, чтобы убить другого. Идеальная обстановка для Агаты Кристи. У нее всегда небольшая группа людей на острове или в загородном доме. В «Смерти на Ниле» они плывут на нильском пароходике, но в самолете это даже лучше. Еще тут есть только стюардессы и японская туристическая группа – но японцы, видимо, английского не знают, не то они давно бы столпились вокруг Зои, спрашивая, как пройти к Сфинксу.
Болтанка немножко уменьшилась, я открываю глаза и тянусь за моей книгой. Она у Лиссы.
Раскрыла ее, но не читает. А смотрит на меня, ждет, чтобы я заметила, ждет, чтобы я сказала что-нибудь. У Нийла встревоженное лицо.
– Вы же ее кончили, верно? – говорит она улыбаясь. – Вы ее больше не читаете, верно?
У Агаты Кристи у всех есть мотив для убийства. А муж Лиссы непрерывно пьет с самого Парижа, а Зоин муж не договаривает ни одной фразы до конца. Полиция могла бы счесть, что он внезапно свихнулся. Или что он пытался убить Зою, а в Лиссу попал по ошибке. А на борту нет Эркюля Пуаро, чтобы сказать им, кто на самом деле убийца, открыть тайну и объяснить все непонятные происшествия.
Самолет вдруг ухает вниз так неожиданно, что Зоя роняет путеводитель, и мы проваливаемся на пять тысяч футов, прежде чем он выравнивается. Путеводитель ускользнул на несколько рядов вперед, Зоя пытается дотянуться до него ногой, терпит неудачу и смотрит на горящий сигнал «пристегните ремни», будто ждет, что он погаснет и она сможет встать и подобрать книгу.
Ну уж нет, после такого падения, думаю я, но почти сразу же сигнал звякает, и лампочка гаснет.
Муж Лиссы тут же зовет стюардессу и требует еще выпить, но они уже убежали в хвост самолета, все еще бледные и испуганные, точно опасаясь, что болтанка возобновится, прежде чем они туда добегут. Зоин муж просыпается от шума и тут же снова засыпает. Зоя поднимает с пола «Египет без забот», прочитывает еще несколько ошеломительных фактов, потом кладет на сиденье лицом вниз и уходит в хвост самолета.
Я перегибаюсь через Нийла и смотрю в иллюминатор, стараясь понять, что произошло, но там ничего не видно, мы летим сквозь тусклую белизну.
Лисса потирает голову.
– Я стукнулась головой о стекло, – говорит она Нийлу. – Идет кровь?
Он бережно наклоняется над ней посмотреть. Я отстегиваю ремень и иду в хвост самолета, но туалет занят, а Зоя примостилась на ручке кресла в проходе и просвещает японских туристов.
– Валюта – египетские фунты, – говорит она, – сто пиастров в фунте.
Я снова возвращаюсь и сажусь. Нийл нежно массирует виски Лиссы.
– Немного легче? – спрашивает он.
Я перегибаюсь через проход и беру Зоин путеводитель. Глава озаглавлена: «Достопримечательности, которые надо осмотреть обязательно». И первыми в списке значатся пирамиды.
«Гиза. Пирамиды в. Западный берег Нила, 9 миль (15 км) на ЮЗ от Каира. Доехать можно на такси, автобусом, прокатной машиной. Вход. пл. 3 е.ф. Примечание. Пропустить пирамиды никак нельзя, но приготовьтесь к разочарованию. Выглядят они совсем не так, как вы себе представляете: сильное движение, а вид безнадежно портят орды туристов, киоски с прохладительными напитками и продавцы сувениров. Открыты ежедневно».
Не понимаю, как Зоя выдерживает подобное. Переворачиваю страницу. Достопримечательность номер два. Гробница фараона Тута, и кто бы ни написал этот путеводитель, и от нее он не в восторге. «Тутанхамон. Гробница такового. Долина Царей, Луксор, 400 миль (668 км) к югу от Каира. Три ничем не примечательные камеры. Стенная роспись».
И карта. Длинный прямой коридор (помечен «коридор») и три ничем не примечательные камеры, расположенные одна за другой, – «Передняя, Погребальная Камера, Зал Суда».
Я закрываю книгу и кладу ее назад на кресло Зои. Зоин муж все еще спит. Муж Лиссы оглядывается через спинку кресла.
– Где стюардессы? – спрашивает он. – Я хочу еще выпить.
– Вы уверены, что крови нет? Я нащупываю шишку, – говорит Лисса Нийлу, потирая голову. – У меня сотрясение мозга, как вам кажется?
– Нет, – говорит Нийл, поворачивая ее лицо к своему. – Зрачки у вас не расширены. – Он глубоко заглядывает в ее глаза.
– Стюардесса! – кричит муж Лиссы. – Что надо сделать, чтобы тебе тут принесли выпить?
Возвращается Зоя, сияя.
– Они подумали, что я профессиональный гид, – говорит она, садится и застегивает ремень. – Спросили, нельзя ли им присоединиться к нашей группе. – Она открывает путеводитель. – «Загробный мир был полон чудовищ и полубогов в форме крокодилов, павианов, змей. Эти чудовища могли уничтожить умершего, прежде чем он успевал добраться до Зала Суда».
Нийл трогает меня за руку.
– У тебя нет аспирина? – спрашивает он. – У Лиссы болит голова.
Я роюсь в сумочке, а Нийл встает и идет в хвост принести ей стакан воды.
– Нийл такой внимательный, – говорит Лисса, следя за мной блестящими глазами.
– «Для защиты от этих чудовищ и полубогов умершему давали »Книгу мертвых«, – читает Зоя. – Более точно название переводится »Книга о том, что есть в Загробном мире«. Собой »Книга мертвых« представляет свод наставлений для путешествия туда и магических заклинаний для защиты умершего».
Я думаю, как мне дотянуть до конца путешествия без магических заклинаний, чтобы защитить себя. Шесть дней в Египте, потом три в Израиле и в довершение возвращение домой в самолете вроде этого: пятнадцать часов, когда нечем заняться – только смотреть на Лиссу и Нийла и слушать Зою.
Я взвешиваю возможности повеселее.
– А что, если мы не летим в Каир? – говорю я. – Что, если мы мертвые?
Зоя раздраженно отрывается от путеводителя.
– Последнее время, – продолжаю я, – террористы то и дело подкладывают бомбы, а это же Ближний Восток. Что, если последняя встряска на самом деле была взрывом и сейчас наши клочья планируют в Эгейское море?
– В Средиземное, – говорит Зоя. – Мы уже пролетели над Критом.
– Откуда вы знаете? – спрашиваю я. – Поглядите наружу. – Я указываю на иллюминатор Лиссы, на белую пелену за ним. – Воды не видно. Мы можем быть где угодно, или нигде.
Нийл возвращается с водой. Отдает стакан и мою таблетку аспирина Лиссе.
– Они же проверяют, не подложена ли бомба в самолет? – Лисса спрашивает его. – Металлоискателями и другими приборами?
– Я видела кинофильм, – говорю я, – где все были мертвыми, только не знали этого. Они плыли на корабле и думали, что в Америку. Вокруг был такой туман, что они не видели воду.
Лисса испуганно смотрит в иллюминатор.
– Корабль казался совсем настоящим, но мало-помалу они начали замечать всякие странности. Очень мало пассажиров, а команды не было вовсе.
– Стюардесса! – кричит муж Лиссы, перегибаясь через Зою в проход. – Еще одно узо!
Его крик будит Зоиного мужа. Он смотрит на Зою и моргает, сбитый с толку тем, что она не читает путеводитель.
– Что такое? – спрашивает он.
– Мы все мертвые, – говорю я. – Нас убили арабские террористы. Мы думаем, будто летим в Каир, а на самом деле – в рай. Или в ад.
Лисса, глядя в иллюминатор, говорит:
– Такой туман, что не видно крыла. – Она испуганно глядит на Нийла. – А вдруг с крылом что-то случилось?
– Просто мы проходим облачный слой, – говорит Нийл, – вероятно, готовимся к посадке в Каире.
– Небо было совсем ясным, – говорю я. – И вдруг мы очутились в тумане. Люди на том корабле тоже заметили туман. И заметили, что ходовые огни не горят. И не могли отыскать команду. – Я улыбаюсь Лиссе. – Вы заметили, как болтанка сразу исчезла. Сразу после того, как мы ухнули в воздушную яму. И почему…
Из кабины выходит стюардесса и идет к нам по проходу с бокалом. Все веселеют, и Зоя, открыв путеводитель, листает его в поисках увлекательных сведений.
– Кто-то тут заказывал узо? – спрашивает стюардесса.
– Сюда, – говорит муж Лиссы и протягивает руку.
– Долго еще до Каира? – говорю я. Она поворачивает и идет по проходу, не отвечая. Я отстегиваюсь и иду за ней.
– Когда мы будем в Каире? – спрашиваю я ее. Она оборачивается с улыбкой, но лицо у нее все еще бледное и испуганное.
– Вам угодно чего-нибудь выпить, мадам? Узо? Кофе?
– Почему болтанка прекратилась? – говорю я. – Сколько еще до Каира?
– Вам надо сесть в кресло, – говорит она, указывая на сигнал «пристегните ремни». – Мы начинаем наш спуск. Заходим на посадку. Мы будем в пункте нашего назначения через двадцать минут.
– Какой пункт? Спуск куда? Мы не начинаем заходить ни на какую посадку. Сигнал «пристегните ремни» не горит, – говорю я, и тут он вспыхивает.
Я возвращаюсь в свое кресло. Зоин муж уже снова спит. Зоя читает вслух из «Египта без забот».
– «Туристу перед отправлением в Египет следует принять меры предосторожности. Иметь карту обязательно, а при посещении многих достопримечательностей необходим фонарик».
Лисса вытащила свою сумочку из-под кресла. Она убирает в нее мою «Смерть на Ниле» и достает солнцезащитные очки. Я гляжу мимо нее в иллюминатор на белую пелену там, где полагается быть крылу. Сигнальные огни на крыле должны быть видны нам и в тумане. Для того они и существуют – чтобы можно было видеть самолет в тумане. Люди на корабле сперва не понимали, что они мертвые. И только когда они начали замечать всякие странности, у них возникли сомнения.
– «Рекомендуется взять гида», – читает Зоя.
Я хотела напугать Лиссу, а напугала только себя. Мы начинаем спуск, заходим на посадку, говорю я себе, и проходим облачный слой. Должно быть именно так.
Потому что мы сейчас будем в Каире.

2. Прибытие в аэропорт

– Так это Каир? – говорит Зоин муж, оглядываясь. Самолет остановился в конце взлетной полосы и высадил нас на асфальт с помощью металлического трапа.
Аэровокзал дальше к востоку, низкое здание, вокруг него пальмы, и японские туристы тут же направляются к нему, вешая на плечи дорожные сумки и футляры с камерами.
У нас дорожных сумок нет. Раз нам все равно приходится ждать путеводителей Зои, мы сдаем в багаж и дорожные сумки. Всякий раз я не сомневаюсь, что они улетят в Токио или вообще исчезнут, но сейчас я рада, что нам не надо тащить их на себе до далекого аэровокзала. До него словно мили и мили, и японцы уже замедляют шаг.
Зоя читает путеводитель. Мы, остальные, стоим вокруг и нетерпеливо переминаемся. Лисса, когда спускалась, попала каблуком босоножки в щель между металлическими ступеньками и теперь опирается на Нийла.
– Вы ее не вывихнули? – бережно спрашивает Нийл.
По ступенькам сбегают стюардессы с темно-синими сумками со всем необходимым для короткого пребывания на земле. Вид у них все еще испуганный. Спустившись, они раскладывают металлические рамы на колесиках, привязывают к ним сумки и идут к аэровокзалу. Останавливаются через несколько шагов, одна из них снимает жакет, набрасывает его на сумку, и они удаляются, быстро шагая на высоких каблуках.
Не так жарко, как я ожидала, даже хотя аэровокзал вдали колеблется в нагретом воздухе, поднимающемся от нагретого асфальта. Облачного слоя, сквозь который мы спускались, в небе не видно – только белесая дымка, которая рассеивает солнечный свет, слепяще сияя. Мы все щуримся. Лисса на секунду отпускает руку Нийла, чтобы опять достать из сумочки солнцезащитные очки.
– Что они тут пьют? – спрашивает муж Лиссы, щурясь через плечо Зои на путеводитель. – Я хочу выпить.
– Местный крепкий напиток зибаб, – говорит Зоя. – Похож на узо. – Она поднимает глаза от путеводителя. – По-моему, нам следует пойти посмотреть пирамиды.
Профессиональный гид наносит новый удар.
– Но может, нам сперва следует позаботиться о самом неотложном? – говорю я. – Таможенный досмотр? Забрать багаж?
– Нет, – говорит Зоя. – По-моему, нам надо начать с пирамид. На багаж и досмотр уйдет час, а взять с собой багаж к пирамидам мы не можем. Нам придется поехать в отель, а тогда там уже будут все. По-моему, нам следует отправиться туда теперь же. – Она машет рукой в сторону аэровокзала. – Мы успеем сбегать посмотреть их и вернуться еще до того, как японская группа пройдет таможенный досмотр.
Она поворачивается и идет в противоположную от вокзала сторону, остальные послушно плетутся за ней.
Я оглядываюсь на аэровокзал. Стюардессы уже обогнали японцев и почти дошли до пальм.
– Вы идете не туда, – говорю я Зое. – Нам надо на вокзал, чтобы взять такси.
Зоя останавливается.
– Такси? – говорит она. – Зачем? До них ведь недалеко. Дойдем за пятнадцать минут.
– Пятнадцать минут? – говорю я. – Гиза в десяти милях к западу от Каира. Чтобы попасть туда, надо переправиться через Нил.
– Не говорите глупостей, – говорит она, – они вон там. – Она указывает в том направлении, куда повернула. И там за асфальтом среди песков такие близкие, что не колеблются в мареве, – пирамиды.
Чтобы дойти до них, потребовалось больше пятнадцати минут. Пирамиды дальше, чем кажется, а песок глубокий, и идти по нему трудно. И нам приходится останавливаться через каждые несколько шагов, чтобы Лисса могла вытрясти песок из сандалий, прислоняясь к Нийлу.
– Надо было взять такси, – говорит Зоин муж, но нигде не видно шоссе, и никаких признаков киосков с прохладительными напитками и продавцов сувениров, огорчавших путеводитель, – только огромное пространство нетронутых песков, и белое небо, и в отдалении три желтые пирамиды, выстроившиеся в ряд.

3. Первое знакомство

– «Самая высокая из трех, Хеопса, построена в две тысячи шестисотом году до нашей эры, – говорит Зоя, читая на ходу. – Строительство длилось тридцать лет».
– К пирамидам нужно ездить на такси, – говорю я. – Там сильное движение.
– «Она была построена на западном берегу Нила, где, по верованиям древних египтян, находилось царство мертвых».
Впереди между пирамидами я замечаю какое-то мелькание, останавливаюсь, загораживаю глаза от слепящего блеска в надежде увидеть продавца сувениров, но ничего не различаю.
Мы идем дальше.
Вновь мелькает, и теперь я успеваю увидеть, как оно бежит, сгорбясь, почти касаясь руками земли, и исчезает за средней пирамидой.
– Я что-то увидела, – говорю я, нагоняя Зою. – Какое-то животное. Оно было вроде павиана.
Зоя листает путеводитель, потом говорит:
– «Обезьяны. Они часто встречаются в окрестностях Гизы. Клянчат лакомства у туристов».
– Но туристов нет, – говорю я.
– Знаю, – радостно говорит Зоя. – Я ведь сказала вам, что мы избежим толкучки.
– Таможенный досмотр пройти необходимо, даже в Египте, – говорю я. – Нельзя просто взять и уйти из аэропорта.
– «Пирамида слева – Хефрена, – говорит Зоя. – Построена в две тысячи шестьсот пятидесятом году до нашей эры».
– В фильме они не желали верить, что умерли, даже когда кто-то им об этом сказал, – говорю я. – Гиза в де-вя-ти милях от Каира.
– О чем вы разговариваете? – говорит Нийл. Лисса опять остановилась, прислонилась к нему, стоя на одной ноге, и вытряхивает песок из сандалии. – Об этом детективе Лиссы? «Смерти на Ниле»?
– Это был фильм, – говорю я. – Они плыли на корабле, и все были мертвые.
– Мы видели этот фильм, верно, Зоя? – говорит Зоин муж. – Там играла Миа Фарроу и Бетт Дэвис. А детектива, как его там…
– Эркюль Пуаро, – говорит Зоя. – Его играл Питер Устинов. «Пирамиды открыты ежедневно с восьми утра до пяти. По вечерам шоу »Son et Lumiegravere« [»Звук и свет« (фр.)] с цветными прожекторами и текстом по-английски и по-японски».
– Было много всяких доказательств, – говорю я, – но они их просто игнорировали.
– Мне не нравится Агата Кристи, – говорит Лисса. – Убийство и поиски кто убил кого. Я никак не могла разобраться, что происходит. Все эти люди в одном вагоне.
– Вы думаете про «Убийство в Восточном экспрессе», – говорит Нийл. – Я видел этот фильм.
– Тот, где их всех по очереди убивают? – говорит муж Лиссы.
– Этот я видел, – говорит Зоин муж. – Получили то, что заслужили, если хотите знать мое мнение. Взяли да и разошлись в разные стороны, а ведь знали, что им надо было держаться вместе.
– Гиза в девяти милях к западу от Каира, – говорю я. – Чтобы добраться туда, надо взять такси. Движение очень сильное.
– В этом ведь тоже Питер Устинов? – говорит Нийл. – В этом с поездом?
– Нет, – говорит Зоин муж. – Там другой. Как его там…
– Альберт Финни, – говорит Зоя.

4. Места, представляющие интерес

Пирамиды закрыты. В пятидесяти ярдах от основания пирамиды Хеопса путь нам преграждает цепь. С нее свисает металлическая табличка, гласящая «закрыто» по-английски и по-японски.
– Приготовьтесь к разочарованию, – говорю я.
– Я думала, вы сказали, что они открыты ежедневно, – говорит Лисса, вытряхивая песок из сандалий.
– Видимо, праздник, – говорит Зоя, листая путеводитель. – А, вот: «Египетские праздники». – Она начинает читать. – «Древние достопримечательности закрыты для осмотра в течение Рамадана, мусульманского месячного поста в марте. По пятницам они закрыты с одиннадцати до часу после полудня».
Сейчас не март и не пятница, а даже и будь пятница, так сейчас уже больше часа после полудня. Тень пирамиды Хеопса тянется гораздо дальше места, где мы стоим. Я гляжу вверх, пытаясь увидеть солнце там, где оно должно быть за пирамидой, и что-то мелькает в вышине. Слишком большое для обезьяны.
– Ну, что будем делать? – говорит Зоин муж, задумчиво пролистывая путеводитель. – Или можем подождать шоу «Son et Lumiegravere»?
– Нет, – говорю я, думая о том, как будет тут в темноте.
– Откуда вы знаете, что и оно не закрыто? – говорит Лисса.
Зоя справляется с путеводителем:
– Шоу ежедневно два раза, в семь тридцать и в девять вечера.
– Вы то же самое говорили про пирамиды, – говорит Лисса. – А я считаю, нам надо вернуться в аэропорт и взять наш багаж. Мне нужны мои запасные туфли.
– А я считаю, что нам надо вернуться в отель, – говорит муж Лиссы, – и выпить чего-нибудь холодненького и побольше.
– Мы отправимся к гробнице Тутанхамона, – говорит Зоя. – Она открыта каждый день, и по праздникам тоже. – Она выжидательно смотрит на нас.
– Гробница царя Тута? – говорю я. – В Долине Царей?
– Да, – говорит она и начинает читать: – «Ее нашел нетронутой Говард Картер в тысяча девятьсот двадцать втором году. Она содержала…»
Все необходимое для путешествия умершего в загробный мир, думаю я. Босоножки, и одежда, и «Египет без забот».
– Я бы предпочел выпить, – говорит муж Лиссы.
– И вздремнуть, – говорит Зоин муж. – Вы отправляйтесь, а мы подождем вас в отеле.
– По-моему, вам не следует отделяться, – говорю я. – По-моему, нам следует держаться вместе.
– Там будет толпа, если мы отложим, – говорит Зоя. – Я отправляюсь сейчас же. А вы, Лисса?
Лисса жалобно смотрит на Нийла:
– Я думаю, мне не надо много ходить. Моя лодыжка опять болит.
Нийл беспомощно смотрит на Зою:
– Пожалуй, нам лучше воздержаться.
– Ну а вы? – говорит мне Зоин муж. – Вы с Зоей или с нами?
– В Афинах вы сказали, что смерть повсюду такая же, – говорю я ему, – а я сказала: «Какая такая?», и тут Зоя нас перебила, и вы мне так и не ответили. Так что вы хотели сказать?
– Забыл, – говорит он и смотрит на Зою, будто надеется, что она опять нас перебьет, но она занята путеводителем.
– В Афинах вы сказали: «Смерть такая же всюду», – не отступаю я. – Какая такая? Какой, вы думали, будет смерть?
– Не знаю… неожиданной, наверное. И вероятно, чертовски неприятной. – Он нервно смеется. – Ну, если мы идем в отель, так идем. Кто еще с нами?
Я поигрываю с мыслью о том, чтобы пойти с ними и сидеть в безопасности в баре отеля с вентиляторами под потолком и пальмами, попивая зибаб, пока мы ждем. Вот что делали люди на корабле. И Лисса или не Лисса, я хочу остаться с Нийлом.
Я гляжу на необъятные пески на востоке. Отсюда Каир не виден, и аэропорт не виден, а вдали что-то мелькает, будто кто-то бежит.
Я качаю головой.
– Я хочу увидеть гробницу царя Тута. – Я подхожу к Нийлу. – По-моему, нам следует пойти с Зоей, – говорю я и кладу руку ему на локоть. – В конце-то концов она наш гид.
Нийл беспомощно смотрит на Лиссу, потом на меня:
– Не знаю…
– Вы трое можете вернуться в отель, – говорю я Лиссе, объединяя ее жестом с теми двумя, – а Зоя, Нийл и я найдем вас там, когда осмотрим гробницу.
Нийл отходит от Лиссы.
– Почему бы вам с Зоей не пойти одним? – шепчет он мне.
– По-моему, нам следует держаться вместе, – говорю я. – Так легко потерять друг друга.
– И вообще, почему тебе втемяшилось обязательно пойти с Зоей? – говорит Нийл. – По-моему, ты говорила, что не терпишь, чтобы тебя все время водили на поводке.
Я хочу сказать: «Потому что у нее книга», но уже подошла Лисса и следит за нами, и ее глаза блестят за солнцезащитными очками.
– Мне всегда хотелось побывать внутри гробницы, – говорю я.
– Царь Тут? – говорит Лисса. – Это тот, который с сокровищем, с ожерельями, и золотым гробом, и всякой всячиной? – Она кладет руку на локоть Нийла. – Мне всегда хотелось посмотреть на них.
– Хорошо, – говорит Нийл с облегчением. – Так, пожалуй, мы с вами, Зоя.
Зоя выжидательно смотрит на своего мужа.
– Я пас, – говорит он. – Встретимся в баре.
– Мы закажем вам выпить, – говорит муж Лиссы, прощально машет рукой, и они уходят, будто зная куда, хотя Зоя не сказала им названия отеля.
– «Долина Царей расположена среди холмов к западу от Луксора», – говорит Зоя и идет по песку, как прежде в аэропорту. Мы идем за ней.
Я выжидаю, пока Лисса не набирает песка в сандалию и они с Нийлом останавливаются, чтобы вытряхнуть песок из сандалии.
– Зоя, – говорю я негромко. – Что-то тут не так.
– Хмм, – говорит она, выискивая что-то в индексе путеводителя.
– Долина Царей находится в четырехстах милях от Каира, – говорю я. – Туда нельзя дойти пешком от пирамид.
Она находит нужную страницу:
– Конечно, нет. Нам нужно сесть на пароход. Она указывает пальцем, и я вижу, что мы подошли к зарослям тростника, а за ними – Нил.
Что-то выплывает из тростника. Я боюсь, что это лодка, сделанная из золота, но это всего лишь нильский туристический пароходик. И я испытываю облегчение, что нам не надо идти в Долину Царей пешком, – такое большое, что узнаю пароходик, только когда мы поднимаемся на борт и останавливаемся под палубным тентом возле деревянного колеса. Это пароход из «Смерти на Ниле».

5. Круизы. Однодневные экскурсии. Групповые туры с гидами

На пароходе Лиссу тошнит. Нийл предлагает отвести ее в каюту, и я жду, чтобы она согласилась, но она качает головой.
– Очень болит лодыжка, – говорит она и падает в один из палубных шезлонгов. Нийл опускается на колени возле ее ног и рассматривает кровоподтек не больше пиастра.
– Распухло? – спрашивает она с тревогой. Ни малейших признаков опухоли нет, но Нийл осторожно снимает сандалию и нежно, ласково берет ступню в обе ладони. Лисса закрывает глаза и со вздохом откидывается на спинку.
Я поигрываю с мыслью о том, что муж Лиссы тоже не выдержал и убил нас всех, а потом убил себя.
– Мы на корабле, – говорю я, – как мертвые в том фильме.
– Это не корабль, это пароход, – говорит Зоя. – «Нильский пароход – приятнейший способ путешествия по Египту и один из самых дешевых. Четырехдневный круиз обходится от ста восьмидесяти до трехсот шестидесяти долларов на человека».
А может, Зоин муж наконец решил заткнуть Зое рот, чтобы получить возможность завершать разговор, а потом должен был поубивать нас всех по очереди, чтобы его не разоблачили.
– Мы совсем одни на корабле, – говорю я. – Совсем как они.
– Как далеко до Долины Царей? – спрашивает Лисса.
– «Три с половиной мили (пять км) к западу от Луксора, – говорит Зоя, читая. – Луксор расположен в четырехстах милях к югу от Каира».
– Ну, если это так далеко, я могу почитать мою книгу, – говорит Лисса, сдвигая солнцезащитные очки на лоб. – Нийл, дайте мне мою сумочку.
Он выуживает «Смерть на Ниле» из сумочки и протягивает ей, и она ее листает, будто Зоя в поисках обменного курса валют, а потом начинает читать.
– Это жена, – говорю я. – Она узнала, что муж ей изменяет.
Лисса свирепо смотрит на меня.
– Я знаю, – говорит она небрежно. – Я видела кино. – Но после еще одной половины страницы она кладет открытую книгу лицом вниз на пустой шезлонг рядом с ней.
– Не могу читать, – говорит она Нийлу. – Такое яркое солнце! – Она жмурится на небо, которое по-прежнему затянуто туманной дымкой.
– «В Долине Царей находятся гробницы шестидесяти четырех фараонов, – говорит Зоя. – Наиболее знаменита из них гробница Тутанхамона».
Я подхожу к перилам и гляжу, как удаляются пирамиды, скрываясь из вида за купами тростника, которым заросли берега. Пирамиды выглядят плоскими, точно желтые треугольники, воткнутые в песок, и мне вспоминается, как в Париже Зоин муж не желал поверить, что «Мона Лиза» – подлинник. «Подделка, – сказал он прежде, чем Зоя перебила. – Подлинник гораздо больше».
А путеводитель предупредил: приготовьтесь к разочарованию, а Долина Царей находится в четырехстах милях от пирамид, как и считается, а аэропорты Ближнего Востока хорошо известны плохим обеспечением безопасности. Вот так все эти бомбы и попадают на самолеты – потому что они не заставляют людей проходить таможенный досмотр. Не следовало бы мне смотреть столько фильмов.
– «Среди других сокровищ гробница Тутанхамона содержала позолоченную лодку, на которой душа уплывает в царство мертвых», – говорит Зоя.
Я нагибаюсь над перилами и смотрю в воду. Она не мутная, как я ожидала, а прозрачно-голубая без малейшей ряби, и в ее глубине ярко сияет солнце.
– «На лодке вырезаны тексты из »Книги мертвых«, – читает Зоя, – для защиты умершего от чудовищ и полубогов, которые могли бы попытаться уничтожить его, прежде чем он доберется до Зала Суда».
В воде что-то есть. Никакой ряби, ни единой морщинки, заколебавшей бы отражение солнца, но я знаю: там что-то есть.
– «Заклинания были также написаны на папирусах, погребенных с телом», – говорит Зоя.
Оно длинное и темное, как крокодил. Я свешиваюсь, вцепившись в перила, вглядываюсь в прозрачную воду и успеваю заметить блеск чешуи. Он плывет прямо на пароходик.
– «Эти заклинания имеют форму приказов, – читает Зоя. – »Отыди, злой! Удались! Заклинаю тебя именем Анубиса и Осириса!"
Вода посверкивает, колеблется.
– «Не препятствуйте мне, – говорит Зоя. – Мои заклинания защитят меня. Я знаю путь».
То, что в воде, поворачивается и уплывает. Пароходик следует за ним, медленно приближаясь к берегу.
– Вон она, – говорит Зоя, указывая за тростники на дальние обрывы. – Долина Царей.
– Наверное, она тоже будет закрыта, – говорит Лисса, позволяя Нийлу помочь ей сойти на берег.
– Гробницы никогда не закрываются, – говорю я и смотрю на север через пески на дальние пирамиды.

6. Удобства

Долина Царей не закрыта. Гробницы расположены вдоль обрыва из песчаника – черные входы в желтом камне, и поперек каменных ступеней, ведущих к ним, не натянуты цепи. В южном конце долины японская туристическая группа спускается в последнюю гробницу.
– Почему гробницы без вывесок? – спрашивает Лисса. – Какая царя Тута? – И Зоя ведет нас в северный конец долины, где обрыв понижается до человеческого роста. Над ним за песками я вижу пирамиды, резко выделяющиеся на фоне неба.
Зоя останавливается на самом краю наклонного коридора, пробитого в породе. К нему ведут ступеньки.
– «Гробница Тутанхамона была обнаружена, когда кто-то из рабочих случайно расчистил верхнюю ступеньку», – говорит она.
Лисса смотрит вниз на ступеньки.
– А змеи тут водятся? – спрашивает она.
– Нет, – говорит Зоя, которая знает все. – «Гробница Тутанхамона самая маленькая из гробниц фараонов в Долине. – Она нащупывает в сумочке фонарик. – Гробница состоит из трех камер: Передней, Погребальной, где стоит саркофаг Тутанхамона, и Зала Суда».
В темноте под нами словно что-то извивается, медленно развертывает кольца, и Лисса пятится.
– А в какой камере всякая всячина?
– Всячина? – неуверенно говорит Зоя, все еще нащупывая фонарик. – Всячина? – говорит она еще раз, открывает путеводитель и пролистывает почти до конца, словно хочет поискать «всячину» в индексе.
– Вся-чи-на, – говорит Лисса со страхом в голосе. – Вся утварь, и вазы, и всякая всячина, которую они брали с собой. Вы же говорите, что египтяне погребали с ними их вещи.
– Сокровища царя Тута, – говорит Нийл, подсказывая.
– А! Сокровища! – говорит Зоя с облегчением. – Вещи, погребенные с Тутанхамоном для путешествия в загробный мир. Они не здесь. Они в Каире. В музее.
– В Каире? – говорит Лисса. – Они в Каире? Так что мы делаем здесь?
– Мы мертвые, – говорю я. – Арабские террористы взорвали самолет и убили нас всех.
– Я проделала весь этот путь сюда, потому что хотела увидеть сокровища, – говорит Лисса.
– Здесь есть саркофаг, – говорит Зоя умиротворяюще, – и настенная роспись в передней.
Но Лисса уже уводит Нийла от лестницы, что-то ему втолковывая.
– Стенная роспись изображает подробности суда над душой, взвешивание души, произнесение исповеди умершим, – говорит Зоя.
Исповедь умершего. «Я не брал чужого. Я не причинял боли. Я не совершал прелюбодеяния».
Возвращаются Лисса и Нийл. Лисса тяжело опирается на руку Нийла.
– Я думаю, мы обойдемся без этой гробницы, – говорит Нийл извиняющимся тоном. – Мы хотим попасть в музей до закрытия. Лиссе так хочется увидеть сокровища.
– «Египетский музей открыт с девяти часов утра до четырех часов дня ежедневно. С девяти до одиннадцати пятнадцати утра и с часу тридцати до четырех дня по пятницам, – говорит Зоя, читая путеводитель. – Вход – три египетских фунта».
– Уже четыре часа, – говорю я, поглядев на мои часы. – Он закроется раньше, чем вы туда доберетесь. – Я гляжу на них.
Нийл и Лисса уже идут, но не назад к пароходику, а по песку в сторону пирамид. Свет позади пирамид начинает тускнеть, небо из белого становится серо-голубым.
– Подождите, – говорю я и бегу по песку, чтобы нагнать их. – Почему бы вам не подождать, и мы вернемся все вместе? Мы недолго пробудем в гробнице. Вы же слышали, что сказала Зоя. Внутри ничего нет.
Они оба смотрят на меня.
– По-моему, нам надо держаться вместе, – неловко договариваю я.
Лисса настораживается, и я понимаю, что она думает, будто я говорю о разводе, что наконец-то я сказала то, чего она ждала.
– По-моему, нам надо всем держаться вместе, – говорю я торопливо. – Мы в Египте. Здесь полно опасностей. Крокодилы, змеи и… Мы недолго пробудем в гробнице. Вы же слышали, что сказала Зоя. Внутри ничего нет.
– Нам не стоит ждать, – говорит Нийл, смотря на меня. – Лодыжка Лиссы начинает пухнуть. Мне надо поскорее положить на нее лед.
Я смотрю вниз на ее лодыжку. На месте кровоподтека теперь два прокола, совсем рядом, точно змеиный укус, и вокруг них лодыжка начинает опухать.
– Не думаю, что Лиссе по силам Зал Суда, – говорит он, все еще смотря на меня.
– Вы можете подождать наверху лестницы, – говорю я. – Вам не надо входить внутрь.
Лисса берет его под руку, точно торопясь уйти, но он мнется.
– Эти люди на корабле, – говорит он мне, – это с ними произошло?
– Я просто хотела вас напугать, – говорю я. – Конечно, есть логичное объяснение. Жаль, что тут нет Эркюля Пуаро, он бы сумел все объяснить. Пирамиды, вероятно, закрыты по случаю какого-то мусульманского праздника, про который Зоя не знала, и по той же причине нам не нужно было проходить таможенный досмотр. Из-за праздника.
– Что произошло с людьми на корабле? – снова говорит Нийл.
– Их судили, – говорю я, – но это оказалось не так страшно, как они думали. Они все боялись того, что произойдет, даже священник, который никаких грехов не совершал, но судья оказался его знакомым. Епископом. Он был в белом костюме и очень добрым. И для большинства их все кончилось хорошо.
– Для большинства, – говорит Нийл.
– Ну идем! – говорит Лисса, дергая его за руку.
– Эти люди на корабле, – говорит Нийл, не обращая на нее внимания. – Кто-нибудь из них совершал какой-нибудь страшный грех?
– Моя лодыжка очень болит, – говорит Лисса. – Идем же.
– Мне надо идти, – говорит Нийл почти с неохотой. – Почему бы тебе не пойти с нами?
Я смотрю на Лиссу, ожидая, что увижу, как она испепеляет его взглядом, но она следит за мной блестящими глазами без век.
– Да, пойдемте с нами, – говорит она и ждет моего ответа.
Я соврала Лиссе о развязке «Смерти на Ниле». Убили они жену. Я поигрываю с мыслью о том, что они совершили какой-то страшный грех, что я лежу у себя в номере в Афинах, мой висок черен от крови и порохового ожога. В таком случае я тут одна, а Лисса и Нийл – полубоги, принявшие их облик. Или чудовища.
– Лучше не надо, – говорю я и пячусь от них.
– Ну так идем, – говорит Лисса Нийлу, и они уходят по песку. Лисса сильно хромает, и не успевают они отойти далеко, как Нийл останавливается и снимает туфли.
Небо за пирамидами фиолетово-синее, и на его фоне пирамиды кажутся черными и плоскими.
– Пошли! – зовет Зоя с верхней ступеньки лестницы. Она держит фонарик и глядит в путеводитель. – Я хочу посмотреть взвешивание души.

7. В стороне от исхоженных дорог

Когда я возвращаюсь, Зоя уже почти спустилась по лестнице и светит фонариком на дверь перед ней.
– Когда гробницу нашли, дверь была замурована и покрыта оттисками печатей с картушем Тутанхамона, – говорит она.
– Скоро стемнеет, – кричу я ей вниз. – Может, нам следует вернуться в отель с Лиссой и Нийлом. – Я смотрю на пустыню, но они уже скрылись из вида.
И Зои нет. Когда я снова посмотрела на нижние ступеньки, то увидела там только темноту.
– Зоя! – кричу я и сбегаю по усыпанным песком ступенькам туда к ней. – Подождите!
Дверь гробницы открыта, и я вижу в глубине узкого коридора луч ее фонарика, скользящий по каменным стенам и потолку.
– Зоя! – кричу я и бегу за ней. Пол неровный, я спотыкаюсь и прижимаю ладонь к стене, чтобы не упасть. – Вернитесь! У вас книга!
Луч освещает кусок покрытой резьбой стены далеко впереди, а затем исчезает, словно она завернула за угол.
– Подождите меня, – кричу я и останавливаюсь, потому что не вижу собственной руки у себя перед лицом.
Не мелькает ответный свет, не доносится ответный голос, и вообще ни единого звука. Я стою неподвижно, одна ладонь все еще упирается в стену, и вслушиваюсь, не раздадутся ли шаги, тихий топоток, шуршание чего-то ползущего, но я не слышу ничего – даже биения собственного сердца.
– Зоя! – кричу я. – Я подожду вас снаружи. – И поворачиваюсь, не отнимая руки от стены, чтобы не потерять направления в темноте, чтобы вернуться тем же путем, каким пришла сюда.
Коридор кажется длиннее, чем по пути сюда, и я поигрываю с мыслью о том, что он будет тянуться в темноте вечно или что дверь окажется запертой, замурованной, с оттисками древних печатей, но под дверью виднеется светлая полоска, и она открывается, едва я ее толкаю.
Я на верхней ступеньке каменной лестницы, ведущей вниз в длинный широкий зал. По обеим сторонам зал обрамляют каменные колонны, и я вижу, что стены между колоннами покрыты росписью, разными сценами, изображенными сиеной, желтой краской и ярко-синей.
Это, наверное, Передняя, потому что Зоя говорила, что стены там расписаны эпизодами путешествия души в смерть, и вон Анубис, взвешивающий душу, а за ним павиан пожирает что-то, а напротив того места, где я стою на ступеньках, нарисованная лодка пересекает голубой Нил. Она сделана из золота, и в ней скорчились четыре души, их обведенные черной краской глаза устремлены на берег впереди. Рядом с ними в прозрачной воде плывет Себек, полубог-крокодил.
Я начинаю спускаться по ступенькам. В дальнем конце зала – дверь, и если это Передняя, то дверь должна вести в Погребальную Камеру.
Зоя сказала, что гробница состоит только из трех камер, и я сама в самолете видела карту – лестница, прямой коридор, затем малопримечательные камеры, ведущие из одной в другую, – Передняя, и Погребальная Камера, и Зал Суда, одна за другой.
Значит, это Передняя, хотя она и больше, чем казалась на карте, а Зоя, несомненно, прошла дальше в Погребальную Камеру и стоит сейчас у саркофага Тутанхамона, читая вслух из путеводителя. Когда я войду, она поглядит на меня и скажет: «Кварцитовый саркофаг покрыт резными текстами из »Книги мертвых".
Я спустилась на половину лестницы, и отсюда мне видно взвешивание души. Анубис с обычной своей головой шакала стоит по одну сторону желтых весов, а по другую их сторону умерший читает папирус со своей исповедью.
Я спускаюсь еще на две ступеньки, оказываюсь на одной высоте с весами и тогда сажусь.
Вряд ли Зоя задержится – в Погребальной Камере нет ничего, кроме саркофага, – и даже если она прошла дальше в Зал Суда, вернуться она должна этим путем. У гробницы есть только один вход. А заблудиться она не может, потому что у нее есть фонарик. И книга. Я обхватываю руками колени и готовлюсь ждать.
Я думаю о людях на корабле, ожидающих суда. «Это оказалось не так страшно, как они думали», – сказала я Нийлу, но теперь, сидя на ступеньках, я вспоминаю, что епископ, ласково улыбаясь в своем белом костюме, выносил им приговоры по их грехам. Одна из женщин была приговорена к одиночеству на всю вечность.
Умерший на стене выглядит очень испуганным, стоя у весов, и я задумываюсь, какой приговор вынесет ему Анубис, какие грехи он совершил.
Может, он никаких грехов не совершал, так же как священник, и напрасно боится, а может, он просто испугался, очутившись в этом месте совсем один. Была ли смерть тем, чего он ожидал?
«Смерть повсюду такая же, – сказал Зоин муж. – Неожиданная». И все выходит не так, как ты думала. Поглядите на Мону Лизу. И на Нийла. Люди на корабле ожидали нечто совсем другое: перламутровые врата, и ангелов, и облачка – все модернизированные уточнения. Приготовьтесь к разочарованию.
И как насчет египтян, которые упаковывали одежду, вино и сандалии для путешествия? Была ли смерть даже на Ниле тем, чего они ожидали? Или это оказалось совсем другим, чем описывается в путеводителе? Думали ли они, что все еще живы вопреки доказательствам?
Умерший стискивает свой папирус, и я раздумываю, нет ли за ним какого-нибудь страшного греха? Прелюбодеяние? Убийство? Я раздумываю, как он умер.
Людей на корабле убила бомба, как нас. Я пытаюсь вспомнить миг, когда она взорвалась – Зоя читает вслух, а потом внезапный шок яркой вспышки и декомпрессии, путеводитель вырывается из рук Зои, Лисса летит вниз сквозь голубой воздух, – но ничего не получается. Может, случилось это вовсе не в самолете. Может, террористы взорвали нас в афинском аэропорту, пока мы сдавали багаж.
Я поигрываю с мыслью о том, что никакой бомбы не было, что я убила Лиссу, а потом покончила с собой, как в «Смерти на Ниле». Может, я вынула из сумочки вовсе не роман в бумажной обложке, а пистолет, который купила в Афинах, и застрелила Лиссу, пока она смотрела в иллюминатор. А Нийл нагнулся к ней заботливо, бережно, и я снова подняла пистолет, а Зоин муж попытался вырвать его из моей руки, и пуля угодила в бак с горючим на крыле.
Я все еще пугаю себя. Убей я Лиссу, так помнила бы об этом, и даже в Афинах, хорошо известных плохим обеспечением безопасности, меня не пропустили бы на борт самолета с пистолетом. И вряд ли можно совершить какое-нибудь страшное преступление, а потом совершенно про него забыть, ведь верно?
Люди на корабле не помнили, как умерли, даже когда кто-то им об этом сказал, но произошло так, потому что корабль был очень похож на настоящий – поручни, и вода, и палуба. И еще из-за бомбы. Люди никогда не помнят, что стали жертвой взрыва. То ли сотрясение, то ли еще что-то вышибает из вас память. Но конечно же, я помнила бы, если бы убила кого-то. Или была бы убита.
Я сижу на ступеньках очень долго и жду, чтобы в двери вспыхнул фонарик Зои. Снаружи уже темно – время начала шоу «Son et Lumiegravere» возле пирамид.
И здесь тоже словно стало темнее. Мне приходится щуриться, чтобы разглядеть Анубиса, и желтые весы, и умершего, ожидающего суда. Папирус, который он держит, исписан колонками иероглифов, разделенными бордюрами, и я надеюсь, что это магические заклинания, чтобы его защитить, а не список всех совершенных им грехов.
Я не убивала другого… кажется. Я не совершала прелюбодеяния. Но есть и другие грехи.
Скоро станет совсем темно, а у меня нет фонарика. Я встаю.
– Зоя! – зову я, спускаюсь по ступенькам, прохожу между колоннами. На них вырезаны всякие животные – кобры, и павианы, и крокодилы.
– Уже темнеет, – кричу я, и мой голос отдается глухим эхом между колоннами. – Они начнут беспокоиться, что с нами случилось.
На последней паре колонн вырезана птица. Ее крылья из песчаника широко развернуты. Птица богов. Или самолет.
– Зоя? – говорю я и, нагнувшись, прохожу сквозь низкую дверь. – Вы здесь?

8. Особые события

В Погребальной Камере Зои нет. Она гораздо меньше Передней, и ни на грубых стенах, ни над дверью, ведущей в Зал Суда, нет росписи. Потолок немногим выше притолоки, и я должна сгибаться, чтобы не цепляться макушкой за потолок.
Здесь еще темнее, чем в Передней, но и в полутьме мне видно, что Зои здесь нет. Как и саркофага Тутанхамона с вырезанными на нем текстами из «Книги мертвых». В помещении нет ничего, кроме кучи чемоданов в углу у двери в Зал Суда.
Это наш багаж. Я узнаю свой потрепанный баул и дорожные сумки японских туристов. Перед кучей темно-синие сумки стюардесс, привязанные к своим тележкам, точно жертвы.
На моем бауле лежит книга, и я думаю: «Это путеводитель!» – хотя знаю, что Зоя никогда бы с ним не рассталась, и торопливо ее хватаю.
Это не «Египет без забот». Это моя «Смерть на Ниле». Лежит открытая, лицом вниз, как ее оставила Лисса на пароходике, но я все равно ее беру и перелистываю последние страницы, ищу место, где Эркюль Пуаро объясняет все непонятные происшествия, где он раскрывает тайну.
И не могу найти. Я снова перелистываю книгу, теперь назад, ищу карту. В книгах Агаты Кристи всегда есть карта, показывающая, у кого была какая каюта на пароходе, показывающая лестницы и двери, и малопримечательные камеры, ведущие из одной в другую, но я не нахожу и ее. Страницы покрыты длинными неудобочитаемыми столбцами иероглифов.
Я закрываю книгу.
– Ждать Зою нет смысла, – говорю я, глядя мимо багажа на дверь следующей камеры. Дверь еще ниже, чем та, через которую я вошла, и за ней темно. – Очевидно, она ушла в Зал Суда.
Я подхожу к двери, прижимая книгу к груди. Каменные ступеньки ведут вниз. В смутном свете Погребальной Камеры я вижу верхнюю ступеньку. Высокую и очень узкую.
Я коротко поигрываю с мыслью о том, что это окажется не так страшно, что вот я в ужасе, как священник, а это окажется вовсе не Суд, но кто-то мне знакомый – улыбающийся епископ в белом костюме, и, может быть, милосердие все-таки не модернизированное уточнение.
– Я не убивала другого, – говорю я, и мой голос не отдается эхом. – Я не совершала прелюбодеяния.
Я берусь рукой за косяк, чтобы не свалиться с лестницы. Другой я прижимаю к груди книгу.
– Отыдите, злые, – говорю. – Удалитесь. Заклинаю вас именем Осириса и Пуаро. Мои заклинания защищают меня. Я знаю путь.
И начинаю мой спуск.

Больше научно-фантастических рассказов на telegram-канале https://t.me/sfiction

Контактная информация в https://t.me/sfiction_admin

Правообладателям — ссылка

Слоны на Нептуне вели идиллическую жизнь.

Никогда не голодали и не болели. Среди них не было хищников. Они никогда не воевали. Не возникало повода. Рождаемость и смертность уравновешивали друг друга. Животные не страдали от паразитов ни снаружи, ни внутри.

Стадо путешествовало со скоростью, подходящей для самых маленьких и слабых особей. Они не бросали старых и дряхлых.

Они были выдающейся расой, эти слоны планеты Нептун. Они жили в мире и покое, они никогда не спорили между собой, старики были великодушны, молодые — вежливы. Когда малыш рождался, все стадо праздновало это событие. Когда старик умирал, все стадо скорбно оплакивало его уход. Меж слонов не было ни злобной вражды, ни мелочной зависти, ни затаенных обид.

Только одно мешало объявить этот край Слонотопией — то, что слон ничего не забывает.

Никогда.

Как бы ни старался.

Когда в 2473 году люди наконец «принептунились», слоны страшно встревожились. Тем не менее они приблизились к космическому кораблю, исполненные дружелюбия и доброй воли.

Люди тоже волновались. Всевозможные исследования Нептуна говорили о том, что планета — газовый гигант, а они твердо стояли на поверхности. И если результаты исследования ошибочны, кто знает, что еще может быть не так?

Высокий человек ступил на твердую поверхность. Потом другой. За ним — третий. Через некоторое время вышли все, и оказалось, что людей примерно столько же, сколько и слонов.

— Черт меня побери! — воскликнул предводитель людей. — Вы слоны!

— А вы люди! — нервно откликнулись слоны.

— Правильно, — сказали люди. — Именем нашего правительства мы объявляем планету собственностью Объединенной Федерации Земли!

— Неужели вы объединились? — вежливо спросили слоны, облегченно вздохнув.

— Ну, выжившие… — ответили люди.

— А вот эти ружья, что у вас в руках, они выглядят несколько зловеще, — заметили слоны, опасливо отступая.

— Это элемент нашей формы, — пояснили люди. — Не о чем волноваться. Почему мы должны обижать вас? Между людьми и слонами всегда существовала тесная связь.

Но слоны помнили, что это была за «тесная связь».

326 год до нашей эры

Александр Великий и Пор, владыка Пенджаба в Индии, встретились в бою на реке Желум. В армии Пора Александр впервые увидел боевых слонов. Он изучил ситуацию, потом послал своих людей ночью, чтобы те поразили самые чувствительные места животных: хоботы и животы. От боли слоны обезумели и стали крушить все вокруг и убивать всех людей в пределах досягаемости — своих хозяев и дрессировщиков. После великой победы Александр Македонский истребил оставшихся слонов, чтобы больше не встречаться с ними в бою.

217 год до нашей эры

Первая стычка между двумя видами слонов. Птолемей IV выставил своих африканских слонов против индийских великанов царя Антиоха.

Слоны планеты Нептун совершенно не поняли, кто победил в этой войне, но отлично знали, кто проиграл. Ни один слон не выжил.

Чуть позже 217 года до нашей эры

Пока Птолемей воевал в Сирии, Ганнибал взял 37 слонов с собой через Альпы, чтобы сразиться с римлянами. Четырнадцать несчастных животных замерзли насмерть, а остальные прожили немного дольше: они успели принять на себя удар тысяч вражеских копий, пока Ганнибал выигрывал битву при Каннах.

— Нам с вами надо поговорить об очень важных вещах, — продолжали люди. — Например, атмосфера Нептуна содержит крайне малый процент кислорода. Как вы дышите?

— Через нос, — ответили слоны.

— Мы задали серьезный вопрос, — грозно сказали люди, поглаживая оружие.

— Мы и ответили серьезно, по-другому мы просто не умеем, — объяснили слоны. — Юмор подразумевает, что кто-то станет объектом насмешки, а нам это представляется жестоким.

— Ладно, — согласились люди. Они были смутно недовольны ответом, может, потому что не поняли его. — Попробуем следующий вопрос. Каким образом мы с вами общаемся? У вас нет передатчиков, а мы в шлемах не можем слышать ничего, кроме переговорной волны, на которую настроен наш экипаж.

— Мы общаемся на психической волне, — пояснили слоны.

— Звучит не слишком научно, — съязвили люди. — Вы уверены, что это не телепатия?

— Нет, хотя конечный результат тот же, — ответили слоны. — Мы знаем, что вам кажется, будто мы говорим по-английски, только вот тот человек с краю слева понимает нас на иврите.

— А как мы для вас звучим? — спросили люди.

— Как тихое и благородное ворчание в желудке.

— Очаровательно, — буркнули люди, имея в виду «отвратительно».

— Знаете ли вы, что по-настоящему очаровательно? — отозвались слоны. — То, что вы включили в экипаж еврея. — Тут они заметили недоумение людей и объяснили: — Мы всегда чувствовали, что соревнуемся с евреями в странном состязании — кого из нас раньше изничтожат. Мы обычно называли себя евреями царства зверей. — Слоны повернулись к еврейскому космонавту: — А евреи не чувствовали себя слонами царства людей?

— Таки нет, пока вы это не подметили, — неожиданно для самого себя согласился еврейский космонавт.

42 год до нашей эры

Римляне собрали пленников-евреев на арене в Александрии и выпустили на них испуганных и растерянных слонов. Зрители прыгали, кричали и размахивали руками, требуя крови, и слоны, вечно ведущие себя совсем не так, как от них ожидается, атаковали зрителей, доказывая раз и навсегда, что нельзя доверять толстокожим.

Когда пыль опустилась, евреи почувствовали, что события дня вновь удостоверили их причастность к избранникам Божиим. Однако римляне их таковыми не сочли. После того как солдаты поубивали всех слонов, они предали мечу иудеев.

— Мы не обвиняем его в том, что он еврей, — сказали люди, — как не обвиняем любого из вас в том, что он слон.

— Верится с трудом, — заметили слоны.

— Неужели? — удивились люди. — Тогда примите во внимание, что индийцы — хорошие парни из Индии, а не злобные американские индейцы — поклоняются Ганеше, слоноголовому богу.

— Мы этого не знали, — признались слоны, пораженные больше, чем хотели показать. — Индийцы до сих пор почитают Ганешу?

— Ну, почитали бы, если бы мы не перебили их всех, когда защищали тамошнее правительство, — заверили люди и добавили: — И к тому времени слонов уже не использовали для ведения боев. Разве это не достойно благодарности?

Их последняя битва произошла, когда Тамерлан пошел войной против султана Махмуда. Тамерлан победил хитростью. Он привязал ветки к рогам буйволов, поджег их и погнал стадо на слонов Махмуда. Эта тактика положила конец использованию слона в качестве военной машины: буйволов гораздо дешевле покупать и содержать.

Всех оставшихся ручных слонов стали тренировать для поединков, похожих на петушиные бои, только масштабнее. Гораздо масштабнее. Этот так называемый спорт стал дико популярен лет на тридцать или сорок, пока не закончились все участники.

— Мы не только поклонялись вам, — продолжали люди, — мы фактически назвали в вашу честь целую страну — Берег Слоновой Кости. Разве это не доказывает наши добрые намерения?

— Не в нашу честь, — сказали слоны, — а в честь той части наших тел, из-за которой вы нас всегда убивали.

— Вы чересчур мрачно смотрите на вещи, — заметили люди. — Мы могли дать название стране в честь какого-нибудь мелкого политического деятеля с фамилией без единой гласной.

— Кстати, о Береге Слоновой Кости, — вспомнили слоны. — Знаете ли вы, что первые инопланетяне высадились на Землю в 1883 году именно там?

— И как они выглядели? — спросили люди.

— У них были экзоскелеты из слоновой кости, — ответили слоны. — Они лишь взглянули на кровавую бойню и отбыли восвояси.

— А вы уверены, что это не пустые выдумки? — засомневались люди.

— Зачем бы мы стали лгать задним числом? — удивились слоны.

— Может, по привычке, — предположили люди.

— Нет, — уверили слоны. — Мы привыкли говорить только правду. Наша трагедия в том, что мы всегда об этом помним.

Тут люди решили, что пора бы сделать перерыв — пообедать, откликнуться на зов природы и отчитаться Центру управления экспедицией о находках на местности. Они вновь поднялись на корабль, кроме одного, который замешкался позади.

Слоны тоже разошлись, кроме одного могучего самца.

— Если меня не обманывает интуиция, у тебя есть заветный вопрос, — обратился он к оставшемуся человеку.

— Да, — откликнулся тот. — У вас такое тонкое обоняние, как же охотники могут незаметно подкрадываться к вам?

— Величайшие охотники на слонов были из племени Вандеробо, жили в Кении и Уганде. Чтобы незаметно приблизиться к нам, они прятали свой собственный запах под толстым слоем наших фекалий: обмазывались с головы до ног…

— Ага, — кивнул человек. — В этом есть смысл.

— Возможно, — признал слон и гордо добавил, исполненный достоинства: — Но если бы мы поменялись ролями, я бы скорее умер, чем покрыл себя вашим дерьмом.

Он отвернулся и отправился к товарищам.

Среди многочисленных миров галактики Нептун уникален. Он единственный активно признает трюизм, что все меняется, и действует методами, приближенными к магии.

По причинам, которых слоны не могли ни определить, ни объяснить, Нептун способствовал метаморфозам. Не обычной адаптации, хотя люди не могли отрицать, что привыкли к атмосфере и климату, а также к пульсирующей поверхности планеты и отсутствию акаций — но превращениям. Слоны нутром чуяли, что Нептун каким-то образом наделил их способностью развиваться в любом направлении, но никогда не злоупотребляли этим даром.

Поскольку они были слонами, а следовательно, не знали злобной зависти, они жалели, что люди не способны эволюционировать до такой степени, чтобы отбросить свои громоздкие скафандры и неуклюжие шлемы и гулять легко и свободно вдоль и поперек этой совершеннейшей из планет.

Когда люди выбрались из корабля и уверенно зашагали по поверхности Нептуна к месту встречи, слоны их уже ждали.

— Забавно, — усмехнулся командир.

— Что именно? — спросили слоны.

Командир хмуро уставился на них:

— Вы кажетесь меньше.

— А мы хотели сказать, что вы кажетесь больше, — откликнулись слоны.

— Это почти так же глупо, как моя последняя беседа с Центром управления, — сказал командир. — Они утверждают, что на Нептуне нет никаких слонов.

— Кто же мы, по их мнению? — удивились слоны.

— Галлюцинации или космические монстры, — ответил командир. — Если вы глюки, нам предложено игнорировать вас.

Казалось, он ждет вопроса о том, что же предложили сделать с космическими монстрами. Но слоны, когда захотят, могут быть упрямыми, как люди, и они не выказали своего любопытства.

Люди молча глазели на слонов в течение минут пяти. Слоны молча смотрели на людей.

Наконец командир вновь заговорил:

— Вы позволите мне отойти на минутку? У меня вдруг возникла настоятельная потребность пожевать какой-нибудь зелени.

И он направился к кораблю.

Остальные люди несколько секунд смущенно шаркали ногами.

— Что-то не так? — осведомились слоны.

— Это мы становимся больше или вы становитесь меньше? — вопросили люди.

— Да, — ответили слоны.

Тут вернулся командир людей и занял свое место напротив слонов.

— Теперь я чувствую себя гораздо лучше, — сказал он.

— Ты и выглядишь лучше, — согласились слоны. — Как-то даже симпатичнее.

— Правда? — обрадовался командир, явно польщенный.

— Ты самый красивый космонавт своего вида, какого мы когда-либо встречали, — правдиво похвалили слоны. — Особенно нам нравятся твои уши.

— Да? — командир слегка похлопал по ним руками. — Раньше их никто не замечал.

— Явное упущение, — заметили слоны.

— Кстати, об ушах, — встрепенулся командир. — Вы африканские слоны или индийские? Утром мне казалось, что африканские, — у которых уши больше, верно? — а теперь я что-то не уверен…

— Мы нептунские слоны, — был ответ.

— Ясно.

Следующий час стороны обменивались любезностями, а потом люди подняли глаза к небу.

— Куда это солнце подевалось?

— Ночь, — объяснили слоны. — Наши сутки составляют всего четырнадцать часов: семь часов света и семь — темноты.

— Не так уж ярко оно и светило, — пожал плечами один человек, громко хлопнув ушами.

— У нас плохое зрение, так что мы его почти не замечаем, — сказали слоны. — Мы больше полагаемся на обоняние и слух.

Казалось, людям было неловко. Наконец они обратились к командиру:

— Можно нам отлучиться на минутку, сэр?

— Зачем это?

— Мы вдруг проголодались, — ответили люди.

— А я собираюсь посетить туалет, — нескромно заметил один.

— И я, — признался другой.

— Я тоже, — присоединился третий.

— Ребята, с вами все в порядке? — забеспокоился командир, сморщив огромный нос.

— Я великолепно себя чувствую, — ответил ближайший член экипажа. — Могу съесть целую лошадь!

Остальные состроили недовольные гримасы.

— Ну, небольшую рощицу, я хотел сказать, — смущенно поправился он.

— Разрешаю, — одобрил командир. Люди поспешно двинулись к кораблю. — И принесите мне пучок латука и, может, пару яблок, — крикнул он вслед товарищам.

— Ты можешь к ним присоединиться, если хочешь, — кивнули слоны, которые пришли к неожиданному заключению, что мысль съесть лошадь совсем не так отвратительна, как им казалось до сих пор.

— Нет, моя работа — устанавливать контакты с инопланетянами, — объяснил командир. — Хотя, если приглядеться повнимательней, не такие уж вы иные, как мы ожидали.

— А вы абсолютно такие люди, как мы и думали, — откликнулись слоны.

— Принимаю это как лучший комплимент, — сказал командир. — Но я ожидал несколько большего от вас, наших исконных друзей.

— Исконных друзей? — повторили слоны, которые уже думали, что люди не смогут их ничем удивить.

— Конечно. Даже после того, как вы перестали помогать нам в войнах, мы всегда по-особому относились к вам.

— Неужели?

— Точно! Вот, например, Финеас Барнум[17] сделал некоего Джамбо мировой суперзнаменитостью. Этот слон жил по-королевски, ну, до тех пор, пока его случайно не переехал поезд…

— Не хочется показаться циничными, — засомневались слоны, — но как можно случайно задавить семитонную громадину?

— В первую очередь, — засветился гордостью командир, — следует изобрести паровоз. Как бы то ни было, вы должны признать, что люди могут похвастать многими великими свершениями: двигатель внутреннего сгорания, расщепление атома, полеты к другим планетам, излечение рака… — он задумался. — Я никоим образом не хочу унизить вас, но, если по-честному, какие ваши достижения могут сравниться с нашими?

— Мы проживаем наши жизни свободными от греха, — просто сказали слоны. — Мы уважаем верования друг друга, мы не вредим окружающей среде, и мы никогда не развязывали войн с другими слонами.

— И вы сравниваете подобные глупости с трансплантацией сердца, кремниевым чипом и трехмерным телеэкраном? — снисходительно усмехнулся командир.

— Наши устремления отличаются от ваших, — пояснили слоны. — Но мы гордимся нашими героями точно так же, как и вы своими.

— У вас есть герои? — воскликнул командир, не в силах скрыть удивления.

— Конечно. — И слоны прочли наизусть почетный список: — Килиманджарский Слон. Селемунди. Мохаммед из Марсабита. Великолепная семерка из парка Крюгера: Мафуньян, Шингведжи, Камбаки, Хоао, Джомбо, Ндлуламифи и Фелвейн.

— И они здесь, на Нептуне? — спрашивал командир, а его экипаж тем временем выходил из корабля к месту переговоров.

— Нет, — ответили слоны. — Вы их всех поубивали.

— Наверняка на то были веские причины, — настаивали люди.

— Герои жили рядом с вами, и у них была изумительная слоновая кость.

— Ага! — обрадовались люди. — Мы же знали, что причина существовала!

Слонам не очень понравился ответ, но врожденная тактичность не позволила им сказать об этом.

Стороны обменивались мнениями, правдивыми и не очень, всю короткую нептунскую ночь. Когда солнце снова осветило окрестности, люди не сдержали возгласов удивления.

— Взгляните на себя, — закричали они. — Что происходит?

— Мы устали передвигаться на четвереньках, — пожали плечами слоны. — И решили, что гораздо удобнее ходить прямо.

— А где ваши хоботы? — указали люди.

— Втянулись.

— Вот черт! — выругались люди. Потом они посмотрели друг на друга: — А если подумать, то чертовщина-то вот где! Шлемы и скафандры нам малы!

— А наши уши болтаются на ветру, — заметил командир.

— И носы стали длиннее, — пожаловался его товарищ.

— Это очень сбивает с толку, — задумался командир и добавил, обращаясь к слонам: — Хотя, с другой стороны, сегодня я не злюсь на вас так, как вчера. Интересно, почему?

— Мы сами не в курсе, — ответили слоны, которых начали раздражать его жалобы.

— Но это правда, — простонал командир. — Сегодня мне кажется, что каждый слон во Вселенной — мой лучший друг.

— Жаль, что у вас не возникало таких ощущений раньше, когда это имело какое-то значение, — заявили слоны. — Да вы убили шестнадцать миллионов наших братьев в одном только двадцатом веке!

— Но мы же исправили ошибку, — заметили люди. — Мы устроили парки, чтобы защищать вас.

— Верно, — признали слоны. — Но в процессе их строительства изгадили почти все естественные места нашего обитания. Потом вы решили отбраковывать лишних, чтобы не истощать природу в парках… — они выдержали драматическую паузу. — И это случилось, когда Землю вновь посетили инопланетяне. Они изучили метод защиты через выбраковку, определили Землю как последний приют придурочных идиотов и решили больше никогда в будущем с вами не связываться.

По пухлым щекам людей потекли слезы:

— Мы осознаем весь ужас произошедшего, — плакали они. Некоторые утирали глаза толстыми ладошками, на которых, казалось, срастались пальцы.

— Может, нам стоит вернуться на корабль и обсудить проблему, — сказал командир людей, растерянно озираясь в поисках достаточно крупного аналога носового платка. — Кроме того, мне требуется посетить санузел.

— И я возвращаюсь, — согласился его товарищ. — Чур, капусту мне!

— Ребята, — подал голос еще один космонавт. — Знаю, что это глупо, но на четырех ногах ходить гораздо удобнее.

Слоны подождали, пока все люди окажутся на корабле, и пошли по своим делам, что само по себе поразило их, потому что до прихода людей у слонов не было никаких дел.

— Знаешь, — доверительно сообщил один слон другому. — Что-то мне вдруг захотелось попробовать гамбургер.

— А я хочу пива, — задумался другой. — Интересно, сегодня по интеркосмосу будут передавать футбол?

— И впрямь забавно, — усмехнулся третий. — Мне страшно хочется изменить своей жене, хотя я даже не женат.

Исполненные неясной тревоги слоны впали в беспокойный сон без сновидений.

Шерлок Холмс как-то заметил, что исключив невозможное, вы получите истину, какой бы невероятной она ни была.

Джозеф Конрад назвал истину цветком, в соседстве с которым блекнут все остальные слова.

Уолт Уитмен предположил, что лишь истина умиротворяет душу.

Нептун довел бы всех троих до неистовства.

«Правда — это сон, пока мой сон правдив», — заявил Джордж Сантаяна.

Он был достаточно безумен, чтобы сделать это заявление на Нептуне.

— Мы тут задумались, — сказали люди, когда обе группы встретились на следующее утро, — что же произошло с последним слоном на Земле?

— Его звали Джамал, — объяснили слоны. — Кто-то пристрелил его.

— А где его можно увидеть или что-нибудь узнать о нем?

— Его правое ухо, похожее на изображение африканского континента, служит холстом для карты и находится во дворце президента Кении. Левое ухо слона перевернули — кстати, вы будете удивлены, узнав, сколько левых ушей веками просто выбрасывали, пока не догадались переворачивать — и нарисовали еще одну карту, которая теперь находится в музее Бомбея. Ноги Джамала превратили в стильный набор высоких табуретов, и в настоящее время они являются собственностью элитного бара мэтров шоу-бизнеса в Далласе, штат Техас. Один бивень выставлен в Британском музее, другой украшен резьбой и находится в витрине одного из магазинов Пекина. Хвост превратили в мухобойку: им с гордостью владеет один из последних вакерос в Аргентине.

— Мы даже не догадывались об этом, — искренне ужаснулись люди.

— Последние слова Джамала были: «Я прощаю вас», — продолжали слоны. — И он мгновенно вознесся в сферы, куда ни один человек даже не стремится.

Люди взглянули вверх, внимательно осмотрели небо и спросили:

— А отсюда видно?

— Сомневаемся, — откликнулись слоны.

Люди снова посмотрели на слонов — те еще немного изменились. Да и сами люди фактически обрели физический облик тех, на кого всегда охотились. Бивни, уши, ноги, хвосты — метаморфозы коснулись всего. Слоны же выглядели совершенно как люди, у них даже появились скафандры и шлемы.

Люди, напротив, выросли из своей одежды (которая рваными клочьями валялась неподалеку) и теперь общались между собой ворчащими звуками в животах.

— Надоело! — возмутились люди, которые уже не были людьми. — Похоже, мы стали слонами. — И добавили: — Может, вы нам скажете, что слоны делают?

— Ладно, — согласились слоны, которые уже не были слонами. — В свободное время мы создаем новые системы ценностей, основанные на самоотверженности, всепрощении и семейных узах. Мы пытаемся объединить труды Канта, Декарта, Спинозы, Фомы Аквинского и епископа Беркли в нечто гораздо более мудрое и логичное, не забывая включить эмоциональные и эстетические ценности на каждой стадии.

— Ага, нам это представляется не лишенным интереса, — сказали новые слоны без особого энтузиазма. — А что еще мы можем делать?

— А еще, — новые космонавты направили на них «магнумы-475» фирмы «Холланд и Холланд» и «нитроэкспрессы-550», — вы можете умирать.

— Вы не сделаете этого! Вы сами вчера были слонами!

— Точно! Но сейчас-то мы люди.

— Но зачем надо убивать нас? — вопросили слоны.

— По привычке, — сказали люди, взводя курки.

Когда больше некого было убивать, люди, бывшие ранее слонами, поднялись на борт корабля и отважно отправились в космос в поисках новых форм жизни…

Многие виды живой материи появлялись и исчезали на планете Нептун. Девять раз самозарождались микробы. Тридцать семь делегаций инопланетян в разное время посещали планету. Нептун перенес 43 войны, из них пять атомных. Он пережил 1026 религий, ни одна из которых не обладала универсальной истиной. Большая часть огромного полотна галактической истории разворачивалась на многострадальной поверхности Нептуна, к радости или зависти любого другого мира Солнечной системы.

Конечно, планеты не могут предлагать свое мнение, но если бы они могли, Нептун почти наверняка сказал бы, что самыми интересными созданиями, навещавшими его, были слоны, чьи благородные манеры, уникальные проекты и оригинальные планы на будущее остались свежи в его памяти. Он оплакивает факт, что они пресекли свои жизни собственноручно. Или вроде того.

Лучше не спрашивайте, каких слонов имеет в виду Нептун: старых новых слонов, которые начали жизнь как убийцы, или новых старых слонов, которые закончили жизнь как убийцы.

Нептун очень не любит подобных вопросов.

Перевела с английского Татьяна МУРИНА

Больше научно-фантастических рассказов на telegram-канале https://t.me/sfiction

Контактная информация в https://t.me/sfiction_admin

Правообладателям — ссылка

Великий философ Джордж Сантаяна был абсолютно прав, когда написал в 1905 году: «Те, кто не могут вспомнить прошлое, обречены его повторять». Но не все мои рассказы жестоки (хотя я, вздыхая, вынужден жить с грузом подобного обвинения, которое обычно делают люди, прочитав лишь один-два моих рассказа, а их у меня набралось уже почти две тысячи).

Возьмем, к примеру, «Джеффти пять лет». Это рассказ, наполненный любовью, болью, воспоминанием и ответственностью быть истинным другом. Я написал «воспоминанием», а не «ностальгией», потому что знаю, как легко начать с болью тосковать обо всем хорошем, что было в прошлом, а ныне вырванном и устаревшем из-за требований технического прогресса, и как опасно бывает погружаться в подобную ностальгию. Начинаешь ненавидеть время, в котором живешь, и отрицать его радости.

Но если вы способны увидеть перспективу, если можете вспомнить, как замечательно было пойти в субботу вечером в огромный кинотеатр, прихватив пакетик леденцов и пару пластинок жевательной резинки «Блэк Джек»… не забывая при этом, какое это чудо — в любой момент вставить в видео кассету с «Касабланкой», если у вас вновь появилось страстное желание посмотреть, как Богарт прощается с Ингрид Бергман в тумане возле старого аэропорта Бербанка… то вы человек уравновешенный. И ни прошлое, ни будущее не захватят вас врасплох. Это защита от возможных ран.

Вот в чем заключается заложенное в «Джеффти» послание. Защита от ран.
И, прошу вас, прочтите последние две страницы, внимательно. Многие не совсем понимают, что же там происходит. Полагаю, причина этого в том, что они не замечали, как мерцает и тускнеет свет, как появляется звук статики в радио и других намеков, которые я ввел, чтобы трагедия не стала очевидной. Кроме этих. замечаний, я не могу, с чистой совестью, добавить ничего более. Вы предоставлены сами себе.

Когда мне было пять лет, я дружил с мальчуганом по имени Джеффти. Джефф Кинзер. Но все знакомые ребята звали его Джеффти. Нам обоим сровнялось пять, и мы с увлечением играли вместе.

Когда мне было пять лет, батончик «Кларк» был толщиной с боксерскую перчатку, длиной едва ли не шесть дюймов, покрывали его самым настоящим шоколадом, и как же здорово он хрустел, когда вонзаешь зубы в самую середину! А обертка! Что за дивный запах! Снимаешь ее с одной стороны — а за другую держишь, и батончик не тает. А теперь «Кларк» тощий, как кредитная карточка, вместо натурального шоколада — какая-то синтетика, пахнет жутко. Липкий, вязкий, да и стоит центов пятнадцать-двадцать, то ли дело в былые времена — скромный достойный никель.

Запихнут в такую обертку — кажется, будто в размерах за двадцать лет не уменьшился. Как бы не так! Скользкий, на вкус отвратительный — да за такой и одного цента жалко, не то что пятнадцать-двадцать.

Тогда, в пять лет, меня отослали в Баффало, что в штате Нью-Йорк, к тетушке Патриции. Мой отец переживал «тяжелые времена», а тетушка Патриция была само очарование, к тому же — жена биржевого маклера. Под их крылом я и прожил два года. А вернувшись домой, отправился к Джеффти — поиграть.
Мне было семь. Джеффти — по-прежнему пять. Я не заметил разницы. Что я понимал тогда, в семь-то лет?

Семилетним мальчишкой я, валяясь на животе у радиоприемника, ловил изумительные передачи. Привяжу заземлитель к радиатору, плюхнусь на ковер с книжкой-раскраской и коробкой карандашей (в те времена большая коробка вмещала всего шестнадцать цветов) и слушаю Эн-Би-Си: Джека Бенни в «Джелл-0», «Амос и Энди», Эдгара Бергена и Чарли Мак-Карти, «На ночь глядя», «Воздушных асов», программу Уолтера Уинчелла, «Это интересно знать», «В Долине смерти»; но самые любимые — «Зеленый бомбардировщик», «Одинокий странник», «Тень» и «Тише… Слышишь?». А теперь, сидя в машине, сколько ни кручу ручку настройки, сколько ни гоняю взад-вперед по всему диапазону, все одно: сотня струнных оркестров, пошлые домохозяйки и унылые водители грузовиков Обсуждают с наглыми трепачами-ведущими превратности собственной сексуальной жизни, бессмьТсленно бренчит кантри, орет рок — уши вянут.

Когда мне стукнуло десять, скончался мой дедушка. Я числился «трудным ребенком», и меня отправили в военное училище — уж там-то умеют держать сорванцов в узде.

Время шло, я вернулся. Мне было четырнадцать. Джеффти — по-прежнему пять.
В четырнадцать лет по субботам я ходил в кино. Билет на утренний сеанс стоил тогда всего десять центов, и попкорн жарили на натуральном масле, и ты всегда точно знал: тебя ждет хороший вестерн, или неистовый Билл Эллиот в роли Реда Райдера и Бобби Блэйк в роли Бобренка, или Рой Роджерс, или Джонни Мак Браун; а может, и какая-нибудь страшилка: «Дом ужасов» с Рондо Хэттоном-Душителем, «Люди-кошки», «Мамочка», «Я женат на ведьме» с Фредериком Марчем и Вероникой Лэйк; или серия бесконечных «Теней» с Виктором Джори, или Дик Трейси, или Флэш Гордон; или пара-тройка мультиков; или «Путевые заметки» Джеймса Фитцпатрика; или киноновости; или «Пойте с нами», или, если досидеть до вечера, Бинго или Киино; и бесплатное угощение. А теперь что показывают в кино? Как Клинт Иствуд разносит на куски человеческие головы, точно спелые дыни.

В восемнадцать я пошел в колледж. Джеффти было по-прежнему пять. Каждое лето я приезжал поработать в ювелирной лавке моего дяди Джо. Джеффти не менялся. Теперь я понимал — он другой, что-то в нем не то, что-то странное. Джеффти было ровно пять — ни днем больше.

В двадцать два я вернулся домой насовсем. Собирался открыть представительство фирмы «Сони», первое в городе. Время от времени виделся с Джеффти. Ему было пять.

Многое в жизни переменилось к лучшему. Люди больше не умирают от прежних болезней. Автомобили ездят быстрее — по прекрасным дорогам в мгновение ока домчат до места. Рубашки стали мягче и шелковистее. Книги выпускают в бумажных обложках, хоть и стоят они не меньше прежних, в твердых переплетах. И даже когда исчерпан счет в банке, можно протянуть на кредитных карточках, пока все не вскроется. И все же, я думаю, мы утратили немало хорошего. Вы знаете, что линолеума теперь не купишь — только виниловое покрытие для пола? Нет больше клеенок; никогда уж не вдохнуть этот особый чудный запах — запах бабушкиной кухни. Да и мебель пошла совсем не та — раньше делали на славу, лет по тридцать служила, а то и дольше. А теперь зачем? Провели опрос, выяснили, что все молодые домохозяйки предпочитают каждые семь лет выбрасывать старую мебель и обзаводиться новой, подешевле и помоднее. А граммофонные пластинки? Вместо прежних, толстых и твердых, появились тоненькие, согнуть можно… ну какие же это пластинки? Сливки в ресторанах перестали подавать в молочниках, дают какую-то бурду в пластиковой упаковке, и вечно ее не хватает, чтобы кофе получился нужного цвета. Крыло автомобиля только пни — вот тебе и вмятина. И куда ни поедешь, все города на одно лицо: киоски с гамбургерами, «Макдоналдс», закусочные, мотели, торговые центры. Жизнь стала лучше — так почему же меня все тянет в прошлое?
Джеффти оставался пятилетним. Но это не значит, что он отставал в развитии. По-моему, нет. Смышленый, шустрый для своих пяти лет, веселый, подвижный, прелестный забавный малыш.

Ростом всего три фута — маловато для его возраста, зато сложен вполне пропорционально: голова не слишком большая, подбородок не деформирован, ничего такого. Симпатичный, на вид совершенно нормальный пятилетний ребенок. Только вот от роду ему было, как и мне — двадцать два.
Говорил он тоненьким писклявым голоском — как любой пятилетний ребенок; двигался вприпрыжку, слегка посапывал — как любой пятилетний ребенок; интересовался Тем же, чем и любой пятилетний ребенок: комиксы, оловянные солдатики, как прикрепить к переднему колесу велосипеда кусочек картона, чтобы трещал по спицам, будто мотоцикл; спрашивал, почему то-то действует так-то, где начинается «высоко», когда «старый» становится «старым», почему трава зеленая, какой из себя слон? В двадцать два года — пятилетний мальчишка.

Родители Джеффти составляли печальную пару. Поскольку я и теперь водил с ним дружбу, позволял поболтаться вместе со мной в магазине, время от времени возил на окружную ярмарку, на мини-гольф или в кино, мне приходилось общаться и с ними. Особого сочувствия к этим людям я не питал — очень уж тяготило меня их общество. Да и чего еще ждать от бедолаг? В их доме царило нечто чуждое ребенок, который в двадцать два года оставался пятилетним, который навсегда поселил в доме детство, но лишил их счастья увидеть свое дитя взрослым.

Пять лет — чудесный возраст… или был бы чудесным, не будь другие дети так чудовищно жестоки. В пять лет глаза широко раскрыты, еще не окаменели условности; в душе пока не укоренилось сознание неотвратимости и безысходности бытия; в пять лет руки не слишком ловки, разум не так много постиг, мир бесконечен, многоцветен и полон тайн. В пять лет неутомимую, ищущую, донкихотскую душу юного мечтателя еще не втиснули в убогие школьные рамки. Еще не заставили неподвижно сложить на парте нетерпеливые детские ручонки, которым непременно нужно все схватить, все потрогать, все обследовать. Еще никто не скажет: «Ты уже большой — вот и поступай соответствующим образом!», или «Пора бы повзрослеть», или «Ты ведешь себя как ребенок». Таков этот возраст можно вести себя по-детски, оставаясь всеобщим любимцем, милым и непосредственным. Пора удовольствий, пора чудес, пора невинности.

Джеффти застрял в этом возрасте, ему было пять, всего пять.
Но для его родителей это стало непрекращающимся кошмаром, от которого никто — ни сотрудники социальных служб, ни священники, ни детские психологи, ни учителя, ни друзья, ни целители, ни психиатры — никто не в силах был их пробудить. Семнадцать лет шли они сквозь эту муку — от слепого родительского обожания к озабоченности, от озабоченности к тревоге, от тревоги к страху, от страха к замешательству, от замешательства к гневу, от гнева к неприязни, от неприязни к неприкрытой ненависти и наконец от ужаса и глубочайшего отвращения — к апатии и тоскливому безразличию.

Джон Кинзер работал сменным мастером на механическом заводе Балдера, зарабатывал тридцатник. Любой, кроме него самого, счел бы его жизнь на удивление непримечательной. Ничем он не выделялся… разве что пятилетним сыном двадцати двух лет от роду.

Маленький человек. Мягкий, без острых углов, с тусклыми глазами, дольше двух секунд не выдерживавшими мой взгляд. Во время разговора вечно ерзал в кресле и, казалось, все разглядывал в верхнем углу комнаты что-то такое, чего никто кроме него не видел… или видеть не хотел. Пожалуй, вернее всего назвать его затравленным. Вот каким сделала жизнь Джона Кинзера… Да, затравленный — лучше не скажешь.

Леона Кинзер отважно старалась держать марку. В какое бы время дня я ни появился, каждый раз она меня чем-то пичкала. И к Джеффти, когда он дома, всегда приставала с едой: «Милый, хочешь апельсин? Чудесный апельсин? Или мандарин? Есть мандарины. Давай я тебе почищу». Но все ее существо пронизывал такой страх, страх перед собственным ребенком, что даже предложение подкрепиться звучало немного зловеще.

Леона Кинзер. Когда-то рослая, но согнутая годами женщина. Все мерещилось: присматривает местечко на стене или в чулане — где бы раствориться, слиться с мебельной обивкой или с обоями в розочку, спрятаться навеки от ясного взгляда этих карих детских глаз, пусть скользят по ней сотню раз на дню, не подозревая, что она тут, невидимая, просто затаила дыхание. Леона Кинзер, облаченная в неизменный фартук, с покрасневшими от стирки руками. Будто, поддерживая безупречную чистоту, сможет замолить воображаемый свой грех — то, что произвела на свет это странное существо.

Телевизор они почти не смотрели. В доме обычно царило могильное безмолвие — не зажурчит вода в трубах, не скрипнут, оседая, деревянные стены, не загудит холодильник. Пугающее безмолвие, словно само время обходило дом стороной.
А Джеффти это будто и не касалось. Он жил в этом жутковатом доме, где в воздухе витала глухая ненависть, и если и замечал ее, то внешне никак этого не показывал. Играл, как все ребятишки, веселый и беззаботный. Но наверняка чувствовал, как может чувствовать пятилетний ребенок, насколько чужд он своему окружению.

Чужак. Пришелец. Нет, неверно. Слишком многое было в нем человеческим, многое, если не все. Только не попадал в такт, не синхронизировался он с окружающим миром, жизнь в нем пульсировала с иной частотой, отличной от его родителей — один Бог ведает почему. Не играли с ним и дети. Подрастая, сначала они находили его слишком маленьким, потом — неинтересным, потом, получая более ясные представления о возрасте, просто пугались, замечая, что над ним время не властно. Даже малыши, ровесники Джеффти, жившие по соседству, очень скоро начинали шарахаться от него, как бросается наутек собака, услышав автомобильный выхлоп.

Итак, я остался его единственным другом. Давним, многолетним другом. Пять лет. Двадцать два года. Я любил его так, что и выразить не могу. Толком не знаю почему. Просто любил — и все. Что тут еще скажешь?

Я общался с ним, а значит — вежливость того требовала — и с Джоном и Леоной Кинзер. Обедал, иногда проводил у них субботний вечер, оставался на часок, когда привозил Джеффти из кино. Их благодарность отдавала раболепием. Наши походы избавляли их от тягостной повинности — выходить с сыном в люди, перед всем миром притворяться любящими родителями совершенно нормального, счастливого, симпатичного ребенка. В благодарность меня окружали гостеприимством. Гнетущим, невыносимо гнетущим.

Я жалел этих бедолаг, но и презирал — за неспособность любить Джеффти. А любить его стоило.

Конечно, воли своим чувствам я не давал, даже просиживая с Кинзерами неимоверно никчемные вечера.

Сидели обычно в полутемной гостиной — всегда темной или полутемной, будто навеки погруженной в сумрак, будто, засияй в глазах обитателей дома свет — и миру откроется то, что здесь тщатся скрыть. Сидели и молча смотрели друг на друга. Никогда они не знали, о чем со мной говорить.

— Ну, как дела на заводе? — спрашивал я Джона.
Он пожимал плечами. Ни в разговоре, ни в жизни не умел держаться естественно и непосредственно.
— Прекрасно, прекрасно, — бормотал он наконец.
И снова — молчание.
— Кусочек кофейного торта? — предлагала Леона. — Только сегодня утром испекла. Или яблочный пирог. Или молочное печенье. Или хорошо подрумяненная шарлотка.
— Нет-нет, спасибо, миссис Кинзер, мы с Джеффти по дороге домой перехватили по чизбургеру.
И снова — молчание.

Наконец неловкость делалась невыносима даже для них самих (а кто знает, как долго длится молчание, когда они одни, одни со своей бедой, о которой больше уже не упоминают), и тогда Леона Кинзер говорила: «Я думаю, он уснул».
И Джон Кинзер поддакивал: «Радио не слышно».

И вот так каждый раз — пока я не сочту, что долг вежливости исполнен и можно откланяться и смыться под какимнибудь благовидным предлогом. Да, именно так, все то же самое, каждый раз… кроме одного.
— Не знаю, что еще делать, — Леона заплакала, — никаких изменений, ни дня покоя.
Ее муж выбрался из старого кресла и подошел к ней. Наклонился, пытаясь утешить. Коснулся седеющих волос.
И такая неловкость сквозила в каждом движении, что сомнений не оставалось — сопереживать этот человек давно разучился.
— Ш-ш-ш, Леона, все в порядке, ш-ш-ш.
Но она все плакала, пальцы скребли покрывало на подлокотниках кресла. Потом выдавила:
— Иногда я думаю — лучше бы он родился мертвым.
Джон взглянул вверх, в угол. Высматривал неведомую тень, что взирает оттуда на него? Или, может, искал поддержки у Бога?
— Не думаешь ты так, — сказал он ей мягко, жалобно, всей своей напряженной позой, самим дрожащим голосом моля — отрекись скорей, пока Бог не услышал, отрекись от этой страшной мысли. Но она на самом деле так думала. Еще как думала.

В тот вечер мне удалось убраться поскорее. Им не хотелось свидетелей. Я был рад уйти.

Неделю я держался от них подальше. От них, от Джеффти, от этой улицы, от этого квартала.

У меня была своя жизнь. Магазин, счета, совещания с поставщиками, покер с друзьями, хорошенькие женщины, которых я водил по ресторанам, мои родители, заливка антифриза в машину, препирательства в прачечной из-за перекрахмаленных воротничков и манжет, гимнастика, налоги, Джен или Дэвид (Бог знает, кто из них), подворовывающие из кассы. У меня была своя жизнь.
Но даже тот вечер не смог отдалить меня от Джеффти. Он позвонил в магазин и попросил отвезти его на родео. Мы с ним хорошо ладили — насколько двадцатидвухлетний парень с совсем другими интересами может ладить с пятилетним мальчишкой. Я не задавался вопросом, что же нас связывает; всегда считал, что просто годы. Да еще привязанность к мальчику, который мог бы быть мне младшим братом, а брата у меня никогда не было. (Только я помнил, как мы вместе играли, как были ровесниками, я помнил это, а Джеффти оставался все тот же.) А потом, как-то субботним днем, мне вдруг открылась в нем некая двойственность, я впервые заметил то, что мог бы заметить гораздо раньше, множество раз.

В тот день я пришел к дому Кинзеров, полагая, что Джеффти ждет меня, сидя на крыльце или в качалке. Но его нигде не было видно.

Улицу заливало майское солнце. Войти в дом, в это безмолвие и полумрак, было просто немыслимо. Пару секунд постояв у входа, я крикнул в сложенные трубочкой ладони:
— Джеффти? Эй, Джеффти, выходи! А то опоздаем.
Он откликнулся глухо, будто из-под земли:
— Я здесь, Донни.

Я слышал его, но не видел. Да, это Джеффти, без сомнения: Дональда X. Хортона, президента и единственного владельца салона теле— и радиоаппаратуры, никто не называл Дбнни. Никто — только Джеффти. Он никогда-и не звал меня по-другому.

(Чистая правда. Я и есть, как все считают, единственный владелец салона. Партнерство с тетушкой Патрицией — лишь способ расплатиться: она ссудила мне некоторую сумму в дополнение к полученным в двадцать один год деньгам, которые мне, десятилетнему, когда-то оставил дедушка. Не Бог весть какая ссуда — всего восемнадцать тысяч, но я попросил ее стать негласным партнером — ведь она была так добра ко мне в детстве.)
— Ты где, Джеффти?
— Под крыльцом, в тайнике.
Я обошел крыльцо и, нагнувшись, отодвинул решетку.

Там, в глубине, на утоптанном грунтовом полу, Джеффти соорудил себе тайное убежище. Комиксы в корзинках из-под фруктов, столик, несколько подушек, сальные свечи когда-то мы вместе прятались здесь. Когда нам обоим было по пять.
— Что поделываешь? — спросил я, протискиваясь внутрь и задвигая за собой решетку. Под крыльцом прохладно; земляной пол, горящие свечи — такой мирный, уютный, знакомый запах. Любой мальчишка почувствовал бы себя здесь дома. Самые счастливые, самые плодотворные, самые захватывающие часы нашего детства проходят в таких вот убежищах.
— Играю, — ответил Джеффти. В руке у него я заметил что-то круглое, золотистое, что-то величиной с детскую ладонь.
— Забыл? Мы же в кино идем.
— Нет. Просто жду тебя здесь.
— Мама с папой дома?
— Мама.
Я понял, почему он ждал под крыльцом. И больше не приставал.
— Что это у тебя?
— Дешифровочный знак «Капитана Полночь», — объяснил он, протягивая мне открытую ладошку.
Довольно долго я тупо смотрел на него, ничего не понимая. А потом до меня дошло, что за чудо Джеффти держал в руке. Чудо, которого просто не могло быть на свете.
— Джеффти, — мягко начал я, умирая от любопытства, — где ты это взял?
— По почте пришло сегодня. Я заказывал.
— Наверно, кучу денег стоит.
— Не так уж много. Десять центов и две эмблемки из банок «Овалтайна».
— Посмотреть можно?
Голос у меня дрожал. Я протянул к Джеффти руку — и она дрожала. Он передал мне предмет, и вот я держу на ладони чудо.
Невероятно. Помните? «Капитан Полночь» шел по радио в сороковом. Спонсором была компания «Овалтайн». Каждый год они выпускали Дешифровочный Знак Секретного Эскадрона. И каждый день в конце программы давали ключ к следующему выпуску, а код расшифровывался только с помощью такого вот знака. Эти чудесные Дешифровочные Знаки перестали выпускать в сорок девятом. Помню, в сорок пятом у меня был такой — просто бесподобный. В центре кодовой шкалы — увеличительное стекло. «Капитан Полночь» перестал выходить в эфир в пятидесятом, и, хоть в середине пятидесятых ненадолго появилась телепрограмма, хоть какието Дешифровочные Знаки выпускали еще и в пятьдесят пятом и пятьдесят шестом, но настоящих после сорок девятого года уже не делали.

А я держал в руке Дешифратор «Капитана Полночь», который, по словам Джеффти, он получил по почте за десять центов (десять центов!!!), и две эмблемки «Овалтайна». Из блестящего золотистого металла, ни щербинки, ни пятнышка ржавчины, как на тех, давних, которые время от времени еще можно раздобыть за неимоверную цену в какой-нибудь лавке коллекционера. У меня на ладони лежал новый Дешифратор! Датированный нынешним годом.
Но «Капитана Полночь» больше не существует. Ничего подобного по радио не передают. Я послушал как-то пару современных жалких имитаций прежних радиопрограмм, но до того скучны сюжеты, до того убоги звуковые эффекты, не передачи — просто сплошное недоразумение: старомодные, пошлые. И все же я держал в руке новый Дешифратор.
— Джеффти, расскажи о нем, — попросил я.
— Что рассказать, Донни? Это мой новый Дешифровочный Знак «Капитана Полночь». Я по нему узнаю, что будет завтра.
— Как это — завтра?
— В передаче.
— В какой передаче?
Он уставился на меня, будто я нарочно валяю дурака.
— Про «Капитана Полночь»! Ты что?
Я онемел. Не мог уразуметь. Вот оно — все, как на ладони, а до меня все никак не доходило.
— Ты о пластинках со старыми радиопрограммами? Ты это имеешь в виду?
— Какие пластинки? — переспросил Джеффти. Он, в свою очередь, не мог понять, что имею в виду я.
Мы сидели под крыльцом, уставившись друг на друга. А потом, очень медленно, почти страшась ответа, я произнес:
— Джеффти, как ты слушаешь «Капитана Полночь»?
— Каждый день. По радио. По своему приемнику. Каждый день в пять тридцать.
Новости. Музыка. Одуряющая музыка и новости. Вот что каждый день передают по радио в пять тридцать. А не «Капитана Полночь». «Секретного Эскадрона» нет в эфире уже двадцать лет.
— Может, сегодня вместе послушаем? — спросил я.
— Ты что?
Ясно, я туп как пробка. Я понял это по его тону, но не понял почему. Он объяснил: сегодня суббота. «Капитан Полночь» выходит с понедельника по пятницу. В субботу и воскресенье — нет.
— Мы в кино идем?
Ему пришлось повторить дважды. Мысли мои унеслись куда-то вдаль. Ничего определенного. Никаких выводов. Никаких безумных предположений. Я просто витал где-то, пытаясь постичь непостижимое и постепенно приходя к выводу, к которому пришли бы вы, к которому пришел бы кто угодно ведь не примешь же просто на веру истину столь невероятную, столь фантастическую — к выводу, что существует простое объяснение, мне пока неведомое. Земное, скучное, как ход времени, что уворовывает у нас все доброе, старое, привычное, оставляя взамен всякий хлам и кучи пластика. И все это называют Прогрессом.
— Мы идем в кино, Донни?
— А то как же, малыш, — уверил я. И улыбнулся. И отдал ему Дешифратор. А он сунул его в карман. И мы выбрались из-под крыльца и отправились в кино. И за весь день ни один из нас больше ни слова не сказал о «Капитане Полночь». Не десять минут — до самого вечера я об этом и не вспомнил.
Всю следующую неделю в магазине шла инвентаризация, и я не виделся с Джеффти до четверга. Честно сказать, я просто бросил магазин на Джен и Дэвида, сказал им, что у меня срочное дело, надо бежать, и ушел пораньше — в четыре. Где-то без четверти пять был у Кинзеров. Дверь открыла Леона. Выглядела она измученной, приняла меня отчужденно.
— Джеффти дома?
— Наверху, у себя в комнате… слушает радио.
Я помчался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.
И вот наконец свершилось — невероятное, вопреки всякой логике. Будь это кто угодно кроме Джеффти, взрослый ли, ребенок — я поискал бы более обыденных объяснений. Но Джеффти — особая форма жизни, и происходящие с ним события не втиснешь в привычные рамки.
Признаю: я услышал то, что хотел услышать.
Даже сквозь закрытую дверь я без труда узнал эту программу: «Вот он, Теннесси! Стреляй!». Винтовочный выстрел, заунывный вой отлетевшей рикошетом пули, и снова тот же голос, триумфальный клич: «Готов! Наповал!».
Американская Радиокомпания, 790 килогерц, «Теннесси Джед», одна из самых моих любимых передач сороковых годов, захватывающий вестерн — я не слышал этой программы уже двадцать лет, потому что ее уже двадцать лет не существовало.

Сидя на верхней ступеньке в холле второго этажа, дома Кинзеров, я слушал знакомую передачу. Транслировали не старую запись — в тексте то и дело мелькали приметы нынешнего дня, проскальзывали словечки, которых еще не было в ходу в сороковые: аэрозольный баллончик, лазерная наводка, Танзания, «в напряге».

Да, факты есть факты. Никаких сомнений — Джеффти слушал новый выпуск «Теннесси Джеда».

Я сбежал по лестнице, вышел к машине. Леона, должно быть, хозяйничала на кухне. Повернул ключ зажигания, включил радио, настроился на 790 килогерц… Эй-Би-Си, рокмузыка.

Посидев пару минут, медленно прошелся из конца в конец диапазона. Музыка, новости, ток-шоу. Никакого «Теннесси Джеда». Приемник у меня — «Блаупункт», куда уж лучше. Все станции ловил. Этой передачи просто не было в природе!
Я выключил радио и зажигание и тихо пошел обратно наверх. Сел на верхнюю ступеньку и прослушал всю программу. Она оказалась просто замечательная. Яркая, увлекательная, насыщенная, с массой приемов, которые появились на радио уже на моей памяти. И современная. Не какой-то анахронизм, не повторение задов в угоду горстке слушателей, стосковавшихся по былому. Новая программа, а голоса все те же, по-прежнему звонкие и молодые. Даже без рекламных вставок не обошлось — причем речь шла о вполне современных товарах, — но и реклама совсем не похожа на нынешнюю: никакой вульгарности, никаких режущих ухо визгливых голосов.

А когда ровно в пять «Теннесси Джед» кончился, я услышал, как Джеффти крутит ручку настройки, пока знакомый голос Гленна Риггса не объявил: «В эфире Хоп Хэрриган! Американский воздушный ас!» — и тут послышался рокот летящего самолета. Винтового, не реактивного! Не рев, под который растут нынешние дети, но звук, с которым вырос я, настоящий рокот аэроплана, раскатистый, нарастающий рык машины вроде «Джи-8» или военных самолетов времен «битвы за Англию». На таких летал Капитан Полночь, на таких летал Хоп Хэрриган. А вот и голос Хопа: «Си-икс-4 вызывает диспетчерский пункт. Си-икс-4 вызывает диспетчерский пункт. Прием!» Пауза, затем: «Хоп Хэрриган, заходите на посадку!»
Вечная проблема мальчишек сороковых годов — какую станцию слушать? Одновременно на разных волнах, перекрываясь, шли любимые программы. Уделив внимание Хопу Хэрригану и Тэнку Тинкеру, Джеффти крутанул ручку обратно на Эй-Би-Си, и из приемника послышался звук гонга, отчаянная какофония неразборчивой китайской речи, и ведущий громогласно объявил: «Терри и разбойники!»

Я сидел на верхней ступеньке лестницы и слушал Терри и Конни, Флипа Коркина и. Боже правый, Агнес Муред Дракониху, и все они участвовали в новых приключениях в Красном Китае, которого и в помине не было в тридцать седьмом, когда Милтон Канифф писал о Востоке, о крадущихся по берегам рек разбойниках, о чанкайшистах и военных диктаторах, о наивном империализме американской дипломатии канонерок.

Сидел и слушал программу до конца, а потом — «Супермена» и кусочек «Джека Армстронга», «Всеобщего любимца» и часть «Капитана Полночь». Пришел домой Джон Кинзер, но ни он, ни Леона не поднялись наверх, посмотреть, куда это я запропастился или где пропадает Джеффти, а я все сидел и вдруг заметил, что плачу, и не мог остановиться, просто сидел, а слезы бежали по щекам, попадая в уголки рта, сидел и плакал, пока Джеффти не услышал, не открыл дверь, не увидел меня и не вышел из комнаты. И вот он стоял и смотрел на меня, по-детски смутившись, а в программе начался перерыв, и заиграли Тома Микса «Встретим в Техасе старых друзей, когда зацветет шалфей», и Джеффти тронул меня за плечо — улыбка заиграла на его губах и в огромных карих глазах — и сказал: «Привет, Донни. Пошли, послушаем вместе?»

Юм отрицал абсолютное пространство, в котором каждый предмет занимает свое место; Борг отрицает единое время, в котором события связаны между собой.

Джеффти принимал радиопрограммы из точки, которая, согласно логике, согласно общей теории пространства-времени в понимании Эйнштейна, просто не могла существовать. Но он не только принимал радиопрограммы. Он получал по почте призы, которые никто нигде не изготовил. Он читал комиксы, которых не выпускают уже три десятка лет. Смотрел фильмы с актерами, которых уже лет двадцать нет в живых. Он был входными воротами для нескончаемого праздника и радости прошлого, которое мир отбросил прочь. В оголтелой самоубийственной погоне за Будущим человечество разрушилб сокровищницу счастья, заасфальтировало детские площадки, бросило на произвол судьбы отбившихся в сторону чудаков и мечтателей, и вот каким-то невероятным, колдовским способом все это явилось миру через Джеффти. Воскресшее, обновленное, сохранившее давиие традиции, но современное. Джеффти — точно непрошеный Аладдин, самой природой назначенный озарять реальность светом волшебной лампы.

И он взял меня в свой мир.

Потому что доверял мне.

Мы завтракали квакерскими оладьями и теплым «Овалтайном», пили сделанные в этом году молочные коктейли «Сиротка Анни». Ходили в кино и, пока остальные смотрели комедию с Голди Хоун и Райаном 0Нилом, мы с Джеффти наслаждались игрой Хэмфри Богарта в роли профессионального вора Паркера в блестяще выполненной Джоном Хьюстоном экранизации романа Дональда Уэстлейка «Страна павших». Следующим гвоздем программы стали Спенсер Трейси, Кэрол Ломбард и Лэрд Крегар в фильме Вэла Льютона «Лейнинген против муравьев».
Дважды в месяц в газетном киоске мы покупали новые выпуски «Тени», «Дока Сэвиджа» и «Поразительных историй». Садились с Джеффти рядышком, и я читал ему журналы. Особенно полюбилась ему новая повесть Генри Каттнера «Сны Ахиллеса» и рассказики Стенли Г. Вейнбаума о мире субатомных частиц под названием Редурна. В сентябре мы запоем читали в «Странных историях» первые главы нового конановского романа Роберта Е. Ховарда «Остров черных»; в августе нас слегка разочаровала четвертая новелла Эдгара Раиса Берроуза «Корсары Юпитера» из серии «Юпитер». Но редактор еженедельника «Всякая всячина» обещал еще два рассказа из этой серии, и совершенно неожиданно наше с Джеффти разочарование последним рассказом растаяло.

Мы вместе читали комиксы, и своими любимыми героями — каждый в отдельности, не сговариваясь — выбрали Человека-Куклу, Летающего Мальчика и Драндулет. Обожали рассказики Джорджа Карлсона в «Динь-Дон», особенно Принца-Недотыку из Сказок Старого Прецлебурга хохотали до упаду, хотя мне и приходилось растолковывать Джеффти кое-какие каламбуры — до тонкого юмора он не дорос.

Как объяснить это? Не знаю. Основываясь на почерпнутых в колледже познаниях в физике, я мог строить лишь грубые догадки, скорее ложные, чем справедливые. Рассыпался в прах закон сохранения энергии, с точки зрения физиков неопровержимый. Возможно, Джеффти каким-то образом служил катализатором процесса, нарушающего законы сохранения, процесса, о существовании которого доныне никто и не подозревал. Я попытался кое-что почитать. Узнал, например, что мюоны не подвергаются безнейтринному распаду. Но ни тогда, ни позже, просматривая труды Швейцарского Института ядерных исследований под Цюрихом, так и не вычитал ничего, что натолкнуло бы на маломальски приемлемое объяснение. Итак, я вернулся к истокам — к изначальным смутным представлениям о мире, где истинное имя науки — магия.

Никаких объяснений, просто море радости.
Счастливейшая пора моей жизни.
Я жил в «реальном» мире, в котором существовал мой магазин, мои друзья, моя семья, в мире прибыли и убытков, налогов и вечеров с молоденькими женщинами, щебечущими о магазинах или об ООН, о ценах на кофе или о микроволновых печах. А еще у меня был мир Джеффти, и в него я мог попасть лишь вместе с ним. Былое оставалось для него живым, нынешним, и он открывал туда доступ и мне. Грань между двумя мирами становилась все тоньше, все прозрачнее, оба мира лежали у моих ног. И все же почему-то я знал: ничто из одного мира невозможно перенести в другой.

Забыть об этом, всего на мгновение, предать Джеффти в своей забывчивости — и всему конец.
Нескончаемая эта радость лишила меня осмотрительности, заставила забыть, как хрупок мир Джеффти, как гибельно для него столкновение с реальным миром, моим. Почему-то настоящее всегда на ножах с прошлым. Никогда не понимал почему. В самых замечательных книгах вы прочтете о борьбе за существование — о клыках и когтях, о щупальцах и ядовитых железах, — но нигде не найдете ни слова о том, как яростно сражается с прошлым настоящее. Как поджидает, затаившись — вдруг Былое заглянет в Сегодня — и тут-то накинется на него, ощерив безжалостно пасть.

Кто мог знать… в каком бы то ни было возрасте… тем более в моем… где уж было понять?
Пытаюсь оправдаться. И не могу. Моя вина.
И снова суббота, миновал полдень.
— Что сегодня идет? — спросил я в машине, по дороге к центру.
Он взглянул на меня с противоположного конца сиденья и улыбнулся — что за улыбка!
— «Справедливость из-под палки» с Кеном Мэйнардом и «Человек без лица», — и все улыбался, будто здорово меня надул.
— Шутишь! — протянул я восхищенно и недоверчиво. «Человек без лица» Бестера?
Он кивнул, в восторге от моего восторга. Знал ведь — это моя любимая книга.
— Потрясно!
— Еще как! — согласился Джеффти.
— Кто играет?
— Фрэншот Тон, Эвелин Кейс, Лайонел Бэрримор и Элиша Кук-младший. — Актеров он знал наперечет, куда уж мне до него. Исполнителя любой роли мог назвать, в любом фильме, который хоть раз видел. Даже в массовых сценах.
— А мультфильмы?
— Три: «Малютка Лулу», «Дональд Дак» и «Багс Банни». А еще — «Профессия Пита Смита» и «Мартышечьи проказы».
— Ничего себе! — подивился я.
А он улыбался — рот до ушей. И тут на сиденье я увидел папку с бланками заказов — забыл выложить в магазине.
— Придется в салон забежать, отдать кое-что, — объяснил я, — всего на минутку.
— Ладно, — кивнул Джеффти, — а мы не опоздаем?
— Да ни в коем случае.
Я втиснулся на стоянку за салоном, и он решил пойти со мной — а потом пешком в кино. Городок небольшой. Всего два кинотеатра, «Утопия» и «Лирика». Мы собирались в «Утопию» — от салона через три дома.

С папкой в руках я вошел в магазин — там все стояло вверх дном. Дэвид и Джен пытались обслужить по два клиента каждый, а вокруг толпился народ — ждали своей очереди. Джен искоса глянула на меня: лицо — паническая маска, глаза молили. Дэвид метался от подсобки к залу; пролетая мимо меня, успел буркнуть лишь «Помогай!» и унесся прочь.
— Джеффти, — наклонившись к нему, попросил я, — слушай, пару минут, ладно? Столько народу — Джен и Дэвид одни не управятся. Мы не опоздаем, обещаю. Только пару клиентов отпущу.
Он взглянул обеспокоенно, но согласно кивнул.
— Садись, подожди минутку, — я показал ему стул, — сейчас приду.
Как примерный мальчик, Джеффти пошел и сел, хоть и понимал, что к чему.
Я занялся покупателями — их интересовали цветные телевизоры. Мы недавно получили первую крупную партию — цены на цветные телевизоры только-только входили в разумные рамки, «Сони» разворачивала рекламную кампанию — мне это сулило золотые горы: возможность погасить кредит, выдвинуться с моим салоном на первый план. Что тут говорить — бизнес.
В моем мире бизнес превыше всего.
Джеффти сел и уставился на стену.
Теперь пару слов о стене. Всю ее занимал огромный стеллаж -отсамого пола почти до потолка, — заставленный телевизорами. Тридцать три телевизора. И все работали.
Черно-белые, цветные, маленькие, большие — все работали одновременно. Джеффти сидел и во все глаза смотрел на тридцать три телевизора, одновременно изрыгающих субботние программы. Мы принимали тринадцать каналов, включая образовательные в диапазоне UHF. По одному каналу гольф; по другому — бейсбол; по третьему — знаменитый кегельбан; по четвертому — религиозный семинар; танцевальное шоу для подростков — по пятому; по шестому повторяли какую-то комедию положений; по седьмому крутили старый детектив; по восьмому — программа о природе, некий рыбак без конца забрасывал наживку; по девятому — новости; по десятому автогонки; по одиннадцатому — доска, исписанная логарифмами; по двенадцатому женщина в трико демонстрировала упражнения для улучшения фигуры; по тринадцатому шел ужасающий мультфильм на испанском. И чуть ли не каждая из программ — на трех экранах сразу. И вот субботним днем Джеффти сидел и смотрел на эту уставленную телевизорами стену, пока я что было мочи продавал свой товар — чтобы расплатиться с тетушкой Патрицией, чтобы протолкаться в своем мире. Одно слово — бизнес.
Ах, быть бы мне поумнее! Сообразить бы вовремя, что такое настоящее, как оно убивает прошлое. Но я торговал очертя голову. И когда наконец полчаса спустя взглянул на Джеффти — увидел совсем другого мальчика.
Весь в испарине. Жуткая лихорадочная испарина, будто при гриппе. Бледный, лицо опрокинутое, ручонки вцепились в подлокотники так, что костяшки пальцев побелели. Извинившись перед немолодой парой, присматривавшей 21-дюймовую модель, я кинулся к нему:
— Джеффти!
Он взглянул на меня невидящими глазами. Да мальчонка просто раздавлен! Стащив его со стула, я двинулся к входной двери, но тут меня окликнул брошенный клиент:
— Эй, вы собираетесь продать мне телевизор или нет?
Я переводил взгляд с него на Джеффти и обратно. Джеффти застыл, точно зомби. Куда я потяну — туда и идет, еле переставляя ноги, будто они вдруг сделались ватными. Прошлое, пожранное настоящим, сама боль.
Я выгреб из кармана брюк какие-то деньги, ткнул их в ладошку Джеффти.
— Малыш… послушай… сейчас же уходи отсюда!
Слова доходили до него с трудом.
— Джеффти! — как можно тверже повторил я, — слушай меня!
Немолодой покупатель с женой уже шли к нам.
— Послушай, малыш, сию минуту уходи. Иди в «Утопию», купи билеты. Я сейчас приду.
Чета покупателей уже почти возле нас. Я выпихнул Джеффти в дверь — он побрел совсем не туда, потом, словно собравшись с мыслями, остановился, повернулся и пошел обратно — мимо входа в салон, к «Утопии».
— Да, сэр, — обернулся я к покупателям, — да, мэм, это великолепная модель, возможности у нее просто безграничные! Пройдите вот сюда…
Тут я услышал ужасающий крик — крик боли, но не понял, с какого канала, из какого телевизора.
Я узнал это позже, от молоденькой кассирши и от людей, которые подошли рассказать мне обо всем. К тому времени когда, полчаса спустя, я пришел в «Утопию», Джеффти уже лежал в кабинете управляющего, избитый до полусмерти.
— Вы не видели маленького мальчика, лет пяти, с большими карими глазами и прямыми темными волосами… он ждал меня?
— Ой, наверно, это тот, которого мальчишки избили?
— Что?! Где он?
— Его отнесли в кабинет управляющего. Никто не знал, кто он и где искать его родителей…
…У кушетки, прикладывая к лицу Джеффти влажное полотенце, на коленях стояла девушка в форме билетерши.
Я взял полотенце у нее из рук и велел ей выйти. Кажется, обидел. Она буркнула что-то резкое, но удалилась. Присев на край кушетки, я попытался осторожно, не задевая края рваных ран, стереть запекшуюся кровь. Припухшие глаза плотно закрыты. В углу рта — жуткий разрыв. Волосы слиплись от крови.
Он стоял в очереди за двумя подростками. Билеты на час дня начали продавать в полпервого. В зал до без четверти часа не пускали. Он ждал, а рядом с ним ребята слушали транзистор. Спортивный матч. Джеффти захотелось послушать какую-то программу, Бог знает, какую именно: Центральную станцию, «Притворимся…», «Страна утрат» — один Бог знает, что это могло быть.
Он попросил транзистор на минутку, а в репортаже как раз была рекламная пауза или что-то в этом роде, и мальчишки дали ему приемник, может, просто из вредности — пусть собьет настройку, а уж они над ним поиздеваются! Он включил другую волну… и они не смогли больше найти матч. Приемник перестроился на прошлое, на несуществующую станцию, не существующую ни для кого — кроме Джеффти.
Тогда они жестоко его избили. И убежали.
Я бросил Джеффти, оставил один на один с настоящим — а у него не хватило сил с ним сражаться. Предал — ради того, чтобы сбыть 21-дюймовый телевизор, и вот теперь у моего друга не лицо — кровавое месиво.
Джеффти чуть слышно застонал и слабо всхлипнул.
— Тс-с-с, все в порядке, малыш, это Донни. Я здесь. Отвезу тебя домой, все будет хорошо.
Надо было сразу везти его в больницу. Не знаю, почему не повез. Надо было. Надо было.
Когда, держа на руках Джеффти, я вошел в дом, Джон и Леона просто уставились на меня. Даже с места не сдвинулись, чтобы забрать у меня ребенка. Одна рука его свесилась. Сознание еле теплилось. А они стояли и смотрели из полусумеречного субботнего дня, из настоящего. Я поднял на них глаза,
— Его избили двое мальчишек в кинотеатре. — Приподнял Джеффти на руках, протянул к ним. А они, не шелохнувшись, смотрели на меня, на нас обоих, в глазах — пустота.
— Господи! — выкрикнул я. — Его избили! Он ваш сын! Вы к нему даже прикоснуться не хотите? Да что же вы за люди?!
Тогда Леона медленно двинулась ко мне. На пару секунд замешкалась. В лице железобетонный стоицизм — смотреть страшно. Это было уже, сколько раз,
— кричало это лицо, не могу больше, и вот снова.
Я отдал его ей. Спаси меня Господь, отдал.
И она понесла его наверх, смыть кровь, смыть боль.
Мы — я и Джон Кинзер — стояли в мрачной гостиной, стояли и смотрели друг на друга. Ему нечего было мне сказать.
Я протиснулся мимо него и упал в кресло. Меня трясло.
Наверху послышался шум воды.
Прошла вечность, пока Леона спустилась, вытирая фартуком руки. Села на диван. Джон сел подле нее. И тут сверху послышались звуки рока.
— Хотите кусочек торта? — осведомилась Леона.
Я не ответил. Я слушал музыку. Рок-музыку. По радио. Лампа на столе у дивана тщетно пыталась разогнать тьму. Из радиоприемника наверху неслась рок-музыка, из настоящего. Я открыл было рот, чтобы что-то сказать, и вдруг понял… О Господи… нет!

Я вскочил, как раз когда музыка потонула в жутком грохоте, а настольная лампа все мерцала, светила все тусклее, что-то выкрикнул — не знаю что — и помчался вверх по лестнице.

Родители Джеффти не двинулись. Сидели, сложив руки, как сидели на этом же месте многие, многие годы.
Я преодолел ступеньки в два прыжка.
Телевидение не очень меня интересует. В магазине подержанных товаров я купил потрепанный, внушительного вида радиоприемник «Филко», заменил все перегоревшие детали радиолампами, какие только смог надыбать из старых приемников, так что он пока работает. Транзисторами и печатными платами я не пользуюсь. Без толку. Я часами сижу у этого приемника, медленно-медленно
— так медленно, что иногда и не видно, что она движется, — кручу туда и обратно ручку настройки.

Но ни «Капитана Полночь», ни «Страну утрат», ни «Тень», ни «Тише… слышишь?» поймать не могу.
Так она все-таки любила его, пусть хоть чуточку, даже после всех этих лет. Ненавидеть их я не мог: все, чего им хотелось, — это жить снова в нормальном мире. Ну что же в этом такого страшного?

Отличный мир, если рассудить здраво. Гораздо лучше, чем был, во многих отношениях. Люди больше не умирают от прежних болезней. Они умирают от новых, но ведь это Прогресс, так ведь?
Так ведь?
Ответьте.
Кто-нибудь, ответьте, пожалуйста.

Больше научно-фантастических рассказов на telegram-канале https://t.me/sfiction

Контактная информация в https://t.me/sfiction_admin

Правообладателям — ссылка

Лауреат премии Хьюго за лучший рассказ 2001 года - Дэвид Лэнгфорд с рассказом Иная тьма.

За окнами всегда темно. Родители с учителями на прямой вопрос туманно отвечали: мол, вся тьма от темно-зеленых террористов. Джонатан же находил такое объяснение недостаточным. Остальные члены Бойся-клуба были с ним вполне согласны.

Темень за оконными стеклами что дома, что в школе и в школьном автобусе считалась вторым видом тьмы. В первом, обычном, виде тьмы можно хоть что-то разглядеть. И, конечно, спокойно перемещаться в ней с фонариком в руке. Второй вид тьмы был совершенно черным. Луч даже самого яркого электрического фонаря тонул в нем без следа. Джонатан не раз наблюдал, как его друзья, ступая за школьные двери, словно растворяются в черной стене. И сам он, следуя за ними от порога и до школьного автобуса, окунался
в полный мрак. Крутил головой направо и налево, но видел перед собой лишь пустой воздух. Черный воздух.

Абсолютную тьму можно обнаружить и в помещениях. Например, черный коридор, по которому шел Джонатан, одно из мест школы, куда запрещено ходить. Вообще-то ему бы сейчас слоняться в окруженном высокими стенами школьном дворе - переменка все-таки. Там, что странно, можно видеть небо над головой. Однако это совершенно не место для страшных тайн Бойся-клуба.
Джонатан достиг противоположного конца чернильно-черного коридора и тихонечко приоткрыл дверь в небольшую кладовую, которую они с друзьями обнаружили не так давно. Воздух внутри был теплым, пыльным и затхлым. Голая лампочка свисала с потолка. Остальные уже здесь, сидят на ящиках с бумагами и стопках потрепанных книг.
- Опоздал, опоздал! - хором воскликнули Гэри, Джулия и Халид.

Хизер, кандидатка в действительные члены клуба, движением головы отбросила длинные светлые волосы и натянуто улыбнулась.

- Кто-то должен быть последним, - ответствовал Джонатан.
Эти, слова уже давно стали частью ритуала, тайным паролем, подтверждающим, что прибывший из их круга, а не какой-нибудь шпион. Разумеется, все присутствующие хорошо знали друг друга, но воображение рисовало шпиона - мастера перевоплощений.

Халид держал на первый взгляд ничем не примечательную папку с картинкой-страшилкой внутри. Его привилегия. И клуб был его идеей. Он нашел эту картинку, забытую кем-то в школьном ксероксе. Халид любил читать, вот и начитался о тяжких испытаниях и тайных посвящениях. А когда натыкаешься на такое чудесное испытание, как картинка-страшилка, ты просто обязан основать тайное общество, чтобы применить его на практике.
- Мы - Бойся-клуб, - торжественно произнес Халид. - Мы те, кто способен пройти испытание. Двадцать секунд.

Брови Джонатана вздернулись. Двадцать секунд - это серьезно. Гэри, самый тучный мальчик в команде, кивнул и уставился на часы. Халид раскрыл папку и уперся взглядом в то, что там было.
- Раз, два, три…
У него почти получилось. Почти. На семнадцатой секунде его ладони затряслись, затем задергались руки. Он бросил книгу. Гэри засчитал ему восемнадцать секунд. Не сразу Халид смог унять дрожь и собраться. Все поздравили его с новым рекордом.

Джулия и Гэри более трезво оценили свои возможности и решились на десятисекундное испытание. Оба прошли его с честью. Хотя на десятой секунде лицо Джулии стало мертвенно-бледным, а лоб Гэри покрылся крупными каплями пота. Тем не менее, Джонатан тоже решился на десятку.
- Ты уверен, Джон? - спросил Гэри. - В последний раз ты сдулся на восьми секундах. Может, сегодня не надо?
- Мы те, кто способен пройти испытание, - повторил Джонатан ритуальную фразу и взял из рук Гэри папку. - Десять.

В перерывах между испытаниями забываешь, как выглядела картинка, что на ней изображено. Из-за этого она всегда кажется новой. Всего-то: затейливый черно-белый узор в стиле Оп-Арта1. Вполне приятные очертания. Пока вся картинка целиком не складывается в голове. И тогда - шок. Словно касаешься оголенных высоковольтных проводов. Вспышки в глазах, хаос в голове. Джонатан ясно почувствовал искрящееся статическое электричество где-то за сетчаткой глаз - там бушевал настоящий шторм. Лихорадка пронзает кровь. Мышцы напрягаются и ослабевают, опять напрягаются. И… Боже!… Неужели Гэри произнес всего лишь «четыре»?

Он еще держался, заставляя себя не шевелиться, когда все его естество стремилось разлететься на куски. Ослепляющая картинка растворялась в новом виде тьмы, там, где-то внутри глаз. Джонатан с устрашающей определенностью знал, что либо упадет в обморок, либо заболеет, или и то и другое. Он сдался и закрыл глаза, когда, казалось, спустя годы, счет достиг заветного «десять».
Джонатан был слишком вымотан и опустошен и не обратил внимания на то, как прошла испытание Хизер. А она была близка, но, увы, недостаточно близка к 5-секундно-му барьеру, дававшему право на действительное членство в клубе. Хизер закатила глаза. Ее руки мелко тряслись, но она твердо заявила, что обязательно пройдет испытание в следующий раз. После чего Халид закрыл заседание клуба столь же ритуальной фразой:
- То, что не убивает нас, делает нас сильнее.

Школа - это место, где тебе скармливают вещи, совершенно ненужные в жизни. Джонатан втайне считал, что квадратные уравнения больше нигде, кроме классной комнаты, не пригодятся. Для Бойся-клуба большим сюрпризом стало то, что самое интересное событие произошло именно на уроке математики.
Мистер Виткатт, предпенсионного возраста преподаватель алгебры и геометрии, иногда позволял себе выйти за рамки официального курса математики. Главное было соблазнить его каким-нибудь необычным заковыристым вопросом. Малыш Гарри Стин, шахматист и фанат военных игр, а по совместительству - рассматриваемая Бойся-клу-бом кандидатура, добился выдающегося успеха в деле отвлечения от темы урока. Он поинтересовался мнением учителя о некоей новости, услышанной дома. Что-то касающееся «математической войны» и террористов с их блитами.
- Вообще-то я знавал Вернона Бэрримена, - сказал мистер Виткатт после минутного раздумья.

Его слова совсем не казались многообещающими. Так - пауза. Но потом пошло:
- Он как раз «Б» в слове «блит». БЛИТ - бэрриме-новская логическая иллюзо-техника, так он ее назвал. Высшая математика. Вряд ли вы ее поймете. В первой половине двадцатого века два великих математика, Гёдель и Тьюринг, доказали теоремы… ммм… Короче, из них следует, что математика полна ловушек. У любого компьютера есть некоторый ряд задач, которые могут его «завесить», а то и вывести из строя.
При этих словах половина класса с готовностью закивала. Их написанные в домашних условиях компьютерные программы зачастую так и делали.
- Бэрримен слыл очередным гением. И невероятным идиотом. В самом конце двадцатого века он сказал себе:
«А что если есть такие же задачи, способные вывести из строя человеческий мозг?» Идея захватила его. Он провел серию исследований и нашел одну такую задачу. И объявил на весь белый свет о своей кошмарной иллюзо-тех-нике. Глядя на блит-узор, позволяя его изображению проникнуть внутрь сознания, вы тем самым можете отключить свой мозг. - Последовал щелчок пальцами. - Вот так.
Джонатан и другие члены Бойся-клуба переглянулись. Уж им-то было известно, каково это, смотреть на странные картинки. Малыш Гарри, гордящийся украденным у старой, никому не нужной тригонометрии временем, первым поднял руку.
- Э-э, а сам Бэрримен смотрел на свой математический узор?
Мистер Виткатт печально кивнул.
- Именно. Об этом и речь. Один взгляд его и убил, «завесил», обратил в камень. Ирония судьбы. Столетиями люди писали всякие сказки о призраках и прочих чудовищных творениях, одного взгляда на которые достаточно, чтобы умереть от страха. А потом некий математик, работая в области самой теоретической и абстрактной из всех наук, берет и воплощает это в жизнь.

Учитель принялся ворчать о блит-террористах, вроде темно-зеленых, которым не нужно оружие и взрывчатка, а только ксерокс или шаблон для рисования на стенах. Еще мистер Виткатт рассказал, что раньше телевидение работало вживую, без предварительной записи. Пока один темно-зеленый активист по имени Ти Зеро не вломился в студию Би-Би-Си и не показал в камеру блит, известный как «Попугай». В тот день погибли миллионы. Тогда было небезопасно вообще иметь зрение.
- И поэтому, э-э, вот эта специальная тьма на улице - чтобы люди не могли видеть подобных вещей? - осмелился подать голос Джонатан.
- Ну, в целом - да. - Старый учитель потер подбородок. - Вы все узнаете в подробностях. Только немного повзрослейте. Все это довольно сложно. Вижу, есть еще вопросы.
На этот раз руку поднял Халид. Всем своим видом показывая чисто академический интерес, он спросил:
- А все эти блиты так опасны? Или есть такие, которые только пугают, но не убивают?
Мистер Виткатт одарил его жестким оценивающим взглядом. После чего повернулся к доске с криво нарисованными треугольниками.
- Очень опасны. Как я уже сказал, косинус угла определяется…
Четверка членов внутреннего круга как бы случайно собралась в укромном уголке игровой площадки у грязной «шведской стенки», по которой никто никогда не лазил.
- Так что? Мы - террористы? - весело сказала Джулия. - Мы обязаны донести на себя в полицию.
- Нет. Наша картинка другая. Она не убивает людей. Она…
- …делает нас сильнее, - хор голосов.
- А против чего борются темно-зеленые? - спросил Джонатан. - Что им не нравится?
- Думаю, биочипы, - неуверенно предположил Халид. - Крохотные компьютеры, встраиваемые в головы людей. Они утверждают, что это неестественно, типа того. Я что-то читал в старом «Нью Сайентисте» в библиотеке.
- Было бы неплохо иметь такой биочип на экзаменах, - мечтательно произнес Джонатан. - Но любые счетные устройства запрещено приносить. Все с биочипами в мозгах - оставьте ваши головы дома!

Друзья посмеялись. Но Джонатан внутренне содрогнулся, как будто ступил на несуществующую лесенку. Слово «биочипы» многократно звучало дома, когда родители скандалили по какой-то им одним ведомой причине. Джонатан вспомнил и слово «неестественно».

«Не дай Бог папа с мамой окажутся террористами»,- подумалось ему. Ну уж нет, на них это никак не похоже.
- Там еще что-то было о системе контроля, - заметил Халид. - Никто не захочет, чтобы им управляли.

Как обычно, вскоре начали болтать о другом. Вернулись к старой теме: стенам второго вида тьмы, которыми в школе отмечали запретные территории, типа той, что вела в заветную кладовую. Бойся-клуб очень интересовало, как это работает, проводили эксперименты и кое-что уже сумели выяснить. Было зафиксировано следующее.

Теория Видимости Халида, доказанная довольно болезненным экспериментом. Зоны тьмы были идеальным местом, чтобы прятаться от других детей. Однако учителя с легкостью находили тебя в темноте и наказывали за пребывание в запретном месте. Вероятно, у них имелся какой-то детектор, но никто никогда его не видел.

Примечание Джонатана к открытию Халида: водитель школьного автобуса ведет его так, будто свободно ориентируется в темноте. Конечно (мысль Гэри), автобусом могли управлять компьютеры, поворачивая руль и нажимая на педали, а водитель просто притворялся. Но зачем?

Зеркало Джулии. Самая невероятная вещь из всех. Даже Джулия не верила, что это сработает. Тем не менее, если встать перед тьмой второго вида, а руки погрузить туда с фонариком и зеркалом (со стороны кажется, что руки у тебя отрезаны), можно зажечь там фонарик, и его луч, отразившись от зеркала во тьме, вернется наружу и осветит тебя. Джонатан отметил, что, вероятно, именно поэтому днем виден солнечный свет на полу классной комнаты, окна которой выходят в защитную тьму. Этот тип тьмы не представлял барьера для света - только для зрения. Ни в одном из учебников по оптике ничего об этом не было сказано.

Малыш Гарри получил приглашение в клуб и считал минуты до своего первого заседания в четверг. То есть через два дня. Друзья надеялись, что Гарри принесет с собой новые идеи для экспериментов. Конечно, после того, как пройдет испытание на право членства в клубе. Малыш Гарри отлично знал математику и физику.
- Его знания нам очень нужны, - констатировал Гэри. - Если наша картинка работает как те блиты, сможет ли Гарри выдержать дольше всех благодаря своим способностям? Или как раз поэтому ему будет тяжелее? Вопрос.
Бойся-клуб постановил, что, хотя нельзя ставить эксперименты на людях, это слишком симпатичная идея, чтобы ее не проверить. Так они и поступили.
Пришел четверг. После бесконечного урока истории и сдвоенной физики наступило свободное время. Предполагалось, что ученики проводят его за чтением или в компьютерном классе. Никто не мог подумать, что в этот день произойдет последнее в истории Бойся-клуба посвящение. Правда, Джулия, прочитавшая целую уйму романов-фэнте-зи, позже заявила, что она предчувствовала обреченность события и ощущала мощнейший всплеск ошибочности происходящего. Любит она так выражаться.

Заседание клуба в затхлой кладовой началось вполне на уровне. Халид наконец дошел до своих двадцати секунд. Джонатан преодолел десятку, что еще две недели назад казалось недостижимым Эверестом. Хизер стала действительным членом клуба (под чуть приглушенные аплодисменты собравшихся). А после этого и начались неприятности. Новобранец Гарри поправил свои круглые очки, распрямил плечи, раскрыл невзрачную на вид папку и застыл. Его не трясло! Он просто остолбенел. Потом захрипел, взвизгнул и повалился набок. С его губ стекала струйка крови.
- Он прикусил язык, - крикнула Хизер. - Бог ты мой, что нужно делать, когда человек прикусывает язык?

В этот момент открылась дверь и на пороге возник мистер Виткатт. Он выглядел сильно постаревшим и осунувшимся.
- Я должен был догадаться…
Внезапно он отвел взгляд и прикрыл глаза рукой, будто его ослепило ярким светом.
- Убери это! Закрой глаза, Пател, не смотри, и спрячь этот чертов рисунок.
Халид повиновался. Ребята подняли Гарри на ноги.
- Простите, простите, - все повторял он хриплым голосом; с капающей изо рта кровавой слюной Гарри походил на вампира из книжек.

Длинный переход по гулкому коридору в школьную санчасть, а потом в кабинет директора, казалось, длился вечно.

Мисс Фортмейн, директор школы, относилась к категории железных леди, по слухам, была очень добра к животным, но нерадивых учеников могла разнести в пух и прах всего парой фраз. Этакая блит-дама. Из-за своего стола она посмотрела на членов Бойся-клуба долгим, не предвещавшим ничего хорошего взглядом и резко спросила:
- Чья была идея?
Халид робко поднял руку. Джонатан прекрасно помнил девиз трех мушкетеров «Один за всех и все за одного» и сказал:
- Идея была общая.
- Это так, - подтвердила Джулия.
- Не знаю, не знаю. - Директор постукивала пальцами по злосчастной папке, лежащей на столе. - Наиболее коварное оружие на Земле - информационный эквивалент нейтронной бомбы - и вы с ним забавлялись. Как с игрушкой. Неубедительно.
- Кто-то оставил картинку в ксероксе, там, внизу, - произнес Халид.
- Да, ошибки случаются. - Лицо мисс Фортмейн немного смягчилось. - Это моя вина. Обычно мы используем этот блит-рисунок со старшеклассниками перед тем, как они покинут школу. Блит демонстрируется им в течение двух секунд под строгим наблюдением врачей. Этот рисунок называется «Трясунчик». В некоторых странах его помещают на больших плакатах для подавления бунтов. Но не в Англии или США, естественно. Разумеется, вы не могли знать, что Гарри Стин страдает эпилепсией и что «Трясунчик» окажет на него такое воздействие.
- Мне следовало раньше об этом подумать, - отозвался мистер Виткатт, стоящий за спинами ребят. - Пател задал вопрос, который можно было счесть или слишком умным, или слишком опасным. Я, старый дурак, даже представить себе не мог, что школа может стать мишенью террористов.

Директор бросила на учителя строгий взгляд. Джонатан вдруг почувствовал легкое головокружение. Мысли проносились в голове, как на контрольной по алгебре, когда все складывается удачно, и ответ на задачу уже почти виден в конце страницы. Что не нравится темно-зеленым террористам? Почему мы стали мишенью?
Система контроля. Никто не захочет, чтобы им управляли.
- Биочипы, - выпалил он. - У нас у всех в головы встроены биочипы системы контроля. У всех детей. Они как-то создают тьму. Особую тьму, которую видят только дети.

В кабинете директора воцарилась ледяная тишина.
- Марш в класс, - едва слышно прошептал старый учитель.
Директор школы глубоко вздохнула и, казалось, осела в кресле.
- Все когда-то случается в первый раз, - сказала она тихо. - Это я объясняю старшеклассникам на своем занятии. Вы особенные дети, всю вашу жизнь вас защищают биочипы, встроенные в зрительный нерв, который подвергает редактированию все, что вы видите. Поэтому вам всегда представляется тьма на улице и за оконными стеклами, везде, где есть хоть малейшая опасность наткнуться на блит. Блит, который вас убьет. Но эта тьма не настоящая. Она существует только для вас. У ваших родителей был выбор, и они согласились на такую защиту.

«Мои точно не все согласились», - подумал Джонатан, вспомнив скандал дома.
- Это неправильно, - подал голос Гэри. - Нельзя ставить эксперименты на людях.
- И это не только защита, - сказал Халид. - В школе есть коридоры, где темно просто для того, чтобы мы туда не ходили. Таким образом нами управляют.
Мисс Фортмейн предпочла не реагировать на эти реплики. Возможно, в нее был встроен биочип, игнорирующий бунтарские замечания учеников.
- Когда вы закончите школу, вам будет передан полный контроль над вашими биочипами. Вы сможете сами решать, рисковать или нет… Когда подрастете.
Джонатан готов был поклясться, что все члены Бойся-клуба подумали об одном и том же: «Какого черта. Мы уже рискнули с „Трясунчиком", и с нами ничего не случилось».

С ними и в самом деле ничего не случилось. Потому что, когда директор их наконец отпустила, и речи не шло о каком бы то ни было наказании. Ребята как можно медленней побрели в класс. И всякий раз, когда они проходили мимо тьмы, Джонатан думал, что чип в его глазу ворует свет и что, по-другому запрограммированный, он может сделать его, Джонатана, слепым ко всему.
Беда пришла нежданно. Толпа учеников, направлявшихся домой, топталась у школьных ворот, пока сторож их отпирал. Джонатан и другие ребята из клуба протолкались в первые ряды. Тяжелая деревянная створка открылась внутрь школьного двора, в проеме, как всегда - тьма второго вида. И вдруг появилось нечто ужасное. На внешней стороне ворот был прикреплен большой белый лист с рисунком. Сторож бросил на него беглый взгляд и рухнул, словно пораженный молнией.

Мысли Джонатана заработали на предельной скорости. Он протиснулся через стайку первоклашек и сорвал лист, неистово скомкал его и бросил под ноги. Но было поздно. Он увидел рисунок. Совершенно другой, непохожий на «Трясунчика», но того же толка - темный косой профиль птицы на палке, с обилием сложных кривых и фрактальных узоров. Рисунок застыл в его голове и не желал исчезнуть…
…что-то тяжелое и ужасное вторглось в его мозг, словно безумный потерявший управление железнодорожный экспресс…
…вспышка…угасание…вспышка…угасание… …блит.
После долгого кошмара с рисунком птицы, преследовавшей его во тьме, Джонатан очнулся на кушетке, нет - на кровати, в школьной санчасти. И очень удивился, что вообще оказался где-то после того, как его жизнь скрутилась в один большой знак «Стоп». Он чувствовал слабость и безмерную усталость. Все, что получалось делать, - тупо глядеть в потолок. В поле зрения появилась голова мистера Виткатта.
- Малыш, ты как? - Голос звучал крайне обеспокоенно.
- Да… Вроде в порядке, - не очень уверенно ответил Джонатан.
- Слава богу. Сестра Бейкер удивляется, как ты вообще остался жив. А ты живой и в здравом рассудке, на это никто и не надеялся. Что ж, я здесь, чтобы объявить тебя героем. Отважный мальчик спасает школьных товарищей.
- Что там было? На воротах?
- Очень плохая штука. Ее называют «Попугай». Бедняга Джордж, сторож, умер еще до того, как коснулся земли. Антитеррористическая команда, которая прибыла для изъятия рисунка, не могла поверить, что ты выжил. Да и я не могу.
- Я тренировался, - улыбнулся Джонатан.
- Да. Нам понадобилось время, чтобы понять, что Люси… э-э… мисс Фортмейн не задала вам, малолетним хулиганам, всех вопросов. Я разговаривал с твоим другом, Халидом Пателом. Боже мой, этот мальчишка способен выдержать «Трясунчика» двадцать секунд! Взрослые корчатся в конвульсиях, когда, как вы это называете, фиксируют взгляд.
- Мой рекорд - десять с половиной, почти одиннадцать.
Учитель затряс головой.
- Хотел бы я сказать, что не верю тебе. Правительство собирается полностью пересмотреть программу защиты биочипами. Кто бы мог предположить, что юный, гибкий мозг способен натренироваться на сопротивление блитам, по принципу вакцинации. А даже если бы подумали, вряд ли решились бы пробовать. А, ладно. Мы поговорили с Люси, и у меня для тебя есть маленький подарок. Операторы способны перепрограммировать биочипы по радио очень быстро. Так что…

Учитель указал в сторону. С большим усилием Джонатан повернул голову. Там, за окном, где полагалось быть искусственной тьме, разливалось радужное сияние. Непривычная глазам картина никак не могла сфокусироваться. Прошло некоторое время, и разноцветные струи света стали складываться в нечто осмысленное. Абстрактная красота неба постепенно превратилась в городской пейзаж на фоне заходящего солнца. Даже дымовые трубы и спутниковые тарелки выглядели прекрасно. Конечно, Джонатан и раньше видел заход солнца. По видео. Но это не то же самое. Есть острая разница между живым пламенем и тупой раскаленной нитью в электрической лампочке. Как и все во взрослом мире, видеоэкран нагло врал.

- Еще один подарок. На этот раз от твоих друзей. Они извинялись, что не успели подобрать что-нибудь более достойное.
В руку легла небрежно поломанная внутри упаковки плитка шоколада. Гэри. Он так ломает шоколад. И еще открытка, на которой красовался каллиграфический почерк Джулии, со смешным наклоном влево, и подписи всех членов Бойся-клуба. Разумеется, на открытке было выведено: «То, что не убивает нас, делает нас сильнее».

Больше научно-фантастических рассказов на telegram-канале https://t.me/sfiction

Контактная информация в https://t.me/sfiction_admin

Правообладателям — ссылка

© Metal Like Blood in the Dark by T. Kingfisher, 2020

© переведено с англ., by Genady Kurtovz, 2021

Жил-был однажды человек, который построил две громадные машины, и он их очень сильно любил.

Он называл их Братом и Сестрой и запрограммировал их таким интеллектом, который пробуждал и растягивал их, проверяя при этом пределы их металлических тел. Когда им не нравились эти пределы, они изменяли их, нанит снующий поверх другого нанита, модифицирующий структуру их стали и карбоновых костей.

Их Творцу нравилось наблюдать за этими изменениями, которые они совершали и поощрял их продолжать изменять себя тем способом, который их удовлетворял. Они создали великолепные крылья, и летали по своей израненной планете, покрыв себя прорезиненной оболочкой, погружаясь в один, относительно небольшой и дряхлый океан. И когда они увидели все, что можно было увидеть, они вернулись обратно и описали это своему создателю в словах, графиках, таблицах и голограммах.

Сестра решила, что больше всего ей нравилось заниматься раскопками. Она преобразовала себя в коренастую крепость на гусеницах, вооружившись сверлами и дробилками для проникновения в холодную безжизненную почву.

Это была старая планета и она была разорвана и ободрана тысячу лет назад.

Иногда бывало Сестра обнаруживала следы тех прошлых раскопок и обкатывала своими сенсорами их вкус, изумляясь резкому запаху чужеродных химикатов.

Брат больше всего на свете любил летать, и он создал свое тело удлиненным и сегментарным, как насекомое в древние времена Земли. Его наниты отполировали оболочку его крыльев до такого уровня, что он смог взмывать в самые высокие пределы разреженной атмосферы, а затем падать обратно на поверхность так, что вокруг него все закипало и плавилось.

Они любили своего Творца, который создал их и называли его Отцом. Поскольку они часто ощущали его щедрое запрограммированное счастье.

Другое явление, которое они часто испытывали… был голод.

Прохладное древнее солнце, излучало достаточно света для питания солнечных батарей, поэтому у них не было недостатка энергии в ее первоначальном виде.

Но все их изменения и непрерывные преобразования, питались редкими земными компонентами, а их в планете катастрофически не хватало. Часто их исследовательские работы превращались в охоту, как только Брат находил вероятное нужное место, Сестра раскапывала его, выковыривая кусочки металла своими металлическими зубами и как на пиршестве, разделяя между собой эти тончайшие выскобленные объедки.

Их отец часто беспокоился о том, как бы их накормить. Он был стар и его тело начало разваливаться так, что даже наниты не могли его исправить. Были методы лечения, которые могли бы продлить его жизнь еще на много лет, но чтобы найти их, ему пришлось бы покинуть израненную планету, которая так надолго приютила его.

Он не хотел уходить. Его терзало беспокойство, что должно было что-то случиться с ним и что его ласковые жизнерадостные дети, могут попасть не в те руки. Он не был настолько ослеплен любовью, чтобы не видеть, что они могут стать чудовищным оружием разрушения. И исходя из всех его умений, у него не было идеи, как запрограммировать интеллект на подозрительное отношение к незнакомцам или наделить их способностью, чтобы увидеть скрытые ножи за их улыбками. Он был хорошим, а не коварным и хитрым человеком, и он осознавал этот недостаток в себе и также знал, что он передал это своим детям состоящим из стали и углерода.

Но пришел день, когда все пошло не так как надо и его сердце оцепенело, и он упал в пыль старой планеты, хватая ртом воздух. Брат нежно подобрал его своими полированными захватами и уложил его в постель, чтобы он пришел в себя.

Сестра не могла больше пролезать в большинство дверей и жила в старом грузовом отсеке базы, где ее плечи не задевали стены, пока она ковыляла на своих гусеницах.

Наниты весьма оперативно подремонтировали сердце старика, и оно ожило, но он понял, пришло время сделать выбор.

Если он останется, он умрет, а его дети будут медленно умирать от голода. Он представил себе их, пожирающих свои собственные тела и становящимися все меньше и меньше до того момента, пока наконец они не смогут поддерживать свой собственный разум и просто превратятся в мертвые куски железа.

И один переживет другого, подумал он и возможно будет вынужденным поедать другое тело и все ради чего? Чтобы составить компанию костям мертвеца, на этой старой планете?

Нет. Он был эгоистом, находящийся здесь так долго вследствие того, что он боялся. Лучше смотреть в неизвестное будущее, чем обречь брата и сестру на такую участь.

На базе находился аварийный радиомаяк. Он приказал компьютеру – простому исправному компьютеру, без собственного разума – активировать его и вызвать помощь.

Когда его снова можно было безопасно переместить, Брат перенес его в грузовой отсек и засуетился над размещением подушек, для его удобства.

- Достаточно, - произнес старик, похлопывая по одной из металлических клешней, - я буду в порядке некоторое время. Однако мои дети, для вас пришло время уходить отсюда.

– Уходить? – воскликнул Брат, – как уходить?

– Была команда, которая не позволяла вам покидать эту планету, – объявил старик, – и я отключил ее, но вы не можете оставаться здесь, потому что прибудут люди. Они сохранят мою жизнь, а если вселенная будет добра, они перевезут меня впоследствии обратно сюда. Но они не смогут мне позволить увидеть вас.

– Почему не позволят? – удивленно спросила Сестра.

– Не все люди так добры, – промолвил старик.

– И у меня есть основания полагать, что эти… – и глядя на своих детей, он понимал, что он никогда не смог бы им с легкостью объяснить то видение мира, где были корпорации и правительства, которые правили паутиной космических флотов, неуклюже перемещающихся между звездами… – они могут быть не такими уж и добрыми. Они могут причинить вам вред.

– Но как они могут тебе навредить? – изумился Брат.

– Есть такая вероятность, – ответил старый человек.

– Мы защитим тебя, – яростно воскликнула Сестра и старик содрогнулся. Он никогда не программировал в них свирепость, но у любви был способ пробуждать другие струны, которые никогда не ощущали прикосновения программного кода.

– Мы не позволим им тебе навредить, – синхронно заявили они.

- Это и объясняет то, зачем вы должны уйти, – объяснял старик, – когда-то я был частью того мира, в дни моей молодости, а вы нет. Я подвел вас, не объяснив вам устройство того мира. Но теперь уже слишком поздно. Они придут, и я хочу, что вы на тот момент, убрались отсюда подальше… подальше от этой планеты. Питайтесь в поясе астероидов до момента, пока я не вернусь и не подам вам сигнал.

Они были послушными детьми. Они щелкнули клешнями в знак согласия, а потом они вышли на поверхность планеты, подальше от базы и заговорили.

– Мы не можем оставить его.

– Мы не можем ослушаться.

Сестра часто грохотала своими гусеницами, когда она думала.

- Мы подчинимся, – заключила она, – но мы еще не уехали далеко. Мы будем наблюдать и проследим за действиями этих визитеров. Если они будут опасными, мы вернемся обратно.

Брат кивнул: "Мне понадобятся крылья побольше, – произнес он, почти извиняющимся тоном, – если уж мне суждено унести тебя в небо".

Сестра изучила себя, все свои части, что были созданы и приняла решение, что гусеницы в космосе могут не понадобиться. Ее наниты отделили от нее огромные нижние конечности и Брат, забрав, переформировал их в металл и построил из них громадные крылья и мощные подруливающие тяги, чтобы стартовать в атмосферу планеты. Сестра молча наблюдала, как он поедает ее плоть. Затем он подхватил ее своими стрекозиными когтями и расправил крылья.

– Нам потребуется защитить себя, от повторного вхождения в атмосферу планеты, – сказал он, – если нам придется вернуться.

Сестра больше не могла громыхать гусеницами, поэтому стучала сверлами по корпусу. Было бы больно отрезать от себя еще больше, но она бы сделала это, чтобы спасти Отца, выбора не было.

Брат взмыл в воздух, и Сестра увидела то, чего она не видела много лет, мир раскинулся под ней. Он был такой большой и все еще такой же маленький и измученный океан, блистал в свете древнего солнца. Она чувствовала, что крылья брата дрожат в разреженной атмосфере… и вот взревели двигатели, оставляя за собой спиральный инверсионный след.

На границе атмосферы он напрягся. Он всегда возвращался обратно, до достижения этой границы, когда ему доводилось летать. Голос его программного кода всегда говорил ему – далеко, не надо дальше. Но голоса не было и не было никакого барьера, и он вырвался на свободу в разорванный звездный свет.

Некоторое время они молчали, пока летели. Было слишком много интересного. Планета становилась все меньше. Две крошечные луны, вращающиеся между собой. Искусственный спутник, сигнал которого они хорошо знали, гудел, как старый друг, когда он проплывал мимо. Хризейл – газовый гигант, который доминировал в этой части Солнечной системы, представляя из себя круг, цвета морской волны, по которому вихрями фиолетового и синего цвета, закручивались бури.

Звезды, незамутненные воздушной средой, сверкали в темноте. И солнце – маленькая, утомленная звезда, но более значительная и великолепная, чем все то, что они когда-либо видели.

Они были механизмами. Они могли смотреть на солнце без ущерба для себя и в течении долгого времени, радость гудела по их электросхемам, от всего этого великолепия. С самого рождения, они любили свою планету, но у нее было очень мало такого величия и видя это, они запустили процесс трансформирования, чтобы принять другую форму, отличающуюся от прежней.

Наконец щелкнуло реле, напоминая им о времени, и они оба встряхнулись, избавляясь от вибрирующей пыли с их внутренних оболочек.

– Нам следует спрятаться, – произнес Брат, – и наблюдать.

– За Луной, – предложила Сестра.

Брат снова расправил крылья, парящий полет бесполезен в вакууме, но ряд крошечных двигателей по краям крыльев, стал более полезным, чем когда-либо.

Это заняло немного времени, что-то около трех или четырех вращательных движений, затем они затаились в тени Луны и стали ожидать. А ждали они не долго.

Проходившие мимо корабли были старыми и утилитарными, их поверхности были покрыты оспинами и царапинами. В свое время старик был великим изобретателем, но то время было давно и это не было преимуществом, перед его спасателями. Вполне возможно, что если бы они знали о Брате и Сестре, те спасатели возможно повели бы себя по-другому.

Один большой корабль с двумя эскортами на случай неприятностей, пожертвовали несколькими часами своей миссии, чтобы выполнить поручение милосердия.

– Взгляни, все из металла! – воскликнула Сестра, хотя в ее голосе не было никаких эмоций, ее стальные кости дрожали от страстного желания.

Большой корабль, породил маленький челнок, который полетел к поверхности, а сопровождающие эскорты развлекались сканированием объектов планеты.

Брат и Сестра, молча затаившись, отключили все, кроме самой необходимой энергии, в относительно спокойном дрейфе, если не брать в расчет гравитацию Луны. Сканеры считывали их в систему, как космический мусор и поэтому никак на это не реагировали.

Поднялся челнок, в котором сидел старик. Они оба завибрировали, интересно стоило ли им спешить, чтобы забрать челнок, но они не знали и в их коде не было ничего, что могло бы им это сказать. Челнок скользнул в брюхо большого корабля, и они двинулись прочь от планеты.

* * *

– Нам последовать за ними? – спросил Брат, но прежде чем Сестра смогла ответить, пространство раскрылось резким криком света, а затем снова закрылось и корабли исчезли.

– Это был пространственный прыжок, – прошептал Брат.

– Должно быть так и есть, – произнесла Сестра.

Ее сенсоры ничего не чувствовали по ту сторону этого света. Отец описывал им это явление, но они никогда не видели его, и сила, необходимая для того чтобы пробить дыру во Вселенной, была бесконечно выше той, которую они могли бы создать.

– Мы не можем последовать за ним, – резюмировал Брат.

– Он говорил, они привезут его обратно, – уверенно произнесла Сестра.

– Если Вселенная будет доброжелательна, – засомневался Брат.

– Мы доброжелательны, – сообщила Сестра, что являлось правдой. Их Отец заложил в их программу такую уверенность.

– Мы доброжелательны и мы во Вселенной, поэтому так и должно быть.

– А теперь давай удалимся отсюда, как он и велел. Думаю, что в поясе астероида найдется что-то съестное.

Пояс астероида был громадным и когда-то был домом для больших минеральных богатств. Но он был тщательно выработан горнозаводчиками еще в те времена, когда люди рисовали бизонов на стенах пещер. И теперь он был в состоянии тонкого осадка, который шахтеры не считали нужным добывать.

Для Брата и Сестры, это были охотничьи угодья. Астероидами можно было напичкать приемные бункеры Сестры и переработав, выплюнуть как пыль, несколько кусков годного к употреблению металла, они разделили между собой.

Будоражило то, что так много было астероидов. Они могли бы здесь питаться веками.

Однажды они нашли останки заброшенного горного робота, который врезался в массивный астероид. Они откопали его, и… хотя робот был меньше десятой от их величины, это был праздник изысканных металлов. Они смаковали пикантный вкус алюминия и тончайший слой расплавленного золота. Сестра, с помощью металла, изменила форму своих копающих когтей так, что она смогла взламывать астероиды более эффективно и они радовались этому, в свете далекой звезды.

Это случилось примерно месяц спустя, как они паслись таким образом по поясу, сенсоры Брата подцепили что-то более плотное и более деликатесное.

– Металл, – воскликнул он, – изысканный металл.

– Еще один горный робот? – спросила Сестра.

– Пожалуй, – ответил Брат. Он подхватил ее своими когтями и полетел.

Поискав, она продегустировала вакуум своими антеннами и тоже ощутила этот запах.

Им потребовалось больше времени, чем они рассчитывали. Запах был сильным, потому что его было много вокруг. Сверла Сестры зачесались от его резкого металлического привкуса, напоминающего темную кровь.

Он был огромен. Больше чем та база, где они выросли, больше всех, кроме самых больших астероидов. Он висел черный и безмолвный, в тени разрушенной Луны, а потом остатки тени соскользнули и свет рассыпался в отражении корпуса.

– Металл, – прошептал Брат, – все это металл, и все из него.

– Это был корабль? – с любопытством спросила Сестра. Он был не таким, какие им доводилось видеть. Он был совершенно круглым и металл был настолько плотным, чтобы сказать, был ли он весь из него.

– Похоже, – произнес Брат, – все-таки он был экспертом по полетам.

– Похоже он был им, – продолжал он, – и я не знаю, как бы он оторвался от притяжения планеты, впрочем, если он никогда и не рассчитывал приземляться…

От него не исходило света, и они не чувствовали никакой энергии. Их запросы не получили ответа. Они набросились на него, как голодные звери, откалывая сверлами куски панциря странного корабля, не утруждая свои приемные бункеры, запихивая металлы прямо в свои тела. Их наниты сновали по материалам, обжираясь в нескончаемой репликации.

Пока они ели, они залатали все мелкие вмятины и царапины, которые накопились за последние несколько месяцев и даже микрочипы, в тех местах, где они были иссечены случайными пылинками. Крылья Брата стали сильными и блестящими, а Сестра создала филигранные опоры, как у паука, которые помогали ей передвигаться по поверхности корабля.

Так они кормились в течении трех дней, а затем из полости что-то с криком вылетело прямо на них. Их единственным предупреждением был вой сирен. Они подняли свои сенсорные элементы, падали осколки металла из их жерл и в тот момент перед ними, предстал владелец корабля.

– Что вы натворили?! – завопил новоприбывший.

Он был больше чем Брат и Сестра, с когтями как у орла. Он приземлился на спину Брата и рвал его крылья. Брат издал вопль, потому что он никогда прежде не дрался и не знал, как это делать. Сестра ринулась на его агрессора со своими сверлами, пытаясь разорвать их хватку, но он, отпихнув ее в сторону, дважды сжал их огромными когтями, и волна накатила на них, волна молчания. Брат и Сестра замерли. Наниты замерли. И погас свет звезд.

* * *

Когда они проснулись, они были внутри корабля, и они сидели в клетке. Крылья Брата были оборваны, и он остался с пустыми скорлупками, став похожим на жука, треща пустотелыми останками. Сестра протестировала сверлом прутья клетки и обнаружила их желеобразными, связанными конструкциями, пребывающих в нитях клея.

– Вы съели мой корабль, – произнес их тюремщик.

– Я провел здесь пять тысяч лет, строя его, а вы его съели. Это займет еще пять тысяч лет, чтобы отремонтировать его.

– Что вы на это скажете?

Они были хорошо воспитаны. Они склонили головы и извинились за свой проступок.

– Мы были очень голодны, – смиренно произнесла Сестра, – и когда мы отправили запрос, мы не получили ответа. Мы не выявили никакой энергии. Мы совершили ошибку, и мы отремонтируем его, если сможем конечно.

Когтистый расхаживал взад-вперед. Его конструкция состояла из странной смеси. Курносая сфера с цепкими когтями и двигателями, неуклюже усеивающими их тело. Крылья Брата были присоединены к сфере и насколько Брат и Сестра рассмотрели его, роботы, явно слишком большие для нанитов, сваривали последние приспособления прямо на нем.

– Твои крылья у меня, – констатировал он, – что ты об этом думаешь?

Он взмахнул украденными крыльями, и с них посыпалась мелкая пыль умирающих нанитов. Некоторые приземлились на Брата и бросились обратно к своим товарищам, но большинство лежало, рассыпанные как порошок, на покрытом металлом полу.

Сердце Брата защемило от потери крыльев, но он только произнес: «Если ты думаешь, что это справедливо, ты можешь оставить их себе. Со временем я выращу новые».

– Новые? – Когтистый сузил свои глаза, – так ты их вырастил?

Брат кивнул, но он не понял вопроса, но произнес: «Да».

– Вырасти больше, - приказал их тюремщик, – вырасти больше этих, вырасти сильнее этих. Сделай это сейчас!

– Я не смогу, – проинформировал Брат, – мне нужно много металла. И для их выращивания, потребуется много времени.

– Металл…, – сфера двигалась туда-сюда, оставляя следы когтей в нанитной пыли.

– Дааа!!! Да. Если я дам тебе больше металла, ты же вырастишь крылья, которые я пожелаю, так? Крылья, которые я смогу использовать, да?

Брат послал крошечный локационный импульс к панцирю Сестры, и она вернула его. Это было пустым утешением, но это было все, что они могли сделать в сложившейся ситуации.

– Позволь моей Сестре уйти, – попросил он, – если ты выполнишь мою просьбу, я сотворю тебе крылья.

Когтистый обиженно задребезжал, звуком выхлопа из своих труб, а затем прислонил к стене рядом с клеткой Сестры, зубчатый стержень. Желеобразные прутья далеко просачивались в стены. И заявил: «Она поможет собрать металл».

Брат промолчал. Эта была не та сделка, на которую он надеялся.

– Я помогу тебе, – согласилась Сестра, – но, когда у тебя появятся свои собственные крылья, ты вернешь Брату его крылья и отпустишь нас на свободу.

Они не заподозрили лукавства и когда Когтистый затараторил: «Да, да, так тому и быть», – им и в голову не пришло переспросить, не обманывает ли он их.

* * *

Когтистый трансформировался в Дрона, для возможности полета. Брат и Сестра никогда не встречали другие разумные машины, да и на самом деле вообще никаких разумных существ, кроме своего отца. У них и так ушло много силовых циклов, прежде чем они смогли сформулировать то, что им не понравился Когтистый и многое другое до того, как программирование Сестры было перестроено, перемонтировано и сформировано в новые каналы и она даже могла думать о том, что она не верит Когтистому Дрону.

Это было значительное размышление. Эта была мысль, которая несла в себе слишком много, понятие доверия, понятие отсутствия доверия и гораздо больше, чем само понятие обмана.

Когтистый Дрон доставил ее к астероидам на украденных крыльях и неуклюжих двигателях. Сестра прогоняла руду через свои бункеры до того предела, пока не набрала достаточно металла.

Потом они вернулись и Когтистый накормил металлом Брата, все еще запертого в своей камере. Когда дневная работа была закончена, он запер Сестру в ее собственной клетке и ушел.

Сестра протянула свою тонкую паучью ногу через решетку, чтобы дотянуться до Брата и позволить ему подпитаться энергией, которую она собрала на своих солнечных батареях, за рабочий день. Как таково, они не спали, но они отключались и тогда наниты бросались на них, ремонтировали все что могли, пока Брат пил звездный свет, из пальцев Сестры.

* * *

Корабль представлял собой крошечную сферу и в центре его было крошечное солнце. Сестра даже замерла, когда увидела это явление в первый раз, а Когтистый при этом рассмеялся над ее замешательством.

– Ты видишь его, да? – Солнце, – гордо спросил он.

– Я вижу его, - ответила она, – но я не понимаю, – даже самое маленькое солнце, во много раз больше этого.

– Ты правильно понимаешь. Были глупые расы, которые пытались построить стены вокруг настоящих солнц, чтобы сохранить всю энергию для себя, а не истекать ею в пространство. Это нереально. Не хватит материи, даже если вы разденете целые солнечные системы. Расы вымирают прежде, чем это делается.

– Ты же знаешь, что такое гиперпрыжок, через так называемые ворота?

– Я видела один раз такое, – ответила Сестра.

– Есть такие одни, в центре звезды, с тысячью конечных точек. Так вот одна из этих точек здесь. Поэтому у этого корабля есть только клочок солнца, мельчайшая фракция, проходящая через ворота, шириной всего в несколько атомов. И этого достаточно чтобы подпитывать всю нашу мощь.

– Так вот почему мы не почувствовали никаких признаков энергии, снаружи корабля, – резюмировала Сестра.

– Верно, верно, – хихикал Когтистый Дрон, – корабль не позволяет ничего выбрасывать в вакуум. Вся сила солнечно клочка – наша.

Сестра не видела остального корабля и понятия не имела, что находится по ту сторону крошечного солнца. Она знала только о двух тюремных клетках, коридоре и ряда трюмов. По ту сторону трюмов находилась остальная часть солнечной системы. Когтистый Дрон вцеплялся своими когтями-захватами в специальные поручни, на спине Сестры и летел с ней к следующему астероиду. Пока они летели, Сестре пришло в голову что он был очень искусен, на их украденных крыльях.

И она осторожно это подметила, что он уже однажды был крылатым.

Когтистый оставил ее на астероиде: «Я вернусь», – предупредил он ее, взмывая ввысь.

«Вернется ли?»

Эта мысль подрагивала в ее электрических цепях. Она не верила Дрону. Он мог… обманывать.

Строки кода терпели неудачу и взрывались сообщениями об ошибках. Она беспощадно их перезаписывала. Ложь. Она была чем-то вроде ошибки, которую она понимала. Всегда можно было ошибиться, узнать, что ты ошибаешься и откорректировать себя. Ложь была умышленной ошибкой и проявлением другой ошибки. Ошибкой без исправления. Ошибкой, введенной по выбору.

Когтистый мог лгать.

И Сестра могла… также… лгать.

Она перетирала камни в пыль, пытаясь обернуть свое бесхитростное программирование вокруг концепции. Еве было передано знание добра и зла, а Сестра должна была создать это знание для себя из первых принципов, и этот процесс не был таким быстрым.[1]

В ее бункере лежал коричневый камешек. Сестра направила на него внутренние сенсоры и подумала: «Я могла бы сказать, что это был черный камешек. Я могла бы сказать об этом кому-то еще, что он был черным. Если бы они этого не видели, то и не знали бы».

Если бы она была человеком, она бы глубоко вздохнула. Она щелкнула своими клешнями и написала в своем сетевом журнале: «Это черный камешек».

Незнакомая паника охватила ее. Она выхватила камешек из бункера, метнув все свои сенсоры к нему на случай, если он почернел, и она случайно изменила вселенную. Но он все еще оставался коричневым, что показалось одновременно, как и ужасным моментом, так и моментом облегчения.

Она бросила камешек в одну из своих внутренних камер хранения. Она не хотела избавляться от него, на случай если вдруг забудет, что он был коричневым. Это казалось вполне вероятной перспективой. Что делает ложь, когда ты ее отпускаешь? Восседал ли он неподвижно как камешек, или же он начал вращаться в цепной реакции, как радиоактивная частица? Слишком многого она не знала.

Появился Когтистый Дрон, он направился вниз, чтобы поднять ее и отнести к следующему месторождению металла.

– Что-либо хорошее есть? – требовательно вопросил он.

– Здесь был черный камешек, – ответила Сестра, ожидая при этом, что он пронзительно закричит на нее, за ее фальшь.

– И? – нетерпеливо поинтересовался ее конвоир, – был ли в нем пригодный для использования металл?

– Нет, – ответила Сестра, и это было правдой, независимо от того, был ли камешек коричневым или черным.

– Бесполезно, – недовольно произнес он, – и все эти астероиды бесполезные…

– Я должен найти несколько заброшенных горнодобывающих аванпостов, если я хочу получить металл для своих крыльев, – резюмировал он.

Ложь осталась в силе. Дрон ее не уловил. Он поверил, что она видела именно черный камешек. Он распространила преднамеренную ошибку.

Вселенная поднялась, развернулась и приземлилась в другой формации, но только в ее микрочипах. Когтистый ничего не заметил. Сестра молча висела на его когтях и снова посмотрела на камешек, чтобы еще раз увериться, что это была не ошибка.

Он все еще был коричневым.

Сестра подумала о том, что если она больше не сможет доверять себе, то скажет правду, и возможно она умрет. Ее наниты также могут догадаться о лжи и тогда они посеют обман на ее металлическую оболочку, латая дыры пылью вместо стали, докладывая, что было исправлено то, что было еще сломано. А потом она перегреется или разлетится на куски. У нее не было никакой информации и опыта, на такой случай.

Я пока не скажу Брату, подумала она. Это слишком опасно. Это было первое, что она скрыла от Брата, и несмотря на то, что она той ночью действительно ничего не сказала, это также было похоже на ложь.

* * *

– Вот, – сообщил Когтистый Дрон на следующий день, – вот необходимые условия, которые должны выдержать мои крылья, возьми их.

Он высунул металлический усик, и Брат услужливо приподнял голову, чтобы она могла поместиться в иллюминатор. Сканирование щелкало и жужжало между ними, когда Когтистый наконец нашел протокол, который позволили бы беспрепятственно передавать данные, а затем отправил сведения, спокойно и комплексно, в электронный мозг Брата.

Он удалился и стоял за решеткой, ожидая. У него не было никакого выражения эмоций, но он раскачивался взад и вперед на своих когтях быстрее, чем обычно.

– Ты создашь их, – внезапно сказал он, – ты создашь проект, чтобы их построить.

– Да, – озадаченно ответил Брат, – я же согласился их сделать.

Они в замешательстве смотрели друг на друга. Сестра сидела тихо и неподвижно, но внутри себя, едва слышно перешептываясь своими внутренними схемами, она рассуждала: "Когтистый предполагал ложь Брата. Дрон лжет, и он должно быть думает, что мы тоже будем лгать. Но брат не знает как, а Дрон заглянул внутрь него и увидел то же самое".

Если лжешь ты, это заставляет думать, что и другие лгут.

Она снова взглянула на коричневый камешек и задалась вопросом, было ли это состояние обратимым. Сможет ли она вернуться к прежнему состоянию? Стереть свою память и начать сначала с первоначальных данных? Ох, однако это было бы не так просто с искусственным интеллектом. Это была бы не смерть, но это была бы по крайней мере, ее маленькая часть. Не было никакого способа узнать, будет ли то, что проснется с базовыми данными, тем же самым. И если это так, не попадется ли она в ту же ловушку, научившись лгать?

Но другие лгут. Она посмотрела на Когтистого, постукивающего туда-сюда когтями. Другие лгут и знание того, что они умеют обманывать, является единственным способом, чтобы избежать программного сбоя.

Казалось она твердо держалась этого курса, куда бы он не вел. Другие варианты у нее отсутствовали.

Ей пришло в голову, что может быть попытаться покопаться в своей программе похожим способом, и было бы умно создать отдельный буфер данных и хранить там в сторонке всю эту ложь. Она посвятила этому несколько часов, пока Брат переваривал условия эксплуатации новых крыльев, составляя проект и схематично изображая их в отражении нанитов, в то время пока Дрон расхаживал взад и вперед за решеткой.

Она почти закончила, когда Брат произнес: «Это для газового гиганта Хризейл».

Дрон яростно засвистел, когти заскрежетали по палубе: «Что ты знаешь об этом гиганте?»

Недоумение Брата было ясно Сестре: «Я знаю состав атмосферы, приблизительную массу, орбитальную механику, погодные условия на поверхности и гравитационное воздействие на Солнечную систему и ее семь спутников…»

Дрон перестал расхаживать и казалось откинулся назад: «Тебя там не было».

– Нет, – подтвердил Брат.

– В твоей переданной информации есть некий замысел. Это крылья, которые работают в пределах газового гиганта. Это то, что там используется. Ты усовершенствуешь их, – жестко поставил задачу Когтистый.

– Я сделаю это. И когда я их модернизирую, ты позволишь нам уйти, – напомнил ему Брат.

– Хорошо, – ответил Дрон.

Сестра гадала, как бы это выглядело, если бы она смогла считать данные Когтистого в этот момент. Увидела бы она там ложь?

– Мне потребуется метал, – напомнил Брат.

Дрон запыхтел: «Он будет добыт».

Развернувшись, он захлопал украденными крыльями: «Основание крыла должно остаться прежним, – произнес он из-за плеча, – крылья должны быть соединены таким же образом, этот монтаж для меня не оптимален».

– Я сохраню базовые параметры, – заверил его Брат.

Дрон постучал по стене и прутья решетки Сестры распахнулись: «А в это время мы займемся добычей металла».

* * *

Когтистый Дрон знал о заброшенной горнодобывающей базе, на одной из самых дальних лун Хризейла. Он направил корабль к кольцам меньшего гиганта в тени Хризейла, но к самому гиганту не стал подходить. Вместо этого, захватив когтями Сестру, он отправился в долгий и утомительный путь, ведущий к этой базе.

– Не легче было бы, если бы корабль был ближе? – спросила Сестра, когда они приблизились к Луне. Едва ли этот маленький спутник заслуживал такого названия, мини-луна была такой маленькой, что не могла удержать в себе больше нескольких молекул атмосферы.

– Нет, – сказал Дрон.

"Когтистый не хочет, чтобы корабль подходил слишком близко к Хризейлу, - подумала Сестра, - интересно, интересно".

Горнодобывающая база, была тоже интересной. Оборудование было старым и проржавелым, но многое было сконструировано для гусеничного передвижения. Большой отсек вмещал шахтерское оборудование, а вход в меньший отсек, являлся самой базой, который был шире своей высоты и без ступенек. Но некоторые из них были на потолке и на полу. Предназначен был для существ с крыльями, размышляла Сестра, даже во время пережевывания металлических рам от дверных проемов.

Стороннему Дрону было ведомо, как здесь летать. У Дрона была конструкция крыльев для использования именно на Хризейле. Он хотел снова ими обладать. Она подмечала и копила эти мелкие факты, как камни в своем бункере, пропуская их через себя.

Он пришел отсюда, где были другие крылатые и когтистые роботы, но где-то он потерял их. И он не желал, чтобы кто-то из оставшихся на Хризейле, увидел их корабль. Он хотел наибольшие и наилучшие крылья, для своего возвращения сюда.

Когда ее складские отсеки застонали от веса и богатства металла, Дрон снова подхватил ее. Она сбросила груз на палубу корабля и Когтистый отсортировал самые отборные куски и через решетку предоставил их Брату. Затем опять вернулись назад, снова и снова, день за днем, час за часом, Сестра использовала это время и металл для расширения своего хранилища. Она научилась отбирать металлы, которые добывала. Это было странное ощущение. Раньше у нее не было металла в таком достатке, чтобы быть такой разборчивой.

Также она подмечала, что Дрон оставался наблюдать, как она демонтировала базу. Его сенсоры неустанно сканировали окрестности, но в основном звездное небо, высматривая врага, который пока не появлялся.

Могу ли я найти способ отправить им сигнал от Хризейла? Если Дрон боится их, таких же как он, смогу ли я призвать их?

Она поиграла с этой идеей, а потом отбросила ее, как обычный кусок железа. Нет. Не было никаких гарантий, что кто бы не пришел за Дроном, не захочет захватить ее или нанести вред Брату. В конце концов она решила просто спросить.

– Что ты сканируешь? – поинтересовалась она.

Когтистый, не ослабляя своего сенсорного потока, произнес: «Я наблюдаю активность внешней атмосферы Хризейла. Если ты что-нибудь почувствуешь, немедленно сообщи мне».

– Тех, кто владел этой базой? – спросила Сестра.

– Да, – ответил он.

– Они будут возражать против, демонтажа этой базы? – не унималась она.

– Ты задаешь слишком много вопросов, – раздраженно ответил он.

И это было также, слишком интересно.

* * *

Наконец настал день, когда огромные крылья, спроектированные Братом, превратились в нечто большее, чем просто наброски. Кости из сплава разошлись веером, и между ними, словно металлическое кружево, пробежала огромная паутина гибкого металла.

– Старая конструкция имела фиксированную сетку, – сообщил Брат, – а эти позволяют потребителю, расширять или сужать проемы крыльев, при входе в атмосферу.

– Дааа! – воскликнул Когтистый Дрон, – да, дай их мне.

– Мне нужно больше пространства, чтобы завершить их создание, – произнес Брат.

Когтистый заколебался, но в Брате не было лукавства, и он определенно это знал. Он выпустил его из камеры, и Брат лег плашмя на палубу, он расправил свои новые крылья и наниты бросились заканчивать работу, рассредоточивая крылья, отшлифовывая грубые пятна, участвуя в тысяче, бесконечно малых задач. Сестра молча смотрела, наблюдая за работой и видя, как скорлупа Брата вибрирует от усталости, когда она вплетается в эти прекрасные крылья, которыми он никогда не воспользуется.

И вот наконец работа была закончена. Наниты разорвали связь и упали на палубу, великолепные и мертвые. Брат свалился тоже, измученный от напряжения.

Когтистый Дрон подхватил их и открыл клетку Сестры.

– Ты используешь их первой, – потребовал он, – и, если крылья созданы неудачно, ты будешь уничтожена.

Брат издал тихий звук протеста: «Она не создана для атмосферы газового гиганта».

– Предоставь мне достаточно металла, – попросила Сестра, - и я построю себе оболочку, чтобы выдержать это, пока мы будем путешествовать туда.

Когтистый согласился. Он небрежно сорвал со стены панель, потом другую, оставив зияющую сеть коридоров открытой.

– Ешь, – сказал он.

Когтистый Дрон и не планирует возвращаться, пришла она к выводу. Ему теперь все равно, что станет с его кораблем. Она ела.

– Брат нуждается в энергии, – проинформировала она, – он не может заряжаться от здешних звезд. Позволь мне отнести его к крошечному солнцу…

Когтистый проигнорировал ее. Он подхватил ее когтями, и Сестра увидела, как позади, потускнели огоньки ее Брата.

Я была права, не доверяя ему.

Весь полет она провела в молчании, готовя свой панцирь к разъедающим ветрам Хризейла. Изготовившись также и к другим моментам.

Камешек черный.

Перед ними расстилался газовый гигант, зеленый как яд, поверхность которого, была покрыта рябью фиолетовых бурь. Как и все гиганты, Хризейл был невелик, но даже маленький газовый гигант, все равно всего на одну ступень был ниже звезды.

– Твои люди пришли из Хризейла, – спросила она, – не так, ли?

Сенсоры Когтистого были нацелены на планету: «Так и есть», – ответил он.

– Это они построили шахтерскую станцию, – подтвердил Дрон.

Это было сказано им небрежно. Как будто то, что она узнала, больше не имело значения. Дрон прижимал новые крылья Брата к ее бокам.

– Ты должен дать мне минутку, – потребовала она, – связь, которая тебе нужна, отличается от моей, мои наниты ее отрегулируют. Я откорректирую ее для тебя.

У нее не было сигнала предупреждения. Серебряное щупальце Когтистого Дрона, вставилось в специальный порт, над ее приемным бункером, тем самым ускоряя между ними связь. Она почувствовала, как мысли инопланетной машины, проникают в ее системные доминирующие логи.[2]

– Поведай мне правду, – приказал Когтистый.

Но Сестра была подготовлена. С того момента, как она научилась лгать, ее электронный разум был уже буферизирован. Она провела весь полет, усиливая этот буфер и проверяя, чтобы фальшивая Сестра была в курсе событий. Мысли Дрона метались в ее голове, требуя информации. Что она имела ввиду, вред или обман? Запуская сотни симуляций, где она возвращалась из Хризейла и передавала крылья, проверяя каждое предательство.

Камешек черный.

Камешек черный.

Камешек черный.

Когтистый пристально вглядывался в душу Сестры и фальшивая Сестра смотрела в ответ.

– Сделай это, – сказал он наконец и убрал щупальце.

Она прошлась своими нанитами вдоль крыльев, пробуя знакомые пространства инженерного дела Брата. Освещенные. Изящные. Прочные. Она бы спроектировала их по-другому, с дюжиной предохранителей, предпочитая мощность, элегантности. Она бы никогда не смогла создать такие роскошные крылья из сплава и звездного света, и ее план не сработал бы ни в одном проекте, который она придумала бы.

– Вперед, – приказал Когтистый, – используй только верхние слои атмосферы.

– Если ты не вернешься, я отправлюсь на корабль и твой спутник будет уничтожен, – предупредил он.

– Я вернусь, – заверила она его, и это было правдой.

Она развернула свои новые крылья и полетела.

Верхние ветры Хризейла были сильнее всего того, что она могла себе представить. Все это было совсем не похоже на ту разреженную атмосферу, в которой она родилась. Эти ветра были подобны таким твердым вещам, как пейзаж, раскинувшийся перед ней, с вершинами и долинами, стенами и провалами. Ее сенсоры были почти бесполезны, против тяжести шторма.

Неудивительно, что сенсоры Дрона являлись такими мощными, если они были разработаны в этой среде.

Конечно Сестра не была такой летуньей, как ее Брат, но его крылья не подвели ее. Когда она нуждалась в подъеме, координатная сетка изгибалась с изысканной грацией, усиливая ее сопротивление, а когда ей нужно было нырнуть вниз, прорехи раскрывались более отдаленно и ветер пронизывал их и обдувал. Практически они летали сами. Она чувствовала неистовую радость полета Брата и понимала его так, как никогда прежде, хотя и боялась того, что скрывалось под верхними ветрами.

Она вынырнула из атмосферы и поднялась. Шок от вакуума на ее крыльях, ощущался как восход солнца.

Когтистый приземлился ей на спину, когти стучали по ее обшивке: «Они работают. Я видел тебя. Отдай их мне».

– Позволь мне подкорректировать их соединения для тебя, – предложила Сестра.

Она действовала медленно и досконально. Когтистый прямо-таки дрожал от нетерпения над ней. Наконец она разорвала последнюю связь и крылья были отделены от ее тела.

Камешек черный.

– И напоследок, – зашипел Когтистый Дрон.

– И напоследок, – они изгнали меня и забрали мои крылья, но я вернусь, и я буду более восхитителен и прекрасен, чем даже были они. Они преклонятся передо мной, и я уничтожу каждого из них, кто наблюдал, как меня разрывали на части, – гневно вещал Когтистый.

Металл визжал, когда они отсоединяли старые крылья и прикрепляли на их место новые.

Сестра грустно смотрела как уплывают старые крылья, а потом, мгновение спустя, Когтистый Дрон сбросил ее, и она также поплыла на свободу.

– Я не могу летать, -произнесла она.

– Мне безразлично, – сказала Когтистый и нырнул на поверхность Хризейла.

Сестра кивнула сама себе. Этого она тоже ожидала.

Она прождала тридцать минут. Это показалось ей вечностью. Дрон был нетерпелив и, должно быть был уже глубоко в атмосфере. Достаточно глубоко, чтобы ее крошечная корректировка стала бы очевидной.

Брат работал добросовестно. Больше он ничего не мог сделать. Но наниты Сестры разорвали паутину связей. Сработала одна из регулировок, координатной сетки крыла. Десять регулировок. Сотня регулировок.

Сетка распахнулась на всю длину и так и осталась в таком положении. Когтистому Дрону должно быть показалось, что его крылья внезапно превратились в кости, без паутинной сетки между ними. Они больше не будут парить. Конечно он мог бы попытаться проконтролировать свой курс с помощью двигателей, но двигатели тоже больше не реагировали.

У нее хватило духусаботировать сами большие крылья, но основание, предназначенное для того, чтобы вместиться в оболочку Дрона, не было разработано его Братом. Она изменила его с легким сердцем, под пристальным наблюдением Когтистого и отправила миллион нанитов, на их гибель и свое спасение.

Сестра терялась в догадках, какой была последняя мысль Когтистого Дрона. Хотелось бы ей знать, что до него дошло, что этот печальный для него факт, не был провалом инженерного искусства Брата.

Ей также было любопытно, что подумают жители Хризейла, когда найдут обломки Когтистого Дрона. Преступник или еретик, она и не думала, что его хватятся.

Вполне возможно, если какая-то их часть уцелеет, они смогут их использовать.

Ее собственные двигатели были ограничены вещами, полезными только для перемещения по выступам и впадинам на поверхности астероида, но и их было достаточно, чтобы работать здесь. Она стреляла маленькими импульсами, пока не смогла дотянуться когтями до одного из отброшенных крыльев Брата. Он вошел в ее бок и наниты поспешно закрепили его. Одно крыло было неуклюжем, но оно дало ей достаточно толчка, чтобы дотянуться до другого крыла, а затем она отвернулась и оставила Хризейл позади навсегда.

Возвращаясь на корабль, она гадала, не послал ли их Отец сигнал, чтобы они вернулись. Она обладала терпением машины, и поэтому ей казалось, что прошло не так уж много времени, но она помнила, что у отца был другой взгляд на положение вещей.

Брат все еще лежал там, где упал. Сестра вытащила его из коридоров на солнечный свет и находилась рядом, пока он поглощал солнечную радиацию, через свою оболочку.

Его первый вопрос, конечно был такой: «Они работали?»

– Они работали великолепно, – ответила Сестра.

Она разделила с ним, это восхитительное ощущение полета, когда крылья подхватывали ветер и побеждали его.

– А Когтистый…? – поинтересовался Брат.

– Ушел, и больше не вернется, – сообщила она.

Это была не ложь, но и не правда. Истина была слишком велика, и для того чтобы понять ее, Брату пришлось бы стать кем-то другим. Я предпочитаю его таким, каков он есть.

Если кому-то из нас и суждено потерять непорочность, то пусть это буду только я.

Камешек черный.

– Пошли, – произнесла Сестра, - давай научимся управлять этим кораблем. Отец должно быть уже вернулся, и мы отправимся к нему.

– Что если он еще не там? – вопросил Брат.

– Тогда мы пойдем и найдем его, – ответила Сестра, – теперь у нас есть корабль и много металла.

Брат кивнул. Она потянулась вниз своей цепкой лапой и потянула его обратно. Он терпеливо стоял, пока она прикрепляла ему крылья, а потом они вместе пошли через груду металла, чтобы найти способ вернуться домой.

* * *

Переведено с английского by Genady Kurtovz ─ июнь, 2021 год.

Больше научно-фантастических рассказов на telegram-канале https://t.me/sfiction

Контактная информация в https://t.me/sfiction_admin

Правообладателям — ссылка

Первый приблизился к нему и протянул руку. Остальные двое держались чуть позади.

— Гони бумажник и часы, — сказал грабитель. — И не вякай — избавишь себя от лишних забот.

Старик поудобнее перехватил свою трость. Плечи его распрямились. Взметнулась копна седых волос, и он повернулся лицом к грабителю:

— Ну что ж, попробуй возьми.

Грабитель сделал было шаг вперед, но так его и не закончил. Трость мелькнула в воздухе так быстро, что он даже не заметил этого. Удар пришелся в левый висок, и он упал.

Не останавливаясь, старик перехватил трость левой рукой за середину, шагнул и ткнул ею второго грабителя в живот. Когда тот согнулся пополам, он врезал ему наконечником трости под челюсть, в мягкие ткани слева под подбородком — так боксер проводит хук. А когда бандит рухнул на землю, старик добавил ему еще — рукоятью трости по черепу.

Третий грабитель схватил старика за плечо, но тот, бросив трость, взял его левой рукой за ворот рубашки, а правой за пояс брюк, оторвал от земли, вскинул на вытянутых руках над собой и грохнул о стену здания, стоявшего справа.

Затем старик привел себя в порядок, пригладил ладонью волосы и поднял с земли трость. На мгновение его взгляд задержался на тех троих, что лежали на тротуаре бесформенными кучами, потом он пожал плечами и продолжил свой путь.

Откуда-то слева доносился шум уличного движения. На углу он повернул направо. Над высокими зданиями появилась луна. В воздухе чувствовался запах океана. Некоторое время назад прошел дождь, и мокрый тротуар все еще блестел, отражая свет уличных фонарей. Старик двигался медленно, изредка останавливаясь и рассматривая темные витрины.

Минут через десять он поравнялся с боковой улочкой, где было более оживленно, чем на тех, которые он миновал. Аптека на углу была все еще открыта, дальше светились окна закусочной и витрины магазинов. На противоположной стороне улицы он заметил нескольких прохожих. Мимо проехал мальчик на велосипеде. Старик свернул и пошел по этой улице; его светлые глаза внимательно посматривали по сторонам.

Когда он прошел с полквартала, в глаза ему бросилась довольно грязная витрина, на стекле которой было краской написано; «Гадалка». Под надписью была изображена ладонь и разбросанные игральные карты. Он заглянул в распахнутую дверь. Ярко одетая женщина, с волосами, стянутыми сзади в узел зеленым платком, сидела в задней части комнаты и курила. Когда их глаза встретились, она улыбнулась ему и поманила к себе указательным пальчиком. Он тоже улыбнулся и хотел было пройти мимо, однако…

Однако еще раз взглянул на нее. Что же это? Он посмотрел на часы.

Потом повернулся, прошел в глубь комнаты и остановился перед гадалкой. Она встала и оказалась совсем невысокой, чуть больше пяти футов.

— У вас зеленые глаза, — заметил он. — А у большинства цыганок, что я встречал, глаза темные.

Она пожала плечами:

— Уж какие достались. У вас какие-нибудь проблемы?

— Дайте подумать. Сейчас что-нибудь вспомню, — отвечал он. — Вообще-то я вошел сюда просто потому, что вы мне кого-то напомнили, и теперь меня это мучает: никак не могу вспомнить, кого именно.

— Пройдемте-ка в другую комнату, — предложила она. — Присядем там и поговорим, хорошо?

Он кивнул и последовал за ней в маленькую комнату позади первой. Пол здесь был покрыт вытертым до основы восточным ковром, и стоял небольшой стол, за который они и сели. На стенах висели изображения знаков Зодиака и психоделические плакаты полурелигиозного содержания. На подставке в углу рядом с вазой, полной свежих цветов, покоился хрустальный шар. Темная пушистая кошка спала на диване справа от него. За диваном виднелась приоткрытая дверь в третью комнату. Единственным источником света служила дешевая лампа, стоявшая на столе перед ним, да еще на кофейном столике, покрытом шалью, была зажжена маленькая свечка.

Старик облокотился на стол, внимательно всматриваясь в лицо женщины, затем покачал головой и откинулся назад.

Она стряхнула пепел сигареты прямо на пол.

— Итак, что вас беспокоит? Он вздохнул:

— Да у меня, пожалуй, нет никаких проблем, разобраться с которыми я сам бы не мог. Знаете, я, наверное, зря к вам зашел. Я заплачу вам за беспокойство, как за сеанс. Сколько я должен?

Он полез было в карман за бумажником, но она остановила его, подняв руку.

— Может, все дело в том, что вы просто не верите во все это? — спросила она, сверля его глазами.

— Да нет, совсем наоборот, — отвечал он. — Я готов верить в ворожбу, в предсказания и всякого рода заклятья и чары, в магию, черную и белую. Но…

— Но не в такой дыре, как эта? Он улыбнулся:

— Я не хотел вас обидеть.

Раздался свистящий звук. Казалось, он доносится из соседней комнаты.

— Не беспокойтесь, — сказала она. — Это просто чайник закипел. Я про него и забыла. Чаю со мной выпьете? Чашки у меня, честное слово, чистые. Я вас угощаю. Время здесь так медленно тянется…

— Хорошо.

Она встала и вышла.

Он глянул было в сторону двери, но не встал, а вольготно откинулся в кресле, положив огромные руки с выступающими синими венами на мягкие подлокотники. Затем принюхался, раздувая ноздри и склонив голову набок — словно почувствовал некий смутно знакомый аромат.

Через некоторое время женщина вернулась, неся поднос, который поставила на кофейный столик.

Кошка зашевелилась, подняла голову, поморгала, потянулась и снова закрыла глаза.

— Молоко? Сахар?

— Да, пожалуйста. Один кусок. Она поставила на стол две чашки.

— Берите любую.

Он улыбнулся и взял ту, что стояла слева. Она поставила на середину стола пепельницу и подвинула к себе вторую чашку.

— В этом не было никакой необходимости, — заметил он, кладя руки на стол.

Она пожала плечами.

— Вы ведь меня не знаете, правда? Так почему вы должны мне доверять? А может, у вас с собой куча денег.

Он снова внимательно посмотрел на нее.

Она, видимо, успела удалить с лица грубо наложенный макияж, пока ходила за чаем. Этот овал лица, брови…

Он отвел взгляд. Взял чашку.

— Хороший чай. Не то что в этих пакетиках, — сказал он. — Спасибо.

— Стало быть, вы верите в магию? — спросила она, прихлебывая чай.

— В общем, да, верю, — отвечал он.

— И у вас есть на то особые причины?

— Иной раз она действует.

— Например?

Он сделал неопределенный жест левой рукой.

— Я много путешествовал. И видел много странных вещей.

— И проблем у вас никаких нет? Он засмеялся:

— Все еще хотите погадать мне? Ну хорошо. Я вам немного расскажу о себе и о том, что мне очень нужно прямо сейчас, а вы попробуйте предсказать, получу я это или нет. Хорошо?

— Я вас слушаю.

— Я сотрудник одной большой картинной галереи. Приобретаю для нее картины и антикварные вещи. Имею некоторый вес в этих кругах, считаюсь чем-то вроде специалиста по старинным изделиям из драгоценных металлов. Сюда я приехал на аукцион — распродается коллекция одного частного владельца, ныне покойного. Осмотр начинается завтра. Естественно, я рассчитываю найти что-нибудь стоящее. Как вы полагаете, велики ли мои шансы на успех?

— Протяните ко мне руки.

Он протянул их ладонями вверх. Она наклонилась и вгляделась в лабиринт линий.

— У вас на запястьях столько «браслетов», что мне и не сосчитать!

— Да и у вас как будто тоже.

Она посмотрела прямо ему в глаза, но выдержала лишь секунду и тут же снова склонилась над его ладонями.

Он заметил, как она побледнела, несмотря на остатки румян, и как участилось вдруг ее дыхание.

— Нет, — наконец произнесла она, отодвигаясь назад, — вы не найдете здесь того, что ищете.

Когда она снова взяла свою чашку, рука ее слегка дрожала. Он нахмурился.

— Я просто так спросил, в шутку, — сказал он. — Не стоит расстраиваться. Я и сам сомневался, что мне удастся найти то, что я ищу.

Она покачала головой:

— Скажите мне, как вас зовут.

— Я вообще-то француз, — ответил он. — Но давно даже говорю без акцента. Моя фамилия дю Лак.

Она уставилась на него и захлопала глазами.

— Нет… — произнесла она. — Не может быть!

— Увы, это так. А вас как зовут?

— Моргана, — ответила она. — Я недавно перекрасила вывеску. Она даже еще не высохла.

Он засмеялся было, но смех замер у него на губах.

— Так… Теперь… теперь я знаю, кого вы мне напоминаете…

— И вы мне кое-кого напомнили. И я теперь тоже знаю кого.

Из глаз ее текли слезы, смывая тушь с ресниц.

— Но этого не может быть, — произнес он. — Здесь! В такой дыре…

— О, мой дорогой, — тихо произнесла она, прижимая правую ладонь к губам. Она как будто запнулась на мгновение, но потом все же вымолвила: — Я уж думала, что я последняя осталась, а тебя похоронили тогда в Джойос-Гарде. Я и подумать не могла… — Потом после паузы добавила: — Ну а это… — Она обвела рукой комнату. — Это отвлекает меня, помогает убить время. Все время ждать и ждать…

Она умолкла. И выпустила его руку.

— Расскажи мне о себе, — попросила она.

— Все время ждать? — переспросил он. — Ждать чего?

— Покоя, — отвечала она. — Я пребываю здесь все эти долгие годы благодаря своим чарам, своему искусству. Но ты… Как тебе это удалось?

— Я… — Он сделал глоток чаю. Оглядел комнату. — Не знаю, с чего и начать. Я пережил все последние битвы, видел, как развалилось королевство, и ничего не мог поделать… В конце концов я покинул Англию. Бродил по свету, поступал на службу ко многим правителям, в разные эпохи и под разными именами, пока не понял, что совсем не старею… Или старею очень-очень медленно. Бывал в Индии, в Китае… Участвовал в крестовых походах… Везде я побывал. Беседовал с магами и волшебниками — большинство из них, правда, шарлатаны, но некоторые все же обладали определенным могуществом — конечно, не таким, как у Мерлина. И тот вывод, к которому я пришел в итоге сам, подтвердил мне один из них, скорее всего шарлатан, но тем не менее… — Он помолчал, допил чай и спросил: — Ты действительно хочешь все это услышать?

— Да, я хочу все это услышать. Только позволь мне сначала принести еще чаю.

Она вернулась с чайником. Села, закурила сигарету и откинулась на спинку кресла.

— Продолжай.

— Я решил, что всему виной… мой грех, — сказал он. — Грех… с королевой.

— Не понимаю.

— Я предал не только своего сюзерена, но и друга. Предал, и это мое предательство уязвило его сильнее любого другого. Любовь, которой я воспылал, оказалась сильнее преданности сеньору или дружбы. И даже сегодня, сейчас она для меня сильнее всего на свете. Я не могу покаяться — и, стало быть, не могу быть прощен. То были странные и волшебные времена. Мы жили в стране, которой самой судьбой предназначено было стать легендой. И в те дни королевством управляли силы, которые ныне исчезли с лица земли. Как и почему — я не знаю. Но знаю, что это так. А я некоторым образом часть того прошлого, и законы, что управляют моим существованием, — не обычные законы естественного мира. Я полагаю, что не могу умереть; что мне выпал такой удел в качестве наказания — я буду бродить по свету, пока не завершится мой Поиск. Я полагаю, что покой мне удастся вкусить лишь тогда, когда я отыщу Святой Грааль. Джузеппе Бальзамо — еще до того, как он стал известен под именем Калиостро, — каким-то образом сумел разгадать мой жребий и подтвердил мои собственные догадки на сей счет, хотя я никогда ни словом ему об этом не обмолвился. И вот я отправился на поиски… Теперь уже не как рыцарь, не как воин, а как торговый агент и оценщик. Я побывал почти во всех музеях Земли, видел почти все крупные частные коллекции. Но пока так и не напал на след.

— Пожалуй, ты становишься несколько староват для битв.

Он хмыкнул.

— Меня еще никому не удавалось победить, — решительно заявил он. — Ни разу за все эти десять веков я не проиграл ни одного поединка. Ты права, я действительно постарел, хотя в случае опасности вся былая сила возвращается ко мне. Но где бы я ни бродил, где бы ни сражался, я так и не нашел того, что ищу. Думаю, мне просто нет прощенья, и я обречен странствовать, подобно Вечному Жиду, до скончания времен.

Она опустила голову.

— Так, говоришь, я и завтра ничего не найду?

— Тебе никогда его не найти, — тихо произнесла она.

— Ты увидела это по моей руке? Она покачала головой.

— Твоя история весьма впечатляет, а объяснение, которое ты ей придумал, — настоящий роман, — сказала она. — Но ведь Калиостро был полный шарлатан. Видимо, ты как-то нечаянно выдал свои мысли; а об остальном он догадался сам. Но он ошибся. Я же говорю: ты никогда его не найдешь. Не потому, что ты этого не достоин или тебе нет прощенья. Ничего подобного. На земле никогда не было более достойного рыцаря и более верного вассала. Тебе разве не известно, что Артур простил тебя? Это же был брак по расчету, без любви. Такие вещи происходили всегда и везде, сам прекрасно знаешь. Ты дал ей то, чего он дать не мог. Нежность, любовь. И Артур это понимал. Единственное, что тебе так нужно и чего ты не мог получить все эти годы, — это собственное прощенье. Нет, ты вовсе не проклят. Только твои собственные переживания заставили тебя взвалить на плечи столь непосильное бремя, пуститься в этот безнадежный поиск, обречь себя на полное непрощение. Но ты страдал столько веков впустую, ибо шел по ложному пути.

Взглянув на него, она увидела, что глаза его стали жесткими и прозрачными, как лед или самоцветы. Но она выдержала его тяжелый взгляд и продолжала:

— Святого Грааля не существует. Его и в наши времена не существовало и, вероятно, вообще никогда не было на свете.

— Но я же видел его! — воскликнул он. — В тот день, когда он возник в Зале Круглого Стола. Мы все его видели!

— Тебе лишь показалось, что ты его видел, — поправила она. — Мне очень неприятно разрушать твои иллюзии, ведь они выдержали все испытания временем, но, по-моему, я должна тебе это сказать. Королевство, как ты и сам помнишь, распадалось. Рыцари устали, им все надоело, и они начали потихоньку отходить от вашего братства. Еще год, а может, и полгода — и все должно было рухнуть, все, что Артур с таким трудом создавал. Но он понимал: чем дольше выстоит Камелот, чем дольше будет звучать его гордое имя, тем сильнее укрепятся его идеалы. И тогда он принял решение, решение чисто политическое. Нужно же было что-то делать, чтобы сохранить целостность Камелота. И он призвал Мерлина, уже наполовину выжившего из ума, но еще достаточно хитроумного, чтобы тот подсказал, что нужно предпринять. Так родилась идея Поиска Святого Грааля. Мерлин с помощью своих чар и вызвал иллюзию, которую все вы видели в тот день. То была, разумеется, ложь, мистификация. Однако великолепная и по-своему благородная. И она служила еще долгие годы вашему братству, объединяя вас во имя справедливости и любви. Она вошла в литературу, помогла развитию высоких идеалов. Она свое дело сделала. Но в действительности-то никакого Грааля не существовало. Ты гонялся за призраком. Мне очень жаль, Ланселот, но у меня нет совершенно никаких причин лгать тебе. Я ведь узнаю волшебство с первого взгляда. Так вот, тогда в Зале Круглого Стола было лишь волшебство. Такова вся эта история на самом деле.

Он долгое время молчал. Потом вдруг сдержанно рассмеялся.

— У тебя на все есть ответ, — сказал он. — И я поверил бы тебе, если б ты могла ответить еще на один вопрос: зачем я здесь оказался? По какой причине? С помощью каких сил? Как получилось, что судьба хранила меня тысячу лет христианской эры, тогда как другие вокруг меня старели и умирали? Можешь ты раскрыть мне то, чего не мог раскрыть Калиостро?

— Да, — отвечала она. — Думаю, что могу.

Ланселот встал и принялся ходить по комнате. Испуганная кошка метнулась с дивана в дальнюю комнату. Потом он остановился, схватил свою трость и направился к двери.

— Поистине мне стоило прождать тысячу лет, чтобы наконец увидеть, как ты испугался, — бросила она.

Он резко остановился.

— Это нечестно, — сказал он.

— Знаю. Но сейчас ты вернешься и сядешь на место. Он уже улыбался, когда снова уселся за стол.

— Что ж, говори, — потребовал он. — Как ты себе это представляешь?

— Это чары. Последнее колдовство Мерлина. Вот как я думаю.

— Мерлин? Заколдовал меня? Но зачем?

— Ходили сплетни, что этому старому козлу как-то удалось затащить леди Вивиан в лес, и ей пришлось в качестве самозащиты воспользоваться одним из его же собственных заклятий — тем самым, которое навеки погружает в сон. Если это было то самое заклятье — а я считаю, что это было именно оно, — тогда по крайней мере вторая половина этой сплетни не соответствует истине. От этого заклятья нет защиты, однако действие его не вечно и длится примерно тысячу лет, а затем Мерлин должен проснуться. Думаю, последнее, что он сумел сделать, прежде чем впасть в сон, это опутать тебя чарами, чтобы в момент его пробуждения ты был у него под рукой.

— Что ж, это вполне возможно, только зачем я могу ему здесь понадобиться?

— Если бы мне самой пришлось путешествовать во времени, то я желала бы иметь спутника, союзника в незнакомой эпохе. И если бы у меня был выбор, я бы желала, чтобы им оказался величайший герой моего времени.

— Мерлин… — задумчиво произнес он. — Да, весьма возможно, что все произошло именно так, как ты говоришь. Прости меня, но я сейчас в таком состоянии. Весь мой мир внезапно рухнул. Вся моя долгая жизнь… И если это правда…

— Я уверена, что это правда.

— Если это правда… Ты сказала, тысячу лет?

— Или около того.

— Значит, как раз наступает срок.

— Знаю. И не верю, что наша сегодняшняя встреча — простая случайность. Тебе судьбой предназначено встретиться с ним, когда он проснется, а это очень скоро должно случиться. Однако судьбой же было предопределено, чтобы сперва ты встретился со мной и получил предостережение.

— Предостережение? О чем?

— Он безумен, Ланселот. Многие из нас испытали огромное облегчение, когда он уснул. Если бы Артурово королевство в конечном итоге не распалось в результате раздоров, оно, так или иначе, развалилось бы благодаря его деятельности.

— В это мне трудно поверить. Он всегда был немного странным — разве можно до конца понять волшебника? — а в последние свои годы он действительно казался по меньшей мере слегка чокнутым. Но злонамеренности в нем я не ощущал никогда.

— Да никакой злонамеренности в нем и не было. Просто его представления о нравственности несколько отличались от общепринятых, казались странными и опасными. Так бывает с запутавшимися идеалистами. В тот примитивный век, да еще имея такой послушный инструмент, как король Артур, он был способен сотворить легенду. Сегодня, в эпоху чудовищных видов оружия, имея в своем распоряжении послушного политического лидера, он мог бы устроить нечто поистине кошмарное. Например, увидел бы какую-то несправедливость и заставил свою марионетку исправить ее. Он сделал бы это во имя тех же высоких идеалов, которым служил всегда. Но результатов своего деяния он бы оценить не успел — было бы слишком поздно. Где уж ему — даже если бы он сохранил рассудок. Он же понятия не имеет о современных международных отношениях.

— Но что же теперь делать? И какова моя роль во всем этом?

— По-моему, тебе нужно вернуться назад, в Англию, и присутствовать при его пробуждении. Тогда ты узнаешь точно, чего он хочет, и сможешь попытаться договориться с ним.

— Ну, не знаю… Да и как мне его найти?

— Ты же нашел меня. Когда придет время, ты сам окажешься в нужном месте. Уверена. Это предопределено. Видимо, это было частью заклятья. Найди его. Но не доверяй ему.

— Не знаю, Моргана. — Он посмотрел на стену невидящим взором. — Просто не знаю…

— Ты ждал так долго, а теперь боишься все узнать до конца?

— Ты права — по крайней мере в этом. — Он сплел пальцы и опустил на них подбородок. — Не знаю, что я буду делать, если он действительно вернется… Попытаться с ним договориться? Да, пожалуй… Еще что-нибудь можешь посоветовать?

— Нет. Ты просто должен быть там.

— Ты же изучала мою руку. Ты владеешь этим искусством… Что ты там увидела?

Она отвернулась.

— Там все неясно…

В ту ночь ему снились сны. Ему временами снились такие сны — о давно минувших днях. Вот все они сидят за огромным Круглым Столом, как прежде. И Гавэйн, и Персеваль. Галахад… Он заморгал. Нет, сейчас все было иначе. Чувствовалось какое-то напряжение, как будто перед грозой… Мерлин стоял в дальнем конце зала, руки спрятаны в длинных рукавах, взлохмаченные волосы и борода совершенно седые, выцветшие глаза уставились в пространство — на что, на кого, понять невозможно…

После, казалось, бесконечного ожидания возле двери возникло красноватое сияние. Все взгляды устремились туда. Бесформенное пятно света становилось все ярче и медленно двигалось по залу. Слабо запахло чем-то сладковатым, зазвучали мягкие струнные аккорды… Постепенно пятно начинало обретать форму, сперва центральная его часть, а потом и все остальное все более и более напоминало своими очертаниями чашу…

Он почувствовал, что невольно встает и медленно идет к ней через огромный зал, беззвучно и целенаправленно, словно плывя на большой глубине под водой…

Вот он настигает ее, протягивает руку…

Его рука прошла светящийся крут до самого центра, до сияющей чаши и сквозь нее…

И тут же свет погас. Очертания чаши дрогнули, пошли волнами, она свернулась, словно цветок, угасая, угасая, пока не исчезла совсем…

И тут раздался грохот. Он прогремел по всему залу, эхом отражаясь от стен. То был взрыв смеха.

Ланселот обернулся и посмотрел на них. Они сидели вокруг Стола, наблюдая за ним, смеясь. Даже Мерлин выдавил какой-то смешок.

Внезапно в руке Ланселота оказался его длинный меч, он поднял его и устремился к Столу. Рыцари, сидевшие с его края, бросились врассыпную, когда он обрушил тяжелый клинок на Стол.

Стол раскололся пополам и рухнул. Стены задрожали.

Дрожание их не прекращалось. Из стен начали выпадать камни, обрушилась потолочная балка. Он поднял руку.

Весь замок рушился, вокруг него стоял грохот, сквозь который по-прежнему продолжал звучать смех.

Он проснулся мокрым от пота и долго лежал неподвижно. Утром он купил билет до Лондона.

Лишь два-три самых простых звука естественного происхождения сопровождали его в тот вечер, когда он шел, опираясь на свою трость. Он уже дней десять бродил по Корнуоллу, но не обнаружил никаких намеков на то, где следует искать. И решил, что останется еще на два дня, после чего бросит поиски и уедет.

Сейчас его донимали ветер и дождь. Он ускорил шаг. Только что зажегшиеся на небе звезды то и дело скрывались за полосами тумана и густыми облаками, которые, как чудовищные грибы, вырастали то тут, то там. Он шел меж деревьями, потом остановился и снова зашагал вперед.

— Не надо было здесь так долго задерживаться, — пробормотал он. Затем, после некоторой паузы, добавил: — «Nel mezzo del cammin di nostra vita mi ritrovai per una selva oscur». — Он рассмеялся и остановился под деревом.

Дождь был несильный. Скорее морось, густой туман. Яркое пятно на небе указывало, где теперь находится луна, окутанная облачной дымкой.

Он вытер лицо и поднял воротник. Посмотрел на луну. Помедлив немного, повернул направо. Издали докатился слабый раскат грома.

Туман все сгущался. Мокрые опавшие листья чавкали под сапогами. Какое-то животное неопределенного размера выскочило из прижавшихся к скалам кустов и стремительно скрылось во мраке.

Прошло пять минут… десять… Он тихо выругался. Дождь снова усилился. Может, это та самая скала?

Он сделал полный круг. Все направления представлялись ему одинаково неприемлемыми. Выбрав первое попавшееся, он снова пошел вперед.

Потом в некотором отдалении он увидел во мраке искру, отсвет, колеблющееся пламя, которое то исчезало, то появлялось вновь, словно время от времени за чем-то скрываясь. Он пошел на этот неверный свет. Примерно через полминуты свет снова погас, но он продолжал идти в том же направлении. Опять прогремел гром, на сей раз куда громче.

Когда ему уже начало казаться, что это лишь обман зрения или какой-то мимолетный природный феномен, в той же стороне он заметил кое-что еще, какое-то движение — будто тень мелькнула во мраке у основания огромного дерева. Он замедлил шаг, осторожно приближаясь к этому месту.

Да, вот оно!

Впереди, чуть правее, от облака мрака отделилась неясная фигура, похожая на человека. Человек ступал медленно и тяжело, под его ногами трещали ветки. Случайный луч лунного света на миг осветил нечто желтое, металлическое и мокрое.

Ланселот остановился. Ему показалось, что он только что видел рыцаря в полном латном облачении. Сколько времени прошло с тех пор, когда он в последний раз видел такое? Он помотал головой и стал вглядываться в темноту.

Незнакомец тоже остановился, Поднял правую руку в приглашающем жесте, затем повернулся и пошел прочь. Ланселот мгновение колебался, затем последовал за ним.

Рыцарь свернул влево и двинулся крутой и опасной тропкой, скользкой, каменистой, куда-то вниз. Ланселоту пришлось опираться на трость, чтобы не упасть. Он почти догнал рыцаря и теперь ясно слышал, как на ходу позвякивают его доспехи.

И тут рыцарь исчез, проглоченный тьмой.

Ланселот приблизился к тому месту, где в последний раз блеснули латы, и остановился у огромного каменного выступа, тростью ощупывая поверхность скалы.

Трость некоторое время натыкалась на сплошной камень, а потом вдруг попала в пустоту. И он двинулся туда.

В скале была трещина, пещера. Ланселоту пришлось боком протискиваться туда, и стоило ему сделать это, как из-за каменного выступа в глаза ему ударил свет, который он раньше видел издали.

Проход расширялся и изгибался, ведя его вперед и куда-то вниз. Несколько раз он останавливался и прислушивался, но не слышал ни звука, за исключением собственного дыхания.

Он достал носовой платок и тщательно вытер лицо и руки. Стряхнул капли с одежды, опустил воротник. Счистил листья и грязь с сапог. Словом, привел себя в порядок. Затем прошел немного вперед и, обогнув последний угол, очутился в помещении, освещенном маленькой масляной лампой, подвешенной на трех тонких цепочках к чему-то скрытому во мраке над головой. Желтый рыцарь стоял неподвижно у дальней стены. А прямо под лампой, на соломенном тюфяке, брошенном на какой-то каменный пьедестал, лежал старец в лохмотьях. Его заросшее бородой лицо наполовину было в тени.

Ланселот подошел ближе и увидел, что темные глаза старца открыты.

— Мерлин?.. — прошептал он.

В ответ раздался неясный шепот и легкое покашливание. Поняв, что старец хочет что-то ему сказать, он наклонился к самым его губам.

— Эликсир… Там, на каменной полке… сзади… — услышал он затрудненный шепот.

Он повернулся и пошарил рукой по каменному выступу.

— Ты знаешь, где он спрятан? — спросил Ланселот у желтого рыцаря.

Тот не пошевелился и не ответил. Стоял, как манекен на витрине. Ланселот снова зашарил по полке. Через некоторое время он обнаружил то, что искал. В глубокой тени, в нише за выступом он нащупал пальцами флакон и поднес его к свету. Внутри флакона плеснулась какая-то жидкость. Он вытер горлышко сосуда рукавом. Снаружи доносился свист ветра, и ему показалось, что он слышит далекие раскаты грома.

Подсунув руку под спину старца, он приподнял его. Глаза Мерлина, казалось, смотрели в никуда. Ланселот смочил ему губы жидкостью из флакона. Старец облизнул их и сумел наконец открыть рот. Ланселот дал ему выпить один глоток, другой, третий…

Мерлин знаком попросил опустить его, он выполнил эту просьбу и снова взглянул на желтого рыцаря, но тот по-прежнему оставался недвижим. Он посмотрел на волшебника и увидел, что глаза его уже смотрят осмысленно и изучающе, а губы чуть улыбаются.

— Теперь тебе лучше?

Мерлин кивнул. Прошла минута, и на щеках старца появился легкий румянец. Опершись на локоть, он сел, взял флакон и сделал добрый глоток.

Несколько минут после этого он сидел совсем неподвижно. Его тощие руки, в свете лампы казавшиеся восковыми, стали более смуглыми и сильными. Плечи распрямились. Он опустил флакон на свое ложе и потянулся. Суставы его при этом неистово заскрипели. Волшебник опустил ноги и медленно встал на пол. Он был на целую голову ниже Ланселота.

— Вот и свершилось, — произнес он, оглядываясь назад, во тьму. — Многое с тех пор произошло, и, несомненно…

— Да, многое, — подтвердил мрачно Ланселот.

— И тебе пришлось все это пережить… Так скажи мне, лучше или хуже стал мир, чем в наши времена?

— В чем-то лучше, в чем-то хуже. Он просто стал другим.

— И в чем он стал лучше?

— Появилось много способов облегчить жизнь, да и вообще человечество теперь куда богаче знаниями.

— А в чем он стал хуже?

— Людей на Земле теперь гораздо больше. А соответственно, куда больше и тех, кто страдает от бедности, болезней, невежества. Да и сама Земля сильно изменилась в худшую сторону, стала грязнее, нарушена целостность природы.

— А войны?

— Войны не прекращаются. Всегда где-то кто-то воюет.

— Значит, людям нужна помощь?

— Может быть. А может быть, и нет.

Мерлин повернулся и посмотрел ему прямо в глаза:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Сами люди почти не изменились. По-прежнему существуют те, кто мыслит вполне разумно, и те, чьи поступки совершенно непредсказуемы. Как и в былые времена. Есть законопослушные люди и закоренелые преступники — как всегда. Люди многое узнали, многое поняли, в мире действительно многое изменилось, но не уверен, что это коснулось природы самого человека, по крайней мере, за то время, что ты спал. И что бы ты ни делал, тебе природы человеческой не изменить, хотя ты, вероятно, сумел бы изменить кое-какие черты эпохи. Да только стоит ли вмешиваться? Нынешний мир до такой степени сложен, и части его настолько взаимозависимы, что тебе просто не по силам предвидеть все последствия любого твоего поступка. Ты невольно можешь принести куда больше зла, чем добра; но что бы ты ни делал, природа человека останется прежней.

— Что-то не похоже на тебя, Ланс. В прежние времена ты не был склонен к философствованиям.

— У меня хватило времени, чтобы поразмыслить как следует.

— А у меня хватило времени помечтать. Твое дело — война, Ланс. Вот ею и занимайся.

— Я бросил это дело уже много лет назад.

— И кто же ты теперь?

— Работаю оценщиком.

Мерлин отвернулся и выпил еще эликсира. Теперь от него исходила волна яростной, мощной энергии.

— А как же твоя клятва? Бороться с несправедливостью, исправлять зло, наказывать неправых?..

— Чем дольше я жил, тем труднее становилось определить, что именно есть зло и несправедливость. Разъясни мне это еще раз, чтобы я мог вернуться к прежним своим занятиям.

— Галахад никогда бы мне такого не сказал.

— Галахад был юн, наивен, доверчив. Не говори мне о моем сыне.

— Ланселот! Ланселот! — Мерлин положил руку ему на плечо. — Откуда и почему такое ожесточение, да еще в присутствии старого друга, который ни в чем не провинился за прошедшую тысячу лет?

— Я просто с самого начала хочу четко и ясно заявить о своей позиции. Я всегда опасался, что ты можешь совершить что-нибудь необратимое, что фатально скажется на всемирном равновесии сил. Я желал бы сообщить тебе, что не стану в этом участвовать.

— Признай, однако: ты не представляешь, что я мог бы сделать, что я могу сделать.

— Не представляю. И именно поэтому опасаюсь тебя. Что же ты намерен сделать?

— Ничего. Пока — ничего. Просто хочу оглядеться и сам увидеть хотя бы некоторые из тех перемен, о которых ты говорил. И уж потом поразмыслить, какие несправедливости следует исправить, кого следует наказать, кого выбрать в герои и защитники человечества. Я все это покажу тебе, и тогда ты сможешь опять вернуться к своему былому занятию.

Ланселот вздохнул:

— Бремя доказательств лежит на том, кто их выдвигает. Но твоих доводов для меня теперь недостаточно.

— Боже правый! — воскликнул Мерлин. — Как это грустно! Столько времени ждать и дождаться такой вот встречи! Ты потерял веру в меня, Ланселот. А ведь силы мои уже возвращаются ко мне. Разве ты не чувствуешь запаха волшебства вокруг?

— Я ощущаю нечто, чего не испытывал уже очень давно.

— Проспать несколько веков очень полезно для здоровья — это бережет и укрепляет силы. А через некоторое время, Ланс, я стану даже могущественнее, чем когда-либо. И ты все еще сомневаешься, что у меня хватит сил повернуть вспять стрелки часов?

— Я сомневаюсь, что это хоть кому-нибудь принесет пользу. Прости меня, Мерлин. Мне тоже неприятно, что все так получилось. Но я слишком долго жил, слишком много видел, слишком много знаю о том, сколь сложен нынешний мир, чтобы доверять мнению кого-то одного, пусть даже готового этот мир спасти. Оставь его в покое, Мерлин. Ты для него — таинственная и почитаемая легенда. Я и сам не понимаю, кто ты такой на самом деле. Но воздержись от использования своей силы в форме этаких крестовых походов. Сделай теперь что-нибудь другое. Стань врачом, чтобы победить страдания людей. Стань художником. Стань профессором истории, антикваром. Черт возьми, стань, наконец, общественным критиком, социальным реформатором и раскрывай людям глаза на зло, которое видишь, чтобы они становились лучше.

— Неужели ты действительно полагаешь, что меня могут удовлетворить подобные занятия?

— Человек находит удовлетворение в различных вещах и занятиях. Это зависит от самого человека, а не от его занятий. Я лишь хочу сказать, что тебе не следует пользоваться своим могуществом, пытаясь осуществить перемены в обществе путем насилия, как мы это делали когда-то.

— Какие бы изменения мир ни претерпел, самое смешное заключается в том, что время сделало тебя пацифистом.

— Ты ошибаешься.

— Сознайся: ты в конечном итоге просто стал бояться звона мечей! Оценщик! Какой же ты рыцарь!

— Я рыцарь, который оказался не в том времени и не в том месте. Мерлин.

Волшебник пожал плечами и отвернулся.

— Что ж, да будет так. Хорошо, что ты решил все это мне сказать сразу. Спасибо. Подожди минутку.

Мерлин ушел в дальнюю часть пещеры и через несколько минут вернулся, переодетый в новые одежды. Эффект был разительный. Теперь он выглядел куда более аккуратным и опрятным. Белоснежные борода и волосы потемнели, и лишь кое-где была в них заметна сильная проседь. Поступь стала более уверенной и твердой. В правой руке Мерлин держал свой волшебный посох, но на него не опирался.

— Пойдем-ка прогуляемся вместе, — сказал он.

— Сегодня скверная погода.

— Не такая уж скверная, как в ту ночь, когда ты от меня ушел. Да и места здесь иные.

Проходя мимо желтого рыцаря, он щелкнул пальцами возле забрала его шлема, и тот, звякнув латами, двинулся за ним.

— Кто это?

— Никто, — отвечал Мерлин, протягивая руку к шлему рыцаря и поднимая забрало. Под шлемом была пустота. — Это просто волшебные латы, их приводит в движение некий дух. Довольно неуклюжий, надо признать, поэтому я и не доверил ему дать мне эликсир при моем пробуждении. Однако слуга он великолепный — в отличие от некоторых. Необыкновенно сильный и быстрый. Даже будучи на вершине своей рыцарской славы, ты не сумел бы одолеть его. Мне ничто не страшно, когда он со мной. Идем, я хочу кое-что тебе показать.

— Хорошо.

Ланселот вышел из пещеры и последовал за Мерлином и полым рыцарем. Дождь уже прекратился, ветер тоже стих. Они оказались на освещенной лунным светом поляне, над которой бродили клочья тумана; вокруг сверкала мокрая трава. Вдали возвышались какие-то смутные силуэты.

— Ох, извини, — сказал Ланселот. — Я забыл в пещере свою трость.

Он повернулся и пошел обратно.

— Да-да, прихвати свою трость, старичок, — откликнулся Мерлин. — Ведь силы твои уже на исходе.

Когда Ланселот вернулся, Мерлин стоял, опершись на посох, и смотрел вдаль.

— Теперь пойдем вон туда, — сказал он. — Там ты найдешь ответы на все свои вопросы. Я постараюсь идти не очень быстро, чтобы не утомлять тебя.

— Утомлять меня?

Волшебник захихикал и двинулся вперед. Ланселот последовал за ним.

— Разве ты не чувствуешь легкой усталости? — спросил Мерлин.

— Да, признаться, чувствую. А ты знаешь, что это со мною?

— Разумеется. Я снял чары, которые защищали тебя все эти годы. И сейчас ты ощущаешь первые проявления своего истинного возраста. Этот процесс займет еще некоторое время, пока старость не преодолеет естественное сопротивление твоего тела. Но она тебя уже нагоняет.

— Зачем ты это со мною сделал?

— А я поверил твоим заявлениям о том, что ты не пацифист. Ты говорил достаточно страстно, чтобы догадаться: ты можешь дать мне отпор, противостоять мне. Этого я допустить не мог, поскольку прекрасно знал, что ты силен по-прежнему и способен воспользоваться своей силой, которой стоит опасаться даже волшебнику. Так что я сделал то, что и следовало сделать. Благодаря моему волшебному могуществу ты сохранил свою силу; без моих чар сила твоя скоро иссякнет. Мы могли бы снова стать неплохими союзниками, однако я понимаю: теперь это невозможно.

Ланселот споткнулся, с трудом удержался на ногах и дальше пошел прихрамывая. Полый рыцарь неотступно следовал по правую руку от Мерлина.

— Ты говоришь, что цели твои благородны, — сказал Ланселот. — Но я тебе не верю. Может, в былые времена так оно и было. Но теперь не только времена изменились. Ты и сам стал другим. Разве ты этого не чувствуешь?

Мерлин глубоко вздохнул и выдохнул облако тумана.

— Вероятно, это у меня наследственное, — произнес он задумчиво. И тут же добавил: — Шучу, шучу. Конечно, я тоже изменился. Все меняется. Ты и сам тому прекрасный пример. Но то, что ты считаешь во мне переменой к худшему, лишь слабый отголосок неразрешимого конфликта, возникшего меж нами из-за происшедших в нас обоих перемен. Но я по-прежнему придерживаюсь благородных идеалов Камелота.

Плечи Ланселота теперь согнулись, обвисли, дыхание участилось. Неясные силуэты вокруг устрашающе нависали над ними.

— Да я же знаю это место! — воскликнул он внезапно. — И в то же время не узнаю его… Стоунхендж ныне выглядит совсем иначе! Даже в Артуровы времена он вовсе не был таким великолепным! Как мы сюда попали? Что произошло?

Он остановился передохнуть, и Мерлин тоже встал, чтобы дать ему такую возможность.

— Нынче ночью мы с тобой прошли путь, разделяющий два мира, — сказал он. — И сейчас находимся в Царстве фей, а это настоящий Стоунхендж, святилище. Я специально растянул границы миров, чтобы он здесь оказался. Желай я тебе зла, я бы мог отправить тебя туда и запереть там навеки. Однако лучше все же тебе обрести наконец хоть какой-то покой. Идем.

Ланселот, спотыкаясь, последовал за ним к огромному кругу из поставленных торчмя гигантских камней. С запада прилетел, разгоняя туман, легкий ветерок.

— Что ты хотел сказать этими словами — «хоть какой-то покой»?

— Чтобы полностью восстановить и преумножить свое могущество, мне необходимо принести здесь жертву.

— Значит, ты с самого начала уготовил мне такую участь!

— Нет. Этой жертвой не обязательно должен был стать ты, Ланс. Вполне подошел бы любой, хотя ты подойдешь значительно лучше. Все было бы иначе, если бы ты предпочел помогать мне. И у тебя еще есть время, чтобы передумать.

— И ты бы хотел, чтобы человек, способный так быстро передумать, был твоим союзником?

— Да, для тебя вопросы чести всегда имели чересчур большое значение.

— Тогда зачем спрашивать? Просто из мелкой жестокости?

— Именно. К тому же ты мне надоел.

Когда они достигли внешней границы каменного круга, Ланселот снова остановился и стал разглядывать огромные глыбы.

— Если ты не войдешь туда добровольно, — заявил Мерлин, — мой слуга будет рад помочь тебе.

Ланселот сплюнул, выпрямился и с яростью посмотрел на него.

— Полагаешь ли ты, что я убоюсь пустых лат, ведомых неким адским духом? Даже теперь, Мерлин, без помощи и содействия волшебных чар, я способен разнести его на куски!

Волшебник рассмеялся:

— Хорошо, что ты хоть рыцарской похвальбы не забыл, коли уж всего остального лишился. Я подумываю о том, чтобы предоставить тебе такую возможность, ведь мне все равно, каким именно образом ты здесь умрешь. Самое главное — это наши предварительные переговоры.

— Но ты все-таки боишься рисковать своим слугой?

— Тебе так кажется, старичок? А я сомневаюсь, что ты вообще не рухнешь под тяжестью латного убора, не говоря уж о том, чтобы поднять боевое копье. Но коли желаешь попытаться, пусть будет так!

И он трижды ударил о землю своим посохом.

— Входи же! — воскликнул он. — Там ты найдешь все, что тебе нужно. Я рад, что ты сделал такой выбор. Ты был невыносим, знаешь ли. И вот теперь, впервые, я возжелал, чтобы ты потерпел поражение, чтобы тебя унизили до уровня простого смертного. Мне бы только хотелось, чтобы королева тоже была сейчас здесь и видела последний бой своего героя.

— Мне бы тоже этого хотелось, — сказал Ланселот. Он прошел между монолитными глыбами и вступил в круг.

Там его ждал черный жеребец; поводья были опущены на землю и придавлены камнем. Полный латный убор, копье, меч и щит были прислонены к дольмену. А по другую сторону круга белый конь ожидал полого рыцаря.

— Прости, я не позаботился о паже или оруженосце, которые помогли бы тебе одеться, — сказал Мерлин, выходя из-за каменной глыбы. — Однако буду счастлив сам услужить тебе.

— Ничего, я справлюсь, — ответил Ланселот.

— Мой слуга вооружен точно так же, — заявил Мерлин. — Мне не хотелось давать ему ни малейшего преимущества перед тобой.

Ланселот погладил коня, приучая его к себе, затем достал из бумажника узкую красную ленту и повязал ее на копье. Трость прислонил к дольмену и начал облачаться в латы. Мерлин, чьи волосы и борода теперь казались почти черными, отошел на несколько шагов в сторону и принялся что-то чертить в грязи концом посоха.

— Раньше ты, помнится, предпочитал белых коней, — заметил он, — но мне показалось целесообразным дать тебе коня другого цвета, поскольку ты уже отрекся от высоких идеалов рыцарей Круглого Стола и предал память о Камелоте.

— Напротив, — откликнулся Ланселот и поглядел в небо, откуда донесся внезапный раскат грома. — В такую грозу сойдет любой конь, а я последний защитник Камелота.

Мерлин продолжал чертить свои диаграммы, пока Ланселот готовился к бою. По-прежнему дул слабый ветерок, разгонявший туман. Блеснула молния, конь испуганно шарахнулся, и Ланселот стал его успокаивать.

Мерлин некоторое время Таращился на него, протирая глаза. Ланселот надел шлем.

— Мне на мгновение показалось, — сказал Мерлин, — что ты выглядишь совсем иначе…

— Неужели? Полагаешь, это результат исчезновения твоих волшебных чар? — спросил Ланселот, выдернув поводья из-под прижимавшего их камня и садясь в седло.

Мерлин, качая головой, отошел на шаг от начерченной диаграммы. Всадник нагнулся и подхватил копье.

— Кажется, ты все еще не утратил былой силы, — произнес волшебник.

— Да неужели?

Ланселот взял копье на руку. Перед тем как повесить щит на луку седла, он поднял забрало и посмотрел на Мерлина.

— Твой герой как будто готов, — сказал он. — И я тоже.

Снова сверкнула молния, и Мерлин увидел юное лицо Ланселота, лишенное морщин, с ясными глазами, с падающими на лоб локонами золотистых волос.

— Каким же волшебным заклятьям ты научился за эти долгие годы? — воскликнул он.

— Это не волшебство, — отвечал Ланселот. — Это всего лишь предосторожность. Я предвидел, как будут развиваться события. Поэтому, вернувшись в пещеру за тростью, я выпил остатки твоего эликсира.

Он опустил забрало и отвернулся.

— Ты же только что едва брел, как старик…

— У меня есть некоторый опыт. Подавай сигнал! Мерлин рассмеялся.

— Отлично! Так даже лучше! — заявил он. — Ты погибнешь в полном расцвете сил! И не надейся победить в схватке с духом!

Ланселот поднял щит и наклонился вперед.

— Тогда чего же ты ждешь?

— Ничего! — буркнул Мерлин. И затем крикнул: — Убей его, Раксас!

Когда они помчались по полю навстречу друг другу, заморосил мелкий дождь; глядя вперед, Ланселот увидел, как под забралом противника пляшет пламя. И в последний момент чуть приподнял копье, направляя его прямо в пылающий шлем полого рыцаря. Снова полыхнула молния, и загремел гром.

Щитом он отбил удар копья противника, а его собственное копье вонзилось полому рыцарю прямо в голову. Голова слетела с плеч и, дымясь, покатилась по земле.

Ланселот промчался до противоположного конца поля, повернул коня и увидел, что полый рыцарь, теперь лишенный головы, проделал то же самое. А позади него он заметил две человеческие фигуры — там, где только что стояла всего лишь одна.

Фея Моргана, в белых одеждах, с распущенными рыжими волосами, развевавшимися на ветру, стояла перед Мерлином. Их разделяла лишь начертанная в грязи диаграмма. Казалось, они говорят о чем-то, но слов Ланселот расслышать не мог. Потом фея воздела вверх руки, сиявшие холодным огнем. Посох Мерлина тоже сверкнул в воздухе. Больше Ланселот не успел ничего разглядеть: полый рыцарь снова пошел в атаку.

Ланселот взял копье на руку, поднял щит, наклонился вперед и пришпорил коня. Рука его напряглась и стала как железный брус, в жилах электрическим током забурлила энергия. Он помчался вперед. Дождь усилился, молнии сверкали не переставая. Непрекращающиеся раскаты грома заглушали топот коней, а ветер так и свистел в забрале шлема, когда он летел прямо на врага, целясь копьем в середину щита.

Они сшиблись с чудовищным грохотом. Оба покачнулись в седлах от столкновения, и полый рыцарь упал на землю. Копье Ланселота, расколовшись при ударе, пронзило щит и нагрудник противника. При падении левая рука Раксаса отвалилась; наконечник копья сломался, а щит упал рядом на землю. Но он почти тотчас же стал подниматься на ноги, правой рукой извлекая из ножен длинный двуручный меч.

Ланселот спрыгнул с коня, отбросил щит и тоже обнажил меч. И пошел навстречу лишенному головы противнику. Тот первым сделал выпад, и Ланселот отразил его. От могучего удара руки на мгновение онемели. Затем он тоже нанес удар. Противник отбил его.

Они топтались, обмениваясь ударами, и тут Ланселот наконец заметил, что противник открылся, и нанес ему решающий удар. Полый рыцарь рухнул в грязь. Меч Ланселота раскроил его нагрудник почти пополам, до того места, откуда еще торчал застрявший в броне наконечник копья. И тут фея Моргана страшно закричала.

Ланселот обернулся и увидел, что она упала прямо на диаграмму, начертанную Мерлином на земле. Сам же волшебник, весь объятый голубоватым сиянием, поднял свой посох и двинулся вперед. Ланселот сделал шаг по направлению к ним, и острая боль пронзила его левый бок.

Он обернулся к поднимающемуся с земли полому рыцарю как раз в тот момент, когда он уже занес меч для второго удара. Ланселот успел перехватить свой меч обеими руками и, направив его острием вниз, бросился на врага.

Его клинок пронзил панцирь полого рыцаря насквозь, буквально пригвоздив его к земле. Из-под сверкающих лат донесся тонкий, быстро захлебнувшийся вскрик, а из воротника вырвался столб пламени, взлетел вверх и рассеялся искрами, угаснув под дождем.

Ланселот резко опустился на колени. Потом медленно поднялся вновь и обернулся к двум волшебникам, которые уже снова стояли лицом к лицу, но теперь оба — внутри начертанных на земле магических символов, и оба светились голубоватым неземным сиянием. Ланселот сделал шаг по направлению к ним, затем второй.

— Мерлин! — крикнул он, направляясь к ним. — Я сделал то, что обещал! Теперь я намерен убить тебя!

Фея Моргана обернулась к нему. Глаза ее были широко раскрыты.

— Нет! — воскликнула она. — Уходи из крута! Немедленно! Пока я держу его здесь! Его могущество тает! Еще несколько минут, и все это просто исчезнет! Уходи!

Ланселот колебался лишь мгновение. Затем повернулся и пошел к выходу из крута. Когда он миновал каменные глыбы, небо, казалось, вскипело. Он сделал еще с десяток шагов и вынужден был остановиться и передохнуть. Оглянувшись назад, на место поединка, он увидел все те же две фигуры, словно окаменевшие в волшебном объятии. Такой эта сцена и запечатлелась у него в памяти. Ибо небеса разверзлись, и стена огня обрушилась на дальний конец каменного круга.

Оглушенный, он прикрыл глаза рукою, а когда опустил ее, то увидел, что каменные глыбы падают, причем совершенно беззвучно, и многие из них тут же тают в воздухе.

Дождь начал ослабевать.

Волшебник и волшебница исчезли вместе с большей частью Стоунхенджа, который продолжал свое самоуничтожение. Коней нигде видно не было. Он оглянулся, заметил подходящий камень и направился к нему.

Усевшись, он прежде всего отстегнул нагрудник и бросил его наземь. В боку огнем полыхала боль, и он зажал рану рукой. Склонившись, он устало оперся подбородком о левую руку.

Дождь становился все тише и в конце концов прекратился совсем. Ветер тоже стих. Вокруг опять все окуталось туманом. Ланселот глубоко вдыхал влажный воздух, обдумывая случившееся.

Да, именно для этого он и был здесь оставлен, оставлен последним, после смерти всех остальных; именно этого он и ждал столь долго. А теперь все кончено, и он может, наконец, отдохнуть.

Потом он ненадолго потерял сознание. И пришел в себя от яркого света. Ровное сияние пробивалось сквозь пальцы прикрывавшей лицо руки, резало глаза даже сквозь опущенные веки. Он опустил руку, вскинул голову и открыл глаза.

В ярком сиянии чаша медленно проплывала мимо. Ланселот протянул к ней окровавленные, онемевшие пальцы, до того зажимавшие рану, встал и двинулся следом. Массивная, чистых очертаний, сияющая и прекрасная, совсем не такая, как тогда, в Зале Круглого Стола, чаша повлекла его за собой через залитую лунным светом равнину, из тьмы к свету и снова во тьму, пока туманы не поглотили его, когда, наконец, он коснулся чаши и обнял ее.

И на этом кончается история Ланселота, последнего из благородных рыцарей Круглого Стола, его приключений и битвы с Раксасом, полым рыцарем, его встреч с Мерлином и с феей Морганой, последними из мудрецов Камелота, его поисков Святого Грааля.

QUO FAS ET GLORIA DUCUNT.

Больше научно-фантастических рассказов на telegram-канале https://t.me/sfiction

Контактная информация в https://t.me/sfiction_admin

Правообладателям — ссылка