Предисловие от автора:
В школьные и ранневузовские времена я очень много и бессистемно читала. Помню, как десять лет назад Галина Олеговна Бабкова посоветовала нашему второму курсу читать как можно больше разных книг, так как после окончания учёбы на это не будет хватать времени, а полученный в молодости багаж останется. Сейчас я понимаю, как сильно она была права: почитать что-то, не связанное с работой и научными интересами, для меня сродни роскоши. Так что моя подборка состоит из до крайности непохожихкниг, которые я прочитала до двадцати пяти лет и к которым сейчас возвращаюсь хотя бы мысленно.

Евгений Анисимов «Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII веке»

Эту монографию я впервые прочитала на третьем курсе и сразу поняла: хочу писать так же. До сих пор книги Анисимова для меня — образец работы с источниками и легкого для восприятия читателем научного письма. Особенности цитирования и построения текста буквально переносят в эпоху. Остаётся только не забывать о том, что у людей XVIII века была жизнь за пределами наказаний за «непригожие речи» и прочие политические анекдоты.

Себастьян Хафнер «История одного немца: частный человек против тысячелетнего рейха»

Настоящее имя автора — немецкого журналиста и историка — Раймунд Претцель (псевдоним былсоставлен из второго имени Баха и «Хаффнеровской» симфонии Моцарта). Жанр — или, говоря языком историков, видовую принадлежность — этого текста определить довольно сложно: это нечто среднее между воспоминаниями, романом и публицистикой. Находясь в 1939 г. в эмиграции в Англии, автор описывает жизнь в Германии с начала Первой мировой до прихода к власти Гитлера. Чтобы не навредить оставшимся на родине друзьям, он разными способами их маскирует: например, возлюбленная Хафнера превращается в двух разных девушек. В итоге читатель наблюдает за обществом, стремящимся от одной катастрофы к другой, глазами не столько конкретного автора, сколько типичного молодого интеллигента. И текст от первой до последней страницы увлекает, заставляет сопереживать, а местами вызывает чувство узнавания.

Лев Толстой «Анна Каренина»

Писать в книжной подборке о классике как-то даже неловко, но я, будучи поклонницей Толстого, не смогла от этого отказаться. Я не отношусь к людям, любящим перечитывать книги, но «Анна Каренина» стала для меня исключением. Каждый из её героев вызывал и вызывает у меня сильнейшие эмоции: от раздражения, как Анна или Стива Облонский, до нежной любви, как Константин Левин с его духовными исканиями. А ещё этот роман, как мне кажется, не в меньшей степени «энциклопедия русской жизни», чем «Евгений Онегин».

Майя Кучерская «Бог дождя»

Когда-то прочесть эту книгу меня — крайне редко обращающуюся к современной литературе — заставила аннотация, в которой говорилось о том, что это «история запретной любви прихожанки к своему духовнику». Подобный сюжет наверняка многим знаком по «Поющим в терновнике» Колин Маккалоу. Однако роман Кучерской нельзя назвать простым перенесением этого тропа на православную почву хотя бы из-за сюжетных поворотов и тех выборов, которые делают герои. Особенно ценным в этой книге для меня как верующего человека стало очень бережное и при этом реалистичное изображение церковной жизни. Мало какая книга вызывала у меня столь сильный эффект узнавания и подобное понимание героев. Это при том, что действие происходит в Москве 1980-х и в этом смысле роман представляет собой чудесный памяник эпохе.

Иоанна Хмелевская «Что сказал покойник»

Честно признаться, моё guilty pleasure (с англ. «постыдное удовольствие») — это детективы. В последние годы, чтобы расслабиться, я читаю главным образом Агату Кристи. А книги польской писательницы Иоанны Хмелевской (она же архитектор Ирена Барбара Кун) стали для меня настоящим открытием в этом жанре. «Что сказал покойник», на мой крайне субъективный взгляд, — лучшая из них (кстати, экранизированная). Это одновременно детективный, приключенческий и юмористический роман, в котором каждая их трёх сторон одинаково сильна. В общем это та книга, которая может спасти в самые тоскливые дни.

— Для начала расскажите о себе. Где вы учились? Я так понимаю, это отделение истории искусства в МГУ?

— Да, всё верно. Причём не в прошедшем, а в настоящем времени: я до сих пор учусь в МГУ на историческом факультете, на отделении истории искусства, и сейчас планирую поступать в аспирантуру. Это моё единственное образование — от бакалавриата до магистратуры, всё в МГУ, на истфаке, на истории искусства. Если уточнять, то это кафедра истории отечественного искусства. Арт-критике специально я нигде не училась, но мой научный руководитель — Сергей Хачатуров— сам арт-критик с 1990-х годов, и он дал мне очень многое, в том числе в этой сфере. Поэтому можно сказать, что моё искусствоведческое и критическое образование — это единый и неделимый процесс.

— А можете подробнее рассказать о ваших исследованиях? Вы ведь планируете диссертацию?

— Да. Моё исследование, на первый взгляд, далеко от современного искусства, но это не совсем так. Я занимаюсь XVIII – XIX  веком — это Новое время, можно сказать начало современности. Основная задача моего исследования — показать, что логические и методологические принципы искусства XVIII века могут быть вполне современными. Например, концептуальное искусство. В самом простом определении — это искусство рефлексирующее, критически осмысляющее само себя: свой контекст, институциональную среду, место в системе ценностей и миропонимания современного ему человека. Короче говоря, это метакомментарий. Я занимаюсь тем, что можно назвать «метаживописью» (или meta-painting — калька с английского, в русском языке термин пока не устоялся). Мне интересны произведения, которые рефлексируют роль искусства в культуре. По сути, это тот же принцип, что и в концептуализме, но в более раннюю эпоху и в других медиумах. Конечно концептуальное искусство справедливо связано с XX веком, с такими именами как Дюшан, Кошут и многие другие, но сама интенция критически осмыслять искусство в рамках пластического произведения. Интересны еще отдельные чисто пластические как раз идеи, бытовавшие в Новое время на уровне текста. Например в записях братьев Гонкуров есть ироничное замечание: мол, скоро художники будут изображать доску объявлений на фоне голубого неба. Это ведь почти описание работ Эрика Булатова. То есть образ уже существовал в воображении человека Нового времени. И вот меня как раз интересует такая методологическая и интеллектуальная континуальность.

— Вы работаете с отечественным материалом?

— Да, и это особенно интересно. В западноевропейском искусстве метаживопись уже исследована — например, у Виктора Стоикиты (его книга "Self-Image"). Обычно метаживопись изучают на материале фламандского искусства XVII века, итальянское попадает в фокус внимание, английский XVIII век... При этом существует стереотип, что русское искусство XVII–XIX веков вторично и менее качественно. Я считаю это абсолютно неверным. Оно очень самобытно и иногда даже более нестандартно, чем западноевропейское. Например, жанр «кабинетов любителей искусства» — интерьерная живопись с изображением комнат, увешанных картинами. В Европе это развитая традиция, а в России — единичные примеры. Но именно это даёт возможность увидеть иной подход. То же касается «обманок» (trompe-l'œil). Мне важно рассматривать российское искусство в европейском контексте, особенно после Петра I, но при этом учитывать его специфику и изучать как благодаря дистанции “нормативные” образцы иконографические и жанровые деформируются.

— Интересно. У нас на курсе говорили, что сцены античной истории были непонятны русскому зрителю, в картинах часто случались анахронизмы, например, «Владимир и Рогнеда».

— Это специфика “большой исторической картины” вообще, нормальная история для академической живопись. Работу о которой вы говорится написал Антон Лосенко, его, как и в целом искусство XVIII века, нужно буквально «читать»: цвет, поза, жест — всё имеет значение. Это связано с театром, с риторикой жестов. Все четко и партикулярно заверено, обозначено и выверено. Собственно как раз в античных одеждах появлялись герои отечественной истории. Ну и история и мифология античная была как раз образованному зрителю ясна. Отдельные мифологические сцены вошли даже в свод “Эмблематов и символов”.

— То есть за простотой стоит сложный контекст?

— Да. И, как ни странно, старое искусство понимать сложнее, чем современное. Человек приходит в музей и думает, что всё понял, потому что «видит женщину». Но это может быть аллегория, символ. Без знания эмблематики XVIII век не понять. Большинство зрителей этого не осознаёт. При этом интересны произведения, которые «работают» в разных эпохах. Ролан Барт уже давно написал: «автор умер» – настала пора со-творчества, интерпретации. Хороший интерпретатор видит в художнике собеседника, а не тщеславный художник в интерпретаторе – со-творца. Искусство — это открытая система интерпретаций. При этом когда занимаешься наукой понимаешь, что знание контекста создания работы – это базовое уважение к искусству и художнику.  Интерпретатор тоже не должен “перетягивать одеяло на себя”, филигранная интерпретация возможна только при наличии эрудиции и способности вчувствоваться в контекст. Так что баланс, баланс.

— Наверное, мы вообще плохо понимаем прошлое?

— Да, потому что мы даже видим иначе. Прям буквально. Например, развеска картин в том же XVIII веке была другой — шпалерной или ковровой. Это полностью меняет восприятие. Современная музейная экспозиция создаёт иллюзию «чистоты», которой раньше не было. Шпалерная развеска полностью меняет взгляд. Если вы были в кабинете мод и граций в Петергофе, вы понимаете, что это совершенно не то же самое, что экспозиция в Третьяковской галерее – а художник-то, Пьетро Ротари, один. В Петергофе это воспринимается как тотальная инсталляция — почти современная, с сильным эмоциональным эффектом. А люди раньше видели это именно так: без «воздуха» между работами, без музейной дистанции. Это очень важно — понимать, как именно зритель это воспринимал.

— Как вы пришли к современному искусству?

— Все было наоборот: я пришла к старому искусству через современное. Изначально я хотела заниматься концептуализмом, XX веком. Но мой научный руководитель Сергей ВалерьевичХачатуров предложил тему связанную с XVIII и XIX веком. Я согласилась, потому что хотела работать с ним. И только в процессе я полюбила этот период. Чего лукавить: в детстве меня больше впечатлил Tate Modern, чем классические музеи вроде Прадо или Национальной портретной галереи. Но со временем я втянулась и теперь не могу представить свою жизнь без “старого искусства”. Счастлива, что согласилась тогда на непривычную для себя тему. Думаю, это был один из самых главных выборов в моей жизни.

— Расскажите о Ваших первых критических опытах.

— Я хотела быть арт-критиком примерно с 15 лет. После статьи Бориса Гройса о московском концептуализме. Первая публикация была в 17 лет — на Colta.ru. Это была большая удача – легендарное издание. Редактор Надежда Плунгян очень меня поддержала и многому научила. Первая статья была о выставке «Уют и разум» в Музее Москвы. Я просто написала текст и отправила его — и всё закрутилось.Потом были «Диалог искусств», «Художественный журнал», «Артгид»…

— Что нужно сегодня студенту, чтобы стать критиком?

— Да если уж честно, ничего невозможного или даже невообразимо сложного: конкуренция небольшая, но важны эрудиция и умение писать одновременно быстро и качественно. Причем второе из этих двух качеств будто бы более редкое, есть много очень умных и талантливых людей, но им тяжело быстро и регулярно выдавать тексты по новым темам. Вообще на мой взгляд главное — писать интересно, с чувством и жаждой. Критика — это свободный жанр. Можно экспериментировать, шутить, нарушать правила, критический текст не должен выглядеть как школьное сочинение. Здесь можно экспериментировать, писать нестандартно, создавать почти художественные тексты. Это пространство свободы. В академическом тексте вы не можете позволить себе многое, а в арт-критике — можете. Главное — не превращать текст в пересказ пресс-релиза, критика — это же мнение. И важно понимать: писать придётся много и регулярно. Сейчас я пишу в среднем два текста в неделю, причём не всегда на темы, которые выбираю сама. Нужно уметь писать быстро и в срок. Иногда приходится писать о том, в чём вы не разбирались заранее. Например, моя первая статья в «Коммерсанте» была о фэшн-фотографе, и у меня был один день на подготовку, поэтому излишний перфекционизм здесь только помешает.

— Какие навыки важны?

— Широкая культурная база: литература, музыка, искусство. Важно наблюдение. Например, я стараюсь каждый день замечать что-то новое в привычных местах.

— Какие у вас планы?

— Хочу писать долго и хорошо. Сейчас ориентир — тексты Михаила Алленова о Викторе Пивоварове. Параллельно — статьи, лекции, диссертация. А вообще я хочу через 30 лет все ещё быть активно пишущим критиком — вот такая цель.

— Когда и как вы начали читать лекции?

— Примерно с 17 лет, а сейчас читаю регулярно. Я не пишу текст лекции полностью — работаю по презентации, импровизирую.

— Были ли запоминающиеся вопросы?

— Иногда бывают курьёзы. Например, на лекции о шпалерной развеске меня спросили: «Можно ли сделать много перформансов в одном помещении?» Можно всё. Можно и медведя научить курить. Вопрос — зачем.

— Что посоветует почитать интересующимся критикой?

— Михаил Алленов — книга о Викторе Пивоварове. Это “Длинные-длинные семь разговоров сентиментального путешественника, окрест длинной-длинной руки Виктора Пивоварова”. Она только что вышла, я сама её не до конца прочитала, но это филигранный стиль Алленова. Алленов и Пивоваров друг другу очень подходят на самом деле. Это образец высочайшего письма, великолепного письма, просто роскошного и очень тонкого и умного искусствоведческого тонкачества. Послесловие к «Прекрасной эпохе» Андрея Ковалёва люблю. Там, наверное, для тех, кто вообще впервые сталкивается с арт-миром, не будет понятно ничего, но это хороший стимул для того, чтобы начать изучать. Текст очень болезненный, грустный, сложный, но важный, очень важный. И еще текст Валентина Дьяконова про Кирилла Савельева в “Рихтере”, многие тексты Сергея Хачатурова.

Главной героиней нашей сегодняшней книжной подборки стала Елена Сергеевна Марей - кандидат исторических наук, доцент ШИН и специалист по поздней античности и истории Рима.

Предисловие от автора:

Я с детства люблю читать. Прежде всего, это очень интересно – как будто раскрываешь для себя новый мир. Я убеждена, что прочитанные книги, неважно, какого жанра или тематики, составляют значительную часть нашего жизненного опыта, дают нам ролевые модели, которым мы следуем в жизни.
Мой любимый жанр – «портрет на фоне эпохи», когда показано, как конкретные исторические события (великие и не очень) вторгаются в повседневную жизнь обычного человека и меняют ее. Это особенно ярко проявляется в моменты кризиса, которыми был так богат ХХ в., так что в основном этому периоду и будет посвящена эта подборка.

М. Митчелл. «Унесенные ветром»

Моя любимая книга и, кстати, любимый фильм. Кто-то может отмахнуться, сказав, что это – дамский роман, однако любовная линия там далеко не главное. Нельзя сказать, что эта книга про события Гражданской войны в США, хотя действие происходит именно в период и на фонеы Гражданской войны и Реставрации Юга. Кстати, рабовладельческий Юг там описан совершенно идиллически. Я считаю, что эта книга о том, как разрешить себе быть собой, когда все вокруг ждут, что ты будешь следовать определенному канону. Важно, что Скарлетт не бросает специально вызов чопорному обществу рабовладельческого Юга: она просто живет и поступает так, как считает нужным, и в этом секрет ее очарования. Другая героиня и антипод Скарлетт – Мелани Гамильтон – при милом и покладистом характере она тоже оказывается женщиной необыкновенной внутренней силы. Вообще, Мелани мне кажется гораздо интереснее Скарлетт.

А.И. Куприн. «Олеся», «Суламифь», «Гранатовый браслет».

Куприну удалось удивительно точно и вместе с тем деликатно и поэтично рассказать о любви и о многообразных ее проявлениях. В его рассказах мы читаем и о зарождении любовного чувства, и о счастье разделенной любви, и о любви трагической, когда влюбленные не могут быть вместе. Так или иначе любовь, короткая или длиной во всю жизнь, взаимная или нет, есть главное счастье и самое прекрасное событие в жизни героев Куприна.

У. Ширер. «Взлет и падение Третьего рейха»

Как немцы выбрали Гитлера? Как была запущена цепь событий, приведших в итоге к одной из самых страшных войн на земле?

Американский журналист Уильям Ширер работал корреспондентом в Берлине с 1934 г. по 1940 г. и мог непосредственно наблюдать приход к власти Гитлера и последовательную нацификацию немцев. Его внушительных размеров книга одновременно является как источником по истории становления нацистской идеологии и расширения движения, так и серьезное научное исследование, поскольку автор использовал дневники Йозефа Геббельса и другие захваченные у нацистов документы. Книга написана хорошим языком, перевод сделан качественно, так что читается быстро, несмотря на объем.

Институтки. Воспоминания воспитанниц институтов благородных девиц / Сост., подг. текста и коммент. В.М. Боковой, Л.Г. Сахаровой, вступ. статья А.Ф. Белоусова. (Любое издание)

В книгу вошли воспоминания пяти девушек, окончивших женские учебные заведения с середины XVIII до начала ХХ в. Можно проследить, как менялись методы преподавания для девиц, учебная программа и содержание отдельных дисциплин, отношения между учителями и ученицами. Наконец, интересно, как изменилось понимание цели женского образования, ведь институты благородных девиц создавались для подготовки будущих фрейлин. В этом смысле очень интересны воспоминания Е.Н. Водовозовой о том, как стала меняться школьная программа в пореформенную эпоху и какие споры при этом возникали.

М.А. Шолохов. «Тихий Дон»

Надеюсь, все читали это произведение в рамках школьной программы, но к нему полезно вернуться и перечитать уже на другом жизненном этапе. Эта книга о сложности выбора в переломный период истории и уже поэтому она интересна. Кроме того, мне очень нравится стиль автора. Роман весьма натуралистичный: так и чувствуется запах травы, парного молока, лошади в стойле, так и хочется согреться под теплым южным солнцем.

И.Г. Эренбург. «Люди, годы, жизнь.»

Илья Эренбург – человек сложный и неоднозначный. В юности увлекся революционными идеями, работал в большевистском подполье, был дружен с Бухариным. Тем не менее Октябрьской революции он не принял, долгое время был в эмиграции, с 1930-ых гг. изменил свое отношение к советскому строю и стал его активным апологетом и пропагандистом (кстати, небесталанным). До начала II Мировой войны работал зарубежным корреспондентом газеты «Известия» и жил за границей, во время войны был фронтовым корреспондентом.

Воспоминания Эренбурга субъективны, как и все мемуары. Кроме того, в советское время даже во время «оттепели» в публиковавшихся материалах нельзя было писать обо всем совершенно открыто (и поэтому из печатного варианта исключили главу о Н. Бухарине). Ценность воспоминаний Эренбурга в том, что он был знаком со знаменитыми писателями, поэтами, художниками и политиками, и каждому нашлось место на страницах его воспоминаний. Эренбург был всегда в гуще событий. Так что, пусть и тенденциозные, пусть и с «фигурами умолчания», но его воспоминания являются одним из ценнейших и подробнейших источников по истории ХХ в.

По своим научным интересам я египтолог, с уклоном в историю эллинистического Египта и в изучение того, как знание египтянами I тыс. до н. э. и первых веков н. э. прошлого своей страны отразилось в античной традиции. Но если говорить о моих интересах вне этих тем, то прежде всего они касаются новой и новейшей истории. Думаю, история средневековья (как европейского, так и российского или восточного) требует слишком серьезных знаний и погружения в этот предмет, чтобы читать посвященные ей книги просто «для отдыха» или «для общего развития». А новое время тесно связано с нашей современностью, она его во многом продолжает. Кроме того, я интересуюсь историей изучения древности в нашей стране в ХХ веке, а для этого, конечно, нужно знать советскую историю. Поэтому книги, о которых я хочу рассказать, посвящены этим эпохам.

1. Тарле Е.В. Европа в эпоху империализма (разные издания)

Автор этой книги известен своими исследованиями истории Французской революции и наполеоновского времени, прежде всего знаменитой биографией Наполеона Бонапарта, но он занимался и историей нового времени в целом. Книга, о которой я говорю, - очерк истории стран Европы и США в период 1871-1919 гг., то есть начиная с франко-прусской войны и заканчивая Версальским миром, подведшим итог Первой мировой войне. Она написана по горячим следам – в 1927 г., когда многие описанные в ней события были еще живы в памяти, но при этом дает им исключительно умную общую оценку, какая редко исходит от современника. Книга эта, на мой взгляд, не устарела и замечательна своей многоаспектностью, позволяющей считать ее образцом комплексного исследования: Тарле, с одной стороны, прекрасно понимает значение в истории больших процессов в экономике и идеологии (например, становления европейской социал-демократии), а с другой – замечательно выявляет роль в истории конкретных людей. Пожалуй, главный антигерой этой книги – виновник мировой войны и падения собственной монархии германский император Вильгельм II, обрисованный на ее страницах, как говорится, «как живой» («Что он непременно убежит, когда налицо будет возможность опасности, - это как-то твердо знали все, и друзья и враги, и его бегство в ночь с 9 на 10 ноября 1918 г. никого не изумило»). Этот объемный и серьезный и по замыслу и по исполнению исторический очерк читается на одном дыхании.

2. Симонов К.М. Глазами человека моего поколения. М., 1988 (и переиздания).

Имя Константина Симонова известно (надеюсь, что и поколению 2000-х тоже) прежде всего по его трилогии о Великой Отечественной войне («Живые и мертвые», «Солдатами не рождаются», «Последнее лето»), на страницы которой он «привел» Сталина только один раз (во второй книге; сделать это еще раз в третьей книге ему отсоветовал Твардовский). Однако сам Симонов со Сталиным встречался неоднократно. Написав в 1941 г., в 26 лет, знаменитое стихотворение «Жди меня», которое помнили наизусть и на фронте и в тылу, он стал одним из самых известных писателей и после войны занял видное место в руководстве советской литературой. Его воспоминания, написанные в конце жизни и сначала не рассчитанные на публикацию, рассказывают о встречах со Сталиным, на которых обсуждались вопросы культурной политики в послевоенное время. Симонов дает яркий и важный для него лично портрет Сталина и показывает, как его мнения, порой чисто случайные и субъективные, сказывались на творчестве писателей (прежде всего самого Симонова) и нередко на их судьбе. Книга очень важна для понимания того, что происходило в СССР во второй половине 1940-х и в начале 1950-х гг., в том числе в тяжелый и жуткий период последнего года жизни Сталина. Кроме того, обычно вместе с этими воспоминаниями Симонова публикуется его сборник «Сталин и война» - подборка записей бесед писателя с маршалами Коневым, Василевским, адмиралом Исаковым о роли Сталина в ведении Великой Отечественной войны.

3. Бикс Г. Хирохито и создание современной Японии. М., 2002.

Среди отечественных египтологов по-своему популярно сопоставление цивилизаций древнего Египта и Японии. В самом деле, важнейшим основанием японской государственности с глубокой древности было представление об императоре (тэнно) как о совершителе ритуала, обеспечивающим тем самым взаимодействие людей с богами, благополучие и стабильность земного мира. Как и в Египте, император, в силу своей ритуальной функции, считался божеством. При этом с 1868 г., когда император Мэйдзи стал реально править, и до поражения во Второй мировой войне эта ритуальная функция императора совпадала с его ролью главы государства, без санкции которого нельзя было принять ни одно значимое решение. Книга Г. Бикса об императоре Хирохито – современнике широкой экспансии Японии в 1930-е гг. и ее участия во Второй мировой войне в 1941-1945 гг. - написана на обширном материале японских источников, включая свидетельства самого императора. В ней интересно многое, но для исследователя архаики, пожалуй, особенно примечательно восприятие самим монархом и его окружением его роли в ритуале и божественного статуса. Оказывается, Хирохито раздражался, когда ему лишний раз напоминали, что он «живой бог»: как он говорил, «тело мое ничем не отличается от тела обычного человека». А уже после капитуляции в письме сыну он сказал, что, продолжив войну, Япония рисковала бы потерять «три императорские регалии», нужных для контакта с богами, - и тогда, в отсутствие ритуала, мир пришел бы в хаос. Вместе с тем власть правителя-ритуалиста имела границы, зависевшие от его окружения, даже несмотря на то, что оно признавало его божественность. Картина, отраженная в источниках этой книги и притом выраженная в современных понятиях, невольно приходит на память, когда читаешь египетские царские тексты (особенно «Поучение царю Мерикара»).

4. Уильямс Ч. Аденауэр: Отец новой Германии. М., 2002.

В Западной (а теперь, наверное, и в Восточной) Германии вряд ли найдется сколько-нибудь значимый город, в котором не было бы Adenauerstraße; во многих городах есть памятники Конраду Аденауэру - первому канцлеру Федеративной республики, усилиями которого после катастрофы Второй мировой войны было создано государство, отличавшееся не только от Третьего рейха, но и от кайзеровской Германии и Веймарской республики. Любопытно, что книга Ч. Уильямса была встречена многими критически, как «мыльная опера на документальном материале», фактически направленная против ее героя. Думаю, это несправедливо, поскольку автор не затушевывает ни одной из действительно больших заслуг Конрада Аденауэра как многолетнего бургомистра Кёльна и федерального канцлера. Эта книга, как и упомянутый мной труд Тарле, служит интересной иллюстрацией на тему роли личности в истории. Оказывается, можно обладать многими слабостями и скверным характером, быть манипулятором в отношениях с людьми, не пренебрегать выгодами своего положения для обеспечения собственного благополучия, мелочно торговаться со строителями собственного дома - и при этом иметь твердые (весьма консервативные!) убеждения, оказаться «в нужное время в нужном месте» и сыграть на этом месте исключительно важную роль, обеспечив своей стране восстановление и даже определенную самостоятельность по отношению к державам-победительницам и заложив основы ненационалистической правой политики, и сегодня остающейся одним из полюсов государственной жизни Германии.

5. Hicks, Lady Pamela. Daughter of Empire. My Life as Mountbatten. L., 2012.

Всегда интересно познакомиться с восприятием больших событий юным человеком. Автор этой книги, доступной на сайте archive.org и разных файлообменниках, не историк и не писатель, а светская дама, родившаяся в 1929 г. в одной из самых знаменитых семей Англии. Ее девичье имя – Памела Маунтбэттен, она была дочерью лорда Луиса и леди Эдвины Маунтбэттен, а ее кузеном был принц Филипп, супруг королевы Великобритании. Это может напомнить антураж сериала «Корона», однако книга много серьезнее. В отрочестве Памела была свидетельницей Второй мировой войны, в которой ее отец был одним из британских командующих: во время битвы за Англию она пережила своеобразную «элитарную» эвакуацию в США, а в последние военные годы была на родине. Однако самый интересный сюжет книги - ее жизнь в Индии в возрасте 18-19 лет, в 1947-1948 гг., когда ее отец был последним вице-королем Индии и первым генерал-губернатором доминиона Индийский Союз. Именно лорд Маунтбэттен разрабатывал план раздела Британской Индии на два государства – трагическую операцию, обернувшуюся огромными жертвами. Тогда одним из самых близких семье Памелы людей стал Джавахарлал Неру – незаурядный и исключительно бескорыстный человек, ставший во главе независимой Индии, друг не только матери Памелы, но и ее самой. О горестных событиях, которые она видела в Индии, он написал ей слова, по-видимому, вообще отражающие его отношение к жизни: If we want experience, depth and an understanding of life’s infinite phases we have to suffer shock and sorrow and then, if we are strong enough to rise above them, life is a curious bittersweet affair. О разделении Индии и его «действующих лицах» написано много, но эта книга добавляет к его картине новые черты.

Пожалуй, сегодня самым необычным форматом взаимодействия между молодыми учеными на Старой Басманной стало «Методологическое ателье» — своеобразный семинар, основной целью которого является помощь исследователям в создании качественных статей. Мы поговорили с аспирантом НИУ ВШЭ, молодым преподавателем и просто замечательным человеком — Александром Юрьевичем Юрским, и расспросили его об этом проекте.

Когда и как родилась идея сделать «Ателье»?

Идея «Методологического ателье» зародилась, если мне не изменяет память, в первой половине 2024 года, когда у нас на 2-м курсе магистратуры проходил НИС с Галиной Анатольевной Орловой — мы тогда много времени уделяли разным методологическим оптикам и подходам, записывали интервью и пытались делать их аналитические расшифровки, и все понимали, что этот мир методологии — просто огромен, и что всем очень нужно какое-то пространство, где можно было бы поговорить о ней в отношении к собственным текстам, так как лучший способ разобраться — это применить к тому, чем занимаешься сам. Главным вдохновителем и двигателем всего была сама Галина Анатольевна! Идея долго витала в воздухе, пока летом того же года, кажется, как раз в августе, когда было общее собрание преподавателей ШИН, мы наконец-то решили дать этому старт, и 5 октября у нас и состоялась первая встреча по обсуждению идей Мишеля Фуко и русских колодников XVIII века.

Были ли у вас какие-то референсы или прототипы — академические, художественные, образовательные?

Мне кажется, что самый большой референс тут — это так называемые домашние семинары Галины Анатольевны, которые также проходили время от времени в зуме. Иногда это были чужие тексты — а иногда тексты участников семинаров. Ну и, конечно, во всем этом есть большая игра слов, что вызывает особый задор, как в нашем слогане — «раскрой теории»! Ведь использование метафор, на самом деле, это тоже аналитическая процедура, которую мы часто совершаем не задумываясь, а это выстраивает наше отношение к тому, о чем мы говорим!

Чем «Ателье» отличается от других форматов семинаров или научных сообществ?

Мне кажется, что мы отличаемся двумя вещами: во-первых, основным направлением работы с текстом — мы именно что методологическое ателье, то есть пытаемся найти нужный теоретический и методологический инструментарий, который позволит лучше понять тему и донести основную мысль автора; во-вторых, большой открытостью и взаимностью происходящего, а также сочетанием академичности и дружеского разговора. Тут ведь на самом деле нужна некоторая смелость, чтобы вот так дать всем «на раскрой», как мы говорим, свой текст, и быть готовым отвечать на критику и замечания. Без обоюдного доверия и интереса — тут мало что будет полезного!

Кто стоял у истоков проекта, как формировалась команда? Есть ли ядро постоянных участников или состав постоянно меняется?

Сейчас можно сказать, что у нас есть ядро организаторов — это четверо человек: Галина Анатольевна Орлова, Сергей Викторович Польской, Кира Андреевна Ильина и ваш покорный слуга. Вместе с тем у нас есть и группа довольно постоянных активных участников, так что прибавьте где-то еще 6–8+ человек (и мы растем!). Поначалу это в основном были аспиранты и магистранты, но потихоньку к нам стали приходить и бакалавры, что не может не радовать! И также радует, что у нас в участниках не только историки (хотя их, конечно, и большинство), но приходят и другие гуманитарии — культурологи, филологи, лингвисты! Конечно, есть те, кто активно участвует в обсуждении, и те, кто просто слушают, часто все зависит, конечно, от темы и текста. Бывает, кто-то специально приходит на конкретную тему, так как она им близка, и они чувствуют, что им есть что сказать и чем поделиться. Бывает, что и не хватает никаких стульев! :)

Как проходят сеансы «Ателье»? Что там обычно происходит? 

Собираемся всегда в одно и то же время — по субботам, в 17:00, хотя стабильных промежутков пока не выработалось — обычно где-то раз в три-четыре недели.
За недели полторы-две в чате вывешивается текст и запрос от автора; где-то к началу недели (скажем, в понедельник или вторник) я стараюсь распечатать и развесить по нашему корпусу афиши с qr-кодом на все материалы. Уже на самой встрече все идет следующим образом: сначала автор где-то за 10–15 минут рассказывает о своем тексте, что-то уточняет и так далее; дальше обсуждения строится «кругами» — их у нас три — вопросы, критика, предложения. В круге первом участники задают уточняющие вопросы, пытаются переспросить о «темных местах» текста и так далее; на втором — делаются замечания — что показалось неубедительным, где обнаружились какие-то нестыковки и прочее. Этот круг обычно получается самым долгим и бурным в обсуждении — тут автору приходится защищаться! Сам прошел через такое — это бывает сильно непросто! Особенно когда тебя критикуют более опытные коллеги, а ты просто не дочитал какой-то текст или неверно его понял. Третий круг, предложений, нацелен на советы — чего тексту не хватает и где это взять, как его переструктурировать или даже разбить на несколько отдельных сюжетов, вовсе отказаться от выбранной методологии и взять какую-то иную теоретическую рамку и так далее. А заканчивается все чаепитием и неформальными разговорами дальше о тексте и не только!

Что бы вы хотели, чтобы участники уносили с собой после семинаров?

Первое и главное — это, конечно, драйв, желание работать с этим текстом дальше! Хочется верить, что так оно часто и получается — ведь на самом деле не так часто нам удается обсудить собственные тексты с кем-то, кроме как с нашим научным руководителем, а ведь глаз замыливается… И, конечно же, сам подход к методологии — что она твой друг, она не должна быть ритуальной ссылкой на мэтров и классические рамочные теории на первой странице, о которых можно дальше забыть, но должна работать на твой текст, ведь в конечном итоге этот текст пишется для читателя, а правильно подобранная методология как раз и позволяет совместить академичность и прозрачность — понятность основной идеи с соответствием аргументации научным конвенциям и правилам. Думать о методологии часто непросто, но стоит с этим разобраться, и она станет огромным подспорьем, чтобы сформулировать проблему текста и донести ее до читателя, ведь для этого все и делается! 

 
Ваш проект существует целый год! Как вы оцениваете успешность проекта, довольны ли вы результатом?

С начала работы нашего «Ателье» мы смогли провести 11 сеансов, 9 — в первом сезоне, и уже 2 встречи прошли с начала этого академического года. Мне кажется, что это отличный темп! Учитывая, как мы все вкладываемся в эти обсуждения — получайся оно чаще, это бы скорее влияло на качество дискуссий. Но, кроме того, той же командой организаторов мы помимо прочего устроили еще две конференции — «Право на космос» — в апреле, и недавно прошедшую Конференцию «Post originalem», которые органично вписываются в то, чем мы занимаемся в «Ателье». Так что считаю, что мы идем на крейсерской скорости! Академические циклы — они длинные, мы еще увидим последствия обсуждения текстов на ателье в виде публикаций!