Эта книга посвящается моим самым странным друзьям – голосам у меня в голове.

И моей жене, которая со всеми нами живет.

* * *

С одной стороны, это уморительно смешная комедия. С другой – история о людях, которые страдают и не знают, что делать со своей болью… Бакман словно говорит читателю: не тебе одному, приятель, пришлось в жизни несладко.

Svenska Dagbladet

Это история о природе человека, об отношениях между людьми, о человеческой доброте… рассказанная «бакмановской прозой» – такой необычной, изящной и трогательной.

Canadian Living

Бакман относится к людским изъянам с пониманием и сочувствием. Он снова напоминает нам, что человек всегда лучше, чем сумма его недостатков.

BookPage

Глава 1

Ограбление банка. Захват заложников. Выстрел. На лестничной клетке – толпа полицейских, которые собираются брать штурмом квартиру. На месте заложников мог оказаться кто угодно, это гораздо проще, чем можно подумать. Все, что для этого нужно, – одна по-настоящему плохая идея.

Это история обо всем на свете, но главным образом – об идиотах. Идиотом, скажем прямо, можно назвать любого, вот только не стоит забывать: быть человеком – дело вообще трудное до безумия. Особенно если рядом с тобой люди, перед которыми ты пытаешься выглядеть хорошим.

В наше время человеку то и дело приходится отвечать самым разным ожиданиям. Нужно иметь работу, крышу над головой, платить налоги, следить за тем, чтобы на тебе всегда были чистые трусы, помнить пароль от своего чертова вайфая. Многим из нас так никогда и не удается упорядочить этот хаос, а жизнь идет своим чередом, земля вращается в космосе со скоростью два миллиона километров в час, и мы трясемся на ней от страха, словно потерявшиеся носки. Сердце становится как мокрое мыло – стоит на секунду расслабиться, и оно вылетает из рук, несется вперед, влюбляется и разбивается на куски. С этим ничего не поделаешь. Мы учимся притворяться, постоянно, на работе, в семье, с детьми и во всем остальном. Мы притворяемся образованными, нормальными, понимающими выражения «процентные ставки по кредитам» и «темпы инфляции». Делаем вид, что знаем толк в сексе. На самом деле с сексом у нас примерно такие же отношения, как с USB-разъемом, в который попадаешь примерно с четвертой попытки. (Не входит; другим концом; опять не так; ну, НАКОНЕЦ-ТО!) Мы строим из себя хороших родителей, но в действительности способны лишь обеспечить детям еду, одежду и отчитать их за то, что они жуют найденную на полу жвачку. Когда-то мы попробовали держать в аквариуме экзотических рыбок – так они все сдохли. В сущности, мы знаем о детях не больше, чем об аквариумных рыбках, и ответственность за их жизни приводит нас в ужас каждое утро. У нас нет никакого плана, мы пытаемся хоть как-то пережить этот день, потому что завтра наступит новый.

Иногда нам становится больно, невыносимо больно, потому что мы чувствуем себя чужими в собственной коже. Мы впадаем в панику при мысли о неоплаченных счетах, о том, что взрослые – это мы; а мы до сих пор не научились ими быть, поскольку попытку быть взрослым ничего не стоит провалить.

Потому что все мы кого-то любим, а тот, кто любит, пережил много бессонных ночей, раздумывая, где взять силы, чтобы остаться человеком. Иногда для этого мы совершаем поступки, которые впоследствии кажутся нам странными и непонятными, но в тот момент представляются единственным выходом.

Одна-единственная плохая, по-настоящему плохая идея. Вот и все, что нужно.

К примеру, однажды утром человек тридцати девяти лет выходит из дома с пистолетом в руке – каким же надо быть идиотом? Но это станет понятно только потом. Все обернулось той самой историей с захватом заложников, хотя человек ничего такого не планировал. Вернее, планы-то были, вот только заложники в них не входили. Человек планировал ограбить банк. Но что-то пошло не так, и все покатилось к чертовой матери – при ограблении банков такое случается. Тридцатидевятилетнему человеку пришлось бежать, хотя плана побега у него на тот момент не было, – не зря говорила мама: «Раз башка не варит, шевели ногами», – когда в детстве человек забывал принести из кухни лед и ломтики лимона и вынужден был бежать обратно. (Здесь стоит добавить, что мать нашего грабителя была насквозь проспиртована джином с тоником, и по этой причине, когда она почила в бозе, кремировать ее не решились, испугавшись возможного взрыва в крематории.) Так вот, когда после ограбления банка (который так и не удалось ограбить) на место преступления прибыла полиция, грабитель со всех ног бросился на улицу, а затем юркнул в первую попавшуюся дверь. Пожалуй, это недостаточная причина, чтобы назвать его идиотом, но… сами понимаете. Разумным решением это не назовешь. Дверь эта вела в подъезд, а других выходов из подъезда не было, поэтому грабителю не оставалось ничего другого, как побежать по лестнице наверх.

Не будем упускать тот факт, что физические возможности тридцатидевятилетнего грабителя полностью соответствовали этому возрасту. Не как у тех столичных жителей, которые, чтобы справиться с кризисом среднего возраста, покупают модные дорогостоящие велосипедные трико и купальные шапочки, и заполняют черные дыры в душе своими красивыми картинками в Инстаграме. Нет, наш грабитель был не из таких. Он относился к той категории тридцатидевятилетних, которые ежедневно потребляют сыр и глютены в количествах, которые с медицинской точки зрения были не столько диетой, сколько криком о помощи. Так что, добравшись до верхнего этажа, грабитель чувствовал, что все железы его организма работают на пределе, и пыхтел так, будто стоял у порога такого клуба, куда не зайдешь, не назвав в дверное окошко секретный пароль. Шансы спастись были, мягко говоря, ничтожными.

Но, оглянувшись, грабитель обнаружил открытой дверь одной из квартир. Эту квартиру выставили на продажу, и как раз проходил ее показ риелтором. И вот в нее врывается запыхавшийся грабитель с пистолетом на взводе, и начинается пресловутая драма с захватом заложников.

А дальше все как полагается: здание окружает полиция, приезжают журналисты с телеканалов и ведут репортажи с места событий. На все про все уходит несколько часов. Наконец грабитель сдается. А какой еще у него выбор? Восемь заложников – семь покупателей и один риелтор – выходят на свободу. Через несколько минут полицейские берут квартиру штурмом. Но она пуста.

Куда подевался грабитель, неизвестно.

Собственно говоря, это все, что вам нужно знать на данный момент. А теперь начинаем историю.

Глава 2

Десять лет назад на мосту стоял человек. Впрочем, наша история – не о нем. Так что о нем сейчас постарайтесь не думать. У вас, конечно же, это не получится. Это все равно что сказать «не думайте о печеньках» – тогда вам о печеньках ни за что не забыть. Так что лучше не думайте о печеньках!

Все, что вам нужно знать, – это то, что десять лет назад один человек стоял на мосту. Точнее, на парапете, высоко над водой, в конце своего жизненного пути. Постарайтесь сейчас о нем не думать. Вспомните что-то приятное.

Думайте о печеньках.

Глава 3

Дело было в одном маленьком городке накануне Нового года. В комнате для допросов сидели полицейский и женщина-риелтор: полицейскому на вид лет двадцать, хотя на самом деле, возможно, и больше, а риелтору – лет сорок с хвостиком, хотя, возможно, на самом деле моложе. Полицейскому была маловата его форма, риелтору – великоват ее пиджак. Риелтору явно хотелось находиться где-то в другом месте. Через четверть часа полицейскому тоже захотелось, чтобы риелтор находилась где-то еще. Риелтор нервно улыбнулась и раскрыла рот, чтобы что-то сказать. Полицейский вдохнул и выдохнул так, будто не решил для себя, то ли ему не хватает воздуха, то ли он хочет высморкаться.

– Просто ответьте на мой вопрос, – сказал он.

Энергично кивнув, риелтор выпалила:

– Респект!

– Я просил ответить на мой вопрос! – повторил полицейский с выражением лица, какое бывает у человека, разочаровавшегося в жизни еще в самом детстве и пребывающего в таком состоянии по сей день.

– Вы спросили, как называется агентство, в котором я работаю! – неуклонно продолжала риелтор, барабаня пальцами по столу таким образом, который вызывал у полицейского желание запустить в риелтора каким-нибудь предметом с острыми углами.

– Я не спрашивал, как называется ваше агентство. Я задал вопрос о злоумышленнике, который удерживал вас в заложниках вместе с…

– «Респект», понимаете?! Потому что наши клиенты нуждаются в уважении. С этим не поспоришь. Поэтому, когда мне звонят, я всегда отвечаю: «Добрый день, вы позвонили в агентство недвижимости «Респект»! Мы уважаем ваше решение».

Риелтор только что перенесла серьезную психологическую травму, ей угрожали пистолетом и держали в заложниках, от этого кто угодно слетит с катушек и будет нести всякую чушь. Полицейский постарался набраться терпения. Он закрыл глаза и надавил большими пальцами на веки с такой силой, словно это были кнопки, которые надо удерживать в нажатом положении десять секунд, чтобы вернуть действительность к заводским настройкам.

– Хорошо… А теперь я задам несколько вопросов о квартире и злоумышленнике, – простонал полицейский.

У него тоже выдался тяжелый день. Участок у них, конечно, маленький, ресурсы – скромные, но компетенция – на самом высоком уровне. Это он сразу после ситуации с захватом заложников тщетно пытался объяснить по телефону начальнику начальника своего начальника. Начальник намеревался направить следственную группу из Стокгольма, чтобы дело передали ей. Начальник делал ударение не на «следственной группе», а на слове «Стокгольм», будто волшебная суперсила может прибыть только из столицы. Да это, черт побери, диагноз, подумал полицейский. Он сильнее надавил на веки. Это последний шанс доказать начальству, что он способен и сам во всем разобраться, но разве с такими свидетелями что-то докажешь?

– Окидоки, – прощебетала риелтор, словно в шведском языке есть такое слово.

Полицейский заглянул в свои записи.

– Странное время вы выбрали для показа. За день до Нового года.

Риелтор усмехнулась, покачав головой:

– Для агентства «Респект» плохих дней не существует.

Полицейский сделал несколько интенсивных вдохов и выдохов.

– Понятно. Продолжим разговор. Какой была ваша первая реакция при виде злоумы…

– Вы же сказали, что сначала будете спрашивать о квартире. Вы так и сказали: «о квартире и злоумышленнике». Вот я и подумала, что сначала…

– Ладно! – прорычал полицейский.

– Ладно! – прощебетала риелтор.

– Поговорим о квартире. Вы хорошо знакомы с ее планировкой?

– Разумеется, я же риелтор! – воскликнула риелтор, поборов желание добавить «…агентства недвижимости «Респект», потому что мы уважаем своих клиентов», поскольку полицейский явно жалел о том, что вычислить по пуле его табельное оружие не составит труда.

– Опишите ее, пожалуйста.

Риелтор просияла:

– Квартира мечты! Уникальная возможность приобрести эксклюзивное жилье в спокойном районе, но вместе с тем неподалеку от самого сердца города. Открытая планировка! Оптимальная освещенность!

На этой фразе полицейский ее перебил:

– Я имею в виду, есть ли в квартире чулан, подсобные помещения, которые не бросаются в глаза, – что-то в этом роде…

– Вам не нравится открытая планировка? Вам нравятся стены? Что ж, в этом нет ничего плохого! – попыталась подбодрить его риелтор, хотя в ее голосе слышалось разочарование: стены любят только крайне ограниченные люди.

– Может быть, в квартире есть гардеробы, которые не…

– А я уже говорила про освещенность?

– Да.

– Исследования подтверждают, что свет делает человека счастливее! Вам это известно?

Полицейскому явно не хотелось, чтобы его счастье зависело от освещенности. Некоторые предпочитают сами определять меру счастья в собственной жизни.

– Давайте по существу.

– Окидоки!

– Есть ли в квартире скрытые помещения, не обозначенные в плане?

– А район просто создан для семьи с ребенком!

– Какое отношение это имеет к делу?

– Я просто хотела добавить штрих к картине. Респект во всем. Это место – просто рай для детей! Впрочем, конечно… если не считать сегодняшнего происшествия. Так вот, не считая этого: район приспособлен для жизни с детьми! А дети, они такие, сами знаете, они обожают полицейские автомобили!

Риелтор задорно взмахнула рукой и изобразила голосом полицейскую сирену.

– Больше похоже на мелодию из фургона с мороженым.

– Ну, вы меня поняли.

– Я бы попросил вас просто отвечать на вопросы.

– Извините. Так о чем это мы?

– Каков точный размер квартиры?

Риелтор растерянно улыбнулась:

– А вы разве не хотите спросить о грабителе? Я думала, мы поговорим про ограбление.

Полицейский напрягся так, словно мог дышать только ногтями на пальцах ног.

– Да-да. Конечно. Расскажите о злоумышленнике. Какова была ваша первая реакция на…

Риелтор рьяно перебила:

– Грабитель? Точно! Он ворвался в квартиру прямо посреди показа и стал целиться в нас пистолетом! Знаете почему?

– Нет.

– Открытая планировка! Иначе он не смог бы целиться во всех одновременно!

Полицейский помассировал брови.

– Хорошо, давайте попробуем так: есть ли в квартире места, где можно спрятаться?

Риелтор заморгала так медленно, будто только что научилась это делать, и отрабатывала новый навык.

– Места, где можно спрятаться?

Запрокинув голову, полицейский решительно уставился в потолок. Говорила ему мама, что полицейские – это мальчики, которые так и не смогли придумать себе новые мечты. Всех мальчиков в детстве спрашивают: «Кем ты хочешь стать?» – и в какой-то момент почти все отвечают: «Полицейским!» – хотя у большинства из них позднее появляются более интересные планы. На мгновение ему захотелось, чтобы подобные планы в свое время тоже созрели в его голове – возможно, тогда его жизнь стала бы проще, может быть, он даже обзавелся семьей. Надо сказать, мама всегда им гордилась, она никогда не критиковала его выбор. Мама была пастором и понимала, что не все профессии – только способ зарабатывать деньги. А вот папа всегда был против того, чтобы сын носил форму. Похоже, это до сих пор тяжелым грузом лежало на сердце молодого полицейского; он поднял усталый взгляд на риелтора:

– Да. Именно это я и хотел сказать. Мы предполагаем, что злоумышленник остался в квартире.

Глава 4

А дело было так. Грабитель согласился отпустить заложников – и риелтора, и покупателей. Когда они выходили, на лестнице стоял полицейский. Дверь за заложниками захлопнулась, и те со спокойной душой двинулись вниз по лестнице и вышли на улицу, где их ждали полицейские автомобили. Дежуривший у двери полицейский дождался, пока наверх поднимутся его коллеги. Переговорщик позвонил грабителю. После чего полицейские взломали дверь и обнаружили, что квартира пуста. Дверь на балкон и все окна оказались закрыты, а других путей к отступлению не было.

И тут, блин, не надо приезжать аж из самого Стокгольма, чтобы сообразить: либо злоумышленнику помог скрыться кто-то из заложников, либо он остался в квартире.

Глава 5

Так вот. Человек стоял на мосту. Теперь вы можете об этом подумать.

Он написал письмо и отправил его по почте, отвел детей в школу, забрался на парапет и стоял там, глядя вниз. Спустя десять лет незадачливый грабитель возьмет восьмерых человек в заложники во время показа квартиры. С парапета был виден балкон той самой квартиры.

Все это, понятное дело, не имеет к вам никакого отношения. Но тут такой момент. Ведь вы – обычный, хороший человек. Вот что бы вы сделали, увидев человека, стоящего на парапете? Подобрать нужные слова тут очень трудно, с этим не поспоришь. Но вы бы постарались любой ценой удержать его от прыжка. Пусть вы о нем ничего не знаете, но где-то глубоко, на уровне инстинкта в нас заложено стремление предотвратить попытку самоубийства.

Вы попытались бы заговорить с ним, завоевать его доверие, не позволить ему спрыгнуть. Ведь и у вас в глубине души живет тревога, и у вас случались дни, когда боль поселялась в таком месте, которое не увидишь на рентгене, и у вас не хватало слов объяснить это людям, которые вас любят. Где-то внутри, где хранятся сокровенные воспоминания, в которых мы не решаемся признаться самим себе, мы знаем, что от человека, стоящего на мосту, нас отделяет лишь тонкая грань. У большинства из нас бывали черные дни, и даже по-настоящему счастливые люди, сами понимаете, не каждую минуту своей жизни настолько безумно счастливы. Вот почему вы бы попытались спасти человека, стоящего на мосту. Жизнь может оборваться нечаянно, но прыгнуть с моста – это сознательный выбор. Для этого надо забраться наверх и сделать один шаг вперед.

Вы хороший человек. Вы не пройдете мимо.

Глава 6

Молодой полицейский потрогал шишку на лбу величиной с детский кулак.

– Где это вы так приложились? – спросила риелтор. По всему было видно, что она едва удержалась, чтобы не добавить что-нибудь про респект.

– Ударился, – буркнул полицейский и, посмотрев в свои бумаги, продолжил: – Как вам показалось – злоумышленник имеет навыки обращения с оружием?

Риелтор удивленно улыбнулась:

– Вы имеете в виду… пистолет?

– Да. Он волновался – или было заметно, что он держит пистолет в руках не впервые?

Полицейский задал этот вопрос, чтобы понять, не был ли преступник бывшим военным. Но в ответ риелтор, сияя улыбкой, ответила:

– Что вы, что вы, пистолет был игрушечный!

Полицейский, прищурившись, посмотрел на риелтора: она шутит или правда настолько наивна?

– Почему вы так решили?

– Да всем было видно, что это просто игрушка, разве нет?

Полицейский молча уставился на риелтора. Она не шутила. В его глазах мелькнуло что-то вроде симпатии.

– То есть вы… даже не испугались?

Риелтор помотала головой:

– Нет-нет-нет! Сами понимаете, чего тут бояться. Грабитель не нанес бы нам никакого вреда!

Полицейский углубился в свои бумаги. Он понял, что риелтор – святая простота.

– Воды? – сочувственно предложил он.

– Нет, спасибо. Вы уже предлагали, – беззаботно прощебетала агент.

Полицейский все же решил принести ей воды.

Глава 7

Дело в том, что никто из заложников не знал, что произошло после того, как их выпустили, и до того, как полицейские взяли квартиру штурмом. Заложники сели в полицейские машины, и их повезли в участок, а полицейские тем временем собрались на лестничной клетке возле квартиры. Затем специальный переговорщик, назначенный стокгольмским начальником местного начальника, – потому что стокгольмцы полагают, будто по телефону никто, кроме них, разговаривать не умеет, – позвонил грабителю в надежде, что тот добровольно сложит оружие и выйдет из квартиры. Но грабитель не ответил. Когда полицейские взломали дверь, было уже поздно. Войдя в гостиную, они наступили в лужу крови.

Глава 8

На кухне в полицейском участке молодой полицейский встретил старого. Молодой налил себе воды, старый пил кофе. Отношения у них были сложные, как это часто бывает между полицейскими разных поколений. В конце своей карьеры человек стремится к смыслу, а в начале – к цели.

– Здрасте, – крякнул старый.

– Привет, – огрызнулся молодой.

– Предложил бы я тебе кофе, да ты небось по-прежнему не любитель? – Старый хмыкнул с таким видом, будто нелюбовь к кофе делала человека ущербным.

– Не любитель, – ответил молодой с таким видом, будто ему предложили отведать человечинки.

Старый и молодой кардинально расходились в вопросах еды и питья, как, впрочем, и во всех остальных вопросах, что было причиной постоянных раздоров, когда они патрулировали город в полицейской машине и наступал обеденный перерыв. Старый обожал сосиски с порошковым пюре, купленные на заправке, а когда они вместе с молодым ходили в местный ресторанчик и заказывали шведский стол, то вырывал свою пустую тарелку из рук официанта с криком: «Я еще не доел! Это ведь шведский стол! Как доем, сам увидишь – лягу под стол и свернусь клубочком!» Любимым блюдом молодого полицейского было – выражаясь языком старого – «всякая хрень, вроде водорослей, морской капусты и сырой рыбы – он, видать, вообразил себя раком-отшельником». Один любил кофе, другой – чай. Один смотрел на часы в ожидании обеда, другой – конца обеденного перерыва. Старший считал, что для полицейского главное – поступать по совести, младший – вести себя корректно.

– Уверен? Могу сделать тебе это чертово фраппучино, или как там его. Я даже купил специально соевое молоко, вот только вопрос, кого они для этого доили! – Старший раскатисто захохотал, при этом искоса с беспокойством поглядывая на молодого.

– Мм, – ответил молодой, пропустив саркастическое замечание мимо ушей.

– А как поговорили с чокнутой риелторшей? – бросил старший таким тоном, будто просто сострил, а тема его ничуть не волнует.

– Прекрасно! – заверил его молодой с плохо скрываемым раздражением и двинулся к двери.

– Ты сам-то как? – спросил старший.

– Я в полном порядке! – простонал молодой.

– Точно?

– Точно!

– А это что? – старый посмотрел на лоб молодого.

– Все в порядке. Ну все, мне пора.

– Ну да, ну да. Может, помочь тебе с допросом той чокнутой тетки? – Старый выдавил улыбку, силясь отвести озабоченный взгляд от ботинок молодого.

– Сам справлюсь.

– А то смотри, я готов помочь.

– Спасибо, не надо!

– Уверен? – крикнул старый вслед молодому. Но ответом была тишина.

Старый полицейский стоял на кухне один и допивал свой кофе. Когда ты старый, то не знаешь, как объяснить молодому, что ты за него волнуешься. Трудно подобрать слова, если все, что ты хочешь сказать, умещается в одной фразе: «Я вижу, что тебе больно».

На полу, где стоял молодой полицейский, остались красные пятна. У человека подошвы до сих пор в крови, а он даже не замечает. Старый полицейский отжал тряпку и осторожно протер пол. Руки его дрожали. А может, молодой не соврал? Может, у него и правда все в порядке? А вот у старого-то нет.

Глава 9

Молодой полицейский вернулся в допросную и поставил на стол стакан воды. Глядя на него, риелтор подумала, что полицейский из тех людей, которые открывают пиво коробочкой снюса. Разумеется, без осуждения, нет-нет, это совершенно нормально.

– Спасибо, – сказала она неуверенно, обращаясь к стакану, о котором не просила.

– Должен задать вам еще несколько вопросов, – извиняющимся тоном сказал полицейский и достал помятую бумагу, похожую на детский рисунок.

Риелтор кивнула, но не успела она раскрыть рот, как дверь осторожно открылась и в комнату вошел старый полицейский. Риелтор про себя отметила, что для такого роста руки у него длинноваты, и если он сейчас прольет кофе, то максимум обожжет голени.

– Здравствуйте, здравствуйте! Я к вашим услугам… – проговорил старый полицейский.

Молодой закатил глаза к потолку.

– Я же говорил, спасибо, помощь не требуется. Все под контролем.

– Ну да, ну да. Просто подумал, что могу быть полезным, – закивал старый.

– Нет, нет, какого ч… спасибо, не надо! Ты, видно, забыл про профессиональную этику! Нельзя врываться в кабинет посреди допроса! – прошипел молодой.

– Да, конечно, прошу прощения, просто хотел спросить, как далеко вы продвинулись, – смущенно прошептал старый, не в силах больше скрывать, что заботится о молодом.

– Я как раз собирался спросить о рисунке, – огрызнулся молодой таким тоном, будто родители учуяли от него табачный дух, а он отпирается и сваливает все на товарища.

– Спросить кого? – поинтересовался старый.

– Риелтора! – взорвался молодой, тыча в риелтора пальцем.

Эта неосторожная фраза дала риелтору повод отрекомендоваться. Она тотчас вскочила со стула и выкинула вперед кулак:

– Да-да, меня! Я представляю агентство недвижимости «Респект»!

Риелтор с торжествующим видом выдержала эффектную паузу, невероятно довольная своим выпадом.

– О господи, только не это… – вздохнул молодой, пока риелтор набирала воздуху, чтобы продолжить:

– Мой вам респект!

Старый вопросительно посмотрел на молодого.

– Не обращай внимания, это повторяется каждые пять минут, – сообщил молодой, массируя брови.

Старый полицейский, прищурившись, посмотрел на риелтора. Он привык смотреть так на странных людей, и от этой привычки кожа у него под глазами со временем оплыла, как подтаявшее мороженое. Риелтор, которая, судя по всему, решила, что ее не услышали, пояснила:

– Понимаете? Агентство недвижимости «Респект». С респектом к своим клиентам. Все просто!

Старый полицейский все понял и даже уважительно посмотрел на риелтора, но молодой снова ткнул пальцем в ее сторону и помахал рукой, изображая поступательные движения вверх-вниз.

– Сидеть! – сказал он тоном, каким обращаются к детям, собакам и непослушным риелторам.

Улыбка сбежала с лица риелтора. Женщина неуклюже приземлилась на стул и перевела взгляд с молодого на старого.

– Извините. Я первый раз на допросе. Вы же не будете… ну, вы знаете… как в фильмах бывает: плохой коп и хороший коп? Один типа вышел из кабинета, чтобы налить кофе, а другой тем временем стал бить меня телефонным справочником с криком: «Где ты спрятала тело?!»

Риелтор нервно хохотнула. Старый полицейский улыбнулся, но молодой сидел с мрачным видом, и риелтор взволнованно продолжила:

– Да ладно, я пошутила. Сейчас и справочников телефонных нет! Что делать будете? Пытать меня планшетом?

Риелтор замахала руками, изображая, как ее пытают, и выкрикивая воображаемые реплики полицейских:

– Ах ты, черт, я случайно лайкнул фотку моей бывшей в инсте! Сброс! Отмена!

Молодой полицейский сидел с каменным лицом, чем несколько напряг риелтора. Старый тем временем заглянул в листочек с его пометками и спросил так, будто риелтора в комнате не было:

– И что она говорит про рисунок?

– Я не успел спросить, потому что пришел ты! – отрезал молодой.

– А что за рисунок? – спросила риелтор.

– Так вот что я хотел сказать, прежде чем меня перебили. Мы нашли этот рисунок на лестнице и решили, что, возможно, его обронил преступник. Мы хотели бы, чтобы вы… – начал молодой, но старший его перебил:

– Ты про пистолет ее спрашивал?

– Хватит вмешиваться! – гаркнул молодой.

После чего старый развел руками и пробормотал:

– Молчу, молчу, извините, что я вообще есть.

– Да он был ненастоящий! Я про пистолет. Это была игрушка! – встряла риелтор.

Старый полицейский удивленно перевел взгляд с агента на молодого полицейского, а затем прошептал голосом, какой только мужчина определенного возраста может счесть за шепот:

– Ты что… не сказал ей?

– Не сказал что? – спросила риелтор.

Молодой вздохнул и сложил рисунок так тщательно, как хотел бы сложить физиономию своего старшего коллеги.

– Мы подошли к этому разговору… Понимаете, когда злоумышленник выпустил вас и других заложников и мы привезли вас в полицейский участок…

Старый полицейский тотчас пришел на помощь:

– Злоумышленник, в смысле – грабитель! Он застрелился!

Молодой полицейский крепко сцепил руки, чтобы не удушить старого на месте. Он что-то сказал, но риелтор его не услышала: ее барабанные перепонки сотрясал монотонный звон, перерастающий в грохот; она была в шоке. Позднее она будет рассказывать, что в окно лупил дождь, хотя в помещении для допросов окон нет. Риелтор с отвисшей челюстью уставилась на полицейских.

– Значит… пистолет был?.. – выдавила она.

– Пистолет был настоящий, – подтвердил старый полицейский.

– Я… – сказала риелтор, но у нее пересохло в горле.

– Воды? – услужливо предложил старый полицейский, как будто это он ходил за стаканом.

– Спасибо… я… но раз пистолет был настоящим, значит, мы все могли… погибнуть?! – прошептала риелтор и сделала глоток, задним числом впадая в ужас. Старый полицейский кивнул со значительным видом, взял листочек с заметками молодого и начал там что-то писать.

– Может, начнем с начала? – утвердительным тоном спросил старый полицейский, после чего молодой, выдержав небольшую паузу, вышел в коридор и стал биться лбом об стенку.

Дверь хлопнула так, что старый полицейский подскочил на месте. Трудно подобрать правильные слова, если ты уже старый и все, что ты хочешь сказать, – это: «Я чувствую твою боль, и мне от этого больно». Под стулом, на котором сидел молодой полицейский, остались пятна спекшейся крови. Старый удрученно посмотрел туда. Именно по этой причине он и не хотел, чтобы его сын стал полицейским.

Глава 10

Первым, кого увидел человек на мосту десять лет назад, был подросток, чей отец хотел, чтобы мальчик мечтал о другой профессии. Мальчик мог бы дождаться, пока кто-то придет на помощь, но как поступили бы на его месте вы? Когда мама пастор, а папа полицейский и ты вырос в полной уверенности, что людям надо помогать, если можешь, и никогда не оставлять человека в беде.

Никогда.

Мальчик выбежал на мост и что-то крикнул мужчине. Тот повернулся. Мальчик не знал, что делать, поэтому просто… заговорил с ним. Попытался вызвать доверие. Попробовал уговорить его сделать два шага назад, а не шаг вперед. Ветер легонько трепал их куртки, моросил дождь, в воздухе висело предчувствие зимы. Мальчик пытался найти слова о том, что нужно жить, даже если кажется, что все кончено.

У человека на мосту было двое детей – об этом он сказал мальчику. Возможно, тот напомнил ему кого-то из них. Мальчик в панике выговаривал по слогам: «Не надо прыгать, пожалуйста!»

Человек на мосту посмотрел на него спокойно, почти сочувственно, и сказал: «Знаешь, что самое паршивое, когда ты родитель? О тебе всегда судят по худшим твоим проявлениям. Ты можешь все делать правильно, но достаточно одной-единственной осечки, и ты навсегда останешься тем отцом в парке, который смотрел в телефон, когда ребенку прилетело по лбу качелями. Мы сутки напролет не спускаем с них глаз, но стоит отвлечься на сообщение в телефоне, и все лучшее мгновенно обесценивается. Люди ходят к психотерапевту не для того, чтобы обсуждать, как в детстве им не прилетело качелями по лбу. О родителях судят по их ошибкам».

Подросток не понял, о чем говорил человек на мосту. Руки его дрожали, когда он опустил взгляд и увидел внизу смерть. Человек слегка улыбнулся и сделал полшага назад. Мир сжался до одной-единственной точки.

Затем человек рассказал, что у него была хорошая работа, он открыл довольно успешное предприятие, купил неплохую квартиру. Вложил все свои сбережения в акции предприятия, занимавшегося недвижимостью, чтобы его дети получили работу получше, чем была у него, и купили квартиры попросторнее, и не ложились бы спать в изнеможении, считая гроши с калькулятором в руках. Потому что родители должны подставлять плечо. Сидя на плечах у родителей, маленькие дети открывают для себя мир. Когда они подрастают, то, стоя на плечах у родителей, они могут дотянуться до облаков. Они могут уткнуться в плечо, если стоят перед выбором и сомневаются. Они верят нам, и это непосильная ответственность, ведь они не понимают, что мы сами ничего не знаем об этом мире. Поэтому человек на мосту так и сделал: притворился, что что-то знает. Знает, почему какашки коричневые, что происходит после смерти и почему белые медведи не едят пингвинов. Дети выросли. Иногда он на мгновение забывал об этом и пытался взять их за руки. Господи, как они этого стыдились. Он тоже. Трудно объяснить двенадцатилетнему человеку, что, когда он был маленьким и ты шел слишком быстро, а он догонял тебя и брал за руку, это были счастливейшие моменты твоей жизни. Его мягкие пальчики в твоей ладони. Он пока что не знал, что ты лузер.

Человек на мосту притворялся – во всем. Финансовые эксперты пообещали, что акции этого предприятия – надежное капиталовложение, ведь все знают, что недвижимость не падает в цене. И все же она упала.

Случился финансовый кризис, банк в Нью-Йорке обанкротился, а человек в маленьком городке на другом конце потерял все, что имел. После беседы со своим адвокатом в окне своего офиса он увидел мост. Дело было рано утром, было необычайно тепло для того времени года, но моросил дождь. Человек как ни в чем не бывало отвез в школу детей. Сделал вид, что все в порядке. Шепнул им на ухо «люблю», и сердце его разрывалось, когда они закатывали глаза. Затем он поехал к реке. Припарковался в запрещенном месте, оставив ключ зажигания в замке, вышел на мост и забрался на парапет.

Все это он рассказал подростку, и тот понял, что теперь все наладится. Потому что, если человек на мосту тратит время на то, чтобы рассказать незнакомому мальчику о том, как любит своих детей, ясно, что прыгать он не собирается.

И тут он прыгнул.

Глава 11

Десять лет спустя молодой полицейский стоял у двери кабинета для допросов. Его отец сидел внутри и допрашивал риелтора. Мама была права: им не надо работать вместе, будут сплошные ссоры. А он ее, как всегда, не послушал. Иногда мама, уставшая или после двух бокалов вина, смотрела на сына и, забывшись, говорила: «Бывают дни, дружок, когда мне кажется, что ты до сих пор стоишь на мосту и пытаешься спасти того человека, хотя это было невозможно ни тогда, ни сейчас». Может, все и так, у него не хватает сил думать об этом. Десять лет спустя его по-прежнему мучает один и тот же ночной кошмар. После Высшей школы полиции, экзаменов, смены за сменой, бессонных ночей, работы в участке, за которую он получил много похвал, но только не от собственного отца; и после новых бессонных ночей и такого количества работы, что он начал ненавидеть свободное время, после утренних променадов на подкашивающихся ногах он возвращался домой к стопке неоплаченных счетов в прихожей, к пустой постели, снотворному, алкоголю. Когда ночью было особенно невыносимо, он отправлялся на пробежку и бежал в темноте милю за милей, в холоде и тишине, все быстрей и быстрей стуча подошвами по асфальту, не имея ни определенного направления, ни цели. Большинство мужчин бегают на манер охотников, а он мчался, как добыча. Вымотанный, он наконец возвращался домой, шел на работу, и все начиналось заново. Иногда, для того чтобы заснуть, хватало пары стаканов виски, а по утрам – холодного душа, чтобы проснуться. В промежутках он делал все, что угодно, лишь бы окунуться в бесчувствие. Слезы застревали где-то в груди, по дороге к горлу и слезным каналам. И всякий раз – тот же кошмар. Ветер, треплющий куртку, скрип подошвы о парапет, мальчишеский крик, разносящийся над водой, в котором не ощущаешь и не узнаешь собственного голоса. Еле слышный, тонущий в потрясенном сознании, звучащий в ушах до сих пор.

Сегодня он первым вошел в квартиру, после того как оттуда вышли заложники и послышался выстрел. Первым забежал внутрь, ступил на пропитавшийся кровью ковер и распахнул балконную дверь. Постоял там, в отчаянии глядя по ту сторону перил, потому что при всей кажущейся нелогичности его главным опасением и первой мыслью было закричать: «Он тоже прыгнул!» Но внизу ничего не было, только журналисты и любопытные соседи, смотрящие на него в телефоны. Грабитель бесследно исчез, и полицейский в растерянности стоял на балконе. Оттуда был виден тот самый мост. А теперь полицейский стоял в коридоре своего участка, не в силах заставить себя отмыть ботинки от крови.

Глава 12

Воздух с рокотом перекатывался в горле старого полицейского, словно тяжелую мебель двигали по неровному полу. Он дышал носом, и дыхание эхом отдавалось в горле. В определенном возрасте и при определенном весе дыхание тоже становится тяжелее. Старый полицейский смущенно взглянул на агента.

– Понимаете, мой коллега… это мой сын.

– О! – кивнула риелтор, будто бы хотела сказать, что у нее тоже есть дети, а если и нет, то она читала про них в руководстве для риелторов. И что она предпочитает тех, что играют в игрушки натуральной расцветки, потому что она ко всему подходит.

– Моя жена говорила, что нам не надо работать вместе, – признался полицейский.

– Понимаю, – соврала риелтор.

– Она упрекала меня в гиперопеке. Что я как те пингвины, которые высиживают камень вместо яйца, потому что не могут смириться с мыслью, что яйца больше нет. Она считала, что мы не можем защитить своих детей от жизни, потому что от жизни защитить невозможно.

Риелтор снова собралась сделать вид, что все понимает, но вместо этого выпалила:

– Что вы имеете в виду?

Старый полицейский покраснел.

– Я не хотел… н-да, глупо, конечно, все это говорить вам, но я не хотел, чтобы мой сын стал полицейским. Он для этого слишком чувствительный. Слишком… хороший. Понимаете? Десять лет назад он забежал на мост, чтобы отговорить человека, стоящего на парапете, прыгать. Он сделал все, что мог, ВСЕ, что было в его силах! Но человек все равно прыгнул. Понимаете, каково было сыну после такого? Он… он всегда хотел всех спасти. Я думал, после того случая он расхочет быть полицейским, но вышло наоборот. Он захотел этого больше, чем когда бы то ни было. Потому что ему необходимо спасать людей. Даже если это преступники.

Риелтор затаила дыхание.

– Вы про грабителя?

Старый полицейский кивнул:

– Да. Когда мы вошли, вся квартира была в крови. Мой сын говорит, что, если мы вовремя его не найдем, он умрет.

Под ресницами старого полицейского пульсировала такая печаль, что риелтор поняла: для него это очень серьезно. Он поскреб ногтями по столешнице и вымученно добавил:

– Хочу напомнить вам: все, что вы говорите на допросе, записывается на диктофон.

– Принято, – заверила риелтор.

– Важно, чтобы вы это понимали. Все, о чем мы говорим, записывается в протокол и может быть прочитано моими коллегами, – настаивал старый полицейский.

– Все могут прочитать. Я вас услышала.

Старый полицейский аккуратно развернул смятый листок, оставленный молодым. Это был рисунок, сделанный либо очень одаренным, либо абсолютно бездарным ребенком – в зависимости от возраста. Рисунок изображал трех животных.

– Вам знаком этот рисунок? Мы нашли его на лестнице.

– Мне очень жаль, – ответила риелтор, и, судя по ее виду, не соврала.

Старый полицейский выдавил подобие улыбки:

– Мои коллеги утверждают, что на рисунке изображены обезьяна, лягушка и лошадь. Но я думаю, что это не лошадь, а жираф. Ведь она без хвоста! А у жирафов хвоста как раз и нет! Да, пожалуй, это самый что ни на есть жираф.

Риелтор набрала в грудь воздуха и сказала то, что обычно женщины говорят мужчинам, которые не понимают, что их недостаточное знание предмета мешает им сделать правильный вывод.

– Вы, безусловно, правы.

Глава 13

На самом деле вовсе не прыгнувший с моста человек побудил мальчика выбрать профессию полицейского. Неделю спустя на том же парапете стояла девочка-подросток, и полицейским он стал именно благодаря ей. Девочка не прыгнула.

Глава 14

В воздухе просвистела кофейная чашка. Она пролетела над обоими столами, но благодаря неисповедимым законам физики в ней остался почти весь недопитый кофе. Чашка со всей силы ударилась об стену, окрасив ее в цвет капучино.

Полицейские посмотрели друг на друга: один смущенно, другой в ужасе. Старого полицейского звали Джим. Молодого, его сына, звали Джек. Полицейский участок слишком мал для того, чтобы им не встречаться, и в конце концов они, как обычно, оказались по разные стороны одного письменного стола, лишь наполовину прикрытые каждый своим монитором, ведь работа полицейского сегодня всего на одну десятую состоит из собственно полицейской работы, а в остальном – из описания того, как он ее выполняет.

Для поколения Джима компьютеры казались волшебством, а для поколения Джека стали обыденностью. Когда Джим был маленьким, не выпускать ребенка из комнаты считалось наказанием, а сегодня родители не знают, как выманить ребенка из комнаты. Раньше детей не могли угомонить, а сегодня – заставить двигаться. Когда Джим писал свой рапорт, он основательно нажимал каждую клавишу, сверялся с экраном, все ли в порядке, и только после этого нажимал следующую. Джима не проведешь. Джек сочинял свой с беззаботностью молодого человека, не представляющего мира без интернета; он мог печатать вслепую и касаться клавиш так, что никакой криминологической экспертизе не найти на них его отпечатков.

Старый и молодой полицейские доводили друг друга до исступления по самым смехотворным поводам. Когда надо было поискать что-то в интернете, сын говорил, что «погуглит» это, а отец – что он «забьет в Гугл». Когда они не могли на чем-то сойтись, отец говорил: «Но я же прочитал это в Гугле!» – а сын орал: «В Гугле не ЧИТАЮТ, папа, а ИЩУТ!»

Сына бесила не столько папина компьютерная безграмотность, как его полуграмотность. Например, Джим до сих пор не научился делать скриншот. Чтобы получить изображение своего экрана, он брал телефон и фотографировал им монитор. А чтобы вывести изображение из телефона на бумагу, он клал его в ксерокс. Последняя крупная ссора Джека и Джима произошла из-за того, что начальник начальника нашел недостаточным освещение работы участка в соцсетях (еще бы, в Стокгольме-то все знают всё про каждый чих любого из полицейских) и попросил их фотографировать друг друга в течение дня за работой. Поэтому Джим сфотографировал Джека за рулем. На полном ходу. Со вспышкой.

И вот они сидят друг против друга и пишут, в постоянной противофазе. Джим – человек обстоятельный. Джек – эффективный. Джим рассказывает историю. Джек пишет рапорт. Джим стирает и переписывает, Джек стрекочет по клавиатуре так, будто во всем мире есть лишь один возможный вариант изложения дела. В молодости Джим мечтал стать писателем. Джек подрастал, но Джим не переставал мечтать. Потом он мечтал о том, чтобы писателем стал Джек. Сыновьям этого не понять, а отцы стыдятся это признать: мы не хотим, чтобы у наших детей были свои мечты, и не хотим, чтобы дети пошли по нашим стопам. Мы сами хотим идти по их стопам, когда они воплощают наши мечты в жизнь.

На их письменных столах стоят фотографии одной и той же женщины – мамы одного и жены другого. На столе Джима также стоит фотография другой женщины, молодой, на семь лет старше Джека. О ней отец и сын говорят редко, а она дает о себе знать, только когда нужны деньги. Всякий раз в начале зимы Джим с надеждой говорит: «Может, твоя сестра приедет домой на Рождество», Джек отвечает: «Конечно, папа, поживем – увидим». Сын никогда не называл отца наивным. Потому что любил его. На плечах отца лежали невидимые камни, когда он поздно вечером накануне очередного Рождества говорил: «Она не виновата, понимаешь, она просто…» – а Джек заканчивал фразу: «Больна. Да, папа, я знаю. Моя сестра просто больна. Может, еще по пиву?»

Многое разделяло молодого и старого полицейских, но они были близки. В конце концов Джек перестал бегать за сестрой, в этом была разница между отцом и братом. Когда дочь стала подростком, Джиму казалось, что дети как воздушные змеи – надо только не выпускать из рук бечевку, но все-таки ветер ее унес. Она вырвалась и взлетела к небесам. Никогда точно не скажешь, когда у человека появилась зависимость, люди врут, говоря, что все под контролем. Наркотики – это сумерки, когда нам кажется, будто мы сами решаем, когда выключить лампу, но это не так: тьма поглощает нас, когда ей вздумается. Несколько лет назад Джим узнал, что Джек снял все свои сбережения, отложенные на покупку квартиры, и потратил их на оплату дорогостоящего лечения сестры в эксклюзивной больнице. Он сам отвез ее туда. Через две недели она выписалась – деньги обратно он не получил, было уже слишком поздно. Она не давала о себе знать полгода, а потом позвонила посреди ночи так, будто ничего не случилось, и попросила взаймы пару тысяч. На билет домой, как она сказала. Джек выслал деньги, но она так и не приехала. А отец так и бегал внизу, пытаясь не потерять из виду воздушного змея, в том-то и была разница между отцом и братом. На следующее Рождество Джим скажет: «Просто она…» – а Джек прошепчет: «Да, папа, я знаю» – и предложит еще по пиву.

Из-за пива они тоже ругались. Джек был из тех молодых людей, которые любят пробовать пиво со вкусом грейпфрута, пряников, мармеладных гномиков «и тому подобной дряни». Джим любил пиво со вкусом пива. Иногда он называл все эти новомодные сорта пива «стокгольмскими выкрутасами», но лишь иногда, потому что от этого Джек зверел, и Джиму долгое время приходилось покупать себе пиво самому. Черт разбери, почему в одной семье дети вырастают такими непохожими друг на друга. Джим покосился на монитор Джека: пальцы сына порхали по клавиатуре. Маленький полицейский участок в не слишком большом городе был местом спокойным и тихим. Здесь особо ничего не происходило, и драма с заложниками была им в новинку, как и любая драма вообще. Джим знал: для Джека это блестящая возможность себя показать. Пока дело не прибрали к рукам стокгольмцы.

Недовольство самим собой давило на веки, усталость делала свое дело, Джек был на грани нервного срыва с тех пор, как первым вошел в квартиру. Он долго держал себя в руках, но, допросив последнего свидетеля, вошел на кухню в участке и взорвался: «Кто-то из свидетелей ЗНАЕТ, что произошло! Кто-то из них знает и лжет мне в лицо! Неужели они не понимают, что этот человек лежит где-то, истекая кровью?! Как можно врать полиции, когда человек УМИРАЕТ?!»

Когда Джек сел тем вечером за компьютер, Джим ничего не сказал. Он просто запустил чашкой в стену. Да, Джек бесился, оттого что не смог спасти злоумышленника, и был в ярости, оттого что вот-вот заявятся проклятые стокгольмцы и возьмут расследование в свои руки; но знал бы он, что чувствует отец, который не может помочь своему сыну.

Они молча посмотрели друг на друга, а потом снова уткнулись в мониторы. Наконец Джим сказал:

– Прости, я все уберу. Я просто… Я понимаю, что ты в отчаянии. Просто хотел сказать, что… я сам в отчаянии.

Джим и Джек изучили каждый сантиметр плана квартиры. Там не было ни одной возможности где-то спрятаться. Джек посмотрел на отца, потом на остатки чашки у себя за спиной и тихо сказал:

– Ему помогли. Что-то мы с тобой упустили.

Джим пробежал глазами протоколы допроса.

– Мы делаем все, что от нас зависит, сынок.

Гораздо проще говорить о работе, когда не находишь слов для всего остального, но в данном случае речь шла не только о работе, но и о жизни вообще. Джек думал про мост с того самого момента, как узнал о происшествии с заложниками, – даже в самые спокойные ночи ему по-прежнему снилось, что человек не прыгнул с моста, что его удалось спасти. Джим тоже непрерывно думал про мост, а в худшие моменты ему снилось, что с моста прыгает Джек.

– Одно из двух: либо лжет один из свидетелей, либо все. Один из них знает, где скрывается преступник, – механически повторял Джек, обращаясь к самому себе.

Джим покосился на столешницу, по которой барабанили пальцы Джека, – мать Джека тоже так делала после бессонной ночи в больнице или тюрьме. Прошло слишком много лет, и отец уже не мог спросить у сына, как тот себя чувствует, – слишком много, чтобы сын смог это объяснить. Слишком многое их разделяет, и, похоже, это навсегда.

Но когда Джим поднялся – в сопровождении полной симфонии вздохов и стонов, характерной для пожилого мужчины, – чтобы вытереть стену и собрать осколки, Джек проворно вскочил и отправился на кухню. Он вернулся с двумя чистыми чашками. Не то чтобы Джек начал пить кофе – просто он понимал, что сейчас отцу не хочется пить кофе в одиночку.

– Прости, что я вмешался, сынок, – тихо проговорил Джим.

– Ничего страшного, папа, – ответил Джек.

Оба говорили вовсе не то, что думали. Но мы лжем тому, кого любим. Отец и сын снова склонились над клавиатурами и продолжили переписывать рапорты и изучать их снова и снова, ища зацепку.

Да, все верно. Свидетели не сказали правду. Во всяком случае, всю правду. По крайней мере, не все свидетели.

Глава 15

ДОПРОС СВИДЕТЕЛЯ

Дата: 30 декабря

Имя свидетеля: Лондон

Джек: Вам наверняка будет удобнее, если вы пересядете с пола на стул.

Лондон: Вы что, слепой? Не видите, у меня зарядка до стула не дотягивается.

Джек: А стул, конечно, подвинуть нельзя.

Лондон: Что?

Джек: Да так, ничего.

Лондон: У вас здесь связь фиговая. Вообще не ловится.

Джек: Попрошу вас выключить телефон, я должен задать несколько вопросов.

Лондон: Да ладно, я что, мешаю? Задавайте свои вопросы. А вы типа правда коп? Че-та вы слишком молодо выглядите.

Джек: Вас зовут Лондон – это соответствует действительности?

Лондон: «Соответствует действительности». Вы выражаетесь, прям как в театре. Можно попроще.

Джек: Буду признателен, если вы отнесетесь к моим вопросам серьезно. Вас зовут Л-о-н-д-о-н?

Лондон: Ну да!

Джек: Необычное имя. Точнее, довольно необычное. Но интересное. Откуда вы родом?

Лондон: Из Англии.

Джек: Да, я понял. Я про то, что, может, был какой-то особенный повод.

Лондон: Родители так назвали, вот и весь повод. Вы что, курили?

Джек: Знаете что? Давайте по делу.

Лондон: Да ладно, проехали, не обижайтесь.

Джек: Я не обижаюсь.

Лондон: Не обиделся он, ага.

Джек: Давайте сосредоточимся на вопросах. Вы работаете в банке, я правильно понял? Вы сидели на кассе, когда злоумышленник вошел в банк?

Лондон: Злоумышленник?

Джек: Хорошо, скажем так: грабитель.

Лондон: Да, это «соответствует действительности».

Джек: Необязательно вот так вот делать пальцами в воздухе.

Лондон: Это я так показываю закавычки. Вы ведь, это самое, все записываете. Так вот, я просто хочу, чтобы вы мои слова закавычили. Пусть те, кто будет это читать, понимают, что я говорю с иронией. А то подумают, что я совсем того!

Джек: Это называется «кавычки».

Лондон: Да? У вас здесь эхо?

Джек: Я просто сказал, как это правильно называется.

Лондон: Как это правильно называется!

Джек: Я так не говорил.

Лондон: Не говорил!

Джек: Попрошу вас серьезно отнестись к моим вопросам. Расскажите подробнее об ограблении.

Лондон: Да не было никакого ограбления. У нас банк как бы все по безналу проводит.

Джек: Будьте добры, расскажите, как было дело.

Лондон: Вы записали, что меня зовут Лондон? Или вы просто написали «свидетель»? Вдруг это попадет в интернет и я стану селебрити – тогда пусть мое имя там будет!

Джек: Это не попадет в интернет.

Лондон: В интернет попадает все.

Джек: Да, конечно, я записал ваше имя.

Лондон: Кульно!

Джек: Простите, что вы сказали?

Лондон: Кульно! Вы что, не знаете, что значит «кульно»? Типа «круто»!

Джек: Я знаю, что это значит. Просто не расслышал.

Лондон: Проста не расслы-ы-ышал.

Джек: Сколько вам лет?

Лондон: Сколько вам лет?

Джек: Я спрашиваю потому, что вы выглядите слишком молодо для сотрудника банка.

Лондон: Мне двадцать. И я типа и. о., потому что перед Новым годом никто не хочет работать. А вообще-то я учусь на бармена.

Джек: А я и не знал, что для этого надо учиться.

Лондон: Конечно, это серьезная работа, не коп какой-нибудь.

Джек: Вы правы. Так не могли бы вы рассказать подробнее об ограблении?

Лондон: Ну если вы как бы меня хорошенько попросите, то так и быть. Расскажу вам об «ограблении»…

Глава 16

Погода была никакая. Зимой в Скандинавии выпадают такие недели, когда даже небеса не хотят нас порадовать ничем хорошим. Отражения в лужах становятся цвета вчерашней газеты, а рассвет оставляет после себя дымку, точно сгоревший призрак. Одним словом, не самый подходящий день для показа квартиры – в такую погоду люди не хотят жить нигде, к тому же дело было за день до Нового года, а чтобы устраивать показы квартир в такое время, надо быть больным на всю голову. Да и для ограбления банка день не вполне подходящий, не в плане погоды, а скорее в плане самого ограбления.

В строгом смысле слова оно не было ограблением. Что вовсе не значит, что грабитель не имел намерения совершить ограбление, он самым что ни на есть серьезным образом собирался ограбить банк, а не удалось ему это лишь потому, что по ошибке он выбрал банк, который не работает с наличными. При ограблении банка это, сами знаете, существенный момент.

Причем виноват в этом не обязательно только грабитель. А еще и общество. Не потому, что общество несет ответственность за социальную несправедливость, которая толкнула злоумышленника на скользкую дорожку (по большому счету оно, конечно, ее несет, но в данном случае это для нас неважно), а потому, что вектор развития общества привел его к тому, что вещи перестали соответствовать своим именам. Было время, когда лопата была просто лопатой, а банк – банком. А теперь существуют банки, где действует только безналичный расчет, то есть банки без денег, – но должен же быть в этом мире хоть какой-то порядок? Нет ничего странного в том, что люди теряются, а общество катится к чертовой матери в эпоху кофе без кофеина, безглютенового хлеба и безалкогольного пива. И если кто-то наконец назовет лопату лопатой, то рядом непременно отыщется доброжелатель, который его поправит: «Нет-нет-нет, что вы, – это же скребок!»

Так вот, представьте: грабитель, которому так и не удалось стать грабителем, заходит в банк, который едва ли можно назвать банком, и с помощью пистолета обозначает свои намерения. Но на кассе, с головой погрузившись в изучение соцсетей, сидит двадцатилетняя Лондон. Социальные сети отбили у нее все социальные навыки до такой степени, что, увидев грабителя, она лишь спрашивает: «Чувак, ты серьезно?», – демонстрируя тем самым полное отсутствие уважения к представителю старшего поколения, положенное поколению младшему. Грабитель разочарованно качает головой и, по-отечески глядя на девочку, угрожает ей пистолетом и протягивает записку: «Это ограбление! Мне нужно 6500!»

Поморщившись, Лондон спрашивает: «Шесть пятьсот? Ты что, забыл прибавить два нолика? К тому же у нас только безнал, как ты собрался нас грабить? Ты что, больной на всю голову?»

Грабитель сконфуженно прокашливается и что-то бормочет себе под нос. Лондон разводит руками и спрашивает: «У тебя хоть пистолет настоящий? Дай заценить. А то я тут в сериале видела, как одного типа не могли осудить за ограбление, потому что у него пестик был игрушечный!»

Так вот, от такого поворота событий грабитель чувствует себя безнадежно старым, и девочка по ту сторону стекла кажется ему четырнадцатилетним подростком. Ей, понятное дело, гораздо больше, когда тебе тридцать девять, то разница между четырнадцатью и двадцатью годами уже можно и не заметить. Именно такие нюансы заставляют почувствовать себя старым.

«Алё, гараж, ты меня вообще слышишь?» – с нетерпением выкрикнула девочка, что могло бы показаться крайне необдуманной репликой в адрес человека в маске и с пистолетом, но знай вы Лондон поближе, вы бы понимали, что она не дура. А просто засранка. Поэтому у нее нет друзей даже в соцсетях и она тратит все свое свободное время на то, чтобы сокрушаться, что неприятные ей знаменитости в очередной раз не потерпели фиаско. За секунду до того, как грабитель проник в банк, она лихорадочно обновляла фейсбучную ленту, чтобы узнать, развелись ли известные ей актеры или все-таки нет. Лондон от всей души надеялась, что развелись, потому что иногда гораздо проще справиться со своим личным кошмаром, если знаешь, что у других тоже не лучше.

Но грабитель не ответил. Он почувствовал себя очень глупо и успел обо всем пожалеть. Да, ограбление банка, очевидно, с самого начала было феерически плохой идеей. Грабитель уже собрался объяснить это девочке, попросить прощения и убраться восвояси, – и тогда, возможно, всем последующим событиям не суждено было случиться, но из этого ничего не вышло, потому что в тот самый момент Лондон сообщила: «Так, все, я звоню копам!»

Грабитель в панике выбежал вон.

Глава 17

Джек: Можете ли вы назвать какие-то отличительные особенности злоумышленника?

Лондон: Вы имеете в виду у грабителя?

Джек: Да.

Лондон: Почему нельзя называть вещи своими именами?

Джек: Были ли у грабителя какие-то особенности?

Лондон: Какого плана?

Джек: Что-то необычное в его внешности?

Лондон: Блин, какая банальность!! У вас до сих пор стереотипный взгляд на гендер!

Джек: Извините. Вы могли бы что-то сказать об этом… человеке?

Лондон: Необязательно делать пальцами вот так.

Джек: Позвольте все-таки настоять на моем вопросе. Вы могли бы рассказать что-нибудь о том, как ГРАБИТЕЛЬ выглядел? Он был высокого роста или низкого?

Лондон: Знаете что, я не делю людей по росту. Это дискриминация. Я, например, маленького роста, а это может внушить комплексы высокому человеку.

Джек: Извините?

Лондон: Ну, у высоких людей тоже есть свои комплексы.

Джек: Хорошо. Понял. Еще раз прошу прощения. Тогда подойдем к вопросу иначе. Как по-вашему, были ли у грабителя какие-то комплексы?

Лондон: Почему вы все время трете глаза? Это стремно.

Джек: Прошу прощения. Каким было ваше первое впечатление от грабителя?

Лондон: Ладно, зачет. Моим первым «впечатлением» от «грабителя» было то, что это полный дебил.

Джек: В моем представлении это в высшей степени стереотипный взгляд на интеллект.

Лондон: Че?

Джек: Да так, ничего. Что вы вкладываете в понятие «полный дебил»?

Лондон: Ну как, дает мне бумажку, на которой написано «Мне нужно шесть пятьсот!». Какой идиот будет грабить банк ради такой суммы? Банк грабят, чтобы получить типа десять лимонов. А если тебе нужно шесть пятьсот, то у тебя как бы очень специальная причина. Или как?

Джек: Да, признаться, я об этом не подумал.

Лондон: Вам надо больше думать, вы об этом не думали?

Джек: Я делаю все, что в моих силах. Можно попросить вас взглянуть на эту бумагу? Она вам знакома?

Лондон: Вот эта? Похоже на детский рисунок. Это что такое?

Джек: Я думаю, на рисунке изображены обезьяна, лягушка и лошадь.

Лондон: Какая к черту лошадь. Это лось!

Джек: Вы так думаете? Мои коллеги считают, что это либо лошадь, либо жираф.

Лондон: Погодите-ка, мне пришло обновление.

Джек: Лондон, сосредоточьтесь. Значит, вам кажется, это лось? Лондон! Отложите трубку и отвечайте на мой вопрос!

Лондон: YES!

Джек: Простите?

Лондон: Наконец-то! Ура!

Джек: Я вас не понимаю.

Лондон: Они разводятся!

Глава 18

В чем же правда? Правда в том, что грабитель был взрослым человеком. Больше нам о нем ничего не известно. А когда ты взрослый, о тебе некому позаботиться, надо справляться самому, самому разбираться с этим миром. Работать и оплачивать счета, пользоваться зубной нитью и вовремя приходить на встречи, стоять в очередях и заполнять бланки, вставлять вилки в розетки и собирать мебель, менять летнюю резину и вовремя заряжать телефон, выключать кофеварку и записывать детей на занятия в бассейн. Утром, едва мы открываем глаза, жизнь уже стоит наготове, чтобы обрушить на нас очередную лавину «надо сделать!» и «не забудь!». Мы не успеваем подумать, вздохнуть, как просыпаемся и сразу пытаемся прорваться сквозь эту кучу дел, потому что завтра на нас свалится новая. Иногда мы останавливаемся и оглядываемся вокруг – на рабочем месте, во время родительского собрания или просто на улице – и с ужасом понимаем, что все остальные точно знают, чем они занимаются. И только нам все время приходится притворяться. У остальных на все хватает денег, у них все под контролем и на все остаются силы. Дети у остальных давно научились плавать.

А мы не готовы быть взрослыми. Нас следовало остановить на ближних подступах.

В чем же правда? Правда вот в чем: в тот самый момент, когда грабитель выбежал на улицу, мимо проходил полицейский. Позднее окажется, что полиция еще не успела выехать, сигнал тревоги еще не поступил, потому что двадцатилетняя Лондон и персонал, с которым она разговаривала, потратили довольно много времени на препирательства. (Лондон нажала на кнопку «Ограбление», после чего в службе, где сработала сигнализация, поинтересовались, в чем дело, и Лондон продиктовала им адрес банка, в ответ они спросили: «Разве это не безналичный банк? Как его можно ограбить?» – на что Лондон переспросила: «Вы чего вообще?» – а персонал службы уточнил: «В каком смысле?» – в ответ на что Лондон прошипела: «Вы чего, вообще?» – на что персонал ответил: «Это мы вас спрашиваем!» – а Лондон им: «Это я вас спрашиваю!» – после чего беседа довольно быстро свернулась.) Впоследствии выяснилось, что полицейский, которого увидел грабитель, на самом деле был вовсе не полицейским, а парковщиком. И не будь грабитель в такой панике и приглядись внимательно, он бы сразу это увидел и побежал в другую сторону. Тогда наша история была бы гораздо короче.

Но грабитель юркнул в первую попавшуюся дверь, которая вела в подъезд. Бежать там было некуда, кроме как вверх по лестнице. На верхнем этаже была приоткрыта дверь в квартиру, куда и бросился вспотевший и запыхавшийся грабитель в балаклаве, съехавшей набок, так что виднелся только один глаз. Лишь тогда грабитель заметил, что у порога стоит куча обуви, а в квартире полно разутых людей. Тут одна женщина, увидев пистолет, закричала: «Караул, грабят!» – а грабитель, уловив шаги по лестнице, решил, что это полиция (на самом деле это был почтальон), поэтому в отсутствие достойной альтернативы захлопнул дверь и стал вертеть пистолетом в разные стороны, переводя прицел с одного на другого: «НЕТ! ЭТО НЕ ОГРАБЛЕНИЕ… Я ПРОСТО…» – но тут же передумал и, запыхавшись, добавил: «ИЛИ ПУСТЬ БУДЕТ ОГРАБЛЕНИЕ! НО ВАС Я НЕ ГРАБЛЮ! ИЛИ ДАВАЙТЕ ВЫ ПОБУДЕТЕ МОИМИ ЗАЛОЖНИКАМИ! Я ОЧЕНЬ ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ! У МЕНЯ СЕГОДНЯ БЫЛ ТРУДНЫЙ ДЕНЬ!»

Одно очко в пользу грабителя. Не то чтобы это как-то его оправдывало, но и у грабителей бывают плохие дни. Кто из нас, положа руку на сердце, не захотел бы помахать пистолетом после разговора с двадцатилетней засранкой?

Через пару минут под окнами собрались журналисты с камерами, а после прибыла и полиция. То, что большинство журналистов прибывает на место быстрее, чем большинство полицейских, вовсе не обязательно объясняется тем, что полицейские менее компетентны: просто у них есть дела поважнее, и кроме того, у журналистов больше свободного времени, чтобы читать соцсети, и молодая несимпатичная девушка из банка (который не был банком в строгом смысле этого слова) лучше умеет излагать свои мысли в Твиттере, чем по телефону. Она тотчас объявила в соцсетях, что в огромное окно банка видела, как грабитель скрылся в доме на другой стороне улицы, а к полицейским сигнал поступил лишь после того, как почтальон, увидевший грабителя на лестничной клетке, позвонил своей жене, которая как раз работала в кафе напротив полицейского участка. И только когда жена перебежала через улицу, в полицию поступил сигнал о том, что некто – судя по всему, мужчина, – с чем-то – судя по всему, с пистолетом, – в головном уборе – судя по всему, в балаклаве, – ворвался в квартиру, где проходил риелторский показ, и заперся внутри с риелтором и покупателями. Вот как разворачивались события после неудавшегося ограбления банка и вполне удавшегося захвата заложников. Жизнь всегда преподносит свои сюрпризы.

Перед тем как злоумышленник захлопнул дверь в квартиру, из его кармана выскользнул листок и опустился на лестничный пролет. Это был рисунок, сделанный ребенком. На нем были изображены обезьяна, лягушка и лось.

Не лошадь и, конечно же, не жираф. А лось. Это важно.

Двадцатилетние засранки могут многого не знать о жизни (мы-то, люди постарше, понимаем, что большинство из этих двадцатилетних могут выбрать правильный ответ из двух предложенных лишь в двадцати пяти процентах случаев), но именно эта была совершенно права в одном: нормальные грабители требуют на кассе круглые суммы. Кому угодно может прийти в голову мысль ограбить банк и потребовать десять миллионов. Но если в банк является вооруженный и нервный человек и просит на кассе ровно шесть тысяч пятьсот крон, значит, у него есть на то причина.

А может быть, и не одна.

Глава 19

Не зря говорят: хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Но на ошибках мы не учимся.

Человека, стоявшего на мосту десять лет назад, и грабителя, взявшего заложников, ничто не связывало. Они никогда не встречались. Единственное, что их объединяет – это моральный риск. Так говорят в банке. Кто-то должен был изобрести это понятие, чтобы объяснить, как работает финансовый рынок, потому что одного общеизвестного факта, что банки аморальны, недостаточно для того, чтобы назвать их «аморальными». Кто-то должен был поставить под вопрос правдоподобность того, что банки ведут себя в соответствии с нормами морали, ведь для них такое поведение – самый что ни на есть риск. Человек на мосту отдал свои деньги в банк, чтобы сделать «надежные инвестиции», потому что в те времена все инвестиции были надежными. Затем человек использовал свои инвестиции как гарантию, чтобы взять кредит, а затем он взял новый кредит, чтобы оплатить старый. «Так поступают все», – сказали в банке, и человек подумал: «Им виднее». Но в один прекрасный день оказалось, что ничего надежного больше нет. Случился финансовый кризис и обрушил банки, хотя на самом деле рухнули людские судьбы. Банки остались на месте: у финансового рынка нет сердца, оно не может разбиться, а у человека все сбережения обернулись горой долгов, и никто не смог объяснить, как это произошло. Когда человек напомнил банку, как тот говорил: «Вы ничем не рискуете», банк лишь развел руками и сказал: «Риск существует всегда, вам следовало это знать с самого начала, не надо было давать нам деньги».

Тогда человек пошел в другой банк, чтобы взять кредит там и погасить долги, которые у него появились из-за того, что первый банк обанкротился и потерял все его сбережения. Он объяснил второму банку, что иначе лишится своего предприятия, а затем и квартиры, а у него, между прочим, двое детей. Другой банк понимающе кивал, но женщина в окошечке сказала: «Вы пострадали от того, что мы называем моральным риском».

Человек ничего не понял, тогда женщина холодно объяснила, что моральный риск – «это когда одна из договорившихся сторон не страдает от негативных последствий собственных действий». Человек все равно ничего не понял, тогда женщина, вздохнув, сказала: «Представьте себе, что два идиота сидят на дереве, и тот из них, что ближе к стволу, рубит ветку, на которой они сидят». Человек продолжал, моргая, смотреть на женщину в полном непонимании, тогда она закатила глаза и пояснила: «Вы тот идиот, который сидел подальше. Банк отрубает ветку, чтобы спасти себя. Собственные деньги он не теряет, только ваши, потому что вы позволили им держать в руках пилу». Затем она спокойно собрала бумаги, полученные от человека, протянула их ему и сообщила, что они не могут дать ему кредит.

«Но ведь деньги пропали не по моей вине!» – сокрушался человек.

Холодно посмотрев на него, женщина ответила: «Да ладно. Не надо было их им давать».

Десять лет спустя грабитель оказался в квартире, выставленной для показа. У него никогда не было таких денег, чтобы женщине в банке приходилось объяснять ему, что такое моральный риск, но мама часто говорила: «Если хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах», – а иногда это примерно одно и то же. Когда мама сказала это впервые, грабителю было семь лет – возможно, слишком рано для такого возраста, потому что в конечном счете это значит примерно следующее: жизнь может пойти как угодно, но скорей всего, к чертовой матери. Это ясно даже ребенку. И даже ребенку ясно: если мама говорит, что не любит загадывать наперед, и даже если она не планирует напиться, то напивается она так часто, что это нельзя назвать случаем. Ребенок пообещал себе, что никогда не будет пить и никогда не станет взрослым, но выполнил обещание только наполовину. К сожалению, всем нам приходится становиться взрослыми.

А что же моральный риск? Ребенок понял это накануне Рождества того же года, на кухне, когда мама, опустившись на корточки и покачиваясь, обняла его, так что пачка сигарет оказалась у него на голове. Мама икала в рыданиях: «Не сердись, пожалуйста, не ругай меня, это ведь не моя вина». Сначала ребенок не понял, в чем дело, но постепенно до него стало доходить, что, видимо, это как-то связано с тем, что каждый день после школы ребенок продавал газеты, а потом отдал все деньги маме, чтобы она могла купить еды для рождественского стола. Ребенок посмотрел маме в глаза, блестевшие от алкоголя и слез, опьянения и презрения к самой себе. Она плакала в объятиях ребенка. На кухне, полной пустых бутылок и без намека на рождественское угощение. Мама шептала: «Не надо было давать мне деньги». Так она впервые просила прощения у ребенка.

Грабитель часто об этом вспоминал. Не с ужасом, а удивляясь, как после всего этого можно не возненавидеть свою маму. Ему по-прежнему казалось, что она не виновата.

В феврале их вышвырнули из квартиры, и грабитель пообещал себе, что у него никогда не будет детей, и все же дети у него появились. Тогда он пообещал, что никогда не будет таким непредсказуемым родителем. Он не из тех, кто не в состоянии повзрослеть, научиться платить по счетам, найти жилье себе и своим детям.

И Бог посмеялся.

Человек на мосту написал женщине в банке, которая говорила ему о моральном риске. Он записал ровно то, что должен был ей сказать. А затем прыгнул. Женщина из банка носила это письмо в сумке в течение десяти лет. А затем повстречала грабителя.

Глава 20

Первыми полицейскими, прибывшими к дому с заложниками, на место, оказались Джим и Джек. Дело было не в их компетенции, а в размерах городка: других полицейских поблизости не имелось, тем более за день до Нового года. В участке любили шутить, что если попробуешь вызвать подкрепление, то в ответ по рации тебе сообщат, что оно ушло в туалет и перезвонит позже.

А журналисты, понятное дело, уже собрались на месте. Хотя, возможно, по большей части это были соседи и любопытные – сегодня трудно понять, журналист ты или нет, потому что все фотографируют, снимают видео и документируют всю свою жизнь так, словно у каждого есть своя телепрограмма. Все в ожидании смотрели на Джима и Джека, как будто полицейские уж точно знают, что надо делать. Но они не знали. В этом городе никогда не брали заложников и не грабили банки, особенно в последнее время, когда появились банки с безналичным расчетом.

– Как думаешь, что делать? – спросил Джек.

– Я? Не знаю, это ты обычно все знаешь, – честно ответил Джим.

Джек растерянно посмотрел на него:

– Я никогда не имел дела с захватом заложников.

– Я тоже, сынок. Но ты ведь проходил этот курс? Где учат слушать.

– Активное слушание, – пробормотал Джек.

Да, курс был очень хороший, но Джек не знал, как применить полученные знания в данный момент.

– Ну да, – кивнул Джим. – Тебя там учили, как говорить с преступником, который взял заложников?

– Да, но чтобы слушать, нужен тот, кто будет говорить, а как нам установить контакт с преступником? – спросил Джек. Ведь они не получили от него никаких сообщений, он не требовал выкуп. Никаких зацепок. Кроме того, Джек понимал, что будь этот курс активного слушания так хорош, как утверждал их инструктор, то у него бы уже была девушка.

– Не знаю, – признался Джим.

Джек вздохнул:

– Папа, ты ведь работаешь полицейским всю свою жизнь, у тебя должен быть хоть какой-то опыт?

И тогда Джим попытался сделать вид, что у него, само собой, есть опыт, потому что папы должны объяснять своим сыновьям, как устроен мир, ведь в ту секунду, как мы перестаем это делать, уже не дети находятся под нашей ответственностью, а мы переходим под их. Поэтому папа прокашлялся, отвернулся и достал телефон. Он стоял так довольно долго в надежде, что сын ни о чем не спросит. Но тот спросил.

– Папа, – сказал Джек, заглядывая ему через плечо.

– Мм? – сказал Джим.

– Ты что, серьезно гуглишь «Что делать при захвате заложников»?

– Типа того.

Джек застонал и, согнувшись, оперся о колени. Проворчал себе под нос, что знает, что именно в скором времени скажет его начальство и начальство его начальства, когда позвонят сюда. Это будут самые ужасные слова, которые только известны Джеку.

– Может, позвоним стокгольмцам и попросим о помощи?

– Разумеется, разве мы когда-нибудь справлялись с чем-то без посторонней помощи? – Джим поднял взгляд на квартиру, где скрывался преступник. Выругался. С чего-то же надо начать, за что зацепиться?

– Папа? – вздохнул наконец Джек.

– Что, сынок? – спросил Джим.

– Что написано в Гугле?

Джим зачитал вслух, что для начала надо установить личность преступника. И узнать его требования.

Глава 21

Итак. Грабитель напал на банк. Подумайте теперь об этом.

К вам оно, понятное дело, никакого отношения не имеет. Как и человек на мосту. Вы ведь нормальный порядочный человек, который не собирается грабить банк. Нормальные люди знают, что есть вещи, которые ни при каких обстоятельствах делать нельзя. Нельзя врать, воровать, убивать, кидать камни в птиц. Это все знают.

Разве что в лебедей, потому что они пассивно-агрессивные засранцы. Но в других птиц нельзя. И врать тоже нельзя. Впрочем… ну, иногда все-таки приходится врать. Когда, например, ребенок спрашивает тебя: «Откуда так вкусно пахнет? ТЫ ЕЛ КОНФЕТЫ?» Но уж воровать и убивать-то точно нельзя, уж это все знают.

А если это Гитлер? Если ты вернулся в прошлое на машине времени? Да, Гитлера убить можно. Иногда приходится убить одного человека, чтобы спасти жизнь миллионам и избежать мировой войны, это всем ясно. Но скольких людей надо спасти, чтобы получить право убить человека? Миллион? Сто пятьдесят? Двух? Или одного? Точного ответа на этот вопрос не существует.

Возьмем пример попроще. Можно ли воровать? Нет, нельзя. Это все знают. Но ведь можно украсть чье-то сердце, это так романтично. А можно украсть губную гармошку у парней, которые играют на вечеринках, потому что это акт гражданского мужества. Или можно украсть что-нибудь маленькое, если оно тебе необходимо. Ничего страшного. А что-то побольше можно украсть? И кто в таком случае решает, что считать большим, а что маленьким? А если уж необходимо украсть, то как определить меру необходимости? Если чувствуешь, что все-таки украсть необходимо и это никому не повредит, то можно ли, например, ограбить банк?

Нет, все-таки банки грабить нельзя. Тут вы, конечно, правы. Вот вы никогда не ограбите банк, у вас с этим грабителем нет ничего общего.

Разве что страх. Все мы когда-либо боялись, вот и наш грабитель тоже. Наверное, потому, что и у него были маленькие дети и соответственно время поупражняться. Возможно, у вас тоже есть дети и вы знаете, что родителей не покидает страх оттого, что вы не знаете и не можете всего на свете и не справляетесь с этой жизнью. В конце концов мы привыкаем к постоянным провалам, и всякий раз, когда все-таки отвечаем детским ожиданиям, мы оказываемся потрясены. Вполне вероятно, что некоторые дети об этом знают. Поэтому время от времени понемногу идут нам навстречу в самых странных ситуациях, чтобы вдохнуть новую жизнь в наши легкие. Чтобы мы не пошли ко дну.

Но вот грабитель вышел утром из дома с рисунком в кармане, на котором были изображены обезьяна, лягушка и лось, – причем грабитель об этом не знал. Рисунок ему в карман положила нарисовавшая его девочка, дочь грабителя. У нее была старшая сестра, с которой, по идее, они должны были постоянно сражаться, как принято у сестер, но им это было почти несвойственно. Младшей разрешалось играть в комнате старшей – та не возражала. У старшей были дорогие сердцу вещи, которые младшая не портила из вредности. Когда сестры были маленькими, родители шепотом говорили: «За что нам такое счастье?» И они были правы.

После развода, в те дни, когда девочки жили у одного из родителей, по утрам в машине они слушали новости. Один из родителей попал в новостные сводки, но тогда они еще не знали, что именно он стал грабителем.

В те дни, что девочки жили у грабителя, они все вместе ездили в школу на автобусе. Они обожали ездить на автобусе и по дороге придумывали небольшие истории про сидящих впереди пассажиров: «Вон тот наверняка пожарный», – предполагал родитель. «А вон тот – инопланетянин», – говорила младшая дочь. Когда очередь доходила до старшей, она ОЧЕНЬ ГРОМКО выдвигала свою версию: «А он, возможно, убийца в розыске, и в рюкзаке у него может оказаться чья-нибудь голова!» Тогда сидевшим рядом теткам становилось не по себе, но сестры от этого только пуще смеялись, а родителю приходилось делать перед тетками серьезное лицо – мол, ничего смешного.

Почти всегда они опаздывали и бежали через мост до остановки на другой стороне, а когда автобус останавливался, они с хохотом кричали: «Лось бежит! Подождите лося!» – потому что ноги у их родителя были невероятно длинными по сравнению с телом, и на бегу это выглядело очень забавно. Пока сестры не появились на свет, этого никто не замечал, ведь дети воспринимают пропорции иначе, чем взрослые, возможно, потому, что им приходится смотреть на нас снизу вверх, а это самый невыгодный ракурс. Поэтому у сообразительных маленьких троллей так хорошо получается нас подкалывать. Они видят все слабые места. И все же каждый раз прощают нам наши проступки.

Странная штука: каким бы родителем ты ни был – хоть грабителем, хоть кем угодно еще, дети любят тебя несмотря ни на что. Поразительно, что уже взрослыми люди продолжают слепо верить в то, что их родители – умнейшие, забавнейшие и бессмертные. Возможно, это заложено природой – до определенного возраста дети любят родителей безусловно и безрассудно лишь по одной причине – за то, что мы их родители.

Тут надо отдать должное природе – придумано неплохо.

Грабитель никогда не называл своих девочек их настоящими именами. Пока ты живешь один, ты не замечаешь этого: именно те, кто дал детям их имена, реже всех называют их по имени. Тем, кого мы любим, мы даем ласковые прозвища – любовь требует особенных слов, которые принадлежат только нам. Грабитель всегда называл своих девочек, сообразуясь со своими ощущениями от того, как они впервые дали о себе знать в мамином животе – соответственно шесть и восемь лет назад. Одна там словно прыгала, другая, казалось, карабкалась. Одна – лягушка. Другая – мартышка. И лось, готовый ради них на все что угодно. Даже если это совсем идиотская затея. Возможно, несмотря ни на что, здесь у вас с грабителем есть что-то общее. В вашей жизни, наверное, тоже есть тот, ради кого вы готовы побыть идиотом.

Но все же вы по-прежнему не готовы ограбить банк. Конечно же, нет.

Но, возможно, вы были когда-нибудь влюблены? Когда-то это случается со всеми. От любви все совершают дурацкие поступки. Например, женятся. Заводят детей, живут счастливой семейной жизнью. По крайней мере, делают вид, что счастливы. Возможно, жизнь у них не такая уж счастливая, но вполне приличная. Да, у них настоящий приличный брак. Не может же человек непрерывно быть счастлив. На это и времени нет. Главное – день продержаться. Возможно, такие дни выдавались и у вас. И возможно, вам пришлось пережить столько таких дней, что одним прекрасным утром вы оглянулись и вдруг поняли, как одиноки, и обнаружили, что человек, с которым вы жили все это время, давно уже свернул с вашей общей дороги. Возможно, вы обнаружили ложь. Так было с грабителем. Возможно, вам признались в измене. А может, и нет. Но в любом случае вы понимаете, что такие вещи способны перевернуть жизнь.

Особенно если это не разовая измена, а интрижка за вашей спиной. Вас не просто однажды предали, вас обманывали день за днем. Изменить можно нечаянно, увлекшись, а продолжительные отношения надо тщательно планировать. Это, наверное, самое мучительное – от множества улик, которых вы все это время не замечали. А добило бы вас отсутствие серьезной причины для подобной неверности. Вы бы еще поняли, что это произошло от одиночества и тоски, «потому что ты все время работаешь и у тебя никогда нет времени, чтобы побыть вместе». Но когда слышишь объяснение типа: «Вообще, если честно, у меня отношения с твоим шефом», то как от такого оправиться? Получается, что, работая сверхурочно, вы сами и разрушили свою семью. И вот, после всего этого вы приходите в понедельник на работу, а шеф вам: «Н-да, ситуация для всех нас крайне неловкая, поэтому… может быть… тебе проще уволиться?» В пятницу у вас была семья и работа, в воскресенье вы стали безработным бомжом. Что делать? Нанять адвоката? Подать в суд?

Нет.

В ответ грабителю сказали: «Только не надо закатывать сцен. Не создавай проблем. Ради детей!» Грабитель смирился. Чтобы не быть неудобным родителем, пришлось съехать с квартиры, уйти с работы, зажмуриться и прикусить губу. Ради детей. Возможно, на его месте вы поступили бы так же. Однажды Лягушка сказала, что слышала в автобусе, как один взрослый говорил: «Любовь – это боль», а Мартышка добавила, что, наверное, поэтому на рисунках у сердца острый кончик. Как после этого объяснить им, что такое развод? Как рассказать об измене? Как сделать так, чтобы они не превратились в маленьких циников? Ведь влюбленность – такая волшебная, романтичная, возвышенная вещь… но любовь и влюбленность – вещи разные. Правда же? Разве может быть иначе? Никто, черт побери, не сумеет оставаться влюбленным на протяжении долгих лет. Когда человек влюблен, он не думает ни о чем другом – забывает о друзьях, работе, еде. Если бы мы были влюблены непрерывно, то умерли бы с голоду. А любовь – это влюбленность… время от времени. А потом пауза. Проблема в том, что все относительно, счастье держится на ожидании, и к тому же теперь у нас есть интернет. Мир непрерывно задает нам вопросы: «Так уж ли безупречна твоя жизнь? Что? В самом деле? Все прекрасно? А то смотри, если что, все можно изменить!»

Правда в том, что, если бы люди действительно были так счастливы, как выглядят в соцсетях, они бы не проводили столько времени в интернете, потому что тот, кто по-настоящему счастлив, не тратит полдня на то, чтобы делать селфи для соцсетей. Каждый может возделывать свой аккаунт, если у него достаточно удобрения, и, если по ту сторону забора трава кажется зеленее, значит, там просто полно навоза. Но сегодня это не играет роли, потому что мы научились требовать, чтобы каждый день был совершенно особенным. Каждый.

И вдруг оказывается, что мы живем не вместе, а просто рядом друг с другом. Одному из нас на протяжении многих лет кажется, будто в семье у него все хорошо. Или, по крайней мере, не хуже, чем у остальных. Ну, или хотя бы вполне сносно. Но вдруг оказывается, что другому нужно гораздо больше; того, что есть, ему не хватает, чтобы и день продержаться. Один из нас ходит из дома на работу и с работы домой, и там, и там максимально выкладывается. И вдруг оказывается, что другой тем временем выкладывается вовсе не для него, а для его шефа.

«Любить друг друга, пока смерть не разлучит нас» – разве мы не давали такую клятву? Разве не это мы обещали друг другу? Может, память нас подводит? «Или пока одному из нас не наскучит» – возможно, мы произнесли и эти слова?

Теперь Мартышка и Лягушка живут с одним из родителей и шефом, а грабителю жить негде. Потому что квартира записана на имя одного из родителей и грабитель не хочет устраивать скандал. И создавать проблемы. Но не так-то просто найти жилье в той части города – как и в любой другой части города и вообще в каком-либо городе, – если у тебя нет работы и денег. Человек не встает в очередь на жилье, имея семью, детей и безбедное существование, потому что не ждет, что однажды после обеда все потеряет. Самое противное в разводе не то, что время, потраченное на другого за эти годы, летит в тартарары, а то, что все планы на будущее катятся к чертовой матери.

Забудьте о покупке квартиры, сказал банк, – кто даст кредит человеку, у которого нет денег? Кредиты выдают только тем, кому они, по сути, не нужны. А где человеку, позвольте спросить, жить? Снимите квартиру, сказал банк. Но чтобы снимать квартиру, не имея работы, нужно внести залоговый депозит за несколько месяцев вперед. Но депозит возвращают только тогда, когда собираешься съехать. Какая тогда от него польза.

Затем пришло письмо от адвоката. В нем говорилось, что другой родитель Лягушки и Мартышки подал заявление на право воспитывать детей единолично, поскольку «в сложившейся ситуации, когда второй опекун не имеет жилья и дохода, иной выход не представляется возможным».

Другой родитель прислал грабителю имейл, в котором было написано: «Забери свои вещи». Это, понятное дело, означало, что можно забрать те вещи, которые остались после ревизии, проведенной другим родителем и бывшим шефом, после того как они забрали себе все стоящее, а все ненужное оставили тебе. Вещи хранятся в подвале, и как мы поступим? Лучше прийти туда поздно вечером, чтобы не встречать соседей и не позориться. И тут вы понимаете, что вам некуда идти со всеми вашими вещами. Вам негде переночевать, а на улице становится холодно, и вы остаетесь на ночь в подвале.

В чужом отсеке, который забыл запереть сосед, стоял ящик со старыми одеялами. Под одеялами лежал забытый игрушечный пистолет, и вы засыпаете, сжимая его в руке, – вдруг ночью в подвал ворвется какой-нибудь чокнутый, тогда будет чем пригрозить. Вы плачете, понимая, что вы и есть тот самый чокнутый.

На следующее утро вы складываете одеяла обратно в ящик, а пистолет оставляете себе, ведь вы не знаете, где будете ночевать этой ночью, – возможно, он вам пригодится. Так проходит неделя. Возможно, вы не знаете, каково жить такой жизнью, но и в вашей жизни бывали моменты, когда, глядя в зеркало, вы думали: «Моя жизнь могла бы сложиться иначе». Это страшно. И вот однажды утром человек совершает отчаянный поступок. Нет, конечно, вы никогда на такое не пойдете, речь не о вас. Вы бы сверились с законом, узнали бы о своих правах, положились бы на адвоката и обратились бы в суд. А может, и нет. Может, вы не захотели бы устраивать скандал на глазах у своих дочерей, ведь вы не тот родитель, который хочет создать проблемы, вы придумали бы что-то получше; вот был бы у вас хотя бы один маленький шанс, уж вы бы нашли способ все исправить и сделать так, чтобы все были счастливы.

И вот на горизонте маячит маленькая квартирка, прямо рядом с домом, где живут Лягушка и Мартышка, возле моста; квартирку можно снять через третьи или четвертые руки за шесть пятьсот в месяц, и вы думаете: «Мне бы выдержать хотя бы один месяц, за это время можно и работу найти, а если мне будет, где жить, тогда они не заберут у меня детей». Вы выгребаете оставшиеся крохи со счета, продаете все, что у вас есть, вам хватает, чтобы протянуть один месяц, и тридцать ночей кряду лежите и думаете, как бы наскрести на следующий месяц. Ничего не выходит.

Можно обратиться в муниципальное управление, это вполне логично. Но стоя перед дверью кабинета, вы вспомните собственную маму и то чувство, когда сидишь на казенной банкетке с бумажным номерком в руках, а внутри все сжимается при мысли о том, на какую ложь способен ребенок ради родителей. И сердце не позволит вам перешагнуть порог. Самый идиотский предрассудок тех, у кого есть все, по поводу тех, у кого нет ничего, состоит в том, что гордость якобы мешает последним просить о помощи. Чаще дело не в ней.

Пьяницы и наркоманы отменные вруны, но до своих детей им далеко. Их дочерям и сыновьям приходится то и дело как-то выкручиваться, выдумывать что-то правдоподобное и не слишком невероятное, прибегать к обыденному вранью, которое никто не станет проверять. Дети пьяниц и наркоманов никогда не станут говорить, что тетрадку с домашним заданием погрызла собака, – они скажут, что забыли дома рюкзак. Мама не пришла на родительское собрание не потому, что ее атаковали ниндзя, а потому, что задержалась на работе. Где она работает – не помню. Она заместитель. Старается изо всех сил, чтобы заработать на жизнь, вы ведь понимаете, папа от нас ушел. Дети знают, что надо сказать, чтобы не задавали лишних вопросов. Они знают, что тети из муниципалитета могут забрать их у мамы, если узнают, что она спалила предыдущую квартиру, потому что заснула с горящей сигаретой, или что она украла рождественский окорок в супермаркете. Поэтому, когда ее задерживает охранник, дети говорят: «Это я». Из-за ребенка полицию никто вызывать не будет, тем более на Рождество. Можно спокойно уйти домой со своей мамой, голодным, зато не одиноким.

Если вы когда-то были таким ребенком, то, когда у вас родились свои дети, вы никогда не позволите им пережить подобное. Ни при каких обстоятельствах им не понадобится лгать – это вы себе пообещаете. Поэтому вы не идете в муниципальное управление, ведь вас могут разлучить с вашими девочками. Вы соглашаетесь на развод и отказываетесь от борьбы за работу и квартиру, потому что не хотите, чтобы родители девочек воевали. Вы пытаетесь все устроить самостоятельно, и наконец вам выпадает удача: наперекор судьбе вы находите работу. Не то чтобы позволяющую жить, но выжить – да, хотя бы недолго. Это все, что вам требовалось, – один маленький шанс. Но тут оказывается, что первая зарплата выплачивается с задержкой в месяц – после того, как вы проработаете два месяца, и как назло именно в первый месяц вам совершенно необходимы эти деньги.

Вы идете в банк и умоляете дать вам кредит, чтобы дотянуть до первой зарплаты, но банк говорит, что так дело не пойдет, потому что работа у вас временная. Вас могут уволить в любой момент. Как тогда они получат обратно свои деньги? Ведь у вас ничего нет за душой! Вы пытаетесь объяснить, что, если бы деньги у вас были, вам был бы не нужен кредит, но банк не видит в этом никакой логики.

И что же вы делаете? Продолжаете бороться. Надеетесь, что все получится. Вскоре приходит новое письмо от адвоката. Вы не знаете, что делать, не знаете, куда обратиться, вы просто не хотите скандала. Подбегаете по утрам к автобусу в надежде, что девочки ничего не замечают, но это не так. Вы видите по их глазам, что они готовы торговать на улице рождественскими газетами и журналами, чтобы добыть для вас денег. Вы отвозите их в школу, открываете калитку, садитесь на бордюр и плачете, думая: «Лучше бы они меня не любили».

Всю свою жизнь вы говорили себе, что сами со всем справитесь. Вы никогда не будете человеком с проблемами. Не будете просить о помощи. И вот наступает сочельник, вы в отчаянии, потому что девочки будут встречать Новый год у вас. За день до Нового года вы кладете последнее письмо от адвоката, в котором говорится, что у вас заберут детей, в карман, а там уже лежит письмо от арендодателя, который обещает вышвырнуть вас из квартиры, если вы сегодня же не заплатите. Этого достаточно, чтобы окончательно выбить вас из колеи. И вот вам в голову приходит по-настоящему плохая идея. Вы смотрите на игрушечный пистолет, который похож на настоящий. Берете черную шапку, проделываете в ней дырки и натягиваете на голову, идете в банк, который отказал вам в кредите, потому что у вас не было денег, и собираетесь попросить у них шесть тысяч пятьсот крон на оплату квартиры. Как только вы получите зарплату, вы вернетесь в банк и отдадите эти деньги. «И как же вы собираетесь это сделать?» – спросит вас законопослушный человек. Но… н-да… так далеко вы пока не загадывали. Возможно, вы снова натянете черную шапку, возьмете игрушечный пистолет и заставите их взять деньги обратно. Вам нужно протянуть всего какой-то месяц. Один маленький шанс, чтобы решить все проблемы.

Но вот выясняется, что этот проклятый игрушечный пистолет, который выглядит как настоящий, и в самом деле настоящий. На лестнице у вас из кармана вылетает рисунок с лягушкой, мартышкой и лосем, а в квартире этажом выше ковер пропитался кровью.

Ваша жизнь могла бы сложиться иначе.

Глава 22

Это была не бомба.

Это была коробка с рождественскими гирляндами, которыми сосед украсил балкон к Рождеству. Вообще-то он хотел оставить их до Нового года, но поругался с женой, которая считала, что «в квартире и без того полно всяких лампочек, сам, что ли, не видишь? Почему мы не можем, как все нормальные люди, повесить обычные белые лампы? Неужели непременно все должно мигать и переливаться, как в борделе?» Тогда он пробормотал в ответ: «Ты бывала в борделях с гирляндами?» И тут она, удивленно вскинув брови, пожелала узнать: «А ты, значит, бывал в борделях и точно знаешь как…» Скандал закончился тем, что сосед попросту убрал проклятые гирлянды в коробку. Но на то, чтобы отнести коробку в подвал, его не хватило, и он поставил ее на лестнице у входа в квартиру. Потом они с женой уехали к ее родителям – встречать Новый год и продолжать разборки по поводу борделей. Коробка так и осталась стоять под дверью, – этажом ниже той квартиры, где произошел захват заложников. Когда в начале этой истории ничего не подозревавший почтальон поднимался по лестнице и вдруг увидел вооруженного грабителя, забегавшего в квартиру, выставленную для показа, то со всех ног поспешил вниз, по дороге споткнулся о коробку, провода гирлянд размотались по полу у него под ногами.

Это было не похоже на бомбу, ни в коем разе. Это было похоже на перевернутую коробку с рождественскими гирляндами. Из борделя. В защиту Джима скажем, что, возможно, это было нечто, напоминавшее бомбу, – особенно если ты всю жизнь слышал о бомбах, но никогда их не видел. И борделя тоже. Это как если ты очень боишься змей и, сидя в сортире, вдруг чувствуешь, как возле задницы пробегает легкий ветерок, – тут тебе сразу приходит в голову мысль: «ЗМЕЯ!» Это, конечно, совсем не логично, но где это видано, чтобы фобии подчинялись логике, – тогда бы они не были фобиями. Джим гораздо больше боялся бомб, чем рождественских гирлянд, а в таком случае мозг и глаза расходятся в оценках, в том-то и дело.

Оба полицейских стояли возле подъезда. Джим гуглил, что делать при взятии заложников, а Джек звонил владельцу квартиры, где прежде находились заложники, чтобы узнать, сколько человек могло быть внутри. Владельцем квартиры оказалась молодая мать, живущая в другом городе. Квартиру она получила в наследство и давно там не была. За показами она не следила. «Всем занимается мой риелтор», – сказала она. Затем Джек позвонил в участок и поговорил с женщиной из кафе, женой почтальона – он был первым, кто сообщил о грабителе. К сожалению, Джек узнал лишь, что грабитель «был маленьким и в маске! Не то чтобы совсем маленьким – в пределах нормы! Да, скорее в пределах нормы! Хотя… что значит норма?». Исходя из этой скудной информации, Джек попытался выработать план, но не успел, потому что раздался звонок от начальника, а как только у Джека появился план, за дело взялись начальник начальника и начальник начальника начальника, и все начальство, как и следовало ожидать, сошлось на том, что лучше, не мешкая, позвонить в Стокгольм. Все, кроме Джека, который хотел хоть раз в жизни справиться сам. Он предложил начальству, что лучше они с Джимом поднимутся по лестнице и попытаются установить контакт с грабителем. Начальство хоть и было настроено скептически, но согласилось, потому что Джек внушал доверие всем полицейским. Но рядом стоял Джим, который слышал, как начальство орет в телефонную трубку, что они «должны быть предельно осторожны! Надо проверить, нет ли взрывчатых веществ или еще какой дряни на лестнице – вдруг это никакой не захват заложников, вдруг это теракт! Вы видели людей с подозрительными сумками? Или бородами?». Джек на этот счет совершенно не беспокоился, он был слишком молод. В отличие от Джима, ведь у него был сын.

Лифт не работал, поэтому Джеку и Джиму пришлось подниматься по лестнице. По дороге наверх они звонили во все двери, чтобы проверить, не осталось ли кого в квартирах. Но дома никого не оказалось: за день до Нового года все, кто должен был быть на работе, работали, у остальных имелись занятия повеселее, а те, кто не относился ни к первым, ни ко вторым, услышали сирены, вышли на балкон, увидели внизу журналистов и полицейских и высыпали на улицу, чтобы узнать, в чем дело. (Впрочем, большинство из них больше боялось, что в доме змея, поскольку недавно в интернете прошел слух, что в соседнем городе в туалете многоквартирного дома обнаружили змею, – а теперь представьте уровень общего доверия к версии о захвате заложников.)

Когда Джек и Джим дошли до лестничной площадки, где валялась коробка с проводами от гирлянд, Джим в ужасе подскочил – и потянул спину (правду сказать, Джим недавно уже потянул ту же мышцу спины, когда внезапно чихнул, но все же). Он схватил Джека и прошипел: «БОМБА!»

Джек закатил глаза с таким видом, с каким это делают только непослушные сыновья, и сказал: «Это не бомба».

– Откуда ты знаешь? – спросил Джим.

– Бомбы выглядят по-другому, – ответил Джек.

– А вдруг тот, кто соорудил эту бомбу, и рассчитывал, что ты так подумаешь?

– Папа, перестань, это не…

Если бы это был просто коллега, Джим отпустил бы его. Наверное, недаром говорят, что отцам и сыновьям лучше не работать вместе. Джим сказал:

– Нет. Я звоню стокгольмцам.

Джек так до конца ему это и не простил.

Начальники, начальники начальников и другое вышестоящее начальство тотчас распорядились, чтобы полицейские вернулись на улицу и ждали подкрепления. Не так-то просто было найти это подкрепление, даже будь дело в большом городе, потому что кто станет грабить банк под Новый год? И кто будет брать в заложники людей во время показа квартиры? «И какого черта устраивать показ квартиры под Новый год?» – спросил один из начальников, и разговор по рации продолжался в том же духе. Затем Джеку позвонил специальный переговорщик, стокгольмец, и сообщил, что принимает эстафету. Он уже сидит в машине и будет на месте через пару часов, и Джек должен зарубить себе на носу, что от него требуется только «держать ситуацию под контролем», пока переговорщик не приедет. Выговор у переговорщика был явно не стокгольмский, но какая разница? Спросите Джека и Джима, они вам скажут, что стокгольмец – это не география, а диагноз. «Не все идиоты – стокгольмцы, но все стокгольмцы – идиоты», – говорили в участке. Что, разумеется, было крайне несправедливо. Ведь идиот может и поумнеть, а перестать быть стокгольмцем – вот это нет.

После переговоров с переговорщиком Джек разозлился даже больше, чем после беседы с отделом обслуживания в интернет-доставке. Джим, в свою очередь, винил себя, что сын потерял шанс поймать грабителя самостоятельно. Все их дальнейшие решения в течение всего дня будут продиктованы этими чувствами.

– Прости, сынок, я не хотел… – проговорил Джим упавшим голосом, не зная, как закончить предложение. Он не мог признаться в том, что, будь на месте Джека какой угодно другой мальчик, он бы поверил, что это вовсе не бомба. Но как рисковать, если это твой сын? Рисковать невозможно.

– Давай не сейчас, папа! – с досадой ответил Джек, потому что снова говорил по телефону с начальником начальника.

– Ну что мне сделать? – спросил Джим, которому стало необходимо почувствовать собственную необходимость.

– Можешь начать с опроса соседей этажом выше, куда мы не дошли из-за тебя и твоей «бомбы», и убедиться, что из квартир действительно вышли все! – прошипел Джек.

Джим подавленно кивнул и стал гуглить телефонные номера соседей. Сначала он позвонил владельцу квартиры, рядом с которой нашли бомбу. Трубку взял мужчина, сказавший, что он с женой в отъезде. Было слышно, как женский голос спросил «кто это?», на что мужчина гаркнул, что звонят из борделя. Джим не очень понял, что это значит, он просто спросил, есть ли кто-нибудь в квартире. Мужчина ответил «нет», и Джим решил не беспокоить его разговором о бомбе, а тому, конечно, и в голову не пришло сказать: «да, кстати, та коробка на лестнице – это рождественские гирлянды», а ведь это придало бы истории совсем другой поворот, но мужчина только спросил: «Что-то еще?» – на что Джим ответил: «Нет-нет, что вы», поблагодарил и повесил трубку.

Затем он позвонил владельцам квартиры с самого верхнего этажа, расположенной на той же лестничной площадке, что и квартира, где были взяты заложники. Хозяевами оказалась молодая пара, обоим едва исполнилось двадцать, они как раз разводились и съехали из квартиры. «Значит, в квартире пусто?» – с облегчением спросил Джим. Да, пусто. В ходе бесед с Джимом каждый из разводящихся счел необходимым сообщить ему о причинах развода. Экс-муж не мог пережить, что у нее такие уродливые ботинки, а экс-жене не нравилось, что он пускает слюни, когда чистит зубы, к тому же вообще-то обоим хотелось иметь партнера повыше ростом. Один рассказал, что отношения были обречены, поскольку ей нравилась кинза; и тут Джим спросил: «А вам не нравится?» – на что получил ответ: «Нравится. Но не до такой же степени!!!» Экс-жена рассказала, что они, поймите правильно, невзлюбили друг друга из-за того, что никак не могли подобрать соковыжималку такого цвета, который бы отражал индивидуальность каждого из них и вместе с тем был бы созвучен им как паре. Вот тогда-то они и поняли, что больше ни минуты не могут жить вместе, и возненавидели друг друга. Джим подумал, что у сегодняшней молодежи слишком большой выбор, в том-то вся и проблема; если бы все эти приложения для знакомств существовали во времена его молодости, жена Джима никогда бы его не встретила и не вышла бы за него замуж. Если выбирать все время, то никогда, черт побери, не сможешь выбрать, думал Джим. Живешь в постоянном стрессе: пока ты сидишь в туалете, твоя вторая половина листает Тиндер – свайп вправо, свайп влево, – и находит родственную душу. Того гляди, целое поколение заработает цистит – так и будет сидеть без штанов и ждать, пока что у партнера сядет батарейка в телефоне. Ничего этого Джим не сказал вслух, а только переспросил: «Так значит, в квартире… пусто?»

Оба подтвердили: да, пусто. Все, что там есть, – это соковыжималка неправильного цвета. После Нового года квартира будет выставлена на продажу через агентство недвижимости, название которого ни один из них не мог вспомнить: «Дурацкий нейминг, типа шутка юмора!» – сказал бывший муж. Бывшая жена подтвердила: «У того, кто так назвал агентство, с юмором даже хуже, чем у владельцев парикмахерских! Вы знаете парикмахерскую “Прическа, привет!”? Им в Книгу рекордов Гиннесса пора – за самое дебильное название!»

Джим положил трубку. Жаль, подумал он, что эта парочка разошлась, они друг друга стоят.

Он пошел к Джеку, собираясь пересказать разговор, но Джек шикнул:

– Не сейчас, папа! Ты с соседями поговорил?

Джим кивнул.

– Кто-то из них дома?

Джим покачал головой.

– Я только хотел сказать… – начал он, но Джек замахал руками и вернулся к беседе с начальником.

– Не сейчас, папа!

Джим замолчал.

Что было потом? Потом все пошло своим чередом. История с заложниками продолжалась на протяжении нескольких часов, но переговорщик застрял в пробке по причине самой серьезной аварии года («стокгольмцы ведь ездят на летней резине», констатировал Джим) и до места так и не добрался. Джиму и Джеку пришлось искать выход самим, что, по правде говоря, оказалось непросто: прошло изрядно времени, прежде чем им удалось установить контакт с грабителем (дело кончилось тем, что Джек заработал огромную шишку на лбу, но это уже другая история). Впрочем, под конец оба все-таки передали телефон в квартиру, где находились заложники (это еще одна история, причем очень долгая), но когда грабитель выпустил заложников и на тот телефон позвонил переговорщик, внутри раздался выстрел.

Несколько часов спустя Джек и Джим все еще сидели в участке и допрашивали свидетелей. Толку от этого не было, поскольку один из них явно лгал.

Глава 23

Правда в том, что грабитель очень старался ни в кого не целиться, никого не пугать. Но первой, на кого грабитель по ошибке навел пистолет, оказалась женщина по имени Зара. Она была лет пятидесяти-шестидесяти, хорошо одетая, как многие люди, обретшие экономическую независимость за счет людей экономически зависимых.

Самое удивительное, что, когда грабитель, споткнувшись о порог, ворвался в квартиру и, размахивая руками, навел пистолет на Зару, та совершенно не испугалась. Другая женщина, напротив, в панике закричала: «Караул, грабят!» Довольно странно, учитывая то обстоятельство, что грабитель на этот раз вовсе не планировал ограбления. Никому не понравится, когда о нем выносят безосновательные суждения, и, если у тебя в руках пистолет, ты вовсе не обязательно должен быть грабителем, а если ты даже им являешься, то вполне можешь грабить вовсе не людей, а, например, банки. Поэтому, когда женщина закричала своему мужу: «Рогер, доставай деньги!» – грабитель обиделся. И его вполне можно понять. Мужчина средних лет в клетчатой рубашке, который стоял у окна и был Рогером, с кислой физиономией ответил: «У нас нет наличных!»

Грабитель хотел было сказать, что деньги ему не нужны, как вдруг увидел свое отражение в балконном окне. Лицо в маске, в руке пистолет, кругом люди. Из них одна – очень старая женщина. Другая – беременная. Третья – на грани истерики. Все в страхе смотрели на пистолет, но самый беспредельный страх был в глазах, смотревших на грабителя из отражения в окне. И тогда грабителя осенило: «Заложники не они. А я».

Единственной, кто совсем не испугался, была Зара. И тут с улицы послышался вой сирен.

Глава 24

ДОПРОС СВИДЕТЕЛЕЙ

Дата: 30 декабря

Имя свидетеля: Зара

Джим: Здравствуйте, меня зовут Джим!

Зара: Да-да-да, голубчик, можно побыстрее?

Джим: Я должен взять у вас показания. Расскажите своими словами, как было дело.

Зара: А чьими еще словами я могу рассказать?

Джим: Нет-нет, конечно. Это просто такое выражение, сами понимаете. Но сначала хочу поставить вас в известность о том, что все, сказанное вами, записывается на диктофон. При желании вы имеете право говорить в присутствии адвоката.

Зара: С чего вы взяли, что у меня есть такое желание?

Джим: Это просто так, для сведения. Мое начальство говорит, что его начальство говорит, что все должно быть как полагается. Вот придет специальный дознаватель, стокгольмец, и я передам ему это дело. Мой сын из-за этого очень зол, понимаете, он тоже полицейский. Поэтому я решил поступить как положено и сообщил вам, что у вас есть право говорить в присутствии адвоката.

Зара: Дорогой мой, я плачу своему адвокату, когда я угрожаю другим. А не когда угрожают мне.

Джим: Понимаю. Я не хотел вас обидеть, честное слово. Я понимаю, у вас был тяжелый день. Просто ответьте честно на все вопросы. Хотите кофе?

Зара: Вы так это называете? Я видела жидкость, которая вытекает из вашей кофемашины в коридоре, и не стану это пить, даже если мы с вами будем последними людьми на земле и вы пообещаете, что это чистый яд.

Джим: Теряюсь в догадках, кому из нас меньше повезло – мне или кофе.

Зара: Вы сказали, что я должна честно отвечать на все вопросы.

Джим: Да. Точно. Так я и сказал. Позвольте спросить, почему вы оказались в той квартире?

Зара: Идиотский вопрос. Это вы стояли на лестнице, когда нас выпустили из квартиры?

Джим: Да, я. Совершенно верно.

Зара: Значит, вы первым вошли туда, после того как нас выпустили? И при этом вы ухитрились упустить грабителя?

Джим: Вообще-то я был не первым, кто вошел в квартиру. Я дождался своего коллегу Джека. Вы наверняка встретили его здесь. Первым был он.

Зара: Все полицейские на одно лицо, вы никогда не замечали?

Джим: Джек – мой сын. Возможно, поэтому вам так показалось.

Зара: Джим и Джек?

Джим: Да, как «Джим Бим» и «Джек Дэниелс».

Зара: Можно смеяться?

Джим: Нет-нет. Моей жене тоже не казалось, что это смешно.

Зара: Вы женаты? Однако вы ловкий малый.

Джим: Да… или нет, но сейчас это неважно. Вы можете вкратце рассказать, зачем вы пришли на показ квартиры?

Зара: Показ квартиры – это словосочетание кажется вам загадочным?

Джим: Значит, вы пришли туда, чтобы посмотреть квартиру?

Зара: Интеллект у вас такой же острый, как пакет с мокрым попкорном.

Джим: Это значит «да»?

Зара: Это значит то, что значит.

Джим: Я имею в виду, было ли у вас намерение купить квартиру?

Зара: Вы риелтор или полицейский?

Джим: Я к тому, что вы производите впечатление очень обеспеченной женщины, для которой эта квартира вряд ли может представлять интерес.

Зара: Мало ли кто что производит.

Джим: Да, а может, и нет, но я имею в виду, что мои коллеги могли бы так подумать. По крайней мере, один из них. Например, мой сын. Основываясь на некоторых показаниях. Вы похожи на состоятельного человека, вот я о чем. Эта квартира, на первый взгляд, не слишком для вас подходит.

Зара: Дорогой мой, проблема среднего класса в том, что вы думаете, будто для богатых есть слишком дешевые вещи. Что неправда. Это для бедных есть слишком дорогие.

Джим: Угу. Ага. Тогда идем дальше. Кстати, я правильно записал вашу фамилию?

Зара: Нет.

Джим: Нет?

Зара: Но тому есть вполне понятное объяснение.

Джим: Какое же?

Зара: Просто вы идиот.

Джим: Прошу прощения. Вы не могли бы продиктовать по буквам?

Зара: И-д-и-о-т.

Джим: Я имею в виду вашу фамилию.

Зара: Дорогой мой, если так будет продолжаться, мы с вами тут всю ночь просидим, а у некоторых, между прочим, есть социально значимая работа, поэтому давайте-ка подытожим: псих с пистолетом в руке полдня держал в заложниках меня и других менее состоятельных несчастных людей, а вы и ваши коллеги окружили здание, раздавали интервью телевидению и все же ухитрились упустить грабителя. Сейчас вы могли бы разыскивать вышеупомянутого грабителя, но вместо этого сидите и паритесь, потому что в жизни не встречали фамилии, где было бы больше трех согласных подряд. Ваше начальство не смогло бы быстрее пустить в распыл мои налоги, даже если бы я вручила им спички.

Джим: Я понимаю, вы сердитесь.

Зара: А вы сообразительный малый.

Джим: Я имею в виду, что вы в шоке. Никто, понятное дело, не ожидал, что окажется под прицелом пистолета на показе квартиры. В газетах сегодня, конечно, пишут о том, что рынок недвижимости стал слишком жестким, но все-таки не до такой степени, чтобы брать заложников, правда? То они пишут, что этот рынок стал «рынком покупателей», то – что «рынком продавцов», но в итоге-то это рынок чертовых банкиров. Правильно я говорю?

Зара: Это шутка?

Джим: Нет-нет, что вы, это светская беседа. Я к тому, что сейчас у нас такое общество, что если бы грабителю удалось ограбить банк, то ради него задействовали бы гораздо меньше полицейских ресурсов, чем при захвате заложников. Сами знаете, все ненавидят банки. Как говорится, иногда не знаешь, кто настоящие злодеи – грабители или директора банков.

Зара: Так правда говорят?

Джим: Вроде бы да. Разве нет? Я тут недавно в газете прочитал, сколько зарабатывают эти директора банков. Они себе такие виллы отгрохали, прямо дворцы, по пятьдесят миллионов, а мы едва сводим концы с концами, но давай плати им проценты.

Зара: Можно задать вам один вопрос?

Джим: Конечно.

Зара: Почему такие люди, как вы, всегда считают, что успешных людей надо наказывать за их успешность?

Джим: Что?

Зара: Вам в Высшей школе полиции внушают, что у полицейских такая же зарплата, как у банкиров? Или у вас проблемы с арифметикой?

Джим: Да. Нет. А может, и да. Вот.

Зара: Вы, похоже, считаете, что мир вам что-то должен?

Джим: Я понял, что забыл спросить, кем вы работаете.

Зара: Директором банка.

Глава 25

А правда состояла в том, что Зара, которой, вероятно, немного перевалило за пятьдесят, была из тех женщин, у которых не осмеливаются спросить о возрасте и которая никогда не интересовалась покупкой квартиры. Не потому, что у нее не было денег, нет, она, несомненно, могла приобрести эту квартиру на монетки, завалившиеся между диванными подушками у себя дома. (С недавнего времени Зара поняла, что монетки – это отвратительное прибежище микробов, прошедшее бог знает через сколько рук представителей среднего класса, и скорее сожгла бы свою диванную подушку, чем дотронулась до мелочи, но давайте скажем иначе: Зара определенно могла бы приобрести эту квартиру на средства, вырученные с продажи одной своей диванной подушки.) Она пришла на показ квартиры с наморщенным носом и с бриллиантовыми серьгами такого размера, которыми при необходимости могла бы убить средних размеров ребенка. Но даже они, если присмотреться внимательнее, не могли скрыть колыхавшегося внутри ее отчаянного горя.

Чтобы понять, в чем дело, надо начать с того, что недавно Зара пошла к психологу. А все потому, что работа у Зары такая, что если ею заниматься на протяжении долгих лет, то может понадобиться помощь профессионала – инструкции, что делать с собственной жизнью, помимо этой самой работы. Первая встреча с психологом прошла так себе. Зара начала с того, что подвинула фотографию на рабочем столе психолога и спросила:

– Это кто?

– Моя мама, – ответила психолог.

– У вас хорошие отношения?

– Она недавно умерла.

– У вас были хорошие отношения?

Психолог подумала, что нормальный человек выразил бы соболезнования, но сказала лишь:

– Мы здесь не для того, чтобы разговаривать обо мне.

На что Зара ответила:

– Если я отдаю в ремонт автомобиль, то сначала хочу узнать у механика, во сколько оценили бы его собственную машину на свалке.

Психолог вдохнула поглубже:

– Правильный подход. Что сказать, у нас с мамой были прекрасные отношения. Это вас устроит?

Зара скептически кивнула и задала следующий вопрос:

– Кто-то из ваших пациентов покончил с собой?

Психолог вздохнула так глубоко, что легкие чуть не лопнули, и ответила:

– Нет.

Зара пожала плечами и добавила:

– Насколько вы знаете.

Говорить такое психологу было довольно подло. Но та не растерялась:

– Я только-только закончила учебу. Пациентов у меня было немного. А почему вы задаете такие вопросы?

Зара остановила взгляд на одной из висевших на стене картин, что-то задумчиво прошептала и с неожиданной искренностью ответила:

– Я хочу знать, сможете ли вы мне помочь.

Психолог приготовилась записывать, улыбнулась дежурной улыбкой и спросила:

– Чем же я могу вам помочь?

Зара ответила, что у нее проблемы со сном. Врач выписывал ей снотворное, но в какой-то момент отказался это делать и посоветовал для начала обратиться к психологу.

– И вот я здесь. – Зара постучала по своим наручным часам, будто это ей платили за время, а не наоборот.

Психолог спросила:

– Как вы думаете, ваши проблемы со сном связаны с работой? В телефонном разговоре вы упомянули, что работаете директором банка. Возможно, такая работа связана с давлением и стрессом.

Зара ответила:

– Нет.

Вздохнув, психолог спросила:

– Чего вы хотели бы достичь с помощью наших встреч?

Вместо ответа Зара задала встречный вопрос:

– А вы психотерапевт или психиатр?

Психолог поинтересовалась:

– А в чем, по-вашему, состоит разница между первыми и вторыми?

– Если человеку кажется, что он дельфин, ему нужен психолог. Если он убивает дельфинов, ему нужен психиатр, – ответила Зара.

Психологу стало не по себе. К следующей встрече она не стала надевать брошку с дельфином.

На следующей встрече Зара неожиданно спросила:

– Что такое паническая атака?

Психолог просияла так, как сияют только психологи, которым задали подобный вопрос:

– Однозначного ответа не существует. Но большинство экспертов считает, что, переживая паническую атаку, человек…

Зара перебила:

– Нет. Я хочу знать, как понимаете паническую атаку вы.

Психолог поежилась, обдумывая варианты ответа. Наконец сказала:

– Паническая атака – это душевная боль, которая становится настолько сильной, что получает телесное выражение. Страх настолько обостряется, что мозгу… как бы так объяснить, каналу не хватает пропускной способности… для обработки всей информации. И файервол, так сказать, падает.

– Не слишком-то вы справляетесь со своей работой, – сухо заметила Зара.

– В каком смысле?

– Я уже больше знаю о вас, чем вы обо мне.

– Правда?

– Ваши родители были компьютерщиками. Скорее всего, программистами.

– Как вы… Не может быть… откуда вы знаете?

– Как вам жилось с этим стыдом? Работа ваших родителей пересекалась с реальностью, а вы…

Зара замолчала в поисках точной формулировки, а психолог с подавленным видом закончила ее фразу:

– …а я работаю с чувствами.

– Вообще-то я хотела сказать – с хаосом. Но ладно. Назовем это чувствами, раз вам так удобнее.

– Мой папа был программистом. Мама – системным администратором. Как вы догадались?

Зара застонала так, будто ей пришлось учить тостер чтению.

– Какая разница?

– Большая!

Зара еще раз со стоном воззвала к тостеру.

– Когда я попросила вас объяснить, что такое панический страх, своими словами, а не формулировками из учебника, вы использовали выражения «пропускная способность канала» и «файервол падает». Слова, которые не входят в лексикон среднестатистического человека, обычно наследуются от родителей. Особенно если у человека были с родителями хорошие отношения.

Психолог попыталась перехватить инициативу:

– Вы работаете в банке, потому что у вас получается видеть человека насквозь? Вы читаете людей как раскрытую книгу?

Зара потянулась, как заскучавшая кошка.

– Милая моя, у вас на лице все написано. Такие люди, как вы, не настолько сложны, как вы надеетесь, особенно если они закончили университет. Ваше поколение углубляется не в тему, а в самих себя.

Психолог, казалось, слегка обиделась. А может, и не слегка.

– Мы сейчас здесь, чтобы поговорить о вас, Зара. Чем я могу вам помочь?

– Как я уже сказала, мне нужно снотворное. Желательное такое, которое можно совмещать с красным вином.

– Я не выписываю таблетки. Это может сделать только ваш лечащий врач.

– Тогда мне здесь нечего делать, – прошипела Зара.

– Это решать вам, – сказала психолог.

Так проходила их первая встреча. Скажем прямо, психолог без труда поставила диагноз своей новой пациентке: Зара страдала от одиночества. Но вместо того чтобы об этом сказать (психолог тратила деньги на обучение не для того, чтобы научиться говорить то, что думает), она объяснила Заре, что находит у нее симптомы профессионального выгорания.

Не отрываясь от потока новостей в своем телефоне, Зара ответила:

– Да-да-да, я совершенно вымотана тем, что не могу спать, так что устройте мне таблетки!

Психолог этого делать не захотела. Вместо этого она попыталась навести Зару на мысль о том, что ее страх можно рассматривать в контексте более глобальных процессов. Одним из ее вопросов был:

– Вы беспокоитесь за будущее нашей планеты?

– Нет.

Психолог душевно улыбнулась.

– Тогда скажем так: как вы думаете, какова главная проблема человечества?

Зара кивнула и ответила с таким видом, как будто это само собой разумеется:

– Бедняки.

Психолог доброжелательно поправила:

– Вы хотели сказать… бедность?

Зара пожала плечами:

– Конечно. Если вам так больше нравится.

На прощание Зара не стала пожимать ей руку. По дороге из кабинета она передвинула фотографию на книжной полке и поменяла местами три книги. Вообще-то любимчиков у психологов не бывает, но если бы и были, то Зара в их число явно бы не вошла.

Только на третий раз психолог поняла, насколько серьезна болезнь Зары. Это случилось сразу после того, как Зара объяснила ей, что «демократы обречены, потому что идиоты готовы поверить во все что угодно, лишь бы это была красивая история». Психолог это высказывание тщательно проигнорировала. Вместо этого она стала расспрашивать Зару о детстве, работе и все время интересовалась, что она «чувствует». Что вы чувствовали, когда это случилось? Что вы чувствуете, когда говорите об этом? Что вы чувствуете, когда понимаете, что чувствуете то, что почувствовали? И насколько оно для вас чувствительно? Наконец Зара и вправду что-то почувствовала.

Они говорили о чем-то отвлеченном, когда Зара вдруг погрузилась в себя и прошептала, словно голос принадлежал кому-то другому:

– У меня рак.

В комнате воцарилась такая тишина, что стало слышно биение их сердец. Руки психолога безвольно упали на блокнот, дыхание стало затрудненным, с каждым вздохом легкие наполнялись лишь на треть, словно боясь, что их обладательница испустит дух.

– Мне очень, очень, очень жаль, – наконец сказала психолог, и голос ее всякий раз с выученной интонацией подрагивал на звуке «о».

– Мне тоже жаль. Вообще-то я в полной депрессии, – сказала Зара, вытирая глаза.

– Рак… чего? – поинтересовалась психолог.

– Какое это имеет значение? – прошептала Зара.

– Да-да, конечно, теперь это не имеет значения. Извините. Это был необдуманный вопрос.

Зара пустым взглядом смотрела в окно – так долго, что свет успел перемениться. Утро переросло в полдень. Затем она подняла голову и сказала:

– Не стоит просить прощения. Это была выдумка.

– Э… простите?

– Нет у меня никакого рака. Я вам соврала. И все же повторюсь: демократия – это дерьмо!

И только тогда психолог поняла, насколько Зара больна.

– Такими вещами не шутят, – проговорила она.

Зара посмотрела на нее с удивлением:

– Значит, вам бы больше хотелось, чтобы у меня был рак?

– Что? Нет, конечно нет, но…

– Разве вы не рады, что это шутка и у меня нет рака? Или вы желаете, чтобы я заболела?

От негодования шея у психолога пошла красными пятнами.

– Нет! Конечно, я не хочу, чтобы у вас обнаружили рак!

Зара тщательно сложила руки на коленях и проговорила: «А я чувствую, что желаете».

Той ночью проблемы со сном были у психолога. Зара имела свойство производить на людей такой эффект. Когда Зара пришла к психологу в следующий раз, фотография мамы со стола исчезла, и в какой-то момент Зара уже была близка к тому, чтобы рассказать правду о том, почему у нее проблемы со сном. В сумке у нее лежало письмо, которое все объясняло. Если бы только она показала его психологу, все могло бы сложиться иначе. Но вместо этого она долго сидела и рассматривала картину, висевшую на стене. На ней была изображена одинокая женщина, взиравшая на бескрайнее море и горизонт. Облизнув губы, психолог участливо спросила:

– О чем вы думаете, глядя на эту картину?

– Я думаю, что если бы я могла повесить на стену только одну картину, то это точно была бы не она.

Психолог невозмутимо улыбнулась:

– Я часто спрашиваю своих пациентов, что они думают, глядя на эту женщину. Кто она? Счастлива ли она? Как вы думаете?

Зара равнодушно пожала плечами:

– Я не знаю, что для нее значит счастье.

Помолчав, психолог призналась:

– Впервые слышу такой ответ.

Зара ухмыльнулась:

– Это потому, что вы формулируете вопрос так, будто на свете существует только один вид счастья. Но счастье, оно как деньги.

Психолог улыбнулась с видом собственного превосходства, как может улыбаться лишь тот, кто считает себя очень глубоким человеком:

– Это довольно поверхностное суждение.

Зара застонала, как подросток, вынужденный объяснять что-то неподростку.

– Я же не сказала, что счастье в деньгах. Я сказала, что счастье – как деньги. Это выдуманная ценность, которая появилась для обозначения того, что мы не в состоянии измерить и взвесить.

Голос психолога дрогнул на первых словах:

– Да… да… возможно. Но мы можем изменить и взвесить стоимость депрессии. И нам известно, что в период депрессии мы боимся стать счастливыми. Даже депрессия может стать надежным коконом: вы думаете, что если вы не будете страдать, не будете злиться, то… утратите свое «я», правда ведь?

Зара поморщилась:

– Вы так считаете?

– Да.

– Это все потому, что люди смотрят на тех, кто богаче их, и ноют: «Да, хоть они и богаты, но не счастливы». Как будто для всех, кто не совсем конченый идиот, смысл жизни только в том, чтобы круглые сутки быть счастливым.

Психолог что-то пометила у себя в блокноте и, не отрывая взгляда от записей, спросила:

– Так в чем же тогда смысл? Как по-вашему?

Зара ответила так, будто думала над этим долгие годы. Как человек, давно решивший, что для нее важнее важность работы, чем важность жизни.

– В том, чтобы иметь цель. Мысль. Вектор. Хотите услышать правду? Так вот, правда в том, что большинство людей гораздо больше хотят быть богатыми, чем счастливыми.

Психолог снова улыбнулась:

– Сказала директор банка психологу.

Зара снова ухмыльнулась:

– Напомните мне, сколько вы берете за час? Будете ли вы принимать меня бесплатно, если это сделает меня счастливой?

Психолог засмеялась – вымученно и почти непрофессионально; от этой мысли психолог покраснела. Она собралась изо всех сил и неловко проговорила:

– Нет. Но, возможно, я могла бы принимать вас бесплатно, если бы это сделало счастливой меня.

И тогда Зара вдруг тоже захохотала, смех сам вырвался из нее. Давно с ней такого не случалось.

После этого они довольно долго молчали, пока Зара наконец не кивнула в сторону женщины на картине:

– А вы сами-то что о ней думаете?

Задумчиво моргнув, психолог посмотрела на картину:

– Она в поиске.

– И что же она ищет?

Плечи психолога вздернулись на сантиметр и опустились на два.

– За что ухватиться. За что бороться. Чего ждать впереди.

Зара отвела взгляд от картины и, скользнув взглядом мимо психолога, посмотрела в окно.

– А вдруг она думает о том, чтобы покончить с собой?

Не отводя взгляда от картины, психолог улыбнулась – понадобилось много лет тренировки и любимые родители, которых не хочешь расстраивать, чтобы научиться не выдавать свои чувства.

– Почему вы так думаете?

– Все интеллигентные люди хоть раз задумывались об этом, разве нет?

Психолог хотела было ответить одной из тех дежурных фраз, каким их обучали в университете, но интуитивно поняла, что не стоит. Вместо этого она сказала:

– Может, и так. Что, по-вашему, удерживает нас от самоубийства?

Наклонившись вперед, Зара передвинула две ручки на столе таким образом, чтобы они легли параллельно. И сказала:

– Страх высоты.

И не было на всей земле человека, который мог бы с уверенностью сказать, шутит она или говорит серьезно. Психолог долго взвешивала слова, прежде чем сказать:

– Можно задать вам вопрос, Зара? Есть ли у вас какое-то хобби?

– Хобби? – переспросила Зара не то чтобы уж совсем снисходительно.

– Да. Может, вы участвуете в каком-то благотворительном проекте? – уточнила психолог.

Зара молча покачала головой. Сначала психолог сочла это чуть ли не комплиментом, ведь клиентка воздержалась от очередного унизительного комментария. Но, едва поймав ее взгляд, передумала: казалось, будто этот вопрос что-то перевернул и сломал в Зариной душе.

– Все в порядке? Я сказала что-то не то? – взволнованно спросила психолог. Но Зара глянула на часы и заторопилась к выходу. Психолог, внезапно перестав быть психологом, потому что поддалась панике, чувствуя, что теряет пациента, сказала нечто крайне непрофессиональное:

– Только не делайте глупостей!

Остановившись на пороге, Зара удивленно спросила:

– Что вы имеете в виду?

Психолог не знала, что сказать, она смущенно улыбнулась и произнесла:

– Не делайте глупостей, прежде чем… прежде чем оплатите счет за мою консультацию.

Вдруг Зара расхохоталась. Вслед за ней засмеялась и психолог. В какой мере непрофессионально, сказать трудно.

Зара зашла в лифт, а психолог так и сидела, глядя на картину с женщиной в окружении облаков. Зара была первой пациенткой, высказавшей предположение, что женщина хочет покончить с собой, больше никто этого не увидел.

Психолог всегда думала, что женщина, устремившая взгляд на горизонт, испытывает одно из двух чувств: тоску или страх. Поэтому она и написала эту картину – чтобы не забывать. Это был излюбленный мотив психолога. Люди подолгу смотрели на картину, не замечая детали, которая больше всего бросалась в глаза: женщина стоит на мосту.

Глава 26

Джим: Я чувствую себя полным идиотом.

Зара: Подозреваю, вам не впервой.

Джим: Если бы я знал, что вы директор банка, я бы, разумеется, не стал всего этого говорить. В смысле что мне не стоило так говорить. А что стоило сказать, даже не знаю.

Зара: Вот как. Тогда, наверное, мне можно идти?

Джим: Нет, постойте. Некрасиво получилось. Жена моя говорила, что иногда мне лучше заткнуться. С этого момента только вопросы по существу.

Зара: Ну что ж, попытка не пытка.

Джим: Опишите, пожалуйста, грабителя. Расскажите все, что вы о нем помните, – все, что могло бы помочь расследованию.

Зара: Похоже, главное вам известно.

Джим: Что вы имеете в виду?

Зара: Вы сказали «о нем» – значит, вы знаете, что это мужчина. Это многое объясняет.

Джим: Чувствую, что пожалею, если спрошу «почему?».

Зара: Вы и слова не скажете, а промажете. А уж если у вас окажется пистолет, греха не оберешься.

Джим: Значит, вы не помните, как он выглядел?

Зара: Когда у человека на голове балаклава и он целится в вас из пистолета, то, как сказал бы психолог, состояние у вас примерно такое, как если бы на вас на полной скорости несся грузовик: вряд ли бы вы запомнили его номер.

Джим: Нельзя не признать, дельное замечание.

Зара: Какое счастье! Ваше мнение очень для меня важно. Теперь можно идти?

Джим: К сожалению, нет. Вам знаком этот рисунок?

Зара: Это рисунок? Выглядит, как опрокинутый анализ мочи.

Джим: Будем считать, что на вопрос, знаком ли этот рисунок вам, вы ответили «нет».

Зара: А вы неплохо соображаете.

Джим: В каком месте квартиры вы находились, когда туда ворвался грабитель?

Зара: Возле балконной двери.

Джим: А где вы находились оставшееся время, пока грабитель удерживал заложников?

Зара: Какое это имеет значение?

Джим: Довольно большое.

Зара: Даже вообразить не могу.

Джим: Вас ни в чем не подозревают. Во всяком случае, пока.

Зара: Простите?

Джим: Ну… Как бы это сказать. Я пытаюсь дать вам понять, чтобы вы попытались понять моего коллегу – он уверен, что кто-то из заложников помог грабителю убежать. Странно, что вы вообще присутствовали на показе квартиры. Во-первых, вам незачем покупать квартиру. Во-вторых, вы, судя по всему, не испугались, когда грабитель навел на вас пистолет.

Зара: Вы что, подозреваете, что это я помогла грабителю сбежать?

Джим: Нет-нет-нет. Мы вас, конечно, не подозреваем. Ну, пока. То есть вы вне подозрений! Но мой коллега считает, что все вместе взятое выглядит странно.

Зара: Да что вы говорите! Хотите, я вам скажу, что я думаю о вашем коллеге?

Джим: Не могли бы вы просто рассказать, что происходило в квартире? Пожалуйста! Мне надо записать это на диктофон. Это моя работа.

Зара: Да, конечно.

Джим: Тогда приступим. Сколько клиентов было на показе?

Зара: Поясните, что вы подразумеваете под словом «клиент»?

Джим: Хорошо, скажем иначе. Сколько человек хотело купить квартиру?

Зара: Пять.

Джим: Пять?

Зара: Две пары. Одна дама.

Джим: Плюс вы и риелтор. Всего семь?

Зара: Пять плюс два равно семи. Вы отлично считаете.

Джим: Но ведь в заложниках было восемь человек.

Зара: Вы забыли посчитать кролика.

Джим: Кролика?

Зара: Вы меня услышали.

Джим: Какого кролика?

Зара: Вы хотите узнать, что произошло, или нет?

Джим: Извините.

Зара: Вы что, серьезно думаете, будто кто-то из заложников помог грабителю скрыться?

Джим: А вы?

Зара: Нет.

Джим: Почему нет?

Зара: Они все были идиотами.

Джим: А грабитель?

Зара: Что грабитель?

Джим: Как по-вашему, он застрелился умышленно или нечаянно?

Зара: Вы о чем вообще?

Джим: После того как вы вышли, в квартире раздался выстрел. Когда мы вошли, весь пол был в крови.

Зара: В крови? Где именно?

Джим: Ковер и пол в гостиной.

Зара: Вот, значит, как. Только там?

Джим: Да.

Зара: Э…

Джим: Простите?

Зара: Извините?

Джим: Вы произнесли «э» с таким видом, будто хотите что-то сказать.

Зара: Вовсе нет.

Джим: Простите. Во всяком случае, мой коллега уверен, что это произошло именно там, в гостиной. Ну, что он в себя выстрелил. Я только это хотел сказать.

Зара: И вы до сих пор его не поймали?

Джим: Нет.

Зара: Голубчик, если вы мне сейчас же не объясните, почему вы подозреваете, что я замешана в этой истории, вы вынудите меня позвонить моему адвокату.

Джим: Вас никто не подозревает! Мой коллега всего лишь хотел узнать, зачем вы пришли смотреть квартиру, если не собирались ее купить.

Зара: Мой психолог считает, что мне нужно хобби.

Джим: Смотреть квартиры – ваше хобби?

Зара: Просто люди вашего пошиба интереснее, чем кажется на первый взгляд.

Джим: Нашего пошиба?

Зара: Да, средний класс. Интересно посмотреть, как вы живете. Как выживаете. Я сходила на несколько показов, потом вошла во вкус и посетила еще несколько, – это как героин. Вы героин пробовали? Становишься сам себе противен, но остановиться не можешь.

Джим: Вы хотите сказать, что у вас зависимость от просмотра квартир, принадлежащих людям, которые зарабатывают гораздо меньше, чем вы?

Зара: Да. Знаете, как дети ловят птенцов в стеклянные банки? Вот у меня что-то вроде того. Запретный плод сладок.

Джим: Вы хотели сказать, бабочек? Обычно в банки ловят бабочек.

Зара: Да, точно. Если вам так угодно.

Джим: Значит, вы пошли смотреть эту квартиру, поскольку у вас такое хобби?

Зара: Это у вас настоящая татуировка на руке?

Джим: Да.

Зара: Это что, якорь?

Джим: Да.

Зара: Вы проиграли пари?

Джим: Вы о чем?

Зара: Вашей семье угрожали? Или вы сделали татуировку добровольно?

Джим: Добровольно.

Зара: Вы заплатили за то, чтобы с вами это сделали?

Джим: Да.

Зара: Почему такие, как вы, ненавидят деньги?

Джим: Я не намерен это комментировать. Я всего лишь хочу, чтобы вы рассказали, как все было, а я записал бы это на диктофон. Почему одному из свидетелей показалось, что вы совсем не испугались, когда увидели пистолет. Вы думали, он не настоящий?

Зара: Я прекрасно понимала, что пистолет настоящий. Поэтому я не испугалась. А удивилась.

Джим: Странная реакция на пистолет.

Зара: Для вас, может, и странная. А я долгое время хотела покончить с собой, поэтому, увидев пистолет, я удивилась.

Джим: Не знаю, что и сказать. Простите. Вы хотели покончить с собой?

Зара: Да. Вот я и удивилась, потому что в этот момент поняла, что не хочу умирать. Это был шок.

Джим: Вы ходили к психологу из-за мыслей о самоубийстве?

Зара: Нет. Я пошла к психологу, потому что у меня были проблемы со сном. По ночам я лежала и обдумывала, как я это сделаю, если у меня будет достаточно снотворного.

Джим: А психолог предложил вам завести себе хобби?

Зара: Да. Это случилось после того, как я рассказала ей, что у меня рак.

Джим: О… Какая печальная новость. Сочувствую.

Зара: Голубчик вы мой дорогой!

Глава 27

На следующей встрече Зара рассказала психологу, что нашла себе хобби. Она стала «ходить на показы квартир для среднего класса». Она нашла это «увлекательным», потому что большинство этих квартир выглядит так, «будто жившие в них люди сами мыли полы». Психолог попыталась объяснить, что она не это имела в виду, когда советовала «заняться благотворительностью», но Зара возразила, что на показах видела «мужчину, который собирался сделать ремонт своими собственными руками, которыми он трогает пищу, и после этого не говорите, что я не стараюсь изо всех сил, чтобы подружиться с сирыми и малыми мира сего!». Психолог не знала, с чего начать, но, увидев ее приподнятые брови и дрожащий подбородок, Зара лишь фыркнула: «Я вас обидела? Господи боже мой, таких, как вы, ничего не стоит обидеть, стоит только раскрыть рот».

Психолог терпеливо кивнула и тут же пожалела о своем вопросе:

– Вы могли бы привести пример еще каких-нибудь случаев, когда такие люди, как я, обижались на вас, хотя вы не имели намерения их обидеть?

Пожав плечами, Зара рассказала историю о том, как ее назвали «человек с предрассудками» после собеседования с молодым мужчиной, пришедшим устраиваться на работу в банк, – только потому, что Зара, взглянув на него, воскликнула: «Ой! Я думала, вы хотите устроиться в отдел IT, ведь такие, как вы, обычно неплохо разбираются в компьютерах!»

Зара долго и подробно объясняла психологу, что вообще-то это был комплимент. Теперь что, и комплимента нельзя сказать, сразу прослывешь человеком с предрассудками?

Психолог попыталась поговорить об этом, не называя этого вслух.

– Зара, похоже, вы часто оказываетесь в конфликтной ситуации. Я могла бы предложить вам в помощь такую технику. Прежде чем затевать конфликт, задайте себе три вопроса: 1. Есть ли у человека прямое намерение вам навредить? 2. Обладаете ли вы в полной мере информацией о ситуации? 3. Что вы выиграете благодаря этому конфликту?

Зара склонила голову набок так резко, что щелкнули челюсти. Она поняла все слова, но не уловила между ними никакой связи, будто их в случайном порядке вытащили из шляпы.

– С чего вы взяли, что мне нужна помощь, чтобы не ввязываться в конфликты? Только слабаки верят в гармонию. И как следствие – ходят вокруг да около, бормочут что-то себе под нос и чувствуют свое моральное превосходство, пока мы, нормальные люди, заняты другим.

– Чем же?

– Мы побеждаем.

– Это важно?

– Милочка моя, если вы не победите, то ничего не добьетесь. В правительстве и совете директоров случайных людей не бывает.

Психолог попыталась вернуться к своему вопросу:

– И… победители зарабатывают много денег, это тоже важно, правильно я вас поняла? На что вы их тратите?

– Я покупаю дистанцию, которая отделяет меня от других людей.

Психолог никогда не слышала такого ответа.

– Что вы имеете в виду?

– В дорогих ресторанах больше расстояние между столиками. В бизнес-классе самолета нет сидений в среднем ряду. В эксклюзивных гостиницах отдельный вход для ВИП-персон. В плотно населенных городах расстояние стоит дороже всего.

Психолог откинулась на стуле. Зара была классическим типажом из учебника по психологии: избегала смотреть в глаза, не хотела пожимать руку, эмпатия была ей, мягко говоря, чужда, она не любила беспорядок – возможно, по этой причине работала с цифрами. Зара всякий раз невольно поправляла рамочку с фотографией, которую психолог незадолго до ее прихода специально ставила на полочке криво. Говорить об этом напрямую не имело смысла, поэтому психолог спросила:

– Почему вы любите свою работу?

– Потому что я аналитик, тогда как большинство в моей должности – экономисты, – не задумываясь ответила Зара.

– В чем разница?

– Экономисты смотрят на проблему в лоб. Поэтому они не в состоянии предвидеть биржевых крахов.

– А аналитики в состоянии?

– Аналитики занимаются тем, что просчитывают вероятность биржевого краха. Экономист получает деньги только тогда, когда у клиентов банка все хорошо, а аналитики – всегда.

– И вас из-за этого мучает совесть? – спросила психолог, главным образом для того, чтобы проверить, что означает для Зары последнее слово – чувство или птицу отряда совиных.

– Виноват ли крупье в том, что вы проиграли в казино все свои деньги? – спросила Зара.

– Не думаю, что это равнозначное сравнение.

– В каком смысле?

– Вы использовали слово «биржевой крах», но ведь крах терпят не биржи и не банки, а люди.

– Вашим словам есть логическое объяснение.

– Какое же?

– Вы считаете, что мир вам что-то должен. Это не так.

– Вы так и не ответили на мой вопрос. Я спросила, за что вы любите свою работу. А вы рассказали, почему она вам так хорошо удается.

– Только слабаки любят свою работу.

– Не согласна.

– Просто вы любите свою работу.

– Вы считаете, это плохо?

– Вы злитесь? Такие, как вы, постоянно злятся. Знаете почему?

– Нет.

– Потому что вы ошибаетесь. Если вы перестанете ошибаться, то и злиться не будете.

Психолог посмотрела на часы. Она по-прежнему считала, что главная проблема Зары – одиночество, но между одиночеством и отсутствием друзей есть разница. Вместо того чтобы сказать это вслух, психолог, отчаявшись, пробормотала: «Знаете… наше время подошло к концу».

Зара невозмутимо кивнула и встала. Она поставила стул обратно, строго параллельно столу. И произнесла, почти отвернувшись, будто не собираясь этого говорить:

– Вы верите, что есть плохие люди?

Психолог попыталась скрыть удивление.

– Вы спрашиваете меня как психолога, или это философский вопрос? – выдавила она.

Зара снова заговорила с тостером:

– Вам в детстве словарь в задницу засунули или вы от природы такая? Просто ответьте на вопрос: вы верите, что бывают плохие люди?

Психолог заерзала так, что чуть штаны наизнанку не вывернула.

– Надо сказать… да. Я верю, что люди бывают плохими.

– Думаете, они знают об этом?

– В каком смысле?

Взгляд Зары упал на картину с мостом.

– По моему опыту, среди людей есть настоящие свиньи. Бесчувственные и жестокие личности. Но даже они никогда не считают себя плохими.

Психолог долго и тщательно взвешивала этот вопрос, а потом ответила:

– Да. Честно говоря, я думаю, все люди убеждают себя, что они делают этот мир лучше. Или, по крайней мере, что не делают его хуже. Что все мы стоим на правильной стороне. Даже если… не знаю… даже худшие из наших поступков служат какой-то высшей цели. Почти для каждого из нас существует граница между тем, что мы считаем добром и злом, и когда мы нарушаем собственный моральный кодекс, то ищем себе оправдание. По-моему, в криминологии это называется нейтрализацией. Мы можем оправдывать себя религиозными или политическими убеждениями, внушать себе, что нас вынудили, мы выдумываем справедливое обоснование своим нехорошим поступкам. Думаю, ничтожное меньшинство людей способно жить, осознавая, что они… плохие.

Зара ничего не сказала, а лишь крепче вцепилась в свою чересчур большую сумку и, дважды моргнув, чуть не призналась, – ее рука была на полпути к письму. Она даже позволила себе, пусть ненадолго, поиграть с мыслью о том, не рассказать ли психологу, что она солгала о своем хобби. Она не начала ходить на показы квартир, потому что ходила на них последние десять лет. Это не было хобби, это было одержимостью.

Но слова так и не сорвались с языка. Она застегнула сумку, закрыла дверь, и в кабинете повисла тишина. Психолог так и осталась сидеть за столом в отчаянии от того, что была в отчаянии. Она пыталась записать свои мысли перед следующей встречей, но так и сидела перед компьютером в поисках объявлений о показе квартир. Пыталась вычислить, какую из них Зара посетит в следующий раз. Это, разумеется, оказалось невозможно, но было бы проще простого, если бы Зара рассказала ей, что во всех квартирах, которые она посетила, имелись балконы, и со всех балконов открывался вид на мост.

Тем временем Зара стояла в лифте. На полпути вниз она нажала кнопку «стоп», чтобы выплакаться. Письмо в сумке она так и не распечатала. Зара не решалась прочесть его, потому что знала, что психолог права. Зара была из тех, кто не смог бы жить, зная, что она плохой человек.

Глава 28

Это история об ограблении банка, показе квартиры и захвате заложников. Впрочем, это также история об идиотах. Хотя, пожалуй, не только о них.

Десять лет назад человек написал письмо. Отправил его женщине из банка. Отвез детей в школу, прошептал им на ухо, что любит их, уехал, припарковался возле реки. Встал на парапет моста и прыгнул. Неделю спустя на том же мосту стояла девочка-подросток.

Для вас, понятное дело, не имеет значения, что это за девочка. Она была одной из миллиардов, а большинство людей для нас – просто люди. Мы друг другу чужие, ваш страх и мой страх могут на мгновение соприкоснуться в толпе через соприкоснувшиеся полы наших пальто. Мы никогда не узнаем, что мы сделали во вред друг другу, ради друг друга, взамен друг друга. И все же. Девочку на мосту звали Надя. Дело было спустя неделю после того, как с того же места на парапете спрыгнул навстречу смерти тот самый человек. Она ничего о нем не знала, но училась в той же школе, что и его дети, а тогда много об этом говорили. Вот у нее и возникла эта идея. Никто толком не знал, когда это пришло ей в голову – до того, как он прыгнул, или после. Иногда бывает невыносимо больно быть человеком. Когда ты не понимаешь себя, не любишь свое тело. Ты смотришь в зеркало и не понимаешь, кому принадлежат эти глаза, и думаешь: «Что со мной не так? Почему мне так плохо?»

У девочки не было ни детской травмы, ни горя. Она просто была несчастна. Где-то внутри ее поселилось маленькое злобное существо, которое не показывал рентгеновский снимок. Оно вместе с кровью растекалось по венам, наполняя ее голову голосами, шептавшими, что у нее ничего не получится, она слабая и некрасивая и никогда не станет нормальной. Когда слезы кончаются, ты способен сделать множество глупостей, голоса в голове не замолкают ни на минуту, тебе все время не по себе. В конце концов тебе становится невыносимо больно только от того, что кожа обтягивает ребра, что невозможно опустить плечи, что всю жизнь ходишь по стеночке, до боли сжав кулаки, в страхе, что тебя кто-то заметит.

Надя никогда не чувствовала своего родства с кем-либо из людей. В каждом своем ощущении она была одинока. Сидя в классе среди ровесников, она делала вид, будто все как обычно, но в глубине души стояла посреди леса и кричала так, что сердце разрывалось в груди. Деревья в этом лесу росли и росли, и однажды их ветви совсем заслонили солнечный свет, так что тьма сомкнулась и лес стал непроходимой чащей.

И вот она стояла на мосту, глядя на воду, и знала, что, прыгнув, она словно бы разобьется о бетонный пол, – не утонет, а разобьется насмерть. Это утешало, потому что Надя с детства боялась утонуть. Она боялась не смерти, а кратких мгновений до этого. Паники и бессилия. Кто-то из взрослых, не подумав, сказал ей, что распознать утопающего невозможно. «Когда человек тонет, он не может позвать на помощь, не может махать руками, он тонет молча. Твои близкие могут стоять на берегу и смотреть на тебя, не понимая, что ты идешь ко дну».

Надя чувствовала это всю свою жизнь. Она жила среди них. И думала, сидя за обеденным столом: «Неужели вы ничего не видите?» Но они не видели, и Надя молчала. Однажды она не пошла в школу. Она убрала свою комнату, застелила постель и вышла из дома без куртки, потому что теперь куртка была не нужна. В этом городе она всегда мерзла. Она бродила по улицам, словно давая городу увидеть себя в последний раз, почувствовать, каково ему будет, когда он не услышит ее беззвучного крика. У нее не было никакого плана, только цель. Когда солнце стало садиться, Надя обнаружила, что стоит на парапете моста. Это было так просто. Надо было лишь оторвать одну ногу, затем другую.

В этот момент ее увидел подросток по имени Джек. Он не мог объяснить, зачем приходил на мост день за днем. Родители, конечно же, запрещали ему это делать, но он не слушал. Он проскальзывал в дверь и бежал туда, в надежде снова увидеть того человека, повернуть время назад и на этот раз сделать все правильно. Увидев девочку на парапете, он не знал, что должен сказать. Поэтому молча рванул ее за одежду с такой силой, что, упав, она ударилась затылком об асфальт и потеряла сознание.

Надя очнулась в больнице. Все произошло так быстро, что она лишь успела увидеть боковым зрением бегущего мальчика. Когда медсестры спросили ее, что произошло, она сама толком не помнила, но у нее кровоточил затылок, поэтому она сказала, что забралась на парапет, чтобы сфотографировать закат, и упала навзничь. Она врала интуитивно и хорошо знала, что надо говорить, чтобы тебе поверили и перестали волноваться. Медсестры все равно беспокоились и подозревали неладное, но Надя была заправской обманщицей, она упражнялась в этом всю свою жизнь. В конце концов они лишь проворчали: «Разве можно туда залезать, что за дурацкие фокусы, тебе повезло, что не свалилась в другую сторону!» Она кивнула. Во рту пересохло, глаза закатились. Повезло…

Из больницы она прямиком направилась к мосту, но не прыгнула. Почему? Этого она не могла объяснить даже самой себе, потому что не знала, что бы она сделала, если бы мальчик не сдернул ее с парапета. Шаг вперед или шаг назад? Каждый день она думала о том, в чем разница между ней и человеком, который прыгнул. Это побудило ее выбрать профессию, карьеру, жизненный путь. Она стала психологом. Ее пациентам было так больно, будто это они стояли на парапете, собираясь шагнуть в бездну, а она сидела в кресле напротив и говорила одними глазами: «Я знаю, каково это, но поверь мне, есть лучший путь».

Иногда она возвращалась мыслями в прошлое и думала о том, что привело ее на мост, – этого в зеркале не увидишь. Одиночество за обеденным столом. Но она нашла способ выжить, выбралась из своей старой кожи, смогла спуститься с моста. Есть люди, которые соглашаются жить со своей тревогой, учатся нести ее по жизни. Она пыталась быть одной из них. Считала, что надо быть доброй к людям, даже если они полные идиоты, потому что никогда не знаешь, какую ношу они несут. Она знала, что почти все люди в глубине души задаются одними и теми же вопросами: на что я способен? Может ли кто-то мною гордиться? Приношу ли я пользу обществу? Справляюсь ли со своей работой? Достаточно ли я щедр, достаточно ли жертвую на благотворительность? Хорош ли в постели? Хотят ли со мной дружить? Я заботливый родитель? Я хороший человек?

В глубине души все хотят быть хорошими. Добрыми. Проблема только в том, что не все могут быть добрыми по отношению к идиотам, потому что идиоты есть идиоты. Для Нади, как и для многих других, это стало делом всей жизни.

Она никогда больше не встречала того мальчика. Иногда ей казалось, что она его выдумала. Что-то вроде ангела. Джек тоже больше никогда не встречал Надю. И никогда больше не ходил к мосту. Но именно в тот день он решил стать полицейским – когда понял, что разница между двумя этими происшествиями – в нем самом.

Десять лет спустя Надя закончит факультет психологии и вернется в город. У нее будет пациентка по имени Зара. Зара будет ходить на показы квартир и окажется в числе заложников. Джек и его отец Джим будут допрашивать свидетелей. В квартире, где произойдет захват заложников, будет балкон с видом на мост. Поэтому Зара туда и придет. Потому что десять лет спустя она нашла на половике в прихожей письмо, написанное человеком, который прыгнул с моста. Его имя было выведено аккуратными буквами на обратной стороне конверта. Она помнила их встречу, и, хотя полиция не разглашала имени человека, найденного в реке, городок был слишком мал, чтобы оставались сомнения.

Все это время Зара носила письмо в сумке. Она была у моста лишь один-единственный раз, неделю спустя после того, как человек прыгнул, и видела девочку, взобравшуюся на парапет, и мальчика, который ее спас. Зара неподвижно стояла в темноте и дрожала. Она не ушла, когда приехала скорая и девочку забрали в больницу. Мальчик исчез. Поднявшись на мост, Зара нашла девочкин кошелек и удостоверение личности с ее именем. Надя.

В течение десяти лет Зара следила за ее судьбой издали – наблюдала, как девочка получает образование и делает карьеру, но подходить ближе опасалась. В течение десяти лет Зара смотрела на мост, тоже издали, – с балконов выставленных на продажу квартир. По той же причине. Она боялась, что, если снова придет на мост, кто-то прыгнет, а если она найдет Надю и услышит всю правду о себе, то прыгнет сама. Вполне понятно, почему Зара хотела увидеть разницу между тем человеком и Надей, хотя понимала, что на самом деле не хочет этого знать. Она несет вину. Она плохой человек. Возможно, всем людям любопытно узнать это о себе. Но в глубине души – совсем не хочется. Поэтому Зара до сих пор не открыла письмо.

Это сложная и неправдоподобная история. Наверное, потому, что зачастую истории повествуют вовсе не о том, о чем кажется на первый взгляд. Например, наша история вовсе не про ограбление банка, показ квартиры и захват заложников. И даже не об идиотах.

Это история про мост.

Глава 29

Правда? Правда в том, что проклятая риелторша из рук вон плохо справлялась со своими обязанностями, и показ квартиры был обречен с первой минуты. Если в остальных вопросах покупатели не сходились, то в этом они достигли полного понимания, ибо ничто так не сплачивает незнакомых между собой людей, как шанс совместно вздохнуть о чьей-то глупости.

Само объявление о продаже являло собой орфографическую катастрофу со смазанными фотографиями – чтобы сделать «панараму», фотограф, похоже, просто метнул камеру через всю комнату. Над объявлением значилось «Агентство недвижимости “Респект” – хотите, чтобы вас уважали?» – и кто, скажите на милость, устраивает показы квартир за день до Нового года? В ванной горела ароматическая свеча, а на прикроватном столике стояла вазочка с лаймами – отважная попытка привести квартиру в товарный вид, сделанная человеком, который где-то слыхал о показах квартир, но сам никогда на них не бывал; гардероб был полон одежды, а на полу в спальне стояли тапочки, принадлежавшие человеку, который, похоже, более полувека передвигался, не отрывая ног от пола. Книжные полки до отказа были забиты книгами, при этом владелец особо не озаботился тем, чтобы красиво расставить их в соответствии с цветом корешков. Кроме того, книги громоздились на подоконниках и кухонном столе. На холодильнике висел пожелтевший от времени рисунок кого-то из внуков. Зара побывала на многих показах и сразу уловила непрофессионализм: квартира не должна выглядеть так, будто в ней кто-то живет – в таком случае ею может заинтересоваться только серийный убийца; она должна выглядеть так, будто в ней только собирается кто-то жить. Люди не хотят покупать картину, они хотят купить раму. Они могут стерпеть книги на книжной полке, но не на кухонном столе. Возможно, Зара могла бы попенять на это риелтору, но риелтор была человеком, а Зара людей ненавидела. Особенно тех, кто умеет говорить.

Вместо этого Зара сделала круг по квартире, попытавшись придать взгляду заинтересованность, какую она видела на лицах людей, посещавших квартиры с целью покупки. Это было для нее непростым испытанием, поскольку такой квартирой мог заинтересоваться лишь конченый наркоман или собиратель состриженных ногтей. Когда на Зару перестали обращать внимание, она вышла на балкон и, опершись о перила, стала смотреть на мост, пока ее не затрясло. Так было всегда, каждый раз, все десять лет. Запечатанное письмо лежало в сумке. Она научилась плакать без слез: так удобнее.

Балконная дверь была приоткрыта, Зара слышала голоса – не только у себя в голове, но и доносившиеся из квартиры. По квартире бродили две пары, пытаясь представить на месте этой ужасной мебели свою собственную, не менее ужасную. Пара постарше состояла в браке давно, а молодая – совсем недавно. Такие вещи сразу можно понять по тому, как люди ругаются: чем дольше пара в браке, тем более жесткие выражения оба употребляют, когда ругаются.

Начнем с пары постарше. Ее зовут Анна-Лена, его – Рогер. Оба вышли на пенсию много лет назад, но похоже, так и не привыкли к этому факту. Они по-прежнему пребывали в состоянии дикой спешки, хотя спешить им было уже некуда. Анну-Лену переполняли сильные чувства, а Рогер имел сильную позицию по многим вопросам. Если вы когда-нибудь задумывались о том, кто ставит одну звездочку из пяти и пишет подробные отзывы в интернет-магазинах об инструментах, домашней утвари, спектаклях, держателях для скотча и стеклянных безделушках, так это Анна-Лена и Рогер. Иногда они, понятное дело, не использовали ни инструменты, ни домашнюю утварь сами, но были не из тех, кого это может остановить. Если пробовать каждую вещь, читать о ней и докапываться до истины, то понравиться вам она просто не успеет. Анна-Лена была одета в кофточку цвета натертого паркета, Рогер – в джинсы и клетчатую рубашку, которая получила от него ядовитый отзыв в рейтинге интернет-магазина, потому что «после стирки села на несколько сантиметров», – вскоре после того, как не менее строгую его оценку получили напольные весы: «вообще не откалиброваны». Анна-Лена потянула за штору со словами: «Зеленые шторы? И кому только в голову такое приходит? Что за люди пошли! Небось дальтоники. Или ирландцы». Эта реплика не была адресована конкретному человеку, просто Анна-Лена привыкла думать вслух – это довольно удобно, если в последние годы все равно никто не прислушивается к тому, что ты говоришь.

Рогер пинал ботинком плинтуса и бормотал себе под нос: «На соплях держится, этот уже отошел», не слыша, что говорит Анна-Лена. По правде говоря, плинтус отошел после того, как Рогер самозабвенно пинал его минут десять, но для такого человека, как Рогер, на первом месте – правда, а причина – дело десятое. Анна-Лена то и дело шепотом отпускала замечания об остальных покупателях, бродивших по квартире. К сожалению, шептать Анна-Лена умела примерно так же, как думать про себя, так что шепот был очень громкий – так бывает, когда кто-то попукивает в самолете, думая, что если делать это постепенно, то вонять не будет. На самом деле никому не удается быть настолько скрытным, насколько ему самому кажется.

– Рогер, видишь ту даму на балконе? Что она здесь забыла? Сразу видно, что эта хибара не для нее. К тому же она не разулась. На квартирных показах принято снимать обувь, это и ребенку понятно!

Рогер промолчал. Анна-Лена продолжала таращиться на Зару через балконную дверь, словно это она испортила воздух. Затем, нагнувшись к Рогеру, прошептала:

– А эти кумушки в прихожей, у них, похоже, денег не хватит, чтобы купить эту квартиру? Что скажешь?

Рогер оторвался от плинтуса, повернулся к жене и посмотрел ей прямо в глаза. Затем он произнес три слова, которые не сказал бы больше ни одной женщине в мире:

– Едрить твою налево, дорогая.

Они больше не ругаются и в то же время ругаются постоянно: когда люди долгое время живут вместе, уже не поймешь, перестали они ругаться или обращать на это внимание.

– Едрить твою налево, дорогая. Не забудь сказать всем, с кем будешь разговаривать, что в квартире нужен РЕМОНТ! Тогда у нас конкурентов не будет, – продолжил Рогер.

Анна-Лена удивленно посмотрела на мужа:

– Да вроде нормальная квартира.

Рогер вздохнул:

– Едрить твою налево, дорогая. Это для нас нормальная. Мы можем сами сделать ремонт. А они нет. За версту видно, что ремонт для них – катастрофа.

Анна-Лена кивнула и, наморщив нос, стала демонстративно принюхиваться.

– Воздух какой-то сырой, не чувствуешь? Небось плесень растет по углам.

Сколько раз Рогер ее учил: говорить с риелтором нужно погромче, чтобы остальные покупатели насторожились.

Рогер закатил глаза:

– Едрить твою налево, дорогая, спроси об этом риелтора. Я-то что.

Анна-Лена обиженно кивнула и сказала:

– Это я репетирую.

Зара слушала их, стоя на балконе и глядя на мост. И, как и всякий раз при виде моста, ощущала панику, дурноту и дрожь в руках. Возможно, она думала, что однажды ей станет легче или хуже до такой степени, что она наконец прыгнет. Она перегнулась через перила и посмотрела вниз, но поняла, что балкон находится недостаточно высоко. Того, кто хочет жить, и того, кто решил умереть, объединяет одно: если прыгаешь с большой высоты, надо быть уверенным в результате. Зара пока не знала, кем из этих двоих она предпочла бы быть: если человеку не нравится жить, это вовсе не значит, что он нуждается в альтернативе. В течение десяти лет она ходила на показы квартир и, оказавшись на балконе, смотрела на мост и балансировала над бездной внутри себя.

Зара слышала доносившиеся из квартиры голоса. На этот раз это была другая пара, помоложе, Юлия и Ру. Одна блондинка, другая брюнетка, они громко спорили, как спорят только молодые люди, которые верят, что каждое их чувство, подогреваемое гормонами, совершенно уникально и неповторимо. Юлия была беременна, а Ру действовала на нервы. Одна была одета так, будто сшила себе наряд из мантий, снятых с убитых волшебников; на другой был прикид вроде тех, что носят наркосбытчики, которые ошиваются возле боулингов. Ру (это, конечно же, была кличка, которая приклеилась к ней так давно, что она и сама стала так представляться, и это было одной из причин, по которой она действовала на нервы Заре) ходила по квартире и махала своим телефоном над головой, приговаривая: «Здесь типа вообще не ловит, связь никакая!» – а Юлия шикала на нее: «Вот ужас-то! Если мы здесь поселимся, нам придется общаться друг с другом! Хватит уходить от темы, нам надо принять решение насчет птиц!»

Они никогда не могли ни о чем договориться, но в защиту Ру надо сказать, что она не всегда это понимала. Часто, когда она спрашивала Юлию: «Ты обиделась?» – та отвечала: «НЕТ!!!» – и тогда Ру пожимала плечами так же беззаботно, как идеальная мать семейства из рекламы моющих средств, отчего Юлия, понятное дело, обижалась еще сильнее, потому что только тупой мог не заметить, что она обиделась. Но на этот раз даже Ру поняла, что что-то не так, потому что, как было сказано выше, речь шла о птицах. Когда Ру и Юлия начали совместную жизнь, Ру уже держала птиц – не на мясо, а как домашних питомцев. «Она что, пират?» – поинтересовалась мать Юлии, когда об этом зашла речь, но Юлия терпела птиц, потому что была влюблена и понимала, что птицы живут не вечно.

Но птицы оказались долгожителями. Поняв это, Юлия попыталась взять ситуацию в свои руки и посмотреть на нее глазами взрослого человека. Ночью она решила выпустить птиц в окно, и одна из этих тварей вылетела на улицу и замертво грохнулась на асфальт. Одна! На следующий день пришлось позвать в гости соседских детей, пока Ру была на работе, чтобы как-то объяснить ей, почему клетка оказалась открыта. А что же другие птицы? Остались сидеть в клетке! Как они только выживают, эти пернатые, – просто насмешка над эволюцией!

– Я не собираюсь усыплять птиц и не хочу продолжать этот разговор, – обиженно ответила Ру и, сунув руки в карманы платья, осмотрела квартиру. Да-да, на ней было платье, но, правда, с карманами: Ру нравилось быть элегантной, но при этом хотелось время от времени засовывать руки в карманы.

– Ладно, ладно. Тебе нравится квартира? Думаю, надо брать! – сказала Юлия, тяжело дыша, поскольку лифт не работал, а всякий раз, когда Ру говорила родственникам «мы беременны», словно это вид командного спорта, Юлии хотелось залить стеарин ей в уши, пока она спит. Не потому что она не любила Ру – она любила ее до самых печенок, но за последние две недели они посмотрели более двадцати квартир, и Ру всегда что-то не нравилось. Казалось, ей вовсе не хочется переезжать. При этом Юлия каждую ночь просыпалась, чтобы предаться вечному самоанализу всех беременных – «ребеночек толкается или газы идут?» – и потом уже не могла заснуть, потому что храпела и Ру, и ее птицы, так что в тот момент Юлия готова была переехать куда угодно, лишь бы там была еще одна спальня.

– Здесь телефон не ловит, – хмуро повторила Ру.

– Плевать! Мы берем ее! – настаивала Юлия.

– Ну, я не уверена. Мне надо посмотреть на хобби-комнатку, – сказала Ру.

– Это называется «гардеробная», – поправила Юлия.

– Или хобби-комнатка! Мне нужна рулетка! – весело кивнула Ру. Одним из ее самых обаятельных и в то же время действующих на нервы свойств была способность мгновенно, о чем бы перед этим они с Юлией ни спорили, переключаться на мысли о сыре.

– Ты прекрасно знаешь, что моя гардеробная – не место для сыра, – решительно заявила Юлия. В квартире, где они жили сейчас, у них был свой отсек в подвале, который Юлия называла «кладбищем надоевших хобби». Раз в три месяца у Ру появлялись новые интересы: платья 50-х годов, супы из морепродуктов, старинные кофейные сервизы, кроссфит, бонсай, подкасты о Второй мировой войне. За три месяца Ру успевала досконально изучить тему, погрузившись в интернет-форумы, населенные людьми, которым определенно следовало бы не давать вайфай в их обитые войлоком палаты, но через три месяца Ру надоедало ее хобби, и она с поразительной быстротой переключалась на что-то другое. Единственным хобби, к которому у Ру не ослабевал интерес, было коллекционирование обуви, а ничто так не характеризует человека, как наличие у него двухсот пар обуви и при этом неумение правильно обуваться в дождь или в снег.

– Откуда мне знать! Для того мне и нужна рулетка, чтобы измерить, поместится ли туда сыр! Мои растения тоже долж… – начала Ру, потому что только что поняла, что хочет выращивать растения при помощи фитолампы в хобби-комнате. Которая была гардеробной. Точнее…

И так бесконечно.

Тем временем Анна-Лена ощупывала диванную подушку, думая об акулах. В последнее время она часто их вспоминала – на эти мысли ее наводил их с Рогером брак. Анна-Лена хранила в себе немую тоску. Она продолжала щупать подушку, пытаясь отвлечь себя мыслями вслух:

– Интересно, она из «Икеи»? Да, наверняка. Точно, я ее там видела. Еще были такие же, но в цветочек. А в цветочек-то покрасивее. Что за люди пошли, ничего не понимают.

Анну-Лену можно было разбудить посреди ночи и узнать цену на любой из товаров ИКЕА. Кому это могло понадобиться, другой вопрос, но такая возможность имелась. Анна-Лена и Рогер побывали во всех магазинах ИКЕА, которые есть в Швеции. Анна-Лена знала, что люди думают, будто у Рогера много изъянов и недостатков, но именно в ИКЕА она понимала, что Рогер любит ее. Есть мелочи, которые начинаешь ценить, если прожил с человеком много лет. В продолжительном браке не требуется много слов, чтобы вконец разругаться, но чтобы сказать «я люблю тебя» слова тоже не нужны. Однажды, когда они были в ИКЕА и обедали в кафе, Рогер предложил взять по кусочку торта. Потому что знал, что для Анны-Лены это важный день, и ей было важно, что это важно и для него. Так проявлял он свою любовь.

Анна-Лена продолжала поглаживать подушку, которая, безусловно, уступала той, что в цветочек, исподтишка поглядывая на тех двух женщин – беременную и ее партнершу. Рогер тоже на них смотрел. В руках он сжимал полученный от риелтора буклет с планом квартиры и бурчал:

– Едрить твою налево, дорогая, ты только глянь! С какой стати они называют эту комнатку детской? Что за бред! Почему нельзя назвать ее просто «спальня»?!

Рогер не любил, когда смотреть квартиры приходили беременные, потому что они всегда переплачивают. Детские комнаты ему тоже не нравились. Именно поэтому Анна-Лена всегда задавала Рогеру так много вопросов, когда они проходили через детский отдел ИКЕА. Чтобы отвлечь его от неизъяснимой тоски. Так проявляла она свою любовь.

Увидев Рогера, Ру улыбнулась ему во весь рот, как будто между ними не было серьезнейшей конкуренции.

– Приветик! Меня зовут Ру. А вон там, видите, это моя супруга Юллан. Можно одолжить у вас рулетку?

– Нет, конечно! – прошипел Рогер, прижав к себе рулетку, калькулятор и блокнот с записями с такой силой, что глаза чуть не вылезли из орбит.

– Погодите, я только хотела… – начала было Ру.

– Каждый отвечает за себя! – перебила ее Анна-Лена.

Ру удивилась. От удивления она всегда нервничала. А от нервов у нее просыпался аппетит. Поблизости ничего съедобного не было, поэтому она потянулась за лаймом, лежавшим в вазочке на прикроватной тумбочке. Увидев это, Анна-Лена воскликнула:

– Милочка, что вы делаете! Их нельзя есть! Это для красоты!

Ру положила лайм на место и убрала руки в карманы платья. Она подошла к своей супруге и тихо сказала:

– Нет, любимая, это не наша квартира. Она замечательная, но я чувствую здесь плохую энергию. Мы не сможем проявить здесь свои лучшие качества. Помнишь, я одно время хотела стать дизайнером интерьеров и рассказывала тебе про энергию пары? Я еще тогда узнала, что спать надо на восток. Только потом я забыла, чем именно на восток – головой или ногами… тьфу… ладно, проехали! Не хочу жить в этой квартире, и все. Пошли отсюда.

Зара долго стояла на балконе. Собрав кое-как осколки чувств и сложив из них маску презрения, она наконец вернулась в квартиру. Как только она вошла, беременная заорала. Это был утробный рык зверя, которому кто-то дал пинка, но постепенно стало можно разобрать слова:

– НЕТ, РУ! С МЕНЯ ХВАТИТ! Я МОГУ СМИРИТЬСЯ С ПТИЦАМИ, И С ТВОИМИ УБОГИМИ МУЗЫКАЛЬНЫМИ ВКУСАМИ, И ДАЖЕ СО ВСЕМ ОСТАЛЬНЫМ ДЕРЬМОМ, НО Я НЕ УЙДУ ОТСЮДА ДО ТЕХ ПОР, ПОКА МЫ НЕ КУПИМ ЭТУ КВАРТИРУ! ПУСТЬ МНЕ ДАЖЕ ПРИДЕТСЯ РОЖАТЬ ПРЯМО ЗДЕСЬ НА ПОЛУ!

Повисла тишина. Все уставились на Юлию. Единственным, кто на нее не смотрел, была Зара, которая стояла возле балконной двери и смотрела на грабителя. Грабитель, словно окаменев, в ужасе смотрел на нее. Прошла секунда, две, за это время Зара, единственная во всей квартире, успела понять, что сейчас произойдет.

Вскоре Анна-Лена тоже увидела человека в балаклаве и завопила:

– Караул, грабят!

Все молча раскрыли рты. Страх при виде пистолета оглушает человека, отключает все сигналы мозга, кроме самых необходимых, гасит весь фоновый шум. Прошла секунда, две, каждый слушал удары пульса во всем теле. Сердце остановилось и застучало вновь. Сначала наступил шок от непонимания того, что происходит, затем шок от понимания. Инстинкт выживания боролся со страхом смерти, оставляя немного места для иррациональных мыслей. Иногда при виде дула пистолета думаешь: «Выключила ли я кофеварку?» вместо «Что теперь будет с моими детьми?».

Но грабитель молчал, не менее напуганный, чем все остальные. Страх постепенно перешел в замешательство. Анна-Лена выпалила:

– А? Вы ведь грабить нас хотите?

Грабитель попытался возразить, но не успел. Анна-Лена подергала Рогера за одежду, как до этого дергала занавески, и крикнула:

– Рогер, доставай деньги!

Рогер скептически осмотрел грабителя. На лице у него отобразилась сложная борьба чувств. С одной стороны, Рогер был скуповат, но с другой стороны, его не приводила в восторг перспектива умереть в квартире с таким простором для ремонта. Он вытащил бумажник из заднего кармана, где все мужчины обычно хранят свои бумажники, за исключением тех случаев, когда они разгуливают по пляжу (тогда они прячут их в обувь), и обнаружил, что там ничего нет. Поэтому Рогер повернулся к стоявшей возле балкона Заре и спросил:

– У вас наличные есть?

Зара посмотрела на него, ошарашенная то ли видом пистолета, то ли вопросом.

– Наличные? Голубчик, разве я похожа на наркодилера?

Тем временем грабитель шарил взглядом по комнате, смаргивал пот, поправлял отверстие в балаклаве и наконец закричал:

– НЕТ!.. Нет, это не ограбление… Я только… – Но тут же осекся и выпалил: – То есть это должно было стать ограблением! Но вы здесь ни при чем! Теперь это скорее захват заложников! Прошу прощения! У меня сегодня был трудный день!

С этого все и началось.

Глава 30

ДОПРОС СВИДЕТЕЛЯ

Дата: 30 декабря

Имя свидетеля: Анна-Лена

Джек: Здравствуйте, меня зовут Джек.

Анна-Лена: Я не желаю разговаривать с полицией.

Джек: Очень вас понимаю. Я задам несколько коротких вопросов.

Анна-Лена: Если бы здесь был Рогер, он сказал бы, что вы, чертовы недотепы, упустили грабителя, который был заперт в квартире!

Джек: Поэтому и я хотел бы задать вам вопросы. Чтобы поймать грабителя.

Анна-Лена: Я хочу домой.

Джек: Я все понимаю, поверьте, мы просто хотим понять, что произошло. Можете описать, как злоумышленник вошел в квартиру с пистолетом в руке?

Анна-Лена: Эта Зара ходила по квартире в обуви. А эта Ру съела лайм. Так не ведут себя на показах. Есть неписаные правила!

Джек: Извините?

Анна-Лена: Она съела лайм. Который был для красоты! Как можно есть лаймы, которые риелтор положила, чтобы украсить квартиру?! Вообще-то я хотела все рассказать риелтору, чтобы эту Ру удалили с показа, – нельзя так себя вести. Но в этот момент в дверях показалась эта чокнутая личность с пистолетом в руке.

Джек: Так! И что было дальше?

Анна-Лена: Поговорите с Рогером, у него такая хорошая память.

Джек: Рогер – это ваш муж? Вы смотрели квартиру вместе?

Анна-Лена: Да. Рогер сказал, что это хорошая инвестиция. Это у вас икейский стол? Да, точно, сама вижу. Помню его. У них еще был такой же, но с белыми ножками. Он бы лучше подошел по цвету к стенам.

Джек: Признаюсь, я не отвечаю за интерьер в комнате для допросов.

Анна-Лена: А что, комната для допросов не может быть уютной? Вы же все равно были в «Икее». На складе стол с белыми ножками лежит прямо рядом с вашим. И все-таки вы взяли его. Ну что ж, хозяин барин.

Джек: Попробую обсудить это с начальством.

Анна-Лена: Как вам будет угодно.

Джек: Когда Рогер сказал, что квартира будет хорошей инвестицией, он имел в виду, что вы не собираетесь жить в этой квартире? Вы хотели купить ее, чтобы потом продать?

Анна-Лена: А почему вы спрашиваете?

Джек: Пытаюсь понять, кто был на показе и с какой целью, чтобы исключить наличие связи с преступником у кого-либо из заложников.

Анна-Лена: Какой еще связи?

Джек: Возможно, кто-то ему помог.

Анна-Лена: И вы думаете, что это были мы с Рогером?

Джек: Нет. Конечно нет. Я просто должен задать положенные вопросы. Вот и все.

Анна-Лена: Значит, вы думаете, что это та Зара?

Джек: Я такого не говорил.

Анна-Лена: Вы же сказали, что кто-то помог грабителю. Я сразу поняла: эта Зара очень подозрительная, больно она богатая, чтобы покупать такую квартиру. А еще я слышала, как беременная сказала своей жене, что эта Зара похожа на Стервеллу Де Виль. Небось из какого-то фильма. Что ни говори, а все это очень подозрительно. А может, вы думаете, что это Эстель помогла грабителю? Да вы что! Ей почти девяносто лет. Неужели вы будете обвинять древнюю старуху в сообщничестве? Это так теперь полицейские работают?

Джек: Я никого не обвиняю.

Анна-Лена: Мы с Рогером никогда никому не помогаем на показах, это я вам как на духу говорю. Рогер считает, что, как только мы переступаем порог квартиры, мы оказываемся в стане врагов – наших конкурентов. Поэтому он и хотел, чтобы я всем сказала, что квартира нуждается в капитальном ремонте, который выльется в кругленькую сумму. К тому же там пахнет плесенью, вы почувствовали? И много чего еще. У Рогера здесь огромный опыт. Мы уже сделали прекрасные инвестиции.

Джек: То есть вы покупаете квартиру не в первый раз? Покупаете, чтобы перепродать?

Анна-Лена: А какой смысл делать инвестиции, если не собираешься продавать, говорит Рогер. Мы берем квартиру, Рогер делает там ремонт, я занимаюсь обстановкой, а потом мы ее продаем и покупаем новую.

Джек: Какое необычное занятие для пенсионеров.

Анна-Лена: Нам с Рогером нравится, что у нас есть общее дело.

Джек: Все в порядке?

Анна-Лена: Да.

Джек: Похоже, вы плачете.

Анна-Лена: У меня был тяжелый день!

Джек: Простите. Я не должен был так говорить.

Анна-Лена: Я знаю, по Рогеру не скажешь, что он чувствительный, но это так. Он хочет, чтобы нас объединяло общее дело, иначе нам будет не о чем говорить. Он считает, что просто так я не могу быть ему интересна.

Джек: Уверен, это неправда.

Анна-Лена: Да что вы об этом знаете!

Джек: Полагаю, что ничего. Извините. И все же мне придется задать вам несколько вопросов о других покупателях.

Анна-Лена: На самом деле Рогер такой ранимый.

Джек: Я понял. Что вы можете рассказать о других покупателях, пришедших на показ?

Анна-Лена: Им нужен был дом.

Джек: Дом?

Анна-Лена: Рогер говорит, покупатели бывают двух типов. Одни хотят сделать хорошие инвестиции, другим нужен дом. Тех, кому нужен дом, мы с Рогером называем впечатлительными идиотами – они готовы переплатить, лишь бы квартира досталась им, потому что думают, будто все их проблемы решатся, как только они переедут.

Джек: Я не очень понимаю, что вы имеете в виду.

Анна-Лена: Мы с Рогером принимаем решение хладнокровно, без всяких эмоций. Не то что все остальные. Вроде двух баб на том показе – беременной и той, что с ней.

Джек: Юлия и Ру?

Анна-Лена: Да, точно!

Джек: По-вашему, они из тех, кому нужен дом?

Анна-Лена: Конечно. Они ходят на показы и думают, что, если только они купят эту квартиру, все станет хорошо. Им будет легче дышать по утрам. Они больше не увидят в зеркале того, от чего в груди все болит от тоски. Они будут меньше ругаться. Гладить друг другу руки, как это было в самом начале, – так, будто не могут сдержаться. Вот о чем они думают.

Джек: Извините, что я опять спрашиваю, но, похоже, вы плачете?

Анна-Лена: Не ваше дело!

Джек: Хорошо, хорошо. Вы много думали о чувствах тех, кто ходит смотреть квартиры, да?

Анна-Лена: Думает в основном Рогер. Рогер настоящий интеллектуал, сами увидите. Он говорит, врагов надо чуять за версту, иначе потом не расхлебаешь. Им лишь бы заселиться и прописаться там на веки вечные. Однажды Рогер смотрел документальный фильм об акулах – он вообще очень интересуется документальным кино, – и там рассказывали о таком виде акул, которые умирают, если перестают плавать. Это как-то связано с кислородом – чтобы дышать, им необходимо все время двигаться. Примерно так устроен наш брак.

Джек: Извините. Теперь я ничего не понимаю.

Анна-Лена: Вы знаете, что самое невыносимое, когда ты на пенсии?

Джек: Нет.

Анна-Лена: Появляется слишком много свободного времени, начинают приходить всякие мысли. Людям нужно общее дело, вот так мы с Рогером и стали акулами – если перестанем двигаться, наш брак умрет от кислородного голодания. Поэтому мы покупаем, делаем ремонт и продаем, и так по кругу. Я предлагала Рогеру заняться гольфом, но ему не нравится.

Джек: Извините, что перебиваю, но, кажется, мы потеряли нить. Расскажите мне о захвате заложников, а не о себе и своем муже.

Анна-Лена: В том-то вся и проблема.

Джек: В чем?

Анна-Лена: В том, что, по-моему, он больше не хочет быть моим.

Джек: Почему вы так думаете?

Анна-Лена: Вы знаете, сколько в Швеции магазинов «Икея»?

Джек: Нет.

Анна-Лена: Двадцать. Знаете, сколько из них мы посетили вместе с Рогером?

Джек: Нет.

Анна-Лена: Все. Все до единого. В последнем мы были совсем недавно, и я думала, что Рогер уже сбился со счета, но, когда мы пошли обедать в кафе, он вдруг остановился и спросил: «А почему бы нам не полакомиться тортом?» Мы никогда не едим торты в «Икее». Только обед, никакого сладкого. И тут я поняла, что он вовсе не сбился со счета. Я знаю, что Рогер не производит впечатления романтика, но иногда он становится самым романтичным мужчиной на земле, имейте в виду.

Джек: Да, конечно, это так романтично.

Анна-Лена: На первый взгляд он выглядит строгим, но он вовсе не ненавидит детей.

Джек: Что?

Анна-Лена: Все думают, будто Рогер ненавидит детей, потому что очень злится, когда видит в плане квартиры детскую комнату. Он злится только потому, что дети взвинчивают стоимость квадратного метра. Он не ненавидит детей. Он их обожает. Поэтому мне приходится отвлекать его посторонними разговорами, когда мы проходим через детский отдел в «Икее».

Джек: Мне очень жаль.

Анна-Лена: Это почему?

Джек: Если я правильно вас понял, вы не можете иметь детей. Вот я и говорю, мне очень жаль.

Анна-Лена: У нас двое детей!

Джек: Прошу прощения. Я вас неправильно понял.

Анна-Лена: У вас есть дети?

Джек: Нет.

Анна-Лена: Мои дети – ваши ровесники, но они не собираются заводить детей. Сын хочет заниматься карьерой, а дочь считает, что наша планета и без того перенаселена.

Джек: Мм.

Анна-Лена: Представляете, какой плохой матерью надо быть, чтобы твои дети не захотели иметь собственных?

Джек: Никогда об этом не думал.

Анна-Лена: Рогер был бы прекрасным дедушкой, можете не сомневаться. Но сейчас он не хочет быть даже моим мужем.

Джек: Уверен, что бы ни случилось, у вас все наладится.

Анна-Лена: Да вы и не знаете, что случилось. Не знаете, что я сделала, это я во всем виновата. Но я сыта по горло: одна квартира, вторая, третья – и так много лет подряд. Наконец я не выдержала. Мне тоже захотелось иметь свой дом. Но все же у меня не было права так поступать с Рогером. Не стоило мне платить за того кролика.

Глава 31

Взять в заложники идиотов гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Грабитель долго думал, шапка покалывала кожу, все на него таращились. В конце концов он попытался что-то сказать, но его перебил Рогер, выставивший вперед руку со словами:

– Наличных нет!

Анна-Лена, стоявшая у него за спиной, тотчас повторила через его плечо:

– У нас нет денег, понимаете? – Она потерла указательный палец о большой, потому что считала, что Рогер говорит на языке, понятном только ей, будто Рогер был лошадью, а она волшебником, понимавшим язык лошадей, поэтому Анна-Лена всегда пыталась доходчиво объяснить окружающим, что он имеет в виду. Когда в ресторане Рогер просил счет, Анна-Лена поворачивалась к официанту и артикулировала одними губами: «Счет, пожалуйста!» – и при этом изображала, что пишет пальцем у себя на ладони. Если бы Рогер прислушивался к тому, что говорит Анна-Лена, это привело бы его в раздражение.

– Мне не нужны ваши деньги… пожалуйста, просто помолчите немного… Я хочу… – сказал грабитель, прислушиваясь к доносившимся из-за двери звукам – возможно, лестничная клетка уже кишит полицейскими.

– Что же вы здесь делаете, раз вам не нужны деньги? Если вы берете нас в заложники, потрудитесь сформулировать свои требования, – фыркнула Зара, стоявшая у балконной двери. Она смотрела на грабителя весьма скептически.

– Дайте мне минуту на размышления, – попросил грабитель.

К сожалению, дать время грабителю заложники были явно не готовы. Можно подумать, что при виде пистолета люди сразу выполнят то, что им скажут, но те, кто увидел пистолет впервые, решают, будто такого просто не может быть, и при всей серьезности ситуации всерьез ее не воспринимают.

Рогер, который не видел пистолета даже по телевизору, потому что в основном смотрел документальные фильмы про акул, снова потряс рукой в воздухе (на этот раз другой рукой, чтобы подчеркнуть серьезность своих намерений) и потребовал четкого и ясного ответа:

– Так это ограбление или нет? Или вы передумали и решили взять нас в заложники? Вы уж определитесь!

Анна-Лена сразу поняла, что к чему: если Рогер в течение двух минут пустил в ход обе руки, это плохой признак, поэтому она прошипела:

– Рогер, может, не будем его провоцировать?

– Едрить твою налево, дорогая, мы должны знать, что происходит! – обиженно произнес Рогер, снова повернулся к грабителю и повторил: – Это ограбление или нет?

Анна-Лена выглянула у него из-за плеча, выставила большой и указательный пальцы и сложила губы, изображая «пиф-паф», а потом беззвучно артикулируя: «Ограбление?»

Зажмурив глаза, грабитель сделал несколько глубоких вдохов, как бывает, когда дети на заднем сиденье машины ругаются между собой, а ты теряешь терпение и кричишь на них громче, чем собирался, и дети испуганно замолкают, а ты ненавидишь себя. Никто не хочет быть плохой матерью или плохим отцом. И после этого ты просишь прощения и объясняешь, что любишь детей, но сейчас тебе необходимо сосредоточиться на дороге, – именно таким тоном грабитель попросил всех присутствующих:

– Вы не могли бы… можно попросить вас лечь на пол и помолчать? Мне надо… немного подумать.

Никто его не послушался.

– Только после того, как нам объяснят, что происходит, – сказал Рогер.

– Вы видели, какой здесь пол? Вот почему люди среднего класса заводят домашних животных: им все равно! – сказала Зара.

– Если я сяду в кресло, мне потом вставать из него двадцать минут! Не буду я никуда ложиться! – сказала Юлия.

И тут грабитель заметил, что Юлия беременна. Ру тотчас встала перед ней, закрывая ее руками, и с улыбочкой проговорила:

– Не обращайте внимания на мою жену, она очень вспыльчивая, не надо стрелять! Мы сделаем все, что вы скажете!

– Вовсе я не вспыльчивая… – запротестовала Юлия.

– У человека в руках пис-то-лет! – рявкнула Ру, хотя вообще-то была напугана не больше, чем когда в последний раз фотографировала на мобильный свои ботинки и вместо этого сделала селфи.

– Да он не похож на настоящий, – сказала Юлия, как будто от выстрела могла получить максимум аллергию на никель.

– Ну конечно, давай рискнем, в конце концов, что мы теряем – всего лишь нашего ребенка! – съязвила Ру.

Грабитель понял, что хватил через край, и обратился к Юлии:

– Я… не сразу видно, что вы беременны. Можете идти. Я не хочу никому навредить, мне просто надо немного подумать.

На этих словах Рогера осенила блестящая идея.

– Да! Правильно! Идите! – воскликнул он. Он сделал шаг вперед и добавил с серьезным видом: – Вы могли бы выпустить и всех остальных. Одного заложника вам достаточно, правда? Как вам такое решение?

Рогер ткнул себя пальцем в грудь, чтобы уточнить, кого именно надо оставить в качестве единственного заложника, и сказал:

– И риелторшу. Мы можем остаться вдвоем.

Юлия подозрительно посмотрела на Рогера и прошипела:

– Ишь чего захотел! Пока нас нет, договоришься о покупке квартиры?

– Не твое дело! – ответил Рогер.

– И думать об этом забудь, мы вас наедине не оставим!

Рогер обиженно потряс брыллами.

– Эта квартира не для вас! Здесь нужен человек с золотыми руками!

Юлия была слишком азартным покупателем, чтобы это стерпеть, и в ответ проревела:

– У моей жены такие золотые руки, что тебе и не снилось!

– Что? – удивилась Ру, как будто узнала, что у Юлии есть другая жена.

Анна-Лена подумала вслух:

– Не кричите. Подумайте о ребенке.

Рогер рьяно закивал:

– Вот именно! Подумайте о ребенке!

Анна-Лена была счастлива, что Рогер ее услышал, а у Юлии потемнело в глазах.

– Ах ты, мошенник! Я не уйду отсюда, пока мы не купим эту квартиру!

Ру дернула ее за руку и шикнула:

– Вечно ты со всеми ругаешься!

Ру явно уже видела Юлию в таком состоянии. Много лет назад на их первом свидании Юлия вышла из бара покурить, пока Ру делала заказ. Через две минуты к Ру подошел охранник и, ткнув рукой в окно, спросил: «Она с вами?» Ру кивнула, и ее тотчас вышвырнули из бара. Выяснилось, что возле бара была очерчена площадка для курения, за которую нельзя было выходить, а Юлия стояла в двух метрах от нее. Когда охранник попросил ее зайти на площадку, Юлия стала прыгать по линии и дразнить его: «А здесь можно? Здесь можно стоять? А что, если я буду стоять здесь, а сигарету держать внутри? А так? Если сигарета внутри, а дым я выдыхаю наружу?» Когда Юлия была навеселе, авторитетов для нее не существовало, – возможно, это было не самое подходящее качество, которое можно продемонстрировать на первом свидании, но, когда Ру вышвырнули из бара, она спросила охранника, как он догадался, что они вместе, и тот с мрачным видом ответил: «Я попросил ее уйти, а она помахала в витрину и сказала, что вы ее девушка и без вас она никуда не уйдет!» Ру впервые назвали своей девушкой. В тот вечер она безнадежно и бесповоротно влюбилась.

Впоследствии выяснилось, что пьяная Юлия мало чем отличается от Юлии беременной, и Ру пришлось пережить восемь ужасных месяцев; но жизнь преподносит свои сюрпризы.

– Пожалуйста, милая! – снова начала Ру.

– Попробуй уйди – как вернешься, квартира уже будет продана! – прошипела в ответ Юлия. – Сколько квартир мы посмотрели? Двадцать? Тебе всегда что-то не нравилось. Я больше не могу! Мы во что бы то ни стало купим эту квартиру, и пусть после этого кто-нибудь только попробует сказать, что…

– Ты пистолет видишь? – спросила Ру.

– Это ты, что ли, вот-вот выпердишь пятикилограммовую обезьяну из другой дырки? Нет? Тогда заткнись!

– Нельзя при каждом удобном случае использовать беременность как аргумент в спорах, мы об этом уже говорили… – пробормотала Ру, поглубже засунув руки в карманы платья, из чего Юлия поняла, что зашла слишком далеко, потому что последний раз Ру так глубоко засовывала руки в карманы, когда соседские дети убили ее птицу.

– Что вы сказали? Прошу прощения, но… – прокашлялся грабитель, недвусмысленно подняв пистолет, так что собравшиеся вспомнили, что происходит.

Сложив руки на животе, Юлия еще раз громогласно объявила:

– Я никуда не пойду!

Ру вздохнула так глубоко, что едва не достала до нефтеносного пласта, и решительно кивнула:

– Без нее я отсюда ни ногой.

Момент был ужасно трогательный, но Зара все испортила своей ухмылкой:

– А вам никто и не предлагает. Вы вроде не на сносях.

При этих словах Ру засунула руки так глубоко в карманы, что в них прорвалась дыра, и пробормотала:

– Вообще это путешествие для двоих.

Тем временем Рогер, который был в корне не удовлетворен происходящим и считал, что никто из присутствующих не хочет сосредоточиться на главном и не дает ему нужную информацию, воздел руки в сторону грабителя и спросил:

– Вам что вообще надо? А? Вы пришли за квартирой?

Анна-Лена принялась наподобие мима чертить в воздухе четырехугольник, пытаясь проиллюстрировать слово «квартира». Грабитель застонал от отчаяния:

– С какой стати я… ну нельзя же… вы что, думаете, я хочу украсть эту квартиру?

Только теперь Рогер понял, как неуместно прозвучали его слова, но поскольку Рогер был человеком, никогда не признающим свои ошибки, даже если они очевидны для всех, сказал:

– Квартира нуждается в капитальном ремонте!

Грабитель еще раз прокашлялся, чувствуя, как подступает мигрень, и сделал еще одну попытку:

– Не могли бы вы просто… лечь на пол? Буквально на пять минут. Я не хочу вас… да, в моих планах было ограбить банк, а не… этого у меня в планах не было!

Вдруг в комнате по разным причинам стало так тихо, что слышны были только всхлипывания грабителя. Плачущий человек с пистолетом в руке – зрелище малокомфортное, поэтому никто не знал, как себя вести. Ру слегка толкнула Юлию и сказала:

– Видишь, что ты наделала.

А Юлия пробормотала в ответ:

– Не я, а ты…

Рогер повернулся к Анне-Лене и прошептал:

– Без капитального ремонта не обойтись!

Анна-Лена тотчас отозвалась:

– Точно! Ты совершенно прав! Но… тебе не кажется, что здесь сыровато? Наверняка стены покрыты плесенью.

Грабитель продолжал всхлипывать. Все избегали смотреть в его сторону: как уже было сказано, взрыв чувств у вооруженного человека – не самое приятное зрелище. И только Эстель осторожно сделала несколько шажков по направлению к грабителю. То ли она недооценивала ситуацию, то ли, наоборот, оценивала ее слишком трезво. Возможно, вам покажется странным, что Эстель до сих пор не фигурировала в нашей истории, но это вовсе не потому, что об Эстель легко забыть, нет, просто о ней трудно вспомнить, – она была, если можно так сказать, совершенно прозрачной. Костлявая старушка восьмидесяти семи лет, скрюченная наподобие корня имбиря, шагнула к грабителю и вымолвила:

– Все в порядке, дружочек?

Грабитель не сразу нашелся что ответить, и тогда Эстель как ни в чем не бывало продолжила:

– Меня зовут Эстель, я здесь по поручению моей дочери. Мой муж Кнут ищет, где бы припарковаться. Да, здесь не так просто найти место для парковки, особенно сейчас, когда всю улицу заполнили полицейские автомобили. Мне просто показалось, что вам нехорошо. Не подумайте, будто это я в укор, про парковку, вы здесь, конечно же, ни при чем. Как вы себя чувствуете? Может, воды?

Похоже, пистолет Эстель не пугал, хотя, с другой стороны, она была настолько любезна, что, если бы ее даже убили, она сочла бы это знаком внимания. Грабитель вытер слезы и сказал:

– Да, спасибо.

– У нас есть лайм! – воскликнула Ру, указывая на вазочку у прикроватной тумбочки, где лежало около дюжины лаймов – настолько популярного элемента декора в квартирах, выставленных на продажу, что, если бы профессия риелтора попала под запрет, поверхность земли покрылась бы невостребованными лаймами так густо, что выжили бы только подростки, у которых всегда наготове маленький ножичек и которые самозабвенно любят мексиканское пиво.

Эстель принесла грабителю стакан воды, и тот приподнял край балаклавы, чтобы попить.

– Вам получше? – спросила Эстель.

Грабитель медленно кивнул и вернул стакан Эстель.

– Простите… что так получилось.

– Что вы, дружочек, ничего страшного, – ответила Эстель. – Я вам больше скажу, мне кажется, это прекрасно, что вы не имеете видов на эту квартиру. Иначе полиции ничего бы не стоило вас найти! Кстати, вы хотели ограбить тот банк, что дальше по улице? Разве там теперь не безналичный расчет?

– Да, спасибо. Теперь я знаю.

– Ловко придумано! – фыркнула Зара.

Грабитель тотчас вышел из себя и обратился к Заре тоном, каким обращаются к детям, когда они ссорятся на заднем сиденье машины, а ты – за рулем:

– Откуда мне знать?!! Все могут ошибаться!

Рогер, который всегда инстинктивно, независимо от контекста, норовил переорать орущего, повысил голос:

– Я ТРЕБУЮ ИСЧЕРПЫВАЮЩЕЙ ИНФОРМАЦИИ!

– ДА ДАЙТЕ ЖЕ МНЕ ПОДУМАТЬ! – крикнул грабитель.

В ответ Рогер проорал:

– ГРАБИТЕЛЬ ИЗ ТЕБЯ НИКУДЫШНЫЙ, ПОНЯЛ?!

Размахивая пистолетом, грабитель крикнул:

– ТВОЕ СЧАСТЬЕ!

И тогда Ру сделала несколько шажков вперед и гаркнула:

– А НУ ПРЕКРАТИЛИ ОРАТЬ! ЭТО ВРЕДНО ДЛЯ РЕБЕНКА!

Что правда, то правда, крик приводит зародыша в состояние дисгармонии, об этом Ру прочитала в той же книге, где говорится о том, что беременность – это путешествие для двоих. После этой тирады Ру повернулась к Юлии в ожидании, что та наградит ее медалью. Юлия закатила глаза:

– Ру, ты серьезно? У человека в руках пистолет, а ты беспокоишься, что кто-то поднял голос.

Эстель ласково потрепала грабителя по руке, в которой тот держал пистолет, и сказала:

– Да, у этих двоих, как видите, скоро будет ребенок, хотя они… сами понимаете.

Она подмигнула грабителю, как будто он сам должен был догадаться, что она имеет в виду. Но намек, похоже, остался не понят. Тогда Эстель поправила платье и сказала:

– Не надо ссориться. Давайте-ка лучше познакомимся. Меня зовут Эстель. А вот вы так и не представились.

Склонив голову набок, грабитель сделал неопределенный жест в сторону балаклавы.

– Я… как бы… вы вообще о чем?

Кивнув с извиняющимся видом, Эстель повернулась к остальным:

– Да-да, наш друг, понятное дело, хотел бы сохранить анонимность. Но вы-то могли бы представиться? – сказала она Рогеру.

– Рогер, – пробормотал тот.

– Анна-Лена, – встряла Анна-Лена, привыкшая не дожидаться, пока ее спросят.

– Меня зовут Ру, а это моя жена Юлия. Ой! – воскликнула Ру, схватившись за лодыжку.

Грабитель переводил взгляд с одного на другого, потом коротко кивнул:

– Всем привет.

– Вот мы и познакомились! Очень приятно! – подытожила Эстель и радостно захлопала в ладоши. Для старушки с такой конституцией хлопала она на редкость энергично. Не сказать чтобы это было хорошим решением в помещении, где находился вооруженный грабитель, потому что некоторые из присутствующих приняли это за звуки пистолетного выстрела и бросились на пол.

Грабитель в изумлении смотрел на лежавших. Затем почесал макушку. Повернулся к Эстель и сказал:

– Благодарю. Очень мило с вашей стороны.

Анна-Лена лежала на ковре возле дивана и секунд тридцать не могла толком вздохнуть, пока не обнаружила, что на ней лежит Рогер, который, услышав выстрел, плашмя бросился на нее.

Глава 32

ДОПРОС СВИДЕТЕЛЯ

Дата: 30 декабря

Имя свидетеля: Эстель

Джим: Мне очень жаль, что так вышло. Постараемся доставить вас домой как можно скорее.

Эстель: Да что вы, ничего страшного. Если честно, это меня хорошо взбодрило. В жизни мало чего случается, когда тебе почти девяносто!

Джим: Да-да, конечно. Прежде всего мы с коллегой хотели бы попросить вас посмотреть на этот рисунок. Мы нашли его на лестничной клетке, и нам кажется, что на нем изображены обезьяна, лягушка и лось. Вам не знаком этот рисунок?

Эстель: Нет, к сожалению, нет. Вы думаете, это лось?

Джим: Не знаю, не знаю. Вообще-то это не имеет значения. Не могли бы вы вкратце рассказать, почему пришли на этот показ?

Эстель: Я была там с моим мужем Кнутом. Точнее, его там не было. Он пытался припарковать машину. Мы присматриваем квартиру для нашей дочери.

Джим: Вы не заметили у других покупателей каких-либо странностей, до того как в дом ворвался грабитель?

Эстель: О нет, до этого я разговаривала с двумя милыми женщинами, которые… ну вы меня поняли… они из Стокгольма.

Джим: Кого вы имеете в виду?

Эстель: Сами знаете. Из Стокгольма. Этим все сказано.

Джим: Вы так подмигиваете, будто я должен понимать, о чем идет речь.

Эстель: Ру и Юллан. Они ждут ребенка. Хотя обе, м-м-м, ну понимаете, из Стокгольма.

Джим: Вы имеете в виду, что они лесбиянки?

Эстель: Я не сказала, что с ними что-то не так.

Джим: А я разве говорю?

Эстель: Теперь это совершенно нормально.

Джим: Конечно. Я ведь ничего не сказал.

Эстель: Я думаю, это прекрасно. Любовь сегодня не имеет границ.

Джим: Я хотел бы подчеркнуть, что полностью разделяю ваше мнение.

Эстель: Знаете, в мои времена это была сенсация, если такие женились и заводили детей, сами понимаете.

Джим: Такие из Стокгольма?

Эстель: Ну да. Но мне-то Стокгольм всегда был по душе. Человек должен прожить свою жизнь так, как он этого хочет. Не поймите меня неправильно, сама я, разумеется, не из тех, кто хочет в Стокгольм. Я никогда, так сказать, и ни за что, я счастлива в браке. С Кнутом. Мне по душе обычные отношения.

Джим: Что-то я вас не понимаю.

Глава 33

Когда на улице раздались первые полицейские сирены, грабитель выскочил на балкон и перегнулся через перила. Именно в тот момент и были сделаны первые смазанные снимки на телефоны «человека с пистолетом и в маске», которые оказались в интернете. Полицейские продолжали прибывать.

– Черт, – выругался грабитель себе под нос. – Черт, черт, черт! – И вернулся в квартиру, где все, кроме Юлии, по-прежнему лежали на полу.

– Я не могу больше лежать, мне надо в сортир! Вы что, хотите, чтобы я написала на пол? – прошипела Юлия, хотя грабитель не успел раскрыть рта.

– Это мало что изменит, – сказала Зара, с омерзением приподняв голову.

Ру, привыкшая выслушивать нотации еще до того, как она успевала что-то сказать, уселась на полу и ободряюще похлопала грабителя по ноге.

– Не обращайте внимания. Она легко выходит из себя – сами понимаете, ребенок толкается.

– Ру, не забывай о личном пространстве!!! – взревела Юлия.

У нее и Ру было общее личное пространство, хотя только Юлия знала, где пролегают его границы.

– Да я же говорю только с грабителем, ты же сказала, что мне запрещено говорить с другими покупателями, – защищалась Ру.

– Да никакой я не гра… – начал было грабитель, но Юлия его перебила:

– Какая разница, Ру! Хватит со всеми брататься! Я знаю, чем это кончится. Сначала перескажешь все события своей жизни, а потом, когда дойдет до торгов, тебя начнет мучить совесть!

– Это было один раз! – рявкнула Ру.

– Не один, а три! – рявкнула Юлия, дергая дверь в туалет.

Ру приподнялась, делая извиняющийся жест в сторону грабителя:

– Юллан говорит, я из тех, кто перестает есть рыбные палочки, посмотрев шоу с дельфинами в зоопарке.

Грабитель понимающе кивнул:

– Прямо как мои дочки.

Ру улыбнулась:

– У вас дочки? Сколько им?

Слова сами выпрыгнули из уст грабителя.

– Шесть и восемь.

Прокашлявшись, Зара спросила:

– Они унаследуют семейное дело?

Грабитель обиженно сморгнул и покрепче взялся за пистолет.

– Я никогда прежде… со мной такое впервые… Я не преступник.

– Да уж, надеюсь, что нет, вы в этом мало преуспели, – съязвила Зара.

– Зачем сразу критиковать? – одернула ее Ру.

– Я не критикую, я даю фидбэк, – дала фидбэк Зара.

– Сами бы попробовали кого-то ограбить – не так-то это и просто, – заметила ей Ру.

– Я не граблю людей, я граблю банки, – поправил грабитель.

– И как вы оцениваете свою деятельность по шкале от одного до десяти? – поинтересовалась Зара.

Грабитель выглядел удручающе.

– Наверное, на два.

– У вас хотя бы есть план, как отсюда выбраться? – спросила Зара.

– Что вы пристали к человеку! Критика еще никого лучше не сделала! – выпалила Ру.

Зара посмотрела на нее взглядом исследователя:

– Вас-то уж точно. И что, довольны собой?

– На себя посмотрите… – начала было Ру, а грабитель попытался их урезонить:

– Ну неужели нельзя… пожалуйста! Нет у меня никакого плана. Мне надо подумать. Откуда мне было знать, что все так повернется.

– Что повернется? – спросила Ру.

– Жизнь, – всхлипнул грабитель.

Достав из сумки мобильник, Зара объявила:

– Я звоню в полицию – иначе никакого порядка.

– Нет! Не делайте этого! – попросил грабитель.

Зара закатила глаза:

– Чего вы боитесь? Думаете, они не знают, что вы здесь? Вы должны поговорить с ними и назвать размер выкупа.

– Ничего не получится, здесь мобильник не ловит, – сообщила Ру.

– Мы что, в гетто? – спросила Зара и встряхнула свой телефон, как будто это могло спасти ситуацию.

Ру засунула руки в карманы и попыталась рассуждать вслух:

– Собственно говоря, может, это и хорошо. Я читала, что у детей, выросших в доме, где нет гаджетов, интеллект выше. Новые технологии тормозят развитие мозга.

Зара кивнула, саркастически улыбнувшись:

– Вот как? Тогда расскажите скорее обо всех нобелевских лауреатах, родившихся в семьях амишей.

– Я читала исследование о том, что мобильные волны способны вызвать рак, – не сдавалась Ру.

– А что вы будете делать в экстренной ситуации? Вот представьте: переехали вы в эту квартиру, а у ребенка орех в горле застрянет, и он умрет, потому что вы не смогли вызвать скорую помощь.

– Да вы больная на всю голову!

– Не я же хочу, чтобы мой ребенок задохнулся из-за…

И тут в спор вмешалась возникшая рядом Юлия:

– Вы что несете?

– Она первая начала! – возмутилась Ру, тыкая пальцем в Зару. – Я честно пыталась быть вежливой, это совсем не то же самое, что не есть рыбные палочки.

Юлия издала тихий стон и посмотрела на Зару с извиняющимся видом:

– Ру рассказывала вам о зоопарке? Вообще-то дельфины – это не рыба.

– Какое это имеет значение? Ты вроде в туалет собиралась, – сказала Ру.

– Там занято, – ответила Юлия, пожав плечами.

Грабитель почесал балаклаву. Пересчитал покупателей. Удивился:

– Э… погодите… что значит «занято»?

– А то и значит! – сказала Юлия, как будто это могло спасти ситуацию.

Грабитель подошел к туалету и дернул ручку. Дверь была заперта.

С этого места начинается история о кролике.

Глава 34

Эстель: Хочу подчеркнуть, что, на мой взгляд, Стокгольм невероятно милый. Если вам, конечно, по душе стокгольмцы. И я вам скажу, у Кнута тоже нет никаких предрассудков. Однажды, когда мы были еще молодыми, я убиралась у него в кабинете и нашла целый журнал о Стокгольме.

Джим: Прекрасно.

Эстель: Тогда мне так не показалось. Мы с Кнутом из-за этого здорово поругались.

Джим: Понимаю. Но давайте вернемся к Юлии и Ру – чем они были заняты до того, как появился грабитель?

Эстель: Они держат птиц. И все время ругаются. Но выглядит это мило. Та, вторая пара – Анна-Лена и Рогер – тоже постоянно ругалась, но это совсем не выглядело мило.

Джим: По какому поводу они ругались?

Эстель: Из-за кролика.

Джим: Из-за какого кролика?

Эстель: Ой, скажу я вам, это долгая история. Они еще ругались насчет цены за квадратный метр. Рогер говорил, что все взвинчивают цену. Он сказал, что эти проклятые риелторы, чертовы банкиры и стокгольмцы манипулируют рынком недвижимости.

Джим: Погодите, он что, имел в виду, что люди с гомосексуальной ориентацией манипулируют рынком?

Эстель: Гомосексуалы? С чего бы это? Большей глупости в жизни не слышала! Это кто такое сказал?

Джим: Вы сказали, что виноваты стокгольмцы.

Эстель: Да, но я имела в виду стокгольмцев. А не стокгольмцев.

Джим: А есть разница?

Эстель: Да. Одни из них стокгольмцы, а другие стокгольмцы.

Джим: Извините, но я вконец запутался. Давайте приведем все сказанное в хронологический порядок.

Эстель: Конечно, конечно, не торопитесь, я никуда не спешу.

Джим: Прошу прощения, но нам лучше вернуться к первому вопросу.

Эстель: Это к какому?

Джим: Вы не заметили ничего странного в других покупателях?

Эстель: Зара выглядела несчастной. Анне-Лене не нравились зеленые занавески. Ру боялась, что гардеробная слишком мала. На самом деле это был вполне полноценный чулан или хобби-комната, как они это называют. Впервые услышала это выражение из уст Юлии.

Джим: Погодите-ка, здесь что-то не так. В плане квартиры нет никакого чулана.

Эстель: Возможно, он там просто слишком маленький.

Джим: Разве не предполагается, что план должен быть точным?

Эстель: Конечно, предполагается.

Джим: На плане квартиры гардеробная занимает не больше половины квадратного метра. Позволю себе спросить, по-вашему, какого она размера в реальности?

Эстель: На глаз не скажешь. Но Ру говорила, что хочет устроить там хобби-комнату. Дело в том, что она увлекается сыроделием. И выращивает цветы. Ну, или какие-то там растения. Юллан от этого не в восторге. Однажды Ру попыталась своими руками приготовить шампанское и забрызгала ящик с трусами Юлии, потом был «грандиозный скандал».

Джим: Извините, не могли бы мы все же сосредоточиться на том, какого размера гардеробная?

Эстель: Юллан очень следит за тем, чтобы ее называли гардеробной, а не хобби-комнатой.

Джим: Как вы думаете, можно ли в ней спрятаться?

Эстель: Кому?

Джим: Кому угодно.

Эстель: Думаю, да. Это имеет значение?

Джим: Нет, нет, наверное, не имеет. Просто мой коллега просил меня выяснить у свидетелей, есть ли в квартире место, куда можно спрятаться. Хотите кофе?

Эстель: Это было бы невероятно любезно с вашей стороны, не стану скрывать!

Глава 35

Грабитель посмотрел на дверь туалета. Затем на заложников. И спросил:

– Там кто-нибудь есть?

В ответ Зара с саркастической улыбкой спросила:

– Вы сами-то как думаете?

Грабитель заморгал так часто, что можно было подумать, будто он передает сигналы азбукой Морзе.

– Значит, вы думаете, что там кто-то есть?

– Может, ваши родители еще на первом свидании выяснили, что у них одинаковые фамилии? – поинтересовалась Зара.

Ру попыталась заступиться за грабителя:

– Неужели обязательно говорить гадости, как вздорная бабка?

Юлия пнула Ру и прошипела:

– Не лезь не в свое дело, Ру!

– После этого ты еще говоришь, что мы вырастим ребенка, который сможет противостоять буллингу! Я не допущу, чтобы она так разговаривала с…

– С кем? С грабителем? И это буллинг? Ты всерьез считаешь, что человек с пистолетом может почувствовать себя оскорбленным? – простонала Юлия.

– Я не… – начал грабитель, но Юлия предостерегающе подняла указательный палец:

– Знаете что? Вы заварили эту кашу, так что заткнитесь, пожалуйста!

Зара, разглядывавшая пылинки на своей одежде с таким лицом, будто только что встала с кучи испражнений, заметила:

– Хорошо, что у вашего ребенка среди родителей хоть один не коммунист.

Юлия развернулась к Заре:

– Вы тоже заткнитесь.

На этих словах Зара и правда заткнулась. Чему больше всех удивилась она сама.

Тем временем Рогер осторожно поднялся. И помог встать Анне-Лене. Она посмотрела на него, а он не знал, куда девать глаза, – они никогда не притрагивались друг к другу при свете. Анна-Лена покраснела, а Рогер отвернулся и стал растерянно постукивать по стене, чтобы чем-то занять руки. Он всегда стучал по стенам на показах квартир; почему он так делал, Анна-Лена не знала, хотя Рогер говорил, что проверяет, «можно ли сверлить». Для Рогера было важно, что стены можно сверлить, равно как важно было, какая стена несущая. Если снести несущую стену, все рухнет. А определить ее, разумеется, можно, постучав, – Рогер, по крайней мере, сразу поймет, что это за стена. Он простукивал стены на всех показах: тук, тук, тук. Иногда Анна-Лена думала, что многое о человеке можно узнать по первым секундам общения, мгновение – и вы как на ладони; так вот, в этих простукиваниях был весь Рогер. Время от времени – так быстро, что никто, кроме Анны-Лены, этого бы не заметил, – постучав в стену, Рогер молча с тоской смотрел на нее. В эти моменты в Рогере было что-то детское. Как будто он ждал, что однажды кто-то постучит в ответ. За это Анна-Лена любила его.

Тук-тук-тук. Тук. Тук. Тук.

Внезапно Рогер перестал стучать. Он услышал обрывки дискуссии между Ру, Юлией и Зарой касательно закрытой двери туалета. По спине у него пробежал холодок, Рогер понял, что это худший сценарий развития событий: в туалете скрывается еще один покупатель. Рогер решил незамедлительно взять ситуацию в свои руки, шагнул в сторону туалетной двери и занес было руку, чтобы постучать, но его опередил крик Анны-Лены:

– Нет!!!

Рогер повернулся и с удивлением посмотрел на жену. Та дрожала всем телом, покраснев до кончиков пальцев.

– Пожалуйста, не открывай, – прошептала она. Рогер никогда не видел ее такой испуганной, и не понимал, что с ней происходит. Стоявшая рядом Зара переводила взгляд с одного на другую. Затем подошла к двери и постучала. Через мгновение прозвучал ответный стук.

И тогда из глаз Анны-Лены хлынули слезы.

Глава 36

ДОПРОС СВИДЕТЕЛЯ

Дата: 30 декабря

Имя свидетеля: Рогер

Джек: Все в порядке?

Рогер: Странный вопрос.

Джек: По-моему, у вас из носа течет кровь.

Рогер: Да-да-да, со мной такое бывает, этот шарлатан в поликлинике говорит, во всем виноват стресс. Ладно, черт с ним. Задавайте свои вопросы.

Джек: Хорошо, тогда приступаем. Вы пришли на просмотр квартиры вместе с женой Анной-Леной, так?

Рогер: Откуда вы знаете?

Джек: Так написано у меня в бумагах.

Рогер: Почему это в ваших бумагах написано о моей жене?

Джек: Мы допрашиваем всех свидетелей.

Рогер: У вас не должно быть никаких бумаг о моей жене.

Джек: Не волнуйтесь.

Рогер: Я и не волнуюсь, черт побери!

Джек: По моему опыту, так всегда говорят те, кто волнуется.

Рогер: Я не собираюсь отвечать на вопросы про мою жену!

Джек: Нет-нет, хорошо. А на вопросы о грабителе?

Рогер: Смотря какие.

Джек: Для начала такой: где он, по-вашему, может скрываться?

Рогер: Кто?

Джек: А вы как думаете?

Рогер: Грабитель?

Джек: Нет, Уолли.

Рогер: Кто это?

Джек: А вы не в курсе? Это название одной детской книжки – «Где Уолли?»[1] Не обращайте внимания, это была неудачная шутка.

Рогер: Я не читаю детские книги.

Джек: Извините. Как по-вашему, где скрывается злоумышленник?

Рогер: Откуда мне знать?

Джек: Я надеюсь, вы извините меня за этот вопрос, но у нас есть веские причины полагать, что злоумышленник до сих пор прячется в квартире. Я думаю, вы могли бы нам очень помочь – ваша жена говорила, накануне каждого показа вы проводите серьезное исследование. Выверяете с линейкой чертежи и планы квартир.

Рогер: Да, агентам веры нет. Эти черти полосатые не могут даже одну линейку другой измерить.

Джек: Вот об этом я и говорю. Как по-вашему, в чем специфика этой квартиры?

Рогер: Риелторша дура.

Джек: Почему?

Рогер: На чертеже между стенами не хватает метра.

Джек: Серьезно? Между какими стенами? Вы можете показать, где именно?

Рогер: Здесь. Это слышно, если постучать по стене. Внутри пустота.

Джек: Почему так получилось?

Рогер: Возможно, потому, что раньше эта и соседняя квартиры были одним помещением; тогда люди в городе были богаче, а квартиры дешевле. А теперь весь рынок устроен так, что простым людям это не по карману. Во всем виноваты агенты. И банкиры. И стокгольмцы. Взвинтили цены как незнамо что. Чего глаза закатываете?

Джек: Извините. Это не мое дело. Но разве вы с женой в последние годы не занимались перекупкой квартир? Разве вы не повышали цены?

Рогер: А что в этом плохого, нельзя подзаработать?

Джек: Я этого не говорил.

Рогер: Да, я хороший бизнесмен! Ничего незаконного мы не делали!

Джек: Да-да, конечно.

Рогер: Во всяком случае, я считал себя хорошим бизнесменом.

Джек: Что-то я вас не понимаю.

Рогер: Я был инженером. До того, как вышел на пенсию. Это у вас записано?

Джек: Что? Нет.

Рогер: Значит, это не играет никакой роли? Я всю жизнь проработал, а у вас об этом ни слова? И знаете, как было дело в последние годы?

Джек: Нет.

Рогер: Они все подделывали. Как и она.

Джек: Ваша жена?

Рогер: Нет, Уолли.

Джек: Что?

Рогер: Думаете, только ваше поколение умеет ехидничать? Сопляк!

Глава 37

Юлия кивнула на дверь туалета и, протянув руку грабителю, потребовала:

– Дайте мне пистолет.

– Ни за… ни за что! Что вы хотите сделать? – спросил грабитель в полном недоумении и спрятал пистолет за пазуху, словно это был котенок, которого остальные разыскивали.

– Я беременна, и мне надо в туалет. Дайте пистолет, и я прострелю замок, – сообщила Юлия.

– Нет, – уперся грабитель.

Юлия развела руками:

– Тогда сделайте это сами. Выстрелите в замок.

– Не хочу.

Глаза Юлии опасно сузились.

– Что значит «не хочу»? Вы взяли нас в заложники, под окнами собралась полиция, а неизвестный заперся в туалете. Это может быть кто угодно. Сделайте так, чтобы вас уважали! Вы должны быть успешным грабителем! Иначе все будут указывать вам, что надо делать!

– Но ведь вы сами указываете, что мне делать… – попытался возразить грабитель, но Юлия тотчас его перебила:

– А ну быстро прострелите замок!

Грабитель уже был готов сделать, что ему говорят, но не успел. Послышался тихий щелчок, ручка двери медленно повернулась вниз, из туалета раздался голос:

– Не стреляйте. Пожалуйста, не стреляйте.

Из туалета вышел мужчина, одетый в костюм кролика. Вернее, если уж быть точным, частично одетый. А именно – на нем была маска в виде кроличьей головы, трусы и носки. Судя по всему, лет ему было пятьдесят, а его телосложение, мягко говоря, не располагало к подобному минимализму в одежде.

– Не надо, пожалуйста, я всего лишь выполняю свою работу! – воздев руки, со стокгольмским выговором заверещал мужчина из-под кроличьей головы. По всему выходило, что он стокгольмец. Настоящий, из самого Стокгольма, а не такой, что в речи Джима и Джека служил синонимом слова «идиот». (Это, разумеется, не исключало того, что мужчина мог быть форменным идиотом, – в конце концов, мы в свободной стране.) Он не был стокгольмцем и в том смысле, который вкладывала в него Эстель, подразумевая определенный семейный уклад, который, впрочем, вовсе не осуждала (а даже будь он из тех стокгольмцев, то и тут, безусловно, ничего такого нет!). Он был самым обычным стокгольмцем, который в ужасе прокричал из-под кроличьей головы:

– Анна-Лена, скажи им, чтобы не стреляли!

Все замолчали, особенно Рогер. Он посмотрел на Анну-Лену, та посмотрела на Кролика и заплакала. Избегая встречаться с Рогером взглядом, она барабанила пальцами по бедрам. Анна-Лена не припоминала, когда в последний раз могла чем-то удивить Рогера, что совершенно понятно, ведь они были женаты не первый год. И совершенно понятно, что у каждого человека должно быть в жизни что-то, вернее, кто-то, в кого можно верить и на кого положиться. Анна-Лена знала: в то самое мгновение для Рогера все рухнуло.

– Не бей его, – в отчаянии прошептала она. – Это Леннарт.

– Так вы знакомы? – прохрипел Рогер.

Анна-Лена беспомощно кивнула:

– Это не то, что ты подумал!

– Он что… он что… – Рогер, задыхаясь, выдавил слова, которые невозможно было произнести вслух: – Еще один покупатель?

Анна-Лена потеряла дар речи. Рогер развернулся и так решительно ринулся к туалету, что Юлия и Ру (Зара предусмотрительно отпрыгнула в сторону) были вынуждены схватить его за руки, чтобы тот не задушил Кролика.

– Почему моя жена плачет? Кто вы? Вы хотите купить квартиру? Отвечайте немедленно! – потребовал Рогер.

Тем не менее никто ему не ответил, отчего Анна-Лена совсем скуксилась. Рогера всегда ценили и уважали на работе, к нему прислушивалось даже начальство. Он не вышел на пенсию, он угодил на нее. Первое время Рогер часто проезжал мимо офиса, иногда по нескольку раз за день, в глубине души надеясь, что они без него не справятся. Но они справлялись. Найти ему замену оказалось не так трудно: он сидел дома, а его предприятие продолжало существовать как ни в чем не бывало. Этот факт лег на душу Рогера таким тяжким грузом, что вся его жизнь замедлилась.

– ОТВЕЧАЙТЕ! – снова потребовал Рогер, но Кролик был занят тем, что пытался снять с себя кроличью голову, в которой явно застрял. Капельки пота прыгали с волоска на волосок на его голой спине, словно играли в пинбол помимо воли хозяина, а трусы съехали набок.

Грабитель молча стоял в стороне, что навело Зару на мысль о том, что пора дать фидбэк, и она пнула грабителя в бок.

– Вы будете действовать?

– В каком смысле?

– Наведите порядок! Вы же взяли заложников!

– Я не террорист, а грабитель, – возразил тот.

– Да кому до этого дело!

– Прошу вас, не надо ко мне придираться.

– Пфф! Застрелите Кролика, и будет порядок. Вас начнут уважать. Достаточно просто выстрелить ему в ногу.

– Пожалуйста, НЕ СТРЕЛЯЙТЕ! – взмолился Кролик.

– Хватит мне приказывать! – попросил грабитель.

– А вдруг он из полиции? – подсказала Зара.

– Я не хотел бы…

– Тогда отдайте мне пистолет.

– Нет.

Зара как ни в чем не бывало повернулась к Кролику:

– Вы кто? Коп или?.. Отвечайте, не то стрелять будем.

– Стреляю здесь я! Точнее, не стреляю здесь я! – взвился грабитель.

Зара снисходительно потрепала грабителя по плечу:

– Конечно-конечно, никто не спорит.

Грабитель топнул ногой:

– Меня никто не слушает! Вы худшие в мире заложники!

– Пожалуйста, не стреляйте, у меня голова застряла, – умолял Леннарт. – Анна-Лена все объяснит, мы… я… я вместе с ней.

Рогер задохнулся от возмущения. Он повернулся к Анне-Лене так медленно, как в тот раз в середине 90-х, когда обнаружил, что она перепутала видеокассеты и записала новую серию мыльной оперы на очень важный документальный фильм об антилопах. Такого предательства он не ожидал – ни тогда, ни сейчас. Оба были не из тех, кто способен выражать свои чувства напрямую, – пожалуй, Анна-Лена надеялась, что с появлением детей все наладится, но получилось наоборот. На протяжении долгих лет дети впитывают в себя горечь семейной жизни родителей с такой силой, что, уже став взрослыми, год за годом не могут выразить своих чувств, пока вовсе не позабудут, как это делается.

Любовь Рогера проявлялась не в словах. А в повседневных мелочах: он каждый день проверял винты и петли шкафчика в ванной, чтобы дверца открывалась и закрывалась без усилий. В то время суток, когда Анна-Лена открывала свой шкафчик, она не готова была встретить сопротивление, и Рогер об этом знал. На закате лет Анна-Лена стала интересоваться дизайном интерьеров и прочитала в одной из книг, что каждый дизайнер, равно как и каждый объект в интерьере, нуждается в «якоре». Это должно было быть нечто определенное и незыблемое, на чем держится все вокруг, а весь остальной интерьер должен постепенно вырастать из этой точки. Для Анны-Лены таким якорем был шкафчик в ванной комнате. Рогер понимал это, поскольку вообще ценил неподвижные объекты в квартире, – такие как несущие стены. То, что нельзя приспособить под себя, – только самому к ним приспособиться. Поэтому при переезде Рогер развинчивал шкафчик в последнюю очередь и собирал его первым делом на новой квартире. Так проявлялась его любовь. И вот она стояла перед ним, женщина-загадка, и говорила:

– Это Леннарт, мы с ним… понимаешь, ну… у нас… любимый, я не хотела, чтобы ты об этом узнал!

Молчание. Предательство.

– Значит, вы… ты и… вы… у меня за спиной? – выговорил Рогер.

– Это не то, что ты подумал, – упиралась Анна-Лена.

– Совсем не то, – вторил ей Кролик.

– Вообще не то! – добавила Анна-Лена.

– Или… в чем-то вы правы, это зависит от того, что именно вы подумали, – признался Кролик.

– Леннарт, молчи! – приказала Анна-Лена.

– Просто скажи ему правду! – попросил Кролик.

Анна-Лена закрыла глаза и дышала через нос.

– Леннарт только… мы познакомились в интернете. Мы не собирались… это случилось само собой.

Руки Рогера бессильно повисли. Наконец он ткнул в Кролика пальцем и, повернувшись к грабителю, произнес:

– Сколько вы хотите за то, чтобы застрелить его?

– Хватит мне приказывать, я не хочу никого убивать! – проворчал грабитель.

– Представим все как несчастный случай, – пообещал Рогер.

Анна-Лена в отчаянии шагнула к Рогеру и попыталась дотронуться до его руки.

– Милый, любимый Рогер, успокойся, пожалуйста…

Не тут-то было. Рогер вытянул руку вперед и указал на Кролика:

– Ты! Ты труп, понял? Труп!

В панике Анна-Лена крикнула первое, что пришло в голову:

– Погоди, Рогер! Если кто-то умирает, то квартира становится местом преступления, и цена за квадратный метр растет! Люди такое обожают!

Тут Рогер остановился. Его кулаки дрожали, он сделал глубокий вдох и заставил себя успокоиться. Квадратный метр – это святое. Плечи его опустились, он весь сдулся, как шарик. И прошептал, глядя в пол:

– Давно это продолжается? У вас с ним… с этим Кроликом?

– Год, – ответила Анна-Лена.

– ГОД?

– Рогер, милый, я делала это ради тебя.

Щеки Рогера подрагивали от растерянности и отчаяния, губы беззвучно шевелились, не в силах высказать то, что он чувствовал. Человек-Кролик решил использовать шанс и попытаться объяснить, как все было на самом деле, что он и сделал со всем жаром, на который способен мужчина средних лет, говорящий на махровом стокгольмском диалекте:

– Послушай, Рогге, – можно я буду так тебя называть? Не принимай это на свой счет! Женщины часто ко мне обращаются, это обычное дело. Я готов делать ту работу, которую не тянут их мужья.

Рогер поник и сморщился:

– Какую еще работу? Чем вы там занимались?

– Только делом, я в этом дока! – ответил Кролик.

– Дока? Анна-Лена, ты что, платила ему за то, что он с тобой спал? – выкрикнул Рогер.

Глаза у Анны-Лены стали как блюдца.

– Ты с ума сошел! – прошептала она.

Кролик шагнул вперед, намереваясь прояснить ситуацию:

– Нет, что вы, я имел в виду профессионализм иного толка. Я ни с кем не сплю. Ну, то есть на профессиональной основе. Я занимаюсь тем, что порчу показы квартир, вот моя визитка. – Кролик выудил из носка карточку. На ней было написано: «Леннарт-Без-Границ». Точнее, «ООО Леннарт-Без-Границ», что как бы указывало на серьезность предприятия.

Анна-Лена прикусила губу и добавила:

– Да. Леннарт помогал мне. Точнее, нам.

– Какого черта?! – взорвался Рогер.

Кролик гордо кивнул.

– Да ладно тебе, Рогер. Иногда я изображаю соседа-алкоголика, иногда снимаю квартиру этажом выше той, что показывают, и врубаю там порнофильм на всю громкость. Но это уже услуга из ВИП-пакета. – Кролик взмахнул рукой, как бы демонстрируя свой наряд – от длинных носков до кроличьей головы, которую не мог снять, и пояснил: – «Какающий Кролик». Услуга класса премиум. Накануне показа я проникаю в квартиру и прячусь в туалете. Когда покупатели открывают дверь в туалет, они видят на толчке взрослого голого человека с кроличьей головой. Люди к такому не готовы. Это вам не вытертые полы или драные обои – сделал ремонт и забыл. Это – какающий кролик! – Кролик постучал по кроличьему виску: – Такое не забудешь! И жить в подобной квартире ни один нормальный человек не захочет! – Причем вид Кролика не оставлял у присутствующих сомнений в его полной правоте.

Анна-Лена потянулась в Рогеру, но тот отпрянул как от огня.

– Рогер, миленький, – всхлипнула она, – помнишь ту квартиру в красном здании рубежа веков, где поменяли все коммуникации? Там вдруг появился ужасный сосед, который стал кидать в покупателей спагетти с фаршем.

Рогер обиженно фыркнул:

– Пфф! Конечно, помню! Мы купили ее на триста двадцать пять тысяч дешевле рынка!

Кролик удовлетворенно кивнул:

– Не буду хвастаться, но сосед-алкоголик, разбрасывающий спагетти, – один из моих самых популярных персонажей.

Рогер уставился на Анну-Лену:

– Ты хочешь сказать, что… но… А как же мои переговоры с риелтором? Неужели моя тактика не помогла?

Анна-Лена отвела глаза.

– Мне было так жаль тебя, когда ты не смог продолжить торги. Мне очень хотелось, чтобы ты… победил.

Анна-Лена сказала только половину правды. Ей нужен был настоящий дом. Ей надоело покупать квартиры. Ей хотелось сходить в кино на обычный, выдуманный фильм, а не смотреть документалку по телевизору. Ей не хотелось быть акулой. Но она боялась, что такое предательство Рогера добьет.

– Сколько раз ты прибегала к его услугам? – подавленно прошептал Рогер.

– Три, – соврала Анна-Лена.

– Вообще-то шесть! Я помню наизусть все адреса – сначала… – встрял Кролик.

– Замолчи, Леннарт! – всхлипнула Анна-Лена.

Послушно кивнув, Леннарт попытался стянуть с себя кроличью голову. Он долго возился, затем радостно прокричал:

– Кажется, пошло!

Рогер смотрел в пол, изо всех сил поджав пальцы в ботинках – он прятал чувства там. По круговой траектории он направился в сторону балкона, по дороге споткнулся о плинтус и тихо-тихо-тихо выругался в адрес проклятого плинтуса и Кролика.

– Ах ты, чертов… чертов… чертов… – бормотал он в поисках самого подходящего и унизительного ругательства. Наконец он нашел его и продолжил: – Чертов стокгольмец! – Пальцы ног болели не меньше, чем сердце. Рогер сжал кулаки и поднял взгляд к небу, а затем ринулся через всю квартиру так стремительно, что никто не успел его остановить, и врезал Кролику. Один раз, но изо всех сил, изо всей любви.

Кролик растянулся на пороге туалета. К счастью, удар смягчила кроличья голова и другие мягкости самого Леннарта, который по плотности приближался к клецке. Когда он открыл глаза и посмотрел в потолок, то увидел над собой лицо Юлии.

– Вы живы? – спросила она.

– Голова снова застряла, – ответил Леннарт.

– Ничего себе не сломали?

– Кажется, нет.

– Отлично, тогда вставайте, мне надо пописать!

Бормоча извинения, Кролик выполз из туалета. По дороге он успел протянуть Юлии визитную карточку, кивнуть ее животу так выразительно, что кроличьи уши упали на глаза, и пояснить:

– А еще я устраиваю детские праздники. Для тех, кто не любит своих детей.

Юлия закрыла за ним дверь, но карточку сохранила. Так поступил бы на ее месте любой нормальный родитель.

Анна-Лена посмотрела на Рогера, но Рогер не посмотрел на нее в ответ. Из носа у него капала кровь. Врач говорил Анне-Лене, что это может быть реакцией на стресс, ведь у Рогера диагностировали профессиональное выгорание.

– У тебя кровь идет, я принесу салфетки, – прошептала она, но Рогер вытер нос рукавом.

– Я просто немного устал, едрить твою налево!

Он решительно вышел в прихожую, просто чтобы сменить пространство, на ходу проклиная открытую планировку. Анна-Лена хотела было кинуться за ним следом, но поняла, что Рогер хочет побыть один, поэтому развернулась и направилась в гардеробную, – самое дальнее помещение от прихожей. Там она уселась на табуретку и предалась отчаянию. Так что не заметила, что дует, будто из открытого окна. Хотя, казалось бы, откуда взяться сквозняку в гардеробной?

Грабитель стоял, окруженный стокгольмцами, как в буквальном смысле, так и в переносном. Ведь и для Рогера, и для всех нас Стокгольм – не столько город, сколько выражение для обозначения всех тех, кто действует нам на нервы и не дает жить спокойной счастливой жизнью. Тех, кто считает себя лучше, чем мы. Банкиров, которые не дают кредиты; психологов, которые задают вопросы, вместо того чтобы прописать снотворное; покупателей, которым достается приглянувшаяся нам квартира; и кроликов, которые уводят наших жен. Всех тех, кто нас не замечает, не понимает, и тех, кому мы безразличны. Стокгольмец у каждого свой, и даже у настоящих стокгольмцев есть свои собственные – «те, что живут в Нью-Йорке», или «политики из Брюсселя», или другие идиоты откуда угодно еще, где люди думают, будто они еще лучше стокгольмцев.

У всех, кто в тот день находился в квартире, имелись свои комплексы, демоны, страхи: Рогер был обижен, Анна-Лена тосковала о настоящем доме, Леннарт не мог снять кроличью голову, Юлия устала, Ру беспокоилась, Заре было больно, Эстель… н-да… никто толком не знал, что чувствовала Эстель. Возможно, даже она сама. Иногда люди могут использовать слово «Стокгольм» в положительном смысле: как мечту о чем-то большем, где мы сможем стать кем-то другим. О том, чего мы хотим, но на что не решаемся. У каждого, кто находился в квартире, имелась на этот счет собственная история.

– Простите, – вдруг произнес грабитель, нарушив тишину.

На первый взгляд могло показаться, что его никто не услышал, но на самом деле его услышали все. Благодаря тонким стенам и открытой планировке (черт бы ее побрал!) это слово было слышно даже в гардеробной, прихожей и туалете. Возможно, у собравшихся не было ничего общего, но все они знали, каково это – совершить ошибку.

– Простите, – повторил грабитель чуть тише, и, хотя никто ему не ответил, в этот момент началась история о том, как грабителю удалось скрыться. Одного этого слова оказалось достаточно, потому что всем, кто его услышал, необходимо было кого-то простить.

Стокгольмским бывает еще и синдром.

Глава 38

Джек: Прекрасно. Замечательно. А теперь вернемся к нашим вопросам.

Рогер: Так вот, значит, чертов Кролик. Такие, как он, манипулируют рынком. Банкиры, риелторы и поганые кролики. Они захватили власть. Кругом обман!

Джек: Вы имеете в виду Леннарта? Он есть в списке свидетелей, но, когда он выходил из квартиры, кроличьей головы на нем не было. Что вы имеете в виду под словом «обман»?

Рогер: Да все! Весь мир – обман! И на работе у меня сплошной мухлеж.

Джек: А на показе квартиры?

Рогер: Ах, вот вы о чем! На работе я получил серьезное заболевание, но вам, конечно, до этого нет дела! В нашем обществе потребления людей просто используют, разве это не так?

Джек: Нет, нет, я сейчас не об этом.

Рогер: А этот идиот врач сказал, что у меня профессиональное выгорание. Нет у меня никакого выгорания, я просто немного устал. Но вдруг на работе все стали ко мне снисходительно относиться, а шеф вызвал меня на беседу об «условиях труда». Я хочу работать, черт побери! Я мужик! А они весь год выдумывали мне какие-то задания и давали вести несуществующие проекты. Я был им не нужен, они просто меня жалели. Думали, я не понимаю, а я понимал, я же мужик, черт возьми. Ясно вам?

Джек: Полностью с вами согласен.

Рогер: Настоящий мужик хочет, чтобы ему говорили правду, глядя в глаза. Они должны были сказать мне всю правду, а они обманывали. И Анна-Лена туда же. Выходит, я никакой не дока по части покупки квартир, всю работу делал за меня чертов Кролик.

Джек: Понимаю.

Рогер: Ничего ты не понимаешь, сопляк!

Джек: Я понимаю, что вы очень обижены.

Рогер: И знаешь, что после моего ухода случилось с предприятием, где я работал?

Джек: Нет.

Рогер: А ничего не случилось. Все осталось как раньше.

Джек: Мне очень жаль.

Рогер: Так я тебе и поверил.

Джек: Может, расскажете подробнее о пустом пространстве между стенами? Не могли бы вы показать мне это место на плане квартиры? Какого размера этот промежуток? Там может спрятаться взрослый мужчина?

Рогер: Вот здесь. Минимум метр. Когда одну квартиру поделили на две, то поставили между ними еще стену – вместо того, чтобы укрепить существующую.

Джек: Почему?

Рогер: Потому что идиоты.

Джек: И между стенами осталось пустое пространство?

Рогер: Да.

Джек: Вы хотите сказать, что грабитель прошел сквозь стену?

Рогер: Ничего смешного.

Джек: Подождите.

Рогер: Ты куда?

Джек: Мне надо поговорить с коллегой!

Глава 39

Рогер долго стоял в прихожей, крепко сжав пальцами ноздри, чтобы остановить кровь, а другой рукой держась за ручку входной двери. В прихожую вышел грабитель, но, увидев Рогера, не нашел в себе силы ему помешать.

– Рогер, вы можете идти, если хотите, – сказал он. – Я все понимаю.

Рогер колебался. Нажал ручку, но открывать дверь не стал. Пнул ботинком плинтус так, что тот отлетел.

– Не надо мне указывать, что надо делать!

– Хорошо, – ответил грабитель, решив не педалировать, что в этом и состоит задача всех грабителей.

Они не знали, о чем говорить, но, порывшись в кармане, грабитель достал пакет бумажных платков, протянул Рогеру и тихо сказал:

– У моей дочери тоже иногда идет кровь из носа, поэтому я всегда ношу с собой…

Рогер со скептической ухмылкой взял упаковку и засунул по платку в каждую ноздрю. Он все еще сжимал ручку двери, но не мог заставить себя сдвинуться с места. Его ноги словно не знали, куда им идти без Анны-Лены.

В прихожей стояла банкетка. Грабитель присел на край, и вскоре на другой край присел Рогер. Кровотечение прекратилось. Рогер вытер рукавом под носом и заодно под глазами. Они долго молчали, и наконец грабитель сказал:

– Мне жаль, что вы оказались втянуты в эту историю. Я не хочу причинить вам зла. Мне просто нужно было добыть шесть тысяч пятьсот крон, чтобы заплатить за квартиру, поэтому пришлось попытаться ограбить банк. Но в моих планах было вернуть деньги. С процентами.

Рогер промолчал. Подняв руку, он постучал по стене у себя за спиной. Осторожно, почти нежно, словно боялся пробить ее насквозь. Тук-тук-тук. Он не настолько разбирался в своих чувствах, чтобы сказать все как есть: что Анна-Лена была его несущей стеной. Поэтому просто спросил:

– С фиксированными процентами или нет?

– Что? – переспросил грабитель.

– Вы сказали, что вернете деньги с процентами. Вот я и спрашиваю.

– Не знаю.

– Разница будь здоров.

Мало грабителю других забот.

Тем временем Юлия вышла из туалета и по привычке бросила укоризненный взгляд на Ру:

– Где Анна-Лена?

Ру посмотрела на нее с тем же недоумением, как в тот раз, когда узнала, что есть правильный способ загружать посуду в посудомоечную машину, а есть неправильный.

– Кажется, пошла в гардеробную.

– Одна?

– Ну да.

– И ты не пошла проверить, как там она? Ей только что устроил сцену ее пээмэсный мужик, хотя она все делала ради него, и ты даже за ней не пошла? Она, можно сказать, на грани развода, а ты оставила ее одну? Как можно быть такой черствой?

Ру облизала губы.

– Э… чисто… чтобы прояснить ситуацию. Ты имеешь в виду Анну-Лену или себя? Может, я тебя как-то обидела, а ты теперь типа делаешь вид, что обиделась за Анну-Лену, чтобы я поняла, что…

– Иногда ты ничего не понимаешь! – буркнула Юлия и направилась в гардеробную.

– Просто иногда ты как бы обижаешься не на то, в чем меня упрекаешь, а на что-то другое! И я хочу знать, я черствая, потому что я черствая из-за… – крикнула Ру вслед Юлии, но та красноречиво шагала прочь с таким видом, какой у нее припасен на случай общения со злобными мужиками в машинах немецкой марки. Ру пошла в гостиную, взяла лайм, откусила прямо с кожурой и стала нервно жевать. Но возле балкона стояла Зара, а Ру ее немного побаивалась, как делали все мало-мальски сообразительные люди, и поэтому поспешила в прихожую.

В прихожей на разных концах банкетки сидели грабитель и Рогер. Все то время, пока Ру и Юлия были вместе, первой приходилось слушать о том, что «надо уважать чужие границы!», но она так до конца и не поняла, что имела в виду Юлия, поэтому вклинилась между грабителем и Рогером. Возможно, «вклинилась» не совсем верное слово, но так это называл папа Ру. Он тоже имел проблемы с границами. Юлия говорила, что если эти двое откроют карту, то увидят там только безбрежный океан. А ведь именно папа научил Ру всему, и хорошему, и плохому.

Грабитель бросил на Ру косой взгляд, а Рогер с раздражением глянул на нее с другого конца банкетки: обоим пришлось наполовину с нее сползти.

– Хотите лайм? – бодрым голосом предложила Ру.

Грабитель и Рогер покачали головой. Ру виновато посмотрела на Рогера.

– Сорри, – сказала она, – зря моя жена назвала вас пээмэсным мужиком.

– Как она меня назвала?

– Вы не слышали? Ладно, тогда проехали.

– Что значит ПМС?!

– Не принимайте близко к сердцу, у Юлии изощренные ругательства, люди их не всегда понимают, хотя сразу ясно, что она хочет сказать что-то злобное. По части оскорблений у нее просто талант. Кроме того, я уверена, что вы с Анной-Леной далеки от мысли о разводе.

Рогер выпучил глаза:

– Кто сказал про развод?

Ру поперхнулась лаймовой кожурой. Где-то в глубине той части ее мозга, которая отвечает за логику и рациональное поведение, проскочили тысячи крошечных нервных импульсов с воплем: «Сейчас же замолчи!» Но Ру с удивлением услышала собственные слова:

– Что вы, никто и не говорит о разводе! Лично я уверена, что у вас все наладится. А если и не наладится, это так романтично – развестись в пожилом возрасте. Я всегда так радуюсь, когда пенсионеры верят, что могут влюбиться и начать новую жизнь.

Рогер сложил руки на груди и процедил сквозь зубы:

– Спасибо за оптимизм. Просто цитата из книги по аутотренингу – только наоборот.

Нервные импульсы Ру достигли ее языка.

– Сорри, – сглотнув, пробормотала она. – Что-то я разболталась. Юлия считает, что я слишком много говорю. Она считает, я настолько позитивная, что ввожу всех в депрессию. У меня стакан всегда наполовину полон, и этого вполне достаточно, чтобы там утонуть, и…

– С чего она это взяла, – фыркнул Рогер.

– Точнее, она это раньше говорила, – расстроенным голосом добавила Ру, – что я слишком позитивная. С тех пор как она забеременела, мы стали такими серьезными, ведь мы теперь родители и должны типа соответствовать. Иногда я чувствую, что не готова взять на себя ответственность, как когда мой телефон требует обновления, а я кричу: «Хватит на меня давить!» На ребенка так кричать нельзя. А ребенку постоянно нужны обновления, он ведь может нечаянно себя угробить, когда переходит улицу в неположенном месте или грызет орех! За сегодняшний день я потеряла телефон трижды, даже не знаю, готова ли я к испытаниям.

Грабитель сочувственно кивнул:

– На каком она месяце?

Ру просияла:

– Может родить в любой момент!

Рогер нервически моргнул и с не меньшим сочувствием произнес:

– Если вы не хотите покупать эту квартиру, то я вам советую не рисковать – не позволяйте ей рожать ребенка здесь, иначе в ней проснется сентиментальность в отношении этой квартиры. И тогда цена за квадратный метр скандально повысится.

Ру, видимо, следовало бы разозлиться, но на лице ее отобразилось страдание.

– Я подумаю.

Грабитель на другом конце банкетки вздохнул и мрачно заметил:

– Возможно, мой сегодняшний поступок – доброе дело? Захват заложников наверняка снизит цену за квадратный метр.

Рогер фыркнул:

– Как бы не так. Эта проклятая риелторша добавит в объявление: «Квартира, известная по телерепортажам», и цена подскочит.

– Простите, – промямлил грабитель.

Ру прислонилась к стене и дожевала лайм вместе с кожурой и всем остальным. Грабитель посмотрел на нее с восхищением.

– Первый раз вижу, чтобы кто-то ел лайм целиком. Вкусно?

– Не-а.

– Полезно для профилактики цинги. В прежние времена матросы ели их в мореплаваниях, – сообщил Рогер.

– Вы бывший матрос? – поинтересовалась Ру.

– Нет, но я много смотрел телевизор, – ответил Рогер.

Ру задумчиво кивнула, ожидая, что кто-нибудь ее о чем-нибудь спросит, а когда этого не произошло, сообщила:

– Если честно, я эту квартиру покупать не хочу. Пока мой папа ее не посмотрит и не одобрит. Он всегда сначала смотрит на то, что я покупаю, и говорит свое мнение. Мой папа во всем разбирается.

– И когда он придет? – подозрительно спросил Рогер. Он достал простой карандаш и блокнот с надписью «ИКЕА» и стал корябать там расчеты предположительной стоимости квадратного метра. Он сделал таблицу, в которой перечислялись факторы риска, способные повысить стоимость: роды, убийство (если об этом расскажут в новостях по телевизору), стокгольмцы. В другом столбце перечислялись факторы, способные снизить цену: влажность, плесень, необходимость ремонта.

– Он не придет, – ответила Ру и, набрав в легкие воздуха, продолжила: – Он болен. Старческая деменция. Лежит в пансионате для пожилых. Ненавижу это слово – что он лежит там, а не живет. Он терпеть не мог этот пансионат, там все сломано – краны текут, вентиляция гудит, оконные петли разболтаны, никто не может ничего починить. Папа мог починить все, что угодно. У него на все был ответ. Я даже упаковку яиц не могла без него купить – звонила и спрашивала.

– Это очень грустно, – посочувствовал грабитель.

– Спасибо, – прошептала Ру. – Все в порядке. Папа говорил, что яйца хранятся гораздо дольше, чем мы думаем.

Рогер внес в свою таблицу пункт «старческая деменция» и расстроился, поняв, что это не принесло ему радости. Конкуренты больше не играли никакой роли, когда рядом не было Анны-Лены. Он спрятал блокнот с карандашом в карман и пробормотал:

– Это правда. Все это происки политиков, которые хотят, чтобы мы поскорее съедали яйца.

Он узнал об этом из документального фильма, который показывали сразу после фильма про акул. Рогер не особо интересовался яйцами, но иногда засиживался допоздна, потому что Анна-Лена засыпала у него на плече и он не хотел ее беспокоить.

Ру потерла пальцы друг о друга – ее чувства были сосредоточены в кончиках пальцев – и сказала:

– А еще папе не нравятся пансионатские батареи. Знаете, современные, с датчиками, которые регулируют температуру в доме в соответствии с уличной. Человек должен сам решать, сколько градусов у него дома.

– Пфф! – фыркнул Рогер, тоже считавший, что имеет право решать, какая температура будет у него дома.

Ру слегка улыбнулась.

– Но папа любил Юллан, очень любил. Он так гордился, когда мы поженились. Папа говорил, что там, где Юллан, там порядок, – сообщила Ру, и вдруг брякнула: – Я буду плохим родителем.

– Да нет же, не будете, – утешал ее грабитель.

Но Ру не поддавалась:

– Буду. Я ничего не знаю о детях. Однажды я сидела с сыном моей двоюродной сестры. Он не хотел есть и все время жаловался, что у него что-то болит. Ну, я ему и сказала, что болит, потому что у него растут крылышки, поскольку дети, которые не хотят есть, превращаются в бабочек.

– Как мило, – улыбнулся грабитель.

– А потом выяснилось, что у него острый аппендицит, – добавила Ру.

– Ой, – перестал улыбаться грабитель.

– Говорю же, я ничего не умею! Мой папа умрет, и мне придется стать взрослой, и я хочу быть таким родителем, каким был он. А ведь я не успела его ни о чем расспросить. Когда ты родитель, надо столько всего знать, с первых дней, когда ребенок появился на свет. Юллан говорит, я должна уметь принимать решения, а я даже не знаю… я не могу даже яйца купить. Я не справлюсь. Юллан считает, я нарочно нахожу недостатки во всех квартирах, потому что боюсь… не знаю чего. Просто потому что боюсь.

Привалившись к стене, Рогер ковырял под ногтем кончиком икейского карандаша. Он прекрасно понимал, чего боится Ру: если ты покупаешь квартиру без малейших изъянов, а жизнь все равно не складывается, значит, виноват ты сам. За последние годы Рогер успел это уяснить, просто не мог сказать вслух, потому что был невероятно зол. Будешь тут злиться, когда старость отнимает у тебя такие вещи, как способность, например, делать то, что ты всегда умел, и даже способность внушить тому, кого любишь, что ты еще умеешь это делать. Анна-Лена насквозь его видела, теперь он это понял, она видела, что он ничего не в состоянии ей предложить. Их брак держался усилиями проклятого Кролика, который прятался в туалете; квартирой больше, квартирой меньше, это не играло никакой роли. Рогер ковырял ноготь карандашом, пока грифель не сломался, а затем, кашлянув, преподнес Ру лучший подарок, который мог прийти ему в голову:

– Ты и твоя жена должны купить эту квартиру. С ней все в порядке. Немного подремонтируете, и все. Никакой влажности и плесени здесь нет, кухня и ванная в отличном состоянии, финансы управляющей компании тоже на высоте. Несколько плинтусов отошло, но их можно прибить на место.

– Я не умею чинить плинтусы, – прошептала Ру.

Рогер долго молчал, а потом, не глядя на Ру, произнес самые трудные слова, какие только способен сказать пожилой человек молодому:

– У тебя все получится.

Глава 40

На кухне в полицейском участке Джим заварил кофе, но выпить не успел, потому что со своего допроса прибежал Джек и закричал:

– Мы должны вернуться в квартиру! Я знаю, где прячется грабитель! В стене!

Джим понятия не имел, что это значит, но сделал, как сказал Джек. Они вышли из участка, сели в машину и, исполненные надежды, вернулись на место преступления, полагая, что, как только они войдут в квартиру, все встанет на свои места, – они просто пропустили некий очевидный факт, который даст им ответы на все вопросы, прежде чем на место прибудут стокгольмцы и попытаются присвоить всю славу себе.

Отчасти они, конечно, будут правы. Джек и Джим явно что-то упустили.

На лестничной клетке нес вахту молоденький полицейский, который охранял квартиру от журналистов и любопытных зевак. Джек и Джим его, разумеется, знали, городок у них небольшой. У полицейских применительно к младшим коллегам есть такая шутка: «холостой патрон в обойме». Так вот, стоявший у двери полицейский был не то что холостым патроном, он был даже не в обойме. Он даже не заметил, когда мимо него, недовольно переглянувшись, прошли Джим и Джек.

– Будь моя воля, я бы никогда его не поставил стеречь место преступления, – проворчал Джек.

– Я бы ему не доверил сторожить мое пиво, пока я в сортире, – проворчал в ответ Джим так, что осталось неясным, какое из поручений он считает более серьезным. Но за день до Нового года и выбирать в участке было не из кого.

Полицейские разделились. Джек простукивал стены сперва костяшками пальцев, затем светил фонариком; Джим делал вид, что у него тоже есть свои планы и идеи, так что даже приподнял диван, чтобы посмотреть, не спрятался ли, случайно, кто-нибудь под ним. На чем все идеи и планы Джима и закончились. На столике у дивана стояли коробки из-под пиццы, и Джим приподнял крышку, чтобы посмотреть, не осталось ли там кусочка. При виде этого Джек выпучил глаза и раздул ноздри:

– Папа, ты что, хочешь доесть эту пиццу? Она же простояла здесь целый день!

Джим обиженно закрыл крышку.

– Пицца не портится.

– Если ты навозная муха с помойки, тогда – да, – пробормотал Джек и вернулся к простукиванию. Он стучал по всем стенам, то тихонько, то во всю силу, сначала с надеждой, потом с отчаянием, руки прощупывали обои, как будто искали потерянный в море ключ. Внешняя уверенность пошла трещинами, наружу рвались сдерживаемые весь день усталость и отчаяние.

– Нет. Черт побери. Я ошибся. Никого здесь нет.

Он стоял перед стеной, которую указал на плане Рогер, но никакой двойной перегородки там не было. Если грабитель находился внутри, значит, кто-то должен был проделать в стене отверстие, а затем заделать обратно, а стена при этом была идеально зашпаклевана и покрашена. Вряд ли у заложников было время привести все в порядок. Джек выдал энергичную комбинацию из наименований половых органов и названий домашних животных. Когда он прислонился к стене, в спине что-то хрустнуло. Джим заметил, как неудача изменила черты сына, как голова ушла в плечи, а те поникли, и спросил, исполненный отцовского сострадания:

– А что насчет гардеробной?

– Она слишком маленькая, – отрезал Джек.

– Это только на чертеже. Если верить словам Эстель, там настоящая хобби-комната…

– Что?

– Она так сказала. Разве я не записал это в расшифровке допроса?

– Почему ты раньше мне не говорил? – простонал Джек, направляясь к гардеробной.

– Я не думал, что это важно, – попытался оправдаться Джим.

Сунувшись в гардеробную в поисках выключателя, Джек ударился о вешалку лбом, ровно тем его местом, где уже была шишка. Было так больно, что он со всей дури врезал по вешалке кулаком. Теперь болел и кулак. И все-таки Джим оказался прав: гардероб был больше, чем на плане квартиры.

Глава 41

В гардеробную постучали.

Тук-тук-тук.

– Войдите! – крикнула Анна-Лена в надежде, что это Рогер, но ее ждало разочарование.

– Можно? – робко спросила Юлия.

– Зачем? – отвернувшись, спросила Анна-Лена, почувствовав, что плач – дело куда более интимное, чем отправление естественных потребностей в туалете.

Юлия пожала плечами:

– Устала я от них. Похоже, вы тоже. Значит, у нас есть что-то общее.

Анна-Лена подумала, что за долгое время у нее не было ничего общего ни с кем, кроме Рогера, и что со стороны Юлии это очень мило. И молча кивнула, высунувшись из плотного ряда вешалок с допотопными костюмами.

– Извините, что я плачу. Я знаю, что не права, – прошептала она.

Юлия оглянулась в поисках подходящего места, куда можно сесть, достала из глубины гардеробной стремянку, расставила ее и уселась на нижнюю ступеньку.

– Когда моя мама узнала, что я беременна, она первым делом сказала мне: «Теперь тебе надо научиться плакать в гардеробе, а то дети будут пугаться».

Анна-Лена вытерла слезы и высунулась из-за костюмов:

– Это было первым, что сказала ваша мама?

– Я была сложным ребенком, поэтому у мамы сформировалось специфическое чувство юмора, – улыбнулась Юлия.

Анна-Лена слегка улыбнулась. Дружелюбно кивнула в сторону живота:

– Как себя чувствуете? Я имею в виду вы и… малыш.

– Спасибо, ничего. Писаю тридцать пять раз на дню и ненавижу компрессионные чулки. Начинаю думать, что террористы, которые подкладывают бомбы в общественный транспорт, на самом деле беременны и по-настоящему чувствуют, как пахнет в автобусах. Там все пукают! Понимаете, я чувствую, что мужик рядом со мной сегодня наелся салями! Хотя вообще-то у нас с малюткой все хорошо, спасибо.

– Ужасно в таком состоянии попасть в заложники, – посочувствовала Анна-Лена.

– Да ладно, вам тоже несладко. У меня просто двойная ноша.

– Боитесь грабителя?

Юлия спокойно покачала головой:

– Не особо. Честно говоря, я думаю, пистолет ненастоящий.

– Я тоже так думаю, – кивнула Анна-Лена, хотя не имела на этот счет ни малейшего понятия.

– Полиция может спасти нас в любую минуту, главное – соблюдать спокойствие, – пообещала Юлия.

– Будем надеяться, – кивнула Анна-Лена.

– Похоже, грабитель напуган больше, чем мы.

– Тут вы правы.

– Вы сами-то как себя чувствуете?

– Я… даже не знаю. Я очень обидела Рогера.

– Да ладно, что-то мне подсказывает, что за столько лет вам пришлось ради него такого дерьма нахлебаться, так что теперь вы квиты.

– Вы его просто не знаете. Сразу не скажешь, но он очень ранимый. Просто принципиальный.

– Ранимый и принципиальный, знаем мы таких, – кивнула Юлия и подумала о том, что это отличная характеристика всех мужиков в мировой истории, которые начинали войны.

– Однажды в гараже молодой человек с черной бородой попросил Рогера уступить ему парковочное место. Прежде чем уступить, Рогер прождал двадцать минут. Из принципа!

– Миленько, – сказала Юлия.

– Вы его не знаете, – продолжала настаивать Анна-Лена с мокрым от слез лицом.

– При всем моем уважении: если он у вас такой чувствительный, то в гардеробной сейчас плакал бы он, а не вы.

– Он ранимый… внутри. Вот только не понимаю, как… он увидел Леннарта и сразу подумал, что у нас с ним был… роман. Как он мог обо мне такое подумать?

Юлия попыталась усесться поудобнее на стремянке и посмотрела на свое отражение в металлической стенке. Н-да, так себе.

– Если он подумал, что вы ему изменяли, то это его проблема, а не ваша.

Анна-Лена изо всех сил прижала ладони к коленям, чтобы пальцы не дрожали. И перестала моргать.

– Вы его не знаете.

Подбородок Анны-Лены двигался туда-сюда.

– Он прождал двадцать минут, из принципа. Утром мы по телевизору видели одного мужчину, политика, который сказал, что нам пора перестать помогать мигрантам. Они сюда понаехали и думают, будто все им положено бесплатно, а общество так не может. Он очень ругался и сказал, что все они одинаковые, эти мигранты. И Рогер проголосовал за партию, в которой состоит этот политик. У Рогера свой взгляд на экономику, нефтяные ресурсы и всякое такое, и ему не нравится, что стокгольмцы за всех решают, как люди будут жить в других городах. Рогер может быть очень ранимым. Иногда он бывает немного бестактным, что есть, то есть, но он очень принципиальный. Никто не может упрекнуть его в отсутствии принципов. Так вот, на следующий день после этой передачи мы были в торговом центре – как раз накануне Рождества, гараж был переполнен, и машины выстроились в длинную очередь. Очень длинную. И вот этот молодой человек с черной бородой увидел, как мы идем к нашей машине, опустил стекло и спросил, собираемся ли мы уезжать и может ли он занять наше место.

На этих словах Юлия встала, направляясь к выходу.

– Знаете что, Анна-Лена? Я не уверена, что хочу услышать конец этой истории…

Анна-Лена понимающе кивнула. Для нее было не в новинку, что мало кто хочет слушать ее истории. Но она так привыкла выражать свои мысли вслух, что все равно закончила свой рассказ:

– Очередь была такой длинной, что тот мужчина подъехал к нашей части гаража только через двадцать минут. Рогер отказывался двигаться с места, пока не подошла его очередь. На заднем сиденье у того мужчины сидело двое детей – я не видела, но Рогер заметил. Когда мы уехали, я сказала Рогеру, что горжусь им, а он ответил, что это вовсе не значит, что он изменил свое мнение об экономике, нефтяных ресурсах или стокгольмцах. А потом добавил, что в глазах мужчины с бородой Рогер выглядел так же, как тот политик из телевизора – они были примерно одного возраста, с волосами похожего цвета, говорили на одном диалекте и все такое. И Рогер не хотел бы, чтобы бородатый мужчина подумал, будто мы все одинаковые.

Анна-Лена высморкалась в рукав висевшего рядом пиджака. Как бы ей хотелось, чтобы это был пиджак Рогера!

Надо сказать, что все оставшееся время Юлия пыталась встать с лестницы, а этот маневр занял немало времени – примерно столько же, сколько последующая попытка снова принять сидячее положение. Когда она наконец открыла рот, чтобы что-то сказать, оттуда раздался кашель, перешедший в смех.

– Это самая прекрасная и сумасшедшая история, давно такого не слышала!

Анна-Лена смущенно подвигала кончиком носа.

– Мы с Рогером часто ругаемся из-за политики, у нас совершенно разные взгляды, но, понимаете… можно ведь быть заодно, хоть мы и не согласны друг с другом. Многие считают, что Рогер хам, но он не всегда хам в их понимании этого слова.

– Я и Ру тоже голосуем за разные партии, – согласилась Юлия.

Она хотела прибавить, что, когда речь заходит о политике, Ру занимает позицию чокнутого хиппи, а такое обнаруживается иной раз, уже когда отношения зашли чересчур далеко. Так что приходится любить несмотря на.

Анна-Лена вытерла рукавом пиджака все лицо.

– Напрасно я действовала у Рогера за спиной! Он столького добился на работе, он должен был стать начальником, но ему так и не представился шанс. И с этими квартирами он всегда так расстраивался, что… не может выиграть. Мне так хотелось, чтобы он чувствовал себя победителем. Вот я и позвонила этому «Леннарту-Без-Границ» и сказала себе, что попробую один разочек, но… с каждой новой квартирой это становилось все проще. Я говорила себе, что это только ради Рогера, но я делала это для себя. Я обставила много квартир так, чтобы люди чувствовали себя в них как дома, чтобы человек, переступивший порог, подумал: «О, я хочу здесь жить!» Мне хотелось, чтобы когда-нибудь таким человеком стала я. Человеком, у которого есть дом. У нас с Рогером давно не было постоянного жилья. Мы только и делали, что переезжали с места на место.

– Сколько лет вы вместе?

– С тех пор, как мне исполнилось девятнадцать.

Юлия долго обдумывала свой вопрос, прежде чем произнести его вслух:

– Неужели такое возможно?

Анна-Лена ответила не задумываясь:

– Пока вы любите, вы не можешь жить друг без друга. А как только любовь ослабевает… чуточку… то можно немного пожить отдельно.

Пару минут Юлия молчала. Ее мама всю жизнь прожила одна, а родители Ру были женаты сорок лет. Как бы Юлия ни любила Ру, она всегда приходила в ужас от этой мысли. Сорок лет. Как можно любить друг друга так долго? Махнув рукой на дверь гардеробной, Юлия улыбнулась Анне-Лене:

– Моя жена доводит меня до ручки. Она хочет делать вино и хранить сыр в гардеробной.

Анна-Лена выглянула между двумя парами брюк одинаковой расцветки и ответила так, будто раскрыла страшную тайну:

– Рогер иногда тоже доводит меня до ручки. Он использует фен… как бы сказать… он дует им себе под полотенце. Понимаете, фен не для этого. Мне хочется наорать на него.

Юлия вздрогнула.

– Надо же! Ру делает то же самое. Это так гадко, что мне блевать хочется.

Анна-Лена прикусила губу:

– Признаться, я никогда бы не подумала, что у вас те же проблемы. Я всегда думала, что проще было бы жить с… женщиной.

Юлия громко захохотала.

– Люди влюбляются не в мужчин и женщин, а в идиотов!

Анна-Лена тоже засмеялась – громче, чем обычно. Они посмотрели друг на друга – Анна-Лена была вдвое старше Юлии, но у них оказалось что-то общее. Они замужем за идиотами, которые не видят разницы между волосами на голове и снизу. Анна-Лена улыбнулась животу Юлии:

– Когда у вас срок?

– Да я – хоть сейчас! Слыхал, ксеноморфик? – ответила Юлия, обращаясь одновременно к Анне-Лене и личинке чужого у себя в животе.

Судя по всему, Анна-Лена ничего не слыхала о расе чужих, но, закрыв глаза, она сказала:

– У нас есть сын и дочь. Ваши ровесники. Но своих детей они не хотят. Рогер из-за этого очень переживает. По нему не скажешь, но он был бы прекрасным дедушкой, если бы ему дали шанс.

– Ну, время-то у них еще есть, – сказала Юлия, главным образом потому, что это были ее ровесники, и ей не хотелось думать, будто она настолько старая, что окажется старородящей.

Анна-Лена печально покачала головой:

– Нет. Это их выбор. Ну что ж, теперь так многие делают, другие времена на дворе. Дочь говорит, что планета и так перенаселена, она боится глобального потепления. Как будто мало других вещей, которых надо бояться. Зачем выдумывать новые?

– Поэтому она не хочет детей?

– Да. Так она говорит. Может, я неправильно ее поняла. Наверное, так и есть. Может, для окружающей среды не помешало бы немного сократить население. Мне просто хочется, чтобы Рогер опять почувствовал себя нужным.

Юлия не увидела тут логики:

– И что, внуки дадут ему это почувствовать?

Анна-Лена слегка улыбнулась.

– Вы когда-нибудь держали за руку трехлетнего ребенка по пути из детского сада?

– Нет.

– Никогда в жизни вы не почувствуете отчетливей, что вы кому-то нужны.

Они сидели молча, дрожа от непонятно откуда взявшегося сквозняка.

Глава 42

Эстель бесшумно появилась в прихожей – ее старое тело в последние годы стало таким легким, что из нее получился бы прекрасный охотник, если бы она, конечно, помалкивала. Она обвела по очереди ласковым взглядом грабителя, Рогера и Ру, а когда никто из них ее не заметил, прокашлялась и, извиняясь, спросила:

– Позвольте узнать, может быть, кто-то проголодался? В морозилке есть еда, я могла бы что-то состряпать. Точнее, я думаю, что там должна быть еда. На кухне. Обычно на кухне люди хранят еду.

Эстель не знала другого способа показать людям свою заботу – она спрашивала, хотят ли они есть. Грабитель посмотрел на нее удрученно, но с благодарностью:

– Спасибо, перекусить сейчас не помешало бы, но не хочется вас напрягать.

Ру возбужденно кивнула – она была так голодна, что смогла съесть лайм с кожурой:

– Давайте закажем пиццу?

Эта мысль ее так взбудоражила, что она нечаянно задела локтем Рогера, погруженного в свои мысли. Он поднял глаза:

– Что?

– Пицца! – повторила Ру.

– Пицца? Сейчас? – фыркнул Рогер, глядя на часы.

В свою очередь, грабителя посетило новое соображение. Вздохнув, он сокрушенно добавил:

– Ничего не получится. У меня нет денег, чтобы заплатить за пиццу. Я даже заложников не могу взять, чтобы они не померли с голоду…

Сложив руки на груди, Рогер посмотрел на грабителя. Впервые без осуждения – скорее с любопытством.

– Могу я спросить, какой у вас план? Как вы собираетесь отсюда выбраться?

Грабитель скорбно моргнул и сообщил прямым текстом:

– Не знаю. Я так далеко не загадываю. Я просто пытаюсь… мне нужны были деньги, заплатить за квартиру. Я сейчас развожусь, и если у меня не будет крыши над головой, то они отнимут детей. Моих девочек. Да ну это долгая история, не буду вас грузить… простите. Я понимаю, мне лучше сдаться!

– Если вы сдадитесь, то полиция вас убьет, как только вы выйдете на улицу, – сказала Ру упавшим голосом.

– Скажешь тоже! – вступилась Эстель.

– Это правда. Вы опасный вооруженный преступник, они сразу выстрелят, – сообщил Рогер.

Из отверстий для глаз в балаклаве смотрели два мокрых от слез глаза.

– Это игрушечный пистолет.

– Да, не похож на настоящий, – подтвердил Рогер, исходя из своих катастрофически скудных познаний в данном вопросе.

– Я идиот, – прошептал грабитель. – Настоящий идиот и лузер. У меня нет никакого плана. Если хотят – пусть стреляют. Все равно у меня ничего толком не получается.

Грабитель встал и, набравшись решимости, двинулся к входной двери.

Ру преградила ему дорогу. Отчасти потому, что грабитель заговорил о детях, отчасти потому, что в данный период своей жизни Ру очень симпатизировала тем, кто совершает ошибки. (Кроме того, Ру очень, очень, очень хотелось пиццы.) Она крикнула:

– Алё! После всего, что было, вы просто сдадитесь? Можем мы хотя бы заказать пиццу? Я видела в кино, что полиция всегда присылает заложникам пиццу. Бесплатно!

Эстель сложила руки на животе.

– Ничего не имею против пиццы. Как думаете, они подадут к ней такие вкусненькие салатики?

– Бесплатно? – буркнул Рогер, не поднимая глаз. – Вы серьезно?

– Серьезно, как камни в почках, – заверила его Ру. – В кино заложникам всегда присылают пиццу! Нам бы только установить контакт с полицией, а за ними дело не станет!

Рогер долго сидел, уставившись в пол. Затем искоса посмотрел на гардеробную в другом конце квартиры, ища поддержки у жены. Складки у него под глазами подергивались. Затем он словно принял решение, потому что, по его опыту, ничего лучшего в голову после долгих раздумий не придет. Рогер хлопнул себя по коленям и встал. Он решил взять инициативу в свои руки. От этого по телу пошли теплые волны.

– Ладно! Я закажу пиццу!

Он промаршировал к балкону. Эстель тотчас юркнула на кухню, чтобы достать тарелки. Ру направилась к гардеробной, чтобы спросить, какую пиццу хочет Юлия. Грабитель с пистолетом в руке остался в прихожей один и пробормотал:

– Никудышные заложники. Хуже не придумаешь.

Глава 43

Джек и Джим перевернули всю гардеробную, но следов грабителя не нашли. Стоящий в углу сундук оказался пуст, если не считать множества винных бутылок разной степени опорожненности – это каким нужно быть алкашом, чтобы прятать бутылки в гардеробной? Полицейские перерыли всю одежду – мужские костюмы и дамские платья, сшитые, судя по всему, еще до изобретения цветного телевизора. И не нашли ничего. В процессе поисков Джим так запарился, что не почувствовал, как в гардеробной холодно. А Джек остановился и стал принюхиваться, как лабрадор в ночном клубе.

– Пахнет сигаретным дымом, – констатировал он, потирая шишку на лбу.

– Наверное, кто-то из покупателей тайком курил в гардеробной, – предположил Джим, – что при подобных обстоятельствах неудивительно.

– Да, но тогда бы запах был сильнее. В квартире больше нигде не пахнет. Такое впечатление, что здесь… проветривали.

– Как можно проветривать гардеробную?

Джек не ответил. Он переходил с места на место, пытаясь понять, откуда дует. Вдруг он наткнулся на перевернутую металлическую стремянку, валявшуюся на полу. Джек отодвинул одежду, вскарабкался на лестницу и стал прощупывать потолок, пока тот не подался.

– Похоже, здесь старый вентиляционный люк!

Джим не успел ответить, как Джек просунул в люк голову. Пользуясь случаем, Джим потряс бутылку, стоявшую в сундуке, и сделал глоток. Вино ведь тоже не портится.

Джек крикнул сверху:

– Здесь есть узкий лаз над потолком. Думаю, дует с чердака.

– Что-что? Там можно куда-то пролезть?

– Черт его знает, здесь очень тесно, но кто-то маленький может… погоди…

– Ты что-то нашел?

– Я пытаюсь посветить, чтобы понять, куда ведет этот ход, но здесь что-то лежит. Что-то… мягкое.

– Мягкое? – обеспокоенно переспросил Джим и сразу подумал обо всех тех несчастных мертвых животных, которых Джек мог обнаружить в вентиляционном отверстии. Животных Джек не любил даже живых.

Джек выругался, вытащил что-то и бросил вниз. Это была кроличья голова.

Глава 44

Рогер перегнулся через балконные перила, набрал воздуха и крикнул:

– Нам нужна еда!

– Беда? Кто-то ранен? – крикнул стоявший внизу полицейский. Его звали Джим, и у него был не самый хороший слух, к тому же он на своем веку не часто участвовал в операциях по освобождению заложников. А строго говоря, не участвовал вообще.

– Нет! Мы проголодались! – крикнул Рогер.

– Вы облажались? – переспросил полицейский.

Рядом с ним стоял полицейский помоложе. Он пытался заткнуть пожилого, чтобы разобрать, что именно кричит Рогер, но тот его не слушал.

– Нет! ПИЦЦА! НАМ НУЖНА ПИЦЦА! – но поскольку в каждой ноздре у него было по ватному тампону, говорил он невнятно.

– ПТИЦА? РАНЕНА ПТИЦА? – орал пожилой полицейский.

– ВЫ МЕНЯ НЕ СЛЫШИТЕ!

– НЕ ДЫШИТЕ?

– Помолчи, папа, я не слышу, что он гово… – заорал молодой полицейский, но Рогер к тому моменту уже вернулся обратно в квартиру злой как черт – в последний раз из него сыпалось столько ругательств, когда какие-то проклятые лоббисты поменяли название его любимых сладостей[2], поскольку оно оскорбляло одну из групп населения. Рогер вышел с балкона, размахивая блокнотом и икеевским карандашом.

– Надо составить список того, что нам нужно, и бросить вниз, – сообщил он. – Кто какую пиццу хочет? Начнем с тебя! – Рогер ткнул пальцем в грабителя.

– Я? Мне все равно. Любая годится, – пискнул грабитель.

– Что, кончился порох в пороховницах? Хоть раз в жизни примите решение! Иначе все перестанут вас уважать! – гаркнула сидящая на диване Зара (прежде чем сесть, она принесла из ванной полотенце и подстелила себе под зад – черт его знает, что за представители среднего класса сидели здесь до нее, небось эти, с татуировками, или еще кто вроде того).

– Я не могу ничего решать, – сказал грабитель, и не соврал; это были первые искренние слова, произнесенные им за весь день. Дети мечтают вырасти, стать взрослыми и самим все решать, а когда вырастают, то понимают, что это и есть худшее во взрослой жизни. Надо все время взвешивать и принимать решения: за какую партию голосовать, какие выбрать обои, какая сексуальная ориентация и какой йогурт лучше отражает твою индивидуальность. Ты все время кого-то выбираешь, а кто-то выбирает тебя, каждую секунду. В разводе это самое худшее, думал грабитель, – ты сделал выбор, и тут оказывается, что надо делать его заново. У нас ведь уже есть обои, сервиз и почти новая балконная мебель, но тут выясняется, что пора отдавать детей в бассейн. Мы живем вместе, неужели этого недостаточно? Грабитель, казалось, достиг той отметки в жизни, когда наконец можно… расслабиться. Ты не готов к тому, что тебя вышвырнут в чисто поле и придется все решать заново. Грабитель попытался разобраться со всеми этими мыслями, но Зара не позволила:

– Вы должны выставить требования!

– Она права, – подтвердил Рогер. – Иначе полиция начнет нервничать и будет стрелять. Я видел документальный фильм о захвате заложников. Вам надо сказать, что вы хотите, и начать переговоры.

Грабитель ответил печально и искренне:

– Я хочу домой, к моим детям.

Рогер призадумался. Затем сказал:

– Ладно, закажу вам «Капричозу», ее все любят. Следующий! Вам что заказать?

Он посмотрел на Зару. Та была в шоке:

– Мне? Я не ем пиццу, голубчик.

В ресторане Зара всегда заказывала мидий, подчеркивая, что те должны подаваться в ракушках, чтобы она могла быть уверена: на кухне никто не дотрагивался до их содержимого. Если в ресторане не было мидий, Зара заказывала яйца, сваренные вкрутую. Ад ей представлялся как шведский стол, который обчихал тот, кто стоял перед ней в очереди.

– Пиццу будут все! Это бесплатно! – объяснил Рогер и высморкался.

Зара поморщилась:

– Люди едят пиццу руками. Теми же руками, какими делают ремонт.

Но Рогер не сдавался. Он перевел взгляд на ее сумку, сапоги и часы на браслете и что-то накорябал в своем блокноте.

– Я пишу, что вы будете самую дорогую пиццу, договорились? Возможно, у них есть пицца с трюфелями, посыпкой из чистого золота и черепашками, занесенными в Красную книгу. Бывают же какие-нибудь ВИП-маринары. Следующий!

Необходимость быстро принять решение застала Эстель врасплох, и она прокудахтала:

– Такую же, как Заре.

Рогер посмотрел на нее и записал в блокноте: «Капричоза».

Когда дошла очередь до Ру, выражение лица у нее сделалось таким, которому способна умиляться лишь мать или производитель дефибрилляторов.

– Кебаб-пицца с чесночным соусом! С двойным соусом. И двойным кебабом. Желательно пригоревшую. Погодите, я спрошу, что будет Юллан.

Ру постучала в гардеробную.

– Что еще? – крикнула Юлия.

– Мы заказываем пиццу!

– МНЕ ГАВАЙСКУЮ БЕЗ АНАНАСОВ И ВЕТЧИНЫ, НО С БАНАНАМИ И АРАХИСОМ! И СКАЖИ, ЧТОБЫ ДОЛГО В ПЕЧИ НЕ ДЕРЖАЛИ!

Ру вздохнула так глубоко, что в позвоночнике что-то хрустнуло. Подошла поближе к двери.

– Милая, ну почему ты хоть раз в жизни не можешь заказать нормальную пиццу, которая есть в меню? Обычную чертову пиццу. Почему я вечно должна звонить в доставку и инструктировать их – примерно как помогать слепому посадить самолет?

– И двойной сыр, если он у них качественный! Спроси, что у них за сыр!

– Почему ты не можешь, как все нормальные люди, заказать обычную пиццу?!

Возможно, Юлия не услышала эти слова, а может, не придала им значения, но из гардеробной послышалось:

– И маслины! Только не перепутай с оливками!

– Но это уже не гавайская пицца, – пробормотала Ру себе под нос.

– НЕТ, КОНЕЧНО!

Рогер строчил в блокноте, стараясь ничего не упустить. Затем дверь в гардеробную приоткрылась, оттуда выглянула Юлия и сообщила с неожиданной любезностью:

– Анна-Лена будет такую же, как и вы, Рогер.

Рогер медленно кивнул своему блокноту. Ему пришлось выйти на кухню и вырвать из блокнота листок, потому что предыдущий был мокрый от слез. Когда он вернулся, Кролик поднял руку.

– А я хочу… – послышалось из головы.

– «Капричозу», – перебил его Рогер, сморгнув слезу, и взглядом дал Кролику понять, что сейчас неподходящий момент объявлять о том, что ты вегетарианец или что-то в этом духе. Кролик смиренно кивнул и пробормотал:

– Нет проблем, порядок, ветчину я могу выковырять.

Рогер оглянулся вокруг в поисках чего-нибудь тяжелого, что можно было бы завернуть в бумагу, и взгляд его упал на подходящий предмет. Стоявшие внизу полицейские услышали, как кто-то кричит с балкона. Джек поднял голову и получил по лбу лаймом.

На этом месте образовалась большая шишка. «Активное слушание» – еще и вот это.

Глава 45

Джеку удалось протиснуться в узкий лаз над гардеробной лишь наполовину, потом он застрял. Джим вскарабкался на стремянку и со всей силы потянул его за обе ноги, как крысу, которая забралась в бутылку, выпила газировку, а потом раздулась так, что не может протиснуться сквозь горлышко. Когда Джиму наконец удалось вытащить Джека, оба упали на пол: Джим с грохотом, а Джек с громким шлепком. Они были сполошь опутаны дамскими нарядами прошлого века, а рядом приземлилась кроличья голова, перевернувшись и возвратив из небытия комья пыли. Джек снова произвел вербальную ревизию известных ему анатомических частей деревенской фауны, затем поднялся и сообщил:

– Там есть узкий вентиляционный короб с выходом на другом конце. Наверное, дымом тянет оттуда. Но человеку там не протиснуться. Это факт.

Вид у Джима был крайне несчастный, главным образом потому, что несчастным выглядел Джек. Сын выскочил наружу, а отец остался внутри, чтобы дать ему спокойно выругаться в одиночестве. Когда Джим наконец вышел, то увидел Джека, в задумчивости стоящего напротив открытого камина.

– Думаешь, злоумышленник мог скрыться через дымоход? – спросил Джим.

– Думаешь, он рождественский гном? – ядовито переспросил Джек и тут же пожалел. – В камине зола, и она до сих пор теплая, кто-то недавно его разжигал.

Джек аккуратно разгреб золу карманным фонариком и увидел остатки балаклавы. Он поднес их к свету. Осмотрел лужу крови на полу, мебель вокруг и попытался сложить пазл.

Тем временем Джим, слонявшийся по квартире, оказался на кухне и открыл холодильник (вполне возможно, что слонялся он не бесцельно). Там он обнаружил прилагавшийся к пицце салат, переложенный в керамическую посуду и заботливо завернутый в пленку. Неужто заложники будут заниматься такими вещами? Да и кому вообще придет в голову перекладывать и заворачивать недоеденные салаты? Какой сумасшедший с ампутированными вкусовыми рецепторами решит, что завтра будет еще съедобно? Джим закрыл холодильник и вернулся в гостиную. Джек так и стоял у камина, опустив руки с остатками сгоревшей шапки.

– Не понимаю, как он мог уйти из квартиры, пап. Я уж и так, и сяк крутил – невозможно это, и все тут.

Джек выглядел таким несчастным и жалким, что отец решил подбодрить его и спросил:

– А кровь? Как грабитель мог потерять столько крови и при этом… – начал Джим, но внезапно из прихожей донесся голос. Он принадлежал полицейскому, дежурившему у двери.

– А это не его кровь, – печально произнес тот, ковыряя в зубах.

– В каком смысле? – спросил Джек.

– Шушшчнушулле, – ответил полицейский, засунув пальцы в рот, как будто кровь куда менее важна, чем застрявший где-то там фрагмент обеда. Наконец пальцы показались на свет вместе с кусочком кешью, а губы расплылись в довольной улыбке.

– Простите? – сказал Джим, теряя остатки терпения.

Довольный полицейский кивнул на засохшую кровь.

– Я говорю, это не настоящая кровь. Смотрите, как она сохнет. Настоящая кровь выглядит по-другому, – сказал он, рассматривая то, что осталось от ореха, как будто не мог решить – выбросить его или повесить на стенку в память об очередном личном достижении.

– Откуда вы знаете? – спросил Джим.

– Я подрабатываю волшебником. Вернее, подрабатываю-то я в полиции!

В этом месте, по прогнозам полицейского, Джек и Джим должны были засмеяться, но ожидания оказались завышеными. И пришлось, смущенно кашлянув, пояснить:

– Я иногда участвую в представлениях. Ну знаете, в домах престарелых и все такое. Иногда по сценарию я себя режу, и для этих случаев у меня есть реквизит – бутафорская кровь. Кстати, у меня неплохо выходит. Если у вас собой есть колода карт, я могу…

Джек был меньше всего похож на человека, у которого есть с собой колода карт. Он кивнул на кровь:

– Вы точно уверены, что это не кровь?

Полицейский уверенно кивнул.

Джек и Джим задумчиво кивнули друг другу. Каждый зажег свой фонарик, хотя в квартире горели люстры, и стал прочесывать квартиру сантиметр за сантиметром. Шаг за шагом. Они все осмотрели, но ничего не нашли. Рядом с коробками из-под пиццы на столе стояло блюдо с лаймами. Стаканы были аккуратно расставлены на салфетке. На полу было обведено место, где полиция нашла пистолет. Рядом с этим местом стоял маленький столик с маленькой лампой.

– Пап? Где был телефон, который мы передали преступнику? – вдруг спросил Джек.

– Лежал на этом столике.

– Тогда все ясно, – вздохнул Джек.

– Что ясно?

– Все это время мы ошибались.

Глава 46

ДОПРОС СВИДЕТЕЛЕЙ

Дата: 30 декабря

Имена свидетелей: Юллан и Ру

Джек: Поскольку вы являетесь свидетелями по очень серьезному делу, я настаиваю на том, чтобы допросить вас поодиночке.

Юллан: Это еще почему?

Джек: Таков порядок.

Юллан: Неужели в вас вселился тот же демон, что в мою мамочку? Что значит «таков порядок»?

Джек: Вы проходите свидетелем по делу о захвате заложников. Здесь есть свои правила.

Юллан: Вы что, кого-то из нас подозреваете?

Джек: Нет.

Юллан: Ну вот и хорошо. Тогда будете допрашивать нас вместе. Знаете почему?

Джек: Нет.

Юллан: А потому!

Джек: Господи, за что ты послал мне таких свидетелей, хуже не бывает.

Юллан: Вы что-то сказали?

Джек: Да так, ничего.

Юллан: Ну уж нет, я слышала, как вы что-то бормочете.

Джек: Не обращайте внимания. Вы победили, буду допрашивать вас вдвоем!

Ру: Дело в том, что Юллан боится, как бы я не ляпнула какую-нибудь глупость.

Юллан: Молчи, дорогая.

Ру: Вот видите?

Джек: Ради бога, перестаньте тараторить! Я же сказал «да»! Я буду допрашивать вас обеих одновременно – что вам еще надо!

Ру: Зачем так сердиться?

Джек: Я не сержусь!

Ру: Ладно.

Юллан: Ага, заметно.

Джек: Мне понадобятся ваши настоящие имена.

Ру: А это и есть наши настоящие имена.

Джек: Разве это не прозвища?

Юллан: Пожалуйста, допрашивайте нас, а не выясняйте имена. А то мне надо в туалет.

Джек: Да, да, конечно, это был слишком трудный вопрос.

Юллан: Хватит бурчать, давайте допрашивайте.

Джек: Да-да, конечно, вам виднее, я ведь всего лишь полицейский.

Юллан: Что?

Джек: Да так, ничего. Я должен выяснить, находились ли вы в квартире все время, пока грабитель удерживал заложников. Это так?

Ру: Что вы заладили – заложники, заложники. Зачем так жестко?

Юллан: Ру, дорогая, ну что ты, мы ведь и были заложниками. Нас ведь не случайно держали под прицелом.

Ру: Мы просто стали жертвами неудачного решения.

Юллан: Ты думаешь, кто-то споткнулся и угодил головой в балаклаву?

Джек: Вы не могли бы сосредоточиться на моем вопросе?

Юллан: На каком?

Джек: Вы все время находились в квартире?

Ру: Юллан довольно долго сидела в хобби-комнате.

Юллан: Это не хобби-комната!

Ру: Хорошо, в гардеробной! Не цепляйся к словам.

Юллан: Ты прекрасно знаешь, как это называется.

Джек: Значит, вы были в гардеробной? Как долго вы там пробыли?

Юллан: Что вы имеете в виду?

Джек: Что я имею в виду? Нет, я ничего не имею в виду.

Юллан: Нет уж, позвольте. Что вы хотели сказать?

Джек: Ничего. Я ни на что не намекал, просто сказал, что вы вышли из гардеробной, в самом прямом, физическом смысле.

Юллан: Да, мы все это время находились в квартире.

Ру: Ну почему ты все время язвишь?

Юллан: Возможно, во мне играют гормоны! Ты это хотела сказать, Ру?!

Ру: Вовсе нет, что ты. Или ладно, хотела, но не сказала, а это не считается.

Джек: Я понимаю, у вас был трудный день, но я просто пытаюсь понять, кто где находился в разные отрезки времени. Например, когда принесли пиццу.

Ру: Это важно?

Джек: Да, важно, потому что именно тогда мы видели злоумышленника последний раз.

Ру: Когда мы ели пиццу, я сидела в шезлонге.

Джек: Где?

Юллан: Точнее, на диване в прихожей. С краю. Типа банкетки.

Ру: Сколько раз тебе можно объяснять, что это не диван?! Как можно диван перепутать с шезлонгом?

Юллан: Ну, началось! Опять будем ссориться, как в тот раз из-за козетки? Вы знаете, что такое козетка?

Джек: Самка козла?

Юллан: Вот видишь, я тебе говорила!

Ру: При чем тут козлы!!

Юллан: Всем известно, что это такая кушетка!

Джек: Впервые слышу.

Юллан: Как и все нормальные люди.

Ру: Серьезно? Вы выросли в джунглях? Козетка – это от французского слова «козет», оно означает «легкая беседа»!

Джек: Э?

Юллан: Как можно знать, что такое козетка, и при этом называть гардеробную хобби-комнатой?

Ру: Потому что хобби-комнату выдумала какая-то гламурная блогерша, которая три года не могла просраться. А козетка – это настоящая мебель!

Юллан: Теперь вы понимаете, каково мне приходится? На протяжении трех месяцев в прошлом году она была одержима козетками и хотела стать столяром. Незадолго до этого она хотела быть инструктором по йоге, а потом – дилером в хедж-фонде.

Ру: Зачем ты преувеличиваешь? Я не хотела быть дилером.

Юллан: А кем же хотела?

Ру: Дей-трейдером.

Юллан: Они чем-то отличаются?

Ру: Не успела этого выяснить, я увлеклась сыроделием.

Джек: Я хотел бы вернуться к нашему вопросу.

Ру: Вид у вас усталый. Вы жуете язык, это вредно.

Джек: Я буду выглядеть менее усталым, если вы ответите на мой вопрос.

Юллан: Мы сидели на диване и ели пиццу. Это ответ на ваш вопрос.

Джек: Спасибо! Кто в тот момент находился в квартире?

Юллан: Мы, Эстель, Зара, Леннарт, Анна-Лена, Рогер. И грабитель.

Джек: А риелтор?

Юллан: Да, конечно.

Джек: Где в тот момент находилась риелтор?

Юллан: Вот прямо в тот момент?

Джек: Да.

Юллан: Я у вас вместо навигатора?

Джек: Я просто хотел подтверждения, что остальные тоже сидели за столом и ели пиццу.

Юллан: Думаю, да.

Джек: Вы уверены?

Юллан: Что вы ко мне пристали? Я беременна, нам всем угрожали пистолетом, у меня есть о чем подумать, я вам не воспитательница в детском саду, которая детей пересчитывает.

Ру: Это у вас конфеты?

Джек: Нет, жвачка.

Юллан: Хватит жрать!

Ру: Я просто спросила!

Юллан: Представляете, она на всех показах лезет в холодильник! Вы думаете, это нормально?

Джек: Меня это не касается.

Ру: Послушай, они сами хотят, чтобы покупатели осматривали холодильник. Всем понятно, это часть интерьера. Однажды я нашла там такос. А у меня такос в топ-три любимых блюд.

Юллан: Погоди, ты что их, ела?

Ру: Они для этого там и стояли.

Юллан: Ты ешь еду на показах квартир? Шутишь?

Ру: А что такого? Я ела курицу. Кажется. Все продукты похожи на курицу, когда полежат в холодильнике. Кроме черепахи. Я рассказывала, что я пробовала черепаху?

Юллан: Что? Замолчи, а то меня вырвет. Я серьезно.

Ру: Что значит «замолчи»? Ты же сама говорила, что у нас не должно быть друг от друга секретов.

Юллан: Говорила, но передумала. Кажется, мы уже достаточно друг о друге знаем.

Ру: А что такого в том, чтобы есть такос на просмотре квартиры?

Джек: Был бы очень признателен, если бы вы не втягивали меня в свои ссоры.

Юллан: Он тоже считает, что это отвратительно.

Ру: А вот и нет! Знаете, что на самом деле отвратительно? Юллан прячет сладости. Разве взрослые люди так поступают?

Юллан: Было дело, я прятала дорогой шоколад, потому что живу с троглодитом.

Ру: Неправда! Один раз она купила шоколад, который не содержит сахар, я видела. Шоколад без сахара! Его она тоже спрятала, как будто я такой адский социопат, который будет есть шоколад без сахара!

Юллан: В результате ты его съела.

Ру: Чтобы тебя проучить. А шоколад мне совсем не понравился.

Юллан: Так, я готова ответить на ваши вопросы.

Джек: Ура! Наконец-то мне повезло.

Юллан: Так вы будете задавать ваши вопросы?

Джек: Да, конечно. Вы помните, кто вместе с вами спускался по лестнице, когда преступник отпустил вас и вы покинули квартиру?

Юллан: Все заложники в полном составе.

Джек: Вы можете их пересчитать?

Юллан: Конечно. Я, Ру, Эстель, Леннарт, Зара, Анна-Лена и Рогер.

Джек: А риелтор?

Юллан: Да-да, и риелтор.

Джек: Риелтор ведь была с вами?

Юллан: Это был последний вопрос?

Ру: Я хочу есть.

Глава 47

В каждой профессии существуют свои технические тонкости, непонятные тем, кто не в теме, есть свои инструменты и свой птичий язык. А уж в полицейском деле особенно, у них сленг все время меняется, старые полицейские отстают от жизни, а молодые выдумывают все новые словечки. Джим не знал, как называется эта хреновина. Он понимал только, что это специальное приспособление, которое позволяет звонить туда, где нет мобильной связи, и Джек очень радовался, что у них в участке есть такая штука. По Джиму, так Джек перебарщивал насчет этого драгоценного гаджета, но, так или иначе, они отправили его грабителю в самом конце истории, и оказалось, что, несмотря ни на что, это очень полезная штука. Вообще-то все придумал Джим, но он не стал этим гордиться. После того как заложников отпустили, на хреновину позвонил переговорщик, чтобы убедить грабителя добровольно сдаться. И тогда они услышали выстрел.

Джек, разумеется, подробно объяснял Джиму, что это за устройство, но Джим по-прежнему называл его «хреновина, которая ловит где угодно». Перед тем как отправить этот чудесный гаджет грабителю, Джек настойчиво просил Джима проследить, чтобы звонок был включен. Но он, конечно же, был выключен.

Джек осмотрелся вокруг.

– Папа, ты точно убедился, что звук включен, перед тем как посылать телефон грабителю?

– Ну да, естественно, – невозмутимо ответил Джим.

– То есть, если честно… звонок был выключен?

– Возможно, я забыл…

Джек потер ладонями лицо.

– Он мог быть в режиме вибрации?

– Да, вполне.

Джек провел рукой по столику, где лежал телефон, когда они ворвались в квартиру, – хлипкая трехногая конструкция была настоящим вызовом закону всемирного тяготения. Джек осмотрел место на полу, где был найден пистолет. Проследил взглядом за невидимой траекторией полета и подошел к зеленой шторе. Пуля сидела в стене.

– Преступник не застрелился, – тихо сказал Джек. – Когда произошел выстрел, его в квартире не было.

– Ничего не понимаю, – удивился Джим, но в его голосе звучала не злость, какую испытали бы многие отцы, а гордость, на которую способны отцы немногие. Джим любил, когда сын объяснял нечто, находящееся за границами его понимания, но в тот момент в голосе Джека не было ни капли удовлетворения.

– Телефон лежал на этом хлипком столике. Пистолет, по всей вероятности, лежал рядом. После того как заложники вышли из квартиры, телефон стал вибрировать. Столик зашатался, пистолет упал на пол и выстрелил. Пап, мы думали, что преступник застрелился, а его уже не было в квартире. Он ушел. Кровь… точнее, то, что мы приняли за кровь, разлили заранее.

Джим долго смотрел на сына. Потом почесал бороду.

– Знаешь что? С одной стороны, это самое хитрое преступление, что когда-либо…

Джек кивнул, потер шишку на лбу и закончил мысль отца:

– …а с другой стороны, тот, кто его совершил, полный идиот.

И по крайней мере один из них был прав.

Джек плюхнулся на диван, а Джим приземлился рядом так, словно его толкнули. Джек достал свою сумку, извлек оттуда протоколы допросов и, не говоря ни слова, разложил их на диване. Он еще раз перечитал все протоколы. Отложив последнюю страницу, он стал методично жевать язык, потому что у Джека стресс сидел там.

– Я идиот, – сказал Джек.

– Почему? – удивился Джим.

– Черт. Так-растак твою мать… я ИДИОТ! Пап, сколько людей находилось в квартире?

– Ты имеешь в виду покупателей?

– Нет, всего. Сколько всего людей находилось в квартире?

Джим стал с понимающим видом нести все, что приходит в голову:

– Так-так, давай посчитаем… семь покупателей. Или… н-да… Ру и Юллан, Рогер и Анна-Лена, Эстель – все, кто интересовался покупкой квартиры.

– То есть пять человек, – нетерпеливо кивнул Джек.

– Да, пять. Точно. Плюс Зара, которая непонятно что там делала. Леннарт, которого наняла Анна-Лена. Итого… раз, два, три, четыре, пять…

– Всего семь! – кивнул Джек.

– Плюс преступник, – прибавил Джим.

– Правильно. Плюс… риелтор.

– Плюс агент. Итого девять человек! – подытожил Джим, окрыленный своими математическими способностями.

– Пап, ты уверен? – вздохнул Джек.

Он долго смотрел на отца в ожидании, что тот поймет, но этого не случилось. Папа молчал. На Джека уставились два непонимающих глаза с выражением, знакомым с детства: так бывало уже много-много раз, когда они вместе смотрели фильм и в финале Джеку приходилось объяснять Джиму: «Пап, ну ты чего, этот лысый умер. Поэтому его мог видеть только маленький мальчик!» В ответ папа кричал: «Он что, был привидением? Как такое возможно? Мы ж его видели!»

А она – мать Джека и жена Джима – смеялась, боже, как она хохотала. Им так ее не хватало. Они до сих пор, быть может, понимают друг друга только благодаря ей, несмотря на то что ее больше нет.

После ее смерти Джим быстро состарился, сник и даже дышать стал не так глубоко, как раньше. В ту ночь, что он провел в больнице, жизнь предстала ему черной прорубью – руки разжались и отпустили острый ледяной край, он скользнул в темноту где-то внутри себя и в ярости прошептал Джеку: «Я пытался разговаривать с Богом, правда пытался, но что это за Бог такой, который допустил, чтобы пастор заболел такой болезнью? Она ничего, кроме добра, никогда не делала, что это за Бог такой, который послал ей эту болезнь?!»

Тогда Джек не смог ответить на этот вопрос. Не смог и потом. В ту ночь он молча сидел в приемном покое и обнимал папу до тех пор, пока их слезы не перемешались. На следующее утро они ненавидели солнце за то, что оно встало, не могли простить миру, что в нем все осталось на месте, как ни в чем не бывало.

Но когда пришло время, Джек, взрослый и уверенный в себе, встал, прошел через множество дверей и остановился у входа в ее палату. Гордый молодой человек с твердыми убеждениями, он был чужд малейшей религиозности, и мама ни разу в жизни его за это не упрекнула. Она служила пастором и всю жизнь получала нагоняи от верующих за недостаток веры, а от всех остальных – за чрезмерную религиозность. Она была с моряками в открытом плавании, с солдатами в пустыне, с убийцами в тюрьме, в больнице с грешниками и атеистами. Могла пропустить стаканчик и отмочить крепкую шутку, несмотря на свой статус. А когда спрашивали, что скажет на это Бог, всегда отвечала: «Мы с ним не во всем сходимся, но, думаю, он знает, что я делаю все, что от меня зависит. Думаю, он знает: я работаю на него, но служу людям». Когда ее просили сформулировать свое отношение к жизни, она цитировала Мартина Лютера: «Если бы я знала, что завтра наступит конец света, сегодня я посадила бы яблоню». Она могла сделать так, чтобы сын полюбил ее яблочный пирог, но веру – нельзя. В ту ночь, в тупике коридора, в тусклом свете ламп, в той самой больнице, где мама столько раз держала за руку умирающих, одинокий Джек встал на колени и попросил Бога не забирать его маму.

А когда Бог все же забрал ее, Джек подошел к постели и сжал ее руку так крепко, будто надеялся, что она проснется и отругает его за это. И безутешно прошептал: «Не волнуйся, мама, я позабочусь о папе».

Затем он позвонил сестре. Она, конечно, как всегда, обещала, что сделает все на свете. Единственное, что ей нужно, – это деньги на самолет. Само собой. Джек выслал ей деньги, но на похороны она не прилетела. Джим, разумеется, никогда не называл ее торчком или наркоманкой, хороший папа никогда не назовет так ребенка. Джим всегда говорил «она страдает от зависимости», так ему было легче. А Джек называл вещи своими именами и считал сестру наркоманкой. Сестра была на семь лет старше его, а когда ты маленький, старшая сестра становится кумиром. Когда она уехала из родительского дома, он не мог уехать с ней вместе; когда она искала себя, он не мог ей помочь; когда она пошла на дно, он не мог ее спасти.

И вот Джек и Джим остались одни. Всякий раз после ее звонков они посылали ей деньги, всякий раз она говорила, что приедет домой, вот только помогите деньгами на билет – в последний разочек. Ну, и еще немного на то, чтобы отдать долги. Ничего страшного, так, мелочи, сейчас она все уладит, вот только… разумеется, они знали, что давать денег не стоит. Это всегда известно наперед. Наркоманы злоупотребляют наркотиками, а их близкие злоупотребляют надеждой. Они тоже плотно сидят на крючке. Каждый раз, когда звонят с незнакомого номера, папа надеется, что это она, а ее брат с ужасом понимает, что уверен, будто на этот раз звонят, чтобы сообщить о ее смерти. У обоих одни и те же немые вопросы: какие из них полицейские, раз они не могут позаботиться о своей родной девочке? Что у них за семья, раз они не могут заставить ее помочь самой себе? Что это за Бог, который послал болезнь пастору, и что это за дочь, которая не приехала на похороны собственной матери?

Когда брат и сестра были маленькими и жили в родительском доме, однажды вечером Джек спросил у мамы, каково ей проводить последние часы у постели умирающих, держа их за руки и осознавая, что она не может спасти их. Мама поцеловала его в лоб и ответила: «Как можно съесть слона, дружочек?» Он ответил так, как отвечает ребенок, слышавший эту шутку тысячу раз: «По кусочку, мам». И в тысячный раз она рассмеялась, как всегда в ответ смеются родители. Затем крепко взяла его за руку и ответила: «Мы не можем изменить мир. Чаще всего мы не можем за раз изменить человека. Если только по кусочку. Поэтому мы помогаем, когда есть возможность. Спасаем тех, кого можно спасти. Делаем все, что от нас зависит. А затем ищем слова, чтобы… убедить себя: мы сделали все возможное. И продолжаем жить с тем, что имеем, пытаясь не потонуть».

Джек не смог помочь сестре. Не смог спасти человека на мосту. Тот, кто хотел прыгнуть, – прыгнул. Приходит новый день: пасторы и полицейские снова идут на работу.

Джек посмотрел на остатки того, что они приняли за кровь, перевел взгляд на дырку в стене, на маленький столик, где лежал телефон и на большой стол, где лежали коробки от пиццы.

Он перевел взгляд на Джима. Тот развел руки и беспомощно улыбнулся:

– Я сдаюсь. Ты гений, сынок. Что еще?

Джек кивнул на коробки из-под пиццы. Смахнул вихор с шишки на лбу. Еще раз перечислил всех:

– Рогер, Анна-Лена, Ру, Юллан, Эстель, Зара, Леннарт, грабитель, риелтор. Итого девять.

– Все правильно.

– Но на бумажке, в которую был завернут лайм, попавший мне в голову, было написано восемь имен.

На лице Джима отобразилось мыслительное усилие.

– Может, грабитель не любит пиццу?

– Может, и так.

– А ты что скажешь?

– Думаю, дело не в этом.

– А в чем?

Джек встал, убрал в сумку свидетельские показания. Пожевал язык.

– Риелтор до сих пор в участке?

– Ну да.

– Позвони туда и скажи, чтобы ее ни в коем случае не отпускали.

Лоб Джима покрылся такими глубокими морщинами, что в них запросто можно было уронить скрепку.

– Но… зачем, сынок? Что ты хочешь ска…

Джек не выдержал и перебил отца:

– Я думаю, что все это время в квартире было не девять человек, а восемь. Нас водят за нос! Черт побери, папа, неужели ты ничего не понял? Эта воровка и не думала прятаться, она на глазах у нас вышла из дома вместе со всеми заложниками!

Джек впервые назвал вещи своими именами.

Глава 48

Женщина с пистолетом одиноко сидела в прихожей. Голоса людей, которых она взяла в заложники, доносились словно из параллельной реальности. Между ней и остальными, между тем, кем она была утром, и тем, кем стала сейчас, пролегла бездна. Да, в квартире она была не одна, но никто в мире не мог разделить с ней последствия происшедшего, в том-то и заключается вселенское одиночество: на своем пути ты один. Как только все выйдут из дома и ступят на тротуар, они станут жертвами. А она – преступницей. Если полиция не пристрелит ее на месте, ее посадят в тюрьму на… она даже не представляла на сколько, – возможно, лет на десять, а то и больше. Она состарится в камере. Она никогда не увидит, как ее дочери научились плавать.

Девочки. Ее девочки. Мартышка и Лягушка. Они вырастут и тоже начнут врать. Она надеялась, что их папа, по крайней мере, научит их делать это с умом. Они будут говорить, что их мать умерла. Она медленно стянула больше не нужную балаклаву. Взрослому человеку не стоит питать иллюзий. Ей не уйти от полиции. Из-под шапки вывалились волосы – потные и всклокоченные. Она взвесила в руке пистолет, сжала его чуть сильнее. Морщины на лице стали чуть резче, костяшки пальцев на мгновение побелели, а указательный палец лег на спуск. Будь он настоящим, застрелилась бы она?

Ответить на собственный вопрос женщина не успела, потому что внезапно кто-то взял ее за руку. Не отобрал пистолет, а просто опустил ее руку вместе с ним. Перед нею стояла Зара и смотрела ей в глаза – без сострадания, без тревоги, но в то же время не отрывая руку от пистолета.

С того момента, как грабитель переступил порог, Зара пыталась ни о чем не думать. Вообще-то она постоянно избегала это делать; когда десять лет несешь свою боль, главное – овладеть этим навыком: не думать. Но теперь, при виде одинокой женщины с пистолетом в руке, что-то пробилось сквозь толстый панцирь. Вспомнился кабинет психолога и картина с женщиной на мосту; вспомнилось, как психолог, глядя на Зару, сказала: «Знаете, Зара, самое странное в страхе то, что мы пытаемся избавиться от хаоса с помощью хаоса. Оказавшись в отчаянном положении, мы не отступаем, а продолжаем двигаться вперед с еще большей скоростью. Мы строим свою жизнь на том месте, где другие разбились о стенку. Чем ближе к этой стенке мы сами, тем больше надеемся пройти сквозь нее. Чем она ближе, тем упрямее мы верим, что придут самые невероятные решения и чудесным образом спасут ситуацию, тогда как те, кто наблюдает за нами со стороны, ждут… удара».

Зара обвела кабинет взглядом и не увидела на стенах ни одного диплома о престижном образовании – как ни странно, настоящие обладатели этих дипломов хранят их в ящике письменного стола.

Зара спросила без тени презрения:

– Вы изучали разные теории устройства психики?

– Я изучила сотни теорий, – сказала психолог.

– В какую из них вы поверили?

– В ту, что гласит: если падаешь давно, то перестаешь видеть разницу между падением и полетом.

Зара гнала от себя все мысли, но эта все же пробилась наружу. Поэтому, стоя в прихожей, она накрыла руку грабителя своей рукой и сказала то, что женщина в ее положении может сказать преступнице на грани отчаяния. Всего лишь три слова:

– Не делайте глупостей.

Женщина посмотрела на нее глазами полными слез, в груди было пусто. Она не стала делать глупостей. И даже слегка улыбнулась. Этот миг явился неожиданным для них обеих. Зара повернулась и быстро зашагала к балкону, чувствуя что-то вроде отчаяния. Она достала из сумки наушники, вставила в уши и закрыла глаза.

Некоторое время спустя она первый раз в жизни ела пиццу. «Капричозу». Это тоже было весьма неожиданно. Ей понравилось.

Глава 49

Джек на ходу выпрыгнул из машины. Ворвавшись в участок, он помчался к комнате для допросов, где сидела риелтор, и рванул дверь с такой силой, что ударил себя точно по шишке на лбу. Джим, запыхавшись, бежал за ним следом, пытаясь успокоить сына, но это было бесполезно.

– Респект! Как дел… – завела было свою пластинку риелторша, но Джек гаркнул во все горло:

– Теперь я знаю, кто вы!!!

– Я не понимаю, о чем вы… – задохнулась риелторша.

– Джек, – пыхтя, попросил Джим и остановился на пороге, – успокойся, пожалуйста.

– Это вы!!! – Успокаиваться Джек вовсе не собирался.

– Я? – удивилась риелторша и, встретившись взглядом с Джеком, с облегчением и благодарностью отметила, что поблизости нет увесистого телефонного справочника.

Глаза Джека светились триумфом. Прислонившись к столу, он победоносно сжал в воздухе кулаки и прошипел:

– И как я только сразу не догадался? Никакого риелтора не было! Грабитель – это вы!

Глава 50

Каким надо быть идиотом, чтобы с самого начала не догадаться! Возможно, все дело в маме. Она хоть и сплачивала их с отцом, но иногда отвлекала от дела, а сегодня прямо поселилась в мыслях Джека и ни на мгновение не покидала их. После смерти она оставалась такой же несговорчивой, как и при жизни, – может, и был на свете более строптивый пастор, чем она, но уж точно один, черт побери, не больше. При жизни она вечно со всеми вздорила, а чаще всех, пожалуй, с сыном, и после смерти не угомонилась. Ведь самые бурные баталии у нас вспыхивают не с тем, кто на нас совершенно не похож, а совсем наоборот.

Она часто срывалась с места, когда в мире случались катаклизмы и миссии по спасению потерпевших скликали добровольцев. За это ее критиковали и в церкви, и в миру: одни за недостаток веры, другие – за избыток. Одни считали, что она вообще не должна помогать, другие – что должна, но в другом месте. Тому, кто сам ничего не делает, легко критиковать тех, кто пытается помочь. Однажды, угодив в разгар вооруженного мятежа на другом конце земли, она попыталась спасти истекающую кровью женщину, но в суматохе ее саму пырнули ножом в руку. Уже в больнице она раздобыла телефон и позвонила домой. Джим смотрел новости и ждал. Он терпеливо выслушал ее, как всегда, с радостью и облегчением оттого, что она жива, но когда Джек понял, что произошло, и дорвался до телефона, то заорал так, что телефон завибрировал: «Какого черта ты там забыла? Зачем надо рисковать жизнью? ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ДУМАЕШЬ О СВОЕЙ СЕМЬЕ?!!»

Мама поняла, что сын кричит потому, что боится и переживает за нее, поэтому ответила как всегда: «В гавани кораблю спокойнее, но не для того он строился».

На это Джек ответил словами, о которых сразу же пожалел: «Думаешь, Бог защитит тебя от ножа только потому, что ты пастор?»

Она сидела в больнице на другом конце света, но даже оттуда она почувствовала его безграничный ужас, и в ее шепоте были слезы, когда она ответила сыну: «Бог не может защитить от ножа, сынок. Для того он и создал людей – чтобы они сами защищали друг друга».

Спорить с этой упрямой женщиной было бесполезно; Джек ненавидел себя за то, что так восхищался ею. А Джим любил ее так, что перехватывало дыхание. После того случая она ездила по миру уже не так часто и не отправлялась в такие дальние путешествия. Потом она заболела, они потеряли ее, и в мире стало одним защитником меньше.

Когда произошел захват заложников, когда за день до Нового года Джек и Джим оказались на улице перед домом, где продавалась квартира, когда начальство распорядилось, чтобы они ждали стокгольмцев, оба подумали про нее: что бы сделала она на их месте. Когда Джек получил по лбу лаймом и увидел, что тот завернут в бумагу, на которой перечислены пиццы, отец с сыном поняли: лучшей возможности наладить контакт со злоумышленником не предвидится. Джек позвонил переговорщику. Тот, хотя и был стокгольмцем, дал добро:

– Да-да, конечно, доставка пиццы, это может положить начало переговорам. А как насчет бомбы на лестнице? – поинтересовался он.

– Никакой бомбы там нет! – упрямо заявил Джек.

– С гарантией??

– Зуб даю, гадом буду и могу добавить еще гарантий, каким научила меня мама, а она могла их дать с лихвой на все случаи жизни. Этот преступник не опасен. Он просто напуган.

– Откуда вы знаете?

– Будь он опасен и понимай, что ему грозит, он не стал бы заказывать для заложников пиццу и бросать в нас лаймом. Позвольте мне пойти поговорить с ним. Я могу… – Джек осекся. Он собирался сказать: «Я могу всех спасти». Вместо этого он сглотнул и сказал: – уладить это дело. Могу с ним договориться.

– Вы опросили всех соседей? – спросил переговорщик.

– Дом пуст, – заверил его Джек.

Переговорщик застрял в аварии за много миль до места, где произошел захват заложников, и даже полицейские автомобили не могли объехать пробку, поэтому он согласился на план Джека. Но потребовал, чтобы в квартиру был доставлен телефон и переговорщик мог держать связь с грабителем и договариваться об освобождении заложников. «И присвоить себе всю славу, когда дойдет до дела», – с горечью подумал Джек.

– У нас хороший телефон, – сказал Джек, потому что телефон и правда был очень хороший, тот самый, который Джим называл хреновиной, которая ловит даже «хрен знает где».

– Позвоню им после того, как они съедят пиццу, – с сытыми проще договориться, – сказал переговорщик таким тоном, будто этому его научили на специальных курсах переговорщиков.

– А если они не откроют нам дверь, когда мы принесем пиццу? – спросил Джек.

– Оставьте пиццу и телефон под дверью.

– Как мы тогда убедимся, что телефон попал в квартиру?

– А почему он не должен туда попасть?

– Вы думаете, грабитель в таком состоянии может принимать рациональные решения? Он в панике и может подумать, что телефон – это ловушка.

И тут Джима осенило. Он сам удивился, что ему пришла в голову такая блестящая идея.

– Мы подложим телефон в коробку с пиццей! – предложил он.

Джек раскрыв рот смотрел на отца. Наконец он кивнул и сказал переговорщику:

– Мы подложим телефон в коробку с пиццей.

– Да-да, неплохая идея, – согласился переговорщик.

– Это папа придумал, – с гордостью пояснил Джек.

Джим отвернулся, чтобы Джек не видел его смущения. Он стал гуглить ближайшие пиццерии, позвонил в одну из них и сделал не самый распространенный заказ: восемь пицц и форму разносчика с соответствующим логотипом. При этом Джим проговорился, что он полицейский. Владелец пиццерии на том конце провода следил за новостями в локальных медиа и был отнюдь не глуп, поэтому сделал хорошую скидку на пиццы, но за прокат спецодежды взвинтил цену в два раза. Джим сердито поинтересовался у владельца, не мистер ли он Скрудж собственной персоной, на что тот спокойно спросил, знакомы ли полицейскому понятия «спрос» и «предложение». Когда наконец привезли пиццы и спецодежду, Джек попытался отнять их у Джима, но тот не дал.

– Ты что это придумал? Туда пойду я! – решительно заявил Джек.

Джим потряс головой:

– Нет. Я по-прежнему думаю, что на лестнице может быть подложена бомба. Поэтому пойду я.

– Тем более! Почему пойдешь ты?! Я, черт побе… – начал Джек, но отец уперся.

– Ты ведь уверен, что нет там никакой бомбы, правда, сынок?

– Да!

– Ну вот. Значит, ничего страшного, если пойду я.

– Тебе сколько лет? Одиннадцать?

– А тебе?

Джек беспомощно хватал ртом воздух в поисках аргументов.

– Я не позволю тебе…

Но Джим уже переодевался – прямо посреди улицы, несмотря на мороз. Отец и сын посмотрели друг на друга.

– Мама никогда бы меня не простила, если бы я тебя отпустил, – сказал Джим, опустив взгляд.

– А меня она, по-твоему, простила бы, если бы я тебя отпустил? Ведь ты был ее мужем, – сказал Джек, обращаясь к стене.

Джим кивнул, посмотрев в небо.

– Но мамой она была твоей.

Да, иногда с этим стариком невозможно договориться.

Глава 51

Полицейский участок. Комната для допросов. Риелтор, бледная как мел. Перепуганная до смерти:

– Гра-гра-грабитель? Я-я-я? Как-как-как я мо-мо-мо…

Джек мерил комнату шагами, размахивал в воздухе руками, как дирижер невидимого оркестра, необычайно довольный самим собой.

– И как я только не догадался? Вы ведь не можете ничего. Вся ваша невнятная болтовня о квартире. Ну не может риелтор так плохо знать свое дело!

Риелтор, казалось, вот-вот заплачет.

– Послушайте, я делаю все, что могу. Знали бы вы, каково быть риелтором в условиях современного рынка!

Джек вперил в нее взгляд:

– Но вы не риелтор! Вы грабитель!

Риелторша в отчаянии посмотрела на стоявшего на пороге Джима в поисках поддержки. Но тот лишь развел руками с несчастным видом. Джек ударил по столу кулаками и яростно вытаращился на риелторшу.

– Как же я не догадался! Когда другие свидетели рассказывали о произошедшем, они вас ни разу не упомянули. Потому что вас там и не было. Признайтесь! Вы отвлекли нас, попросив салют, а потом прошли у нас перед носом вместе с остальными заложниками. Скажите, что это правда!

Глава 52

Правда? Правда почти всегда проще, чем нам кажется. Во всяком случае, мы на это надеемся, потому что чувствуем себя умнее, если можем просчитать все заранее. Это история про мост, про идиотов, про захват заложников и показ квартиры. Но помимо прочего, это история любви. И не одна.

Накануне захвата заложников Зара пришла к психологу раньше назначенного времени. Она, конечно же, никогда не опаздывала, но прийти в неположенный час для нее было крайне нехарактерно.

– Что-то случилось? – спросила Надя.

– В смысле? – невозмутимо переспросила Зара.

– Обычно вы не приходите заранее. Что-то не так?

– А разве это не ваша работа – разбираться, что не так?

Надя вздохнула:

– Я просто спросила.

– Это капуста кейл?

Надя посмотрела на пластиковый контейнер у себя на столе и кивнула.

– Я обедала.

Другим пациентам, возможно, показалось бы, что это упрек, но только не Заре.

– Значит, вы веган, – констатировала Зара.

Психолог прокашлялась, словно ее поймали с поличным.

– По-вашему, это плохо? Да, я веган, но можно ведь есть капусту и просто так.

Зара поморщилась:

– Это капуста, купленная в ресторане. Значит, у вас был выбор. Но вы взяли капусту.

– Так поступают только веганы?

– Могу предположить, что ваша экономическая стратегия объясняется нехваткой витаминов.

Надя улыбнулась:

– Вы презираете меня за то, что я веган, или за то, что я за это плачу?

– Вас можно презирать за многое другое.

Проглотив последний кусочек капусты, а вместе с ним и остатки самоуважения, Надя закрыла пластиковый контейнер и спросила:

– Как ваши дела, Зара? Мы не виделись целую неделю.

Зара промолчала и, отвернувшись, достала из сумки флакончик с антибактериальной жидкостью и аккуратно протерла руки. Затем осмотрела книжную полку и заявила:

– Для психолога у вас многовато книг на посторонние темы.

– О чем же, по-вашему, эти посторонние книги?

– Об идентичности. Поэтому вы веган.

– Можно быть веганом и по другим причинам.

– По каким же?

– Ради окружающей среды.

– Возможно. Но такие, как вы, становятся веганами, чтобы чувствовать себя хорошими. Кстати, поэтому у вас плохая осанка. Вам не хватает кальция.

Надя невольно сменила позу и как можно незаметнее выпрямила спину.

– Зара, вы платите мне за время. Вы платите… слишком большую цену за то, чтобы критиковать мою экономическую стратегию. Хотите об этом поговорить?

Зара, похоже, приняла услышанное к сведению, но продолжала рассматривать книжную полку.

– Возможно, в следующий раз.

– Я очень рада.

– Чему?

– Тому, что мы обсудим это в следующий раз.

Тогда Зара повернулась и посмотрела на Надю, чтобы оценить, насколько искренней была ее радость. Но, так и не сумев этого понять, вернулась на свое место, снова намазала руки антибактериальным гелем, посмотрела в окно за спиной Нади и стала считать окна в здании напротив. Затем сообщила:

– В отличие от остальных психологов вы не рекомендуете мне принимать антидепрессанты.

– Вы бывали у других психологов?

– Нет.

– Значит, это самоанализ?

Зара посмотрела на картину, висевшую на стене.

– Я понимаю, что вы не хотите выписывать мне снотворное, потому что боитесь, что я покончу с собой. Но почему бы вам тогда не назначить мне антидепрессанты?

Надя аккуратно свернула две неиспользованные салфетки и убрала их в ящик стола. Кивнула:

– Вы правы. Я не прописываю таблетки. Антидепрессанты гасят перепады настроения; при правильном приеме человек не испытывает тоски, но и особой радости тоже. – Надя изобразила ладонью волну. – Становится… ровным. Можно подумать, что человеку при этом не хватает взлетов, правда? Но все наоборот. Большинство пациентов, принимающих антидепрессанты, жалуются, что не могут плакать. Они смотрят грустный фильм со своими любимыми и хотят… чувствовать то же, что и они.

– Я не люблю кино, – сообщила Зара.

Надя рассмеялась:

– Да-да, конечно. Но я не думаю, что вы должны испытывать тоску, Зара. Я считаю, вам нужен больший диапазон чувств. У вас не депрессия. У вас одиночество.

– Звучит крайне непрофессионально.

– Возможно.

– А вдруг я выйду от вас и покончу с собой?

– Не думаю.

– В смысле?

– Вы только что говорили про «следующий раз».

Зара вперила взгляд в подбородок Нади:

– И вы мне верите?

– Да.

– Почему?

– Я вижу, что вы не хотите подпускать людей близко. Чтобы не чувствовать себя слабой. Вы не боитесь, что вас ранят, вы боитесь ранить других. Вы гораздо более чуткий и нравственный человек, чем вам кажется.

Зара почувствовала себя крайне уязвленной, причем непонятно что было обиднее – что ее назвали слабой или что нравственным человеком.

– А может, я просто думаю, что не стоит тратить время на разговоры с людьми, если в конечном итоге устанешь от этого общения.

– Откуда вы знаете, вы ведь не пробовали.

– Я сижу здесь, перед вами, уже слишком долго, чтобы почувствовать: я устала от вас!

– Попробуйте отнестись к моим словам серьезно, – попросила Надя, хотя знала, что это бесполезно. Зара, как обычно, перевела разговор на другую тему:

– Так почему же вы веган?

Надя застонала:

– Неужели обязательно к этому возвращаться? Если вам так угодно: я веган, потому что беспокоюсь о глобальном потеплении. Если бы все были веганами, то…

Зара, ухмыляясь, перебила ее:

– Полярные льды перестали бы таять?

Надя призвала на помощь все терпение, которое нарабатывают веганы, празднуя Рождество с престарелыми родственниками.

– Не стоит воспринимать так буквально. Но это часть большой работы. А оттого, что тают полярные льды…

– А нужны ли нам пингвины? – спросила Зара, не дожидаясь продолжения.

– Я хотела сказать, что таяние полярных льдов – это симптом, а не сама проблема. Так же как и ваши проблемы со сном.

Зара еще раз пересчитала окна.

– Есть исчезающий вид лягушек, которые пожирают такое количество насекомых, что, по подсчетам ученых, мы просто помрем от комаров, если эти лягушки вымрут. А что пингвины? Кто пострадает, если они исчезнут? Производители пуховиков?

Надя утратила нить беседы, чего, видимо, и добивалась Зара.

– Из них не… что? Вы думаете, пуховики делают из пингвинов? Их делают из гусиного пуха!

– А гуси, значит, не настолько ценные, как пингвины? Не ожидала услышать такое от вегана.

– Я так не говорила!

– Да? А прозвучало именно так.

– Вы заметили, что у вас появилась привычка?

– Какая?

– Менять тему, как только мы начинаем говорить о настоящих чувствах.

Похоже, Надины слова заставили Зару всерьез задуматься. Затем она спросила:

– А как насчет медведей?

– Простите?

– Если на вас нападет медведь? Вы сможете его убить?

– С какой стати на меня нападет медведь?

– А вдруг вас кто-то похитит, накачает наркотиками, а очнетесь вы в клетке с медведем, и вам придется сражаться не на жизнь, а на смерть.

– Вы знаете, мне это надоело. Хочу подчеркнуть, что у меня достаточно глубокие познания в области психологии, чтобы заниматься профанацией.

– Да ладно вам, хватит. Ответьте на вопрос: вы могли бы убить медведя не ради еды? Если бы в руках у вас была бы не вилка, а нож?

Надя застонала:

– Вы опять за свое.

– За какое свое?

Надя посмотрела на часы. Зара это отметила. Она пересчитала окна еще два раза. Обе смотрели в сторону.

– Позвольте задать вам один вопрос, – наконец сказала Надя. – Вы хотите выставить движение в защиту окружающей среды в нелепом свете, потому что оно входит в противоречие с финансовым рынком, внутри которого вы работаете?

Зара ответила быстрее, чем собиралась, – иногда не знаешь, как остро отреагируешь на слова, пока они не прозвучат вслух:

– Что вы говорите! Движение в защиту окружающей среды само по себе смехотворно и не нуждается в том, чтобы его высмеивали! Я защищаю не финансовый рынок, а экономическую систему.

– В чем разница?

– Первое – это симптом. Второе – проблема.

Надя кивнула, словно поняла, о чем речь.

– А разве не люди построили экономическую систему? Ведь это тоже конструкция.

Зара ответила без ухмылки, почти сочувственно:

– В том-то и проблема. Мы построили слишком крепкую экономическую систему, забыв о том, какие мы жадные. У вас есть своя квартира?

– Да.

– Вы брали на нее кредит?

– Кредиты берут все.

– Нет. Кредиты надо выплачивать. Но когда та или иная семья с маленьким ребенком и средним доходом берет кредит на сумму, которую они не смогут выплатить на протяжении всей жизни, для банка это уже не кредит. А финансирование. А квартира – это уже не квартира, а инвестиции.

– Я не совсем понимаю, о чем речь.

– Это не значит, что бедные становятся еще беднее, богатые – богаче, а классовая граница пролегает между теми, кому дают кредиты, и теми, кому в них отказывают. Сколько бы ни получал человек, в конце месяца он лежит без сна и думает о деньгах. Все смотрят на вещи, купленные соседом, и думают: «Откуда у него деньги?» – ведь все мы живем не по средствам. Даже по-настоящему богатые люди не чувствуют себя богатыми, ведь все, что мы можем купить, – это всего лишь улучшенная версия того, что у нас уже есть. Того, что куплено в кредит.

Надя была похожа на кошку, которая впервые в жизни увидела хозяина на коньках.

– Я… мне надо подумать… от одного человека, который работал в казино, я слышала, что людей разоряет не проигрыш, а попытка отыграться. Вы об этом? Поэтому падают биржи и рынок недвижимости?

Зара пожала плечами:

– Конечно. Если вам так угодно.

Тогда психолог задала вопрос, которым, сама того не ожидая, послала пациентку в нокдаун:

– Раз так, то вы больше угрызаетесь, когда отказываете в кредите? Или когда одобряете слишком большой кредит?

Зара держала лицо, но так крепко вцепилась в подлокотники, что пальцы побелели. Чтобы скрыть это, она вновь принялась мазать руки антибактериальным гелем, избегая смотреть Наде в глаза и в сотый раз пересчитывая окна.

– Знаете что? – фыркнула она. – Если бы защитники животных их на самом деле защищали, они не советовали бы мне есть счастливых свиней.

Надя закатила глаза:

– Не понимаю, как это связано с моим вопросом.

– Все эти разговоры об органическом сельском хозяйстве, реклама кур на свободном выгуле и счастливых свиней… по-моему, это еще менее этично, чем есть этих самых свиней. – Зара пожала плечами. – Лучше съесть свинью, которая была несчастна, чем благополучную свинью, у которой были семья и друзья. Фермеры говорят, что мясо счастливых свиней вкуснее, а я думаю, они дожидаются, пока свинья влюбится, родит ребенка и достигнет вершины счастья, – вот тогда-то ее убьют выстрелом в голову и разложат по вакуумным упаковкам. Как по-вашему, это этично?

Психолог вздохнула:

– Как я понимаю, вы не хотите говорить о клиентах вашего банка и их кредитах.

Зара сжала кулаки так, что ногти вонзились в ладони.

– Вы не замечали, что веганы всегда говорят о спасении планеты так, будто планета их об этом попросила? Планета проживет без людей миллиарды лет. Убиваем мы только друг друга.

На это Наде, как всегда, ответить было нечего. Она снова посмотрела на часы. Тотчас пожалела, потому что Зара это снова заметила и, как обычно, встала. Зара никогда не доводила дело до того, чтобы ее попросили уйти. Постепенно привыкаешь следить за чужими часами. Когда человек смотрит на часы второй раз, ты встаешь и уходишь. Надя тотчас смутилась и выпалила:

– У нас еще есть время… если хотите… у меня после вас нет пациентов.

– Голубушка моя, у меня есть свои дела.

Тогда Надя собралась с духом и спросила напрямую:

– Вы можете рассказать хоть что-то личное о себе?

– Простите?

Надя встала, склонила голову набок и попыталась поймать Зарин взгляд.

– Все то время, что мы разговаривали, меня не покидало чувство, что вы избегаете рассказывать о чем-то личном. О чем угодно. Какой ваш любимый цвет? Любите ли вы искусство? Были вы когда-либо влюблены?

Брови Зары взлетели к макушке.

– Вы думаете, я буду лучше спать оттого, что влюблюсь?

– Нет, – рассмеялась Надя. – Я просто спросила. Я ведь о вас почти ничего не знаю.

Из всех странных моментов, которые им довелось пережить вдвоем, это был самый странный.

Несколько минут Зара выжидающе постояла возле своего стула. Затем сделала глубокий вдох и рассказала Наде то, чего не рассказывала никому:

– Я люблю музыку. Я слушаю музыку… громкую музыку, как только возвращаюсь домой. Это помогает мне собраться с мыслями.

– Как только приходите домой?

– В офисе я не могу включать музыку громко. А мне нужна максимальная громкость, иначе это не работает.

При этих словах Зара постучала себя по лбу, словно хотела показать, что именно не работает.

– А что за музыку вы слушаете? – осторожно спросила Надя.

– Дэт-метал.

– Ой.

– Это профессиональная реакция?

Надя хихикнула, смущенно и непрофессионально – на факультете психологии хихикать не учат.

– Это так неожиданно. Почему именно дэт-метал?

– Он такой мощный, что мысли в голове затихают.

Пальцы Зары, сжимавшие ручки сумки, побелели. Надя это заметила и, достав из ящика стола листок, написала что-то на нем и протянула Заре.

– Это рецепт на снотворное? – спросила та.

Надя покачала головой:

– Это марка хороших наушников. Тут неподалеку есть магазин электроники. Купите наушники, и сможете слушать музыку где угодно, как только вам станет плохо. Возможно, это поможет вам чаще выходить из дома, общаться с людьми и даже… влюбиться?

Надя тотчас пожалела о сказанном. Зара ничего не ответила. Она убрала листок в сумку, посмотрела на лежавшее на дне письмо и быстро захлопнула ее. Надя спохватилась, что слегка перебрала, и испуганно крикнула ей вслед:

– Вам не надо влюбляться, Зара, я не это имела в виду! Я только хотела сказать, что вам стоит попробовать что-то новое. Вам надо дать себе… дать себе шанс… от кого-то устать!

Подъехал лифт. Когда двери закрылись, Зара подумала о людях, которые берут кредиты. О тех, кому их дают, и о тех, кому не дают. И нажала на кнопку «стоп».

Глава 53

Стоявший внизу Джек наконец сообразил, как наладить связь с грабителем, прежде чем туда отправится Джим с пиццами. Он долго ломал над этим голову, потому что молодые всегда и во всем упрямы, а Джеку было необходимо на сто процентов увериться в том, что на лестнице не бомба, а уже потом посылать туда отца и проверять свою теорию.

– Погоди, пап, я… – начал он, потом взял телефон и сказал переговорщику: – Прежде чем мы доставим пиццу, я хотел бы убедиться, что все в порядке. Я могу зайти в дом напротив – возможно, оттуда просматривается лестничная клетка, где лежит возможная бомба.

Переговорщик был настроен скептически.

– А какая разница?

– Может, и никакой, – признался Джек, – а может, оттуда можно будет увидеть, бомба это или нет. Прежде чем я отправлю туда моего коллегу, я хочу быть уверен, что сделал все, что мог.

Переговорщик прикрыл динамик рукой, перекинулся парой слов с кем-то еще – не иначе со своим чертовым начальством. Затем сказал в трубку:

– Ладно, ладно, проверь.

Он не сказал Джеку, что восхищается полицейским, который называет своего папу коллегой в такой критической ситуации, хотя он на самом деле восхищался.

И Джек отправился в дом напротив. Переговорщик ждал с телефоном в руке. Когда Джек поднялся на один этаж, в трубке спросили:

– Чем ты там занимаешься?

– Поднимаюсь по лестнице, – сказал Джек.

– Там нет лифта?

– Я не люблю лифты.

Из трубки раздался такой звук, будто переговорщик постучал ею по лбу.

– То есть ты готов пойти в дом, где заложена бомба и находится вооруженный грабитель, но боишься лифтов?

– Я не боюсь лифтов! – рявкнул Джек. – Я боюсь змей и рака, а лифты я просто не люблю!

Было слышно, что переговорщик ухмыльнулся.

– Вызови подкрепление.

– Весь доступный персонал находится здесь. Они оцепили район и эвакуируют близлежащие дома. Я вызвал еще двоих, но они ждут своих жен.

– В смысле?

– Они уже выпили и не могут садиться за руль.

– Выпили? Уже? За день до Нового года? – удивился переговорщик.

– Не знаю, как у вас в Стокгольме, а мы к праздникам подходим серьезно, – ответил Джек.

Переговорщик рассмеялся:

– Ты же знаешь, для стокгольмцев нет ничего святого.

Джек ухмыльнулся. Вопрос, давно вертевшийся у него в голове, он решился задать только через пару ступенек.

– У тебя есть опыт в ситуации с захватом заложников?

Переговорщик явно колебался.

– Ну да, есть.

– Чем дело кончилось?

– Преступник отпустил всех и вышел после четырехчасовых переговоров.

Решительно кивнув, Джек остановился на лестничной клетке предпоследнего этажа. Он достал небольшой бинокль и посмотрел в окно дома напротив. Увидел проводки, свисавшие из коробки, на которой было что-то нацарапано фломастером. Он не был уверен на сто процентов, но надпись очень напоминала слово «рождество».

– Это не бомба, – объявил Джек в телефон.

– А что же это, по-твоему?

– Похоже на праздничную иллюминацию для балкона.

– Хорошо.

Джек поднялся на верхний этаж – если грабитель не задернул занавески, то вполне реально заглянуть в захваченную им квартиру.

– И как же ты его выманил? – спросил он переговорщика.

– Кого?

– Преступника. В прошлый раз.

– Ой, да как обычно. Пустили в ход все стандартные комбинации, все, чему нас учили. Не использовать негативные высказывания, не говорить «нет», «не может», «не хочет». Пытались найти между нами и им что-то общее. Анализировали его мотивацию.

– И он вышел?

– Нет, все не так просто. Я рассказал ему анекдот.

– Серьезно?

– Конечно. Мы говорили четыре часа подряд, и вдруг он замолчал. Первое, чему нас учили…

– Заговаривать ему зубы? Не делать пауз?

– Да, точно. Я не знал, что делать, поэтому решил попытать счастья и спросил его, хочет ли он услышать смешную историю. Он долго молчал, а потом сказал: «Да. Рассказывайте». И я рассказал про двух ирландцев в одной лодке. Ты в курсе?

– Нет, – сказал Джек.

– Два брата-ирландца пошли в море на лодке порыбачить. Начался шторм, и они потеряли весла. Наступила ночь, стало темно, волны били о борт, братья понимают, что настал их последний час. И вдруг один из них видит – в воде что-то поблескивает. Бутылка. Они откупорили ее, и – ПШШШ! – оттуда вылетает джинн и обещает выполнить одно желание – любое. Братья смотрят – вокруг бушует бескрайнее море, они сидят в лодке без весел за много миль от суши; и, пока первый брат думал, что бы загадать, второй и ляпнул: «Хочу, чтобы море превратилось в «Гиннесс»! Джинн смотрит на него, как на идиота, но желание исполняет. Раз – и море превратилось в пиво. Джинн исчез. Первый брат посмотрел на второго и прошипел: «Идиотина! У нас было одно желание на двоих, и ты загадал, чтобы море стало пивом! Что мы теперь будем делать?» Другой брат молчит, только головой качает от смущения. Тут первый в отчаянии разводит руками и говорит…

Переговорщик выдержал драматическую паузу, но концовку рассказать не успел – его перебил Джек:

– «Теперь нам придется ссать в лодку!»

Переговорщик фыркнул так, что в трубке пошли помехи.

– Ты знал!

– Моя матушка любила такие истории. Значит, после этого анекдота преступник сдался?

Трубка молчала, долго молчала.

– Возможно, он побоялся, что я расскажу еще одну историю.

Переговорщик попытался рассмеяться, но безуспешно. От Джека это не скрылось. Он дошел до верхнего этажа, посмотрел в окно на балкон дома напротив. Затем удивленно воскликнул:

– Черт… Ни фига себе!

– Что?

– Я вижу балкон квартиры, где находятся заложники. Там стоит какая-то тетка.

– Тетка?

– Да, тетка в наушниках.

– В наушниках?

– Да.

– В каких наушниках?

– А они сильно разные бывают? Это имеет значение?

Переговорщик вздохнул:

– Ладно. Глупый вопрос. Сколько ей лет?

– Слегка за пятьдесят. А может, и больше.

– Так пятьдесят или под шестьдесят?

– Да черт побери… не знаю! Тетка как тетка.

– Ладно, ладно, не волнуйся. Она напугана?

– Не похоже. Вид у нее скучающий. Ей явно ничего не грозит.

– Ничего себе захват заложников.

– Не говори. На лестнице нет никакой бомбы. Банк не работал с наличкой. Я с самого начала говорил, что преступник не профи.

Переговорщик молчал, обдумывая слова Джека.

– Да, пожалуй, ты прав.

Переговорщик пытался говорить уверенно, но в его голосе Джек почувствовал сомнение. Они долго молчали, пока Джек не попросил:

– Скажи правду. Чем кончился захват заложников в прошлый раз?

Переговорщик вздохнул.

– Преступник отпустил заложников. Но застрелился прежде, чем мы успели попасть в квартиру.

Эти слова проникнут Джеку под кожу и будут преследовать его весь день.

Джек стал спускаться, а переговорщик, прокашлявшись, сказал:

– Послушай, Джек, можно задать вопрос? Почему ты отказался от работы в Стокгольме?

Джек собирался соврать, но не нашел в себе сил.

– Откуда ты знаешь?

– Перед тем как выехать к вам, я говорил со своей шефиней. Спрашивал, что за люди на месте. Она сказала, что мне стоит поговорить с Джеком, потому что у него отличная голова. Еще она сказала, что предлагала тебе работу несколько раз, но ты отказался.

– У меня уже есть работа.

– Но она предлагала большее.

– Вы, стокгольмцы, – фыркнул Джек, – думаете, будто весь мир вертится вокруг вас.

Посредник расхохотался.

– Знаешь что, я вырос в местечке, от которого надо чесать сорок минут на машине, чтобы купить молоко. Ваш город там бы считался мегаполисом. А ты бы был для нас настоящим стокгольмцем.

Джек тоже расхохотался:

– Все мы для кого-то стокгольмцы.

– Так в чем же твоя проблема? Боишься, что придешь к нам работать и не потянешь?

Джек вытер ладони о брюки.

– Ты что, мой психолог?

– Похоже, тебе его не хватает.

– Слушай, давай сосредоточимся на работе.

Переговорщик немного помедлил и спросил:

– Твой отец знает, что тебе предлагали работу в Стокгольме?

Джек собрался ответить и на это, но не успел, потому что, посмотрев в окно, увидел, что Джима перед подъездом больше нет. Папа его не дождался, как они договаривались.

– Какого черта?! – рявкнул Джек. Нажал отбой и помчался вниз.

Глава 54

Зара как раз вышла на балкон, когда ее увидел Джек. Это было сразу после того, как она сказала грабителю «Не делайте глупостей» и ей срочно понадобилось глотнуть свежего воздуха. Со спины могло показаться, что ею движет отчаянное нетерпение, но при виде ее лица стало бы понятно, что на самом деле это – нестерпимое отчаяние. Там, в прихожей, она, к собственному изумлению, потеряла контроль над собой, дала волю чувствам. Другой бы на ее месте испытал легкую досаду, как бывает, когда обнаруживаешь, что слушаешь ту же музыку, что и родители, или съел кусочек паштета, приняв его за шоколад, но Зару охватила паника. Неужели в ней проснулась эмпатия?

Зара смазала руки антибактериальным гелем, несколько раз пересчитала окна в здании напротив, поглубже вздохнула. Слишком долго она находилась в этой квартире, слишком сжалось ее личное пространство – она к такому не привыкла. Она прислонилась к стене, чтобы снизу ее не было видно. Надела наушники и врубила на такую громкость, чтобы грохот и шум оттуда заглушили грохот и шум в голове. Чтобы удары басов стали громче ударов сердца.

И на мгновение поймала хрупкое равновесие. Заключила временное перемирие сама с собой.

Зима уютно расположилась на городских улицах. Зара любила зиму за тишину, но ей всегда претило ее самодовольство. Осень сделала свою работу, содрала с деревьев листву, стерла лето из памяти, и на смену ей пришел снег. Зиме достаточно ступить на землю, принести морозец и присвоить себе всю славу – как человеку, который двадцать минут жарил сосиски на гриле, но ни разу в жизни не готовил ужина.

Она не слышала, как открылась балконная дверь, но почувствовала, как по волосам пробежал ветерок, когда на балкон вошел Леннарт и встал рядом. Он постучал в наушники.

– Да-да? – вскрикнула Зара.

– Вы курите? – спросил Леннарт. Он так и не смог стащить с себя кроличью голову, но в ней имелось отверстие в области носа, через которое Леннарт рассчитывал пару раз затянуться.

– Конечно нет! – ответила Зара, снова натянув наушники.

Леннарт удивился, это было заметно даже несмотря на невозмутимое выражение кроличьей морды. Зара выглядела как дама курящая. Такие, даже если и не любят курить, все равно будут, чтобы испортить жизнь окружающим. Кролик снова постучал о наушники. Зара неохотно сняла их.

– Что вы делаете на балконе? – спросил он.

Зара смерила его долгим взглядом, начиная от длинных носков и трусов с растянутой резинкой и вплоть до голого торса с седыми волосами на груди.

– Вы серьезно полагаете, что вы вправе задавать людям вопросы об их жизненном выборе? – поинтересовалась она совсем не таким раздраженным голосом, каким хотела, что, конечно, раздражало.

Леннарт почесал большие застывшие кроличьи глаза и ответил:

– Вообще-то я не курю. Только в особо торжественных случаях. И во время захвата заложников!

Леннарт засмеялся, но Зара промолчала. Он осекся. Зара снова нацепила наушники, но Леннарт упрямо постучал в них.

– Можно я тут с вами минуточку постою? Боюсь, Рогер меня пришибет, если я вернусь.

Зара ничего не ответила, только снова надела наушники, но Кролик опять стал стучать.

– Вы здесь на сафари?

Зара удивленно посмотрела на него:

– В каком смысле?

– Вы просто наблюдаете за происходящим. Почти на всех показах попадается такой человек. Его не интересует покупка, ему просто интересно посмотреть. Попробовать чужой образ жизни. Поверьте, уж я-то знаю.

Зара ядовито зыркнула на него, но смолчала. Никому не нравится, когда за тобой наблюдают – хочется плотнее запахнуть одежду, особенно если сам привык быть наблюдателем. Ей хотелось ответить колкостью, задать дистанцию, но, к своему удивлению, она спросила:

– Вам не холодно?

Леннарт покачал головой так, что Заре пришлось увернуться от кроличьего уха. Он погладил свою пушистую мордочку и прокаркал:

– Нет. Говорят, семьдесят процентов тепла уходит через голову, так что благодаря этой штуке я сейчас теряю только тридцать процентов!

«Идиот», – подумала Зара, но вслух не сказала.

Кролик поежился и добавил:

– Да ладно, я пошутил. Я не мерзлявый.

Не тем обычно хвастаются мужчины в трусах в обтяжку при минусовой температуре, отметила про себя Зара. Она снова надела наушники, в надежде, что разговор окончен, но еще до того, как Кролик в очередной раз постучал в них, она поняла, что следующая реплика будет начинаться со слова «я».

– Я вообще-то актер. А показы – это так, халтура.

– Как интересно, – сказала Зара таким тоном, какой только дети и продавцы услуг и товаров по телефону сочли бы приглашением к продолжению разговора.

– Н-да, нелегкие сейчас времена для работников культуры, – кивнул Кролик.

Зара обреченно сняла наушники и повесила их на шею. Фыркнула:

– И это вам позволяет использовать в своих интересах рынок недвижимости, где сейчас тоже трудные времена? Получается, вы, «работники культуры», критикуете капитализм и при этом не гнушаетесь на нем заработать?

Зара не знала, зачем задала этот вопрос, он вырвался сам. Вдалеке между ушами Кролика виднелся мост. Уши задумчиво качнулись на декабрьском ветру.

– Извините, конечно, но вы не производите впечатления человека, который сочувствует продавцам квартир.

Зара злобно фыркнула:

– Мне плевать и на продавцов, и на покупателей. Я не об этом. Вы, похоже, не понимаете, что ваша «халтура» – это манипулирование экономикой.

Кроличья голова улыбалась глупой неподвижной улыбкой, а Леннарт внутри сосредоточенно думал. Затем изрек такую глупость, какую и кролик бы не смог:

– Какое отношение имею к экономике я?

Зара смазала руки. Пересчитала окна.

– В здоровом обществе рынок сам себя регулирует, но такие, как вы, нарушают баланс спроса и предложения, – сказала она грустно. Без тени злости.

На что Кролик ответил самым предсказуемым образом:

– Это не так. Если этого не сделаю я, это сделает кто-то другой. Я не нарушаю закон. Покупка квартиры – самая большая инвестиция, и люди хотят получить квартиру по самой низкой цене, а я здесь всего лишь выполняю…

– Жилье – это не инвестиция, – язвительно ответила Зара.

– А что же?

– Жилье – это жилье.

– Вы коммунистка? – каркнул Кролик.

Заре очень хотелось как следует треснуть его по носу, но вместо этого она показала на мост, видневшийся между ушами Кролика, и сказала:

– Когда десять лет назад разразился финансовый кризис, человек прыгнул с этого моста, потому что на другом конце света рухнул рынок недвижимости. Невинные обанкротились, а виноватые получили бонусы. И знаете почему?

– Тут вы немного преувели…

– Потому что такие, как вы, нарушают баланс в экономике.

Леннарт недовольно запыхтел внутри кроличьей головы, он все еще не понимал, зачем вступил в дискуссию.

– Тут вы не правы, финансовый кризис – это ошибка банка, я не диктую…

– Правила? Это вы хотели сказать? Вы не диктуете правила, а лишь играете в чужую игру? – устало перебила его Зара. Она охотнее выпила бы нитроглицерина и попрыгала на батуте, чем в очередной раз выслушивать размышления об экономической ответственности.

– Да! То есть нет! Но…

Немалую часть своей жизни Зара заседала в правлениях компаний, среди тех, кто носит запонки, и заранее знала, что скажет Кролик, поэтому решила поберечь свое время и его голосовые связки:

– Попробую угадать, к чему вы клоните. Вам плевать на продавца этой квартиры. Вам плевать на Рогера с Анной-Леной, вы думаете только о себе. А теперь вы собираетесь оправдать себя тем, что на рынке недвижимости мухлевать не получится, потому что на самом деле этого рынка не существует, это конструкт. Цифры на экране компьютера. Поэтому на вас нет никакой ответственности. Верно?

– Нет… – промямлил Леннарт, но не успел вздохнуть, как Зара продолжила:

– А потом, бьюсь об заклад, вы приплетете сюда какую-нибудь дурацкую теорию о том, что деньги не имеют никакой ценности, потому что они тоже всего лишь конструкт. А за этим последует исторический экскурс, и взрослый умный Леннарт будет объяснять глупой маленькой Заре теорию экономики и устройство биржи. Возможно, вы даже расскажете мне о событиях в Ханое в 1902 году, когда город подвергся нашествию крыс и жителям предложили вознаграждение за каждую убитую крысу – в полицию надо было принести хвосты. И к чему это привело? Правильно! Люди стали разводить крыс! Знаете, сколько раз мужчины рассказывали мне эту историю, чтобы объяснить: обычные люди эгоистичны и непорядочны? Вы знаете, что каждый божий день женщины встречают подобных вам мужчин, которые всякую мыслишку, приходящую в их крошечную голову, считают подарком, достойным того, чтобы преподнести его нам?

При этом Леннарт – надо отдать ему должное – отступил на три шага в сторону перил. Но Зара уже набрала обороты, поэтому он только и успел сказать:

– Я…

Зара тотчас перебила его и прошипела:

– Вы? Что вы? Вы не жадный, это все остальные? Вы это хотели сказать?

Кролик потряс ушами:

– Нет. Нет. Прошу прощения. Я не знал, что кто-то прыгнул с моста. Вы были с ним знакомы?..

У Зары горели щеки, шея под наушниками стала свекольного цвета. Она обращалась не к Леннарту, она сама не знала, с кем разговаривает в данный момент, но, казалось, ждала этого момента все десять лет. Ей надо было устроить кому-нибудь разгон. И прежде всего – себе.

– Проблема в таких, как вы, и таких, как я, понимаете? – взревела она. – Мы оправдываем себя тем, что всего лишь выполняем свою работу. Мы просто часть этого рынка. Человек сам во всем виноват. Люди жадные, нечего приносить в банк свои деньги. А потом сами удивляемся, почему рушатся биржи и город заполняется крысами…

От ярости взгляд у нее был дикий, из ноздрей валил дым. Кроличья голова ничего не ответила, она, не мигая, смотрела на Зару, пока та пыталась прийти в себя.

Затем из головы послышалось странное бульканье. Сперва Зара решила, что у Кролика случился инсульт, но тотчас поняла: тот хохочет утробным смехом.

– Если честно, я не очень понимаю, о чем вы. – Он всплеснул руками. – Но я сдаюсь! Вы победили!

Глаза Зары сузились от страха и злости. Разговаривать с Кроликом было проще, чем с человеком, ведь ему не нужно смотреть в глаза. Но к нахлынувшим чувствам она оказалась не готова. Наклонившись, Зара уперла руки в бедра, согнула и разогнула колени, повторила это еще раз. Затем сказала уже потише:

– Я действительно выиграла? И Анна-Лена с Рогером тоже? Он хочет разбогатеть, она хочет его порадовать, но на самом деле они просто-напросто отодвигают неизбежный развод. Но вас это только радует, ведь тогда им придется покупать две квартиры.

И тут что-то случилось. Леннарт впервые повысил голос:

– Ну знаете ли, с меня хватит! Это… это… я в это не верю!

– А во что же вы тогда верите? – рявкнула Зара. Голос ее треснул. Она зажмурилась и сжала кулаками наушники. Она десять лет ждала, пока кто-нибудь задаст ей этот вопрос. Поэтому ответ Леннарта чуть не сбил ее с ног:

– В любовь.

Леннарт произнес эти слова как бы походя, будто они ничего особенного не значат. Зара не успела к такому подготовится, а многих взбесило бы и куда меньшее. Голос внутри кроличьей головы стал глуше, – Леннарт был обижен:

– Вы говорите так, будто я радуюсь, что люди разводятся. Наоборот. Ну не может человек, посетивший показы тысяч квартир, не понять, что в мире гораздо больше любви, чем ненависти.

Крыть это было нечем даже Заре. К тому же Кролик по-прежнему не собирался замерзать, этот баран с кроличьей головой. Кончай говорить о любви и замерзни, наконец, черт тебя побери, думала Зара, прикидывая, как бы ответить пообиднее. Но вместо этого, к своему удивлению, лишь спросила:

– На основе чего вы делаете такой вывод?

Уши Кролика покачнулись.

– На основе всех тех квартир, которые на продажу не выставлены.

Зара потрогала шею. Разумеется, ее взбесил не этот идиотский ответ. Вел бы себя этот Леннарт как положено нормальному барану, так нет же, он не просто баран, а почти романтик. Вот это «почти» и выводило из себя.

Зара молча посмотрела на мост. Затем, тяжело вздохнув, достала из сумки две сигареты. Одну протянула в отверстие в кроличьей голове, другую взяла сама. Кролик был достаточно умен, чтобы не напоминать ей, что она не курит. Зара это оценила. Протянув зажигалку, она слегка подпалила кроличий нос и затушила его собственными руками. Что также оценила.

Они неторопливо курили. Затем Леннарт сказал серьезным голосом, в котором не было ни тени упрека:

– Можете думать обо мне что угодно, но Анна-Лена из тех покупателей, которых я… особенно выделяю. Она старается не ради того, чтобы он разбогател, а ради того, чтобы он чувствовал себя нужным. Все считают, что она послушная жена под пятой у мужа, что она всегда остается на втором плане и жертвует собой ради его карьеры, но знаете ли вы, кем она работала раньше?

– Нет, – ответила Зара.

– Она была начальником отдела аналитики в большом американском холдинге. Сначала я не поверил, потому что на первый взгляд эта кумушка бестолковая, как мешок картошки… но в этой квартире вы не найдете человека умнее и образованнее, чем она, вы уж поверьте. Когда дети Рогера и Анны-Лены были маленькими, его карьера пошла вверх, но ее карьера складывалась еще лучше, поэтому Рогер отказался от повышения, чтобы сидеть дома с детьми, пока Анна-Лена ездит в командировки. Это длилось несколько лет, и ее карьера продолжала стремительно развиваться, а он стоял на месте, и чем большее расстояние их разделяло, тем сложнее им было поменяться местами. Когда дети выросли и Анна-Лена воплотила в жизнь все свои мечты, она сказала Рогеру: теперь твоя очередь. Но ему уже не предлагали повышения. Он был слишком стар для руководящей должности. Рогер и Анна-Лена никогда не говорили об этом, им никогда не удавалось найти слова. Поэтому сейчас она хочет отплатить ему добром за добро, они постоянно переезжают и Анна-Лена помогает ему делать ремонт, чтобы Рогер почувствовал свою значимость. На самом деле Анна-Лена мечтает о своем доме. Вы можете говорить о ней что угодно, но я все равно выделяю этих двоих среди моих клиентов.

Зара закурила новую сигарету, чтобы можно было сосредоточить взгляд на ее горящем кончике.

– Анна-Лена сама вам все рассказала?

– Вы бы удивились, если б узнали, в чем люди признаются.

– Вовсе нет, – прошептала Зара.

Она хотела признаться Кролику в том, что ей нужна дистанция. Что она не может не смазывать руки антибактериальным гелем. Что пересчитывает предметы в любом помещении, где оказывается, для того, чтобы успокоиться. Что любит таблицы и выкладки, потому что верит в порядок. А еще – в том, что экономика, которой она посвятила всю свою жизнь, стала проблемой для всего мира, потому что экономическая система получилась чересчур жесткой. Мы забываем не только о том, какие мы жадные, но и о том, какие мы слабые. И это нас разрушает.

Всем этим Заре хотелось бы с ним поделиться, но она привыкла к тому, что люди либо не понимают, либо не хотят понимать. И она промолчала. И пожалела, что и без того наговорила лишнего.

Они курили. Зару, к ее удивлению, его общество почти не напрягало. Этот день принес новые переживания, к которым она была не готова; ее пальцы легонько ощупывали наушники, когда кроличьи уши снова качнулись в ее сторону. Он явно думал, о чем бы ее спросить, чтобы поддержать разговор, – худшая черта всех мужчин. Причем додуматься они могут только до двух вопросов: «Вы замужем» и «Кем вы работаете?».

Но этот Леннарт явно раскочегарился.

– Что вы слушаете? – спросил он.

Черт бы тебя побрал, подумала Зара. Замерз бы ты уж наконец и перестал ко мне приставать. Она открыла было рот, чтобы высказать все, что накипело, но произнесла только:

– Грабитель скоро сдастся. Полиция может ворваться в любой момент. Идите в квартиру и наденьте брюки.

Кролик разочарованно кивнул и ушел. Наушники так и остались висеть у нее на шее, музыка гремела на полную громкость. Зара еще несколько раз пересчитала окна. Эта история любви – не та, о которых пишут стихи. Но сегодня они оба положили друг друга на лопатки.

Глава 55

Эстель осторожно постучала в гардеробную. Юлия открыла.

– Я только хотела сказать, что пицца уже едет. Деточка, я подумала, что тебе надо есть за двоих, и ты, наверное, очень проголодалась. Может, немного перекусишь? В морозилке есть еда. Точнее, в морозилке обычно бывает еда, – предположила Эстель.

– Спасибо, не надо, со мной все в порядке, – улыбнулась Юлия. Она была тронута заботой Эстель, ведь многие тоже могли бы подумать о ней и спросить не о том, как она себя чувствует, а о том, не голодна ли она.

– Да? Ну хорошо, тогда не буду мешать, – сказала Эстель, закрывая дверь.

– Хотите войти? – спросила Юлия таким тоном, каким, если честно, спрашивают, когда надеются услышать в ответ «нет».

– С удовольствием! – прощебетала Эстель. Вошла и закрыла за собой дверь. Она протиснулась мимо стремянки и заняла последнее сидячее место – на сундуке в самой глубине гардеробной. Положив руки на колени, она улыбнулась и сказала:

– И все-таки – хорошо сидим! Я не ела пиццы вот уже несколько лет. Я, конечно, не могу согласиться с тем, что для всех нас захват заложников – это нечто приятное, но лично я думаю: как все-таки хорошо, что грабитель – женщина. Правда? Здорово, что девочки тоже на что-то способны!

Юлия поставила большой палец в определенную точку на переносице, нажала и, овладев собой, произнесла:

– Мм, как сказать… При том что она угрожает нам пистолетом. Что значит женская солидарность!

– Не думаю, что пистолет настоящий! – вмешалась Анна-Лена.

Юлия зажмурилась, чтобы не видно было, как она закатила глаза. Эстель улыбнулась и с любопытством спросила:

– Так о чем вы разговаривали?

– О браке, – всхлипнула Анна-Лена.

– О! – воскликнула Эстель, словно увидела свою любимую категорию вопросов в телешоу, где надо угадывать правильный вариант.

Юлия немного смягчилась от такой бурной реакции и спросила:

– Значит, вашего мужа зовут Кнут? Сколько лет вы женаты?

Эстель пошевелила губами, подсчитывая в уме.

– Мы с Кнутом были женаты всегда. К старости так и бывает. Время до женитьбы просто перестает существовать.

Юлии понравился этот ответ.

– И каково это, столько лет прожить в браке? – спросила она.

– Сражаемся изо всех сил, – прямодушно ответила Эстель.

Это Юлии понравилось меньше.

– Звучит не так романтично.

– Приходится все время друг друга слушать. – Эстель хитро улыбнулась. – Впрочем, не все время. Если слушать друг друга все время, есть риск, что потом не простишь.

Юлия с несчастным видом вонзила ногти в лоб.

– Раньше я и Ру умели отлично ладить. Нам даже не мешало то, что мы и не ладить тоже отлично умели. Иногда я нарочно с ней ссорилась, чтобы было какое-то… разнообразие. А теперь, тьфу, я даже не знаю. Просто я уже не настолько в нас уверена.

Эстель покрутила обручальное кольцо на пальце и задумчиво облизала губы.

– Когда мы с Кнутом только-только влюбились друг в друга, мы договорились о том, как будем ссориться. Кнут сказал, что рано или поздно влюбленность пройдет и тогда, хотим мы того или нет, мы начнем ссориться. И мы заключили договор – что-то вроде Женевской конвенции, в которой страны устанавливают правила на случай войны. Мы с Кнутом пообещали друг другу, что, как бы сильна ни была обида, мы никогда не будем умышленно делать друг другу больно. Что не будем ссориться ради того, чтобы победить друг друга. Этого ведь никакой брак не выдержит.

– Ну и как, работает? – спросила Юлия.

– Не знаю, – призналась Эстель.

– Почему?

– Влюбленность так и не прошла.

Ну как можно после такого не полюбить человека? Эстель решительно осмотрелась вокруг, словно пыталась что-то вспомнить, затем встала и открыла сундук.

– Что вы делаете? – спросила Юлия.

– Я только посмотреть, – заверила Эстель.

Анне-Лене это очень не понравилось – Анна-Лена полагала, что есть неписаные правила, что допустимо на показе квартиры, а что нет.

– Что вы делаете! Я понимаю, заглянуть мельком в открытые ящики! Если это, конечно, не кухонные шкафчики. Кухонные можно открыть на несколько секунд, чтобы посмотреть их объем, но ни в коем случае нельзя считать приборы и оценивать чужой образ жизни. Есть же… правила! Можно открыть посудомойку, но не стиральную машину!

– Вы просто посетили сли-и-ишком мало квартир… – сказала ей Юлия.

– Знаю, – вздохнула Анна-Лена.

– Здесь есть вино! – с довольным видом сообщила Эстель и выудила из сундука две бутылки.

– Вино? – оживилась Анна-Лена, как будто на вино ее правила не распространялись.

– Будете? – предложила Эстель.

– Я беременна, – напомнила Юлия.

– А что, беременным нельзя пить?

– Совсем нельзя.

– Но это же… вино.

Глаза Эстель стали похожи на два бильярдных шара. Вино – это всего лишь виноградный сок. Дети любят виноград.

– Даже вино нельзя, – терпеливо объяснила Юлия, вспомнив, как Ру сказала: «Каждый день! Теперь мне приходится пить за троих!» – когда акушерка в женской консультации спросила их, сколько алкоголя они потребляют. Акушерка не поняла, что Ру шутит, и напряглась. Вспомнив об этом, Юлия не удержалась от смеха. Если ты замужем за идиоткой, без смеха не обходится.

– Что-то не так? – испуганно спросила Эстель. Она отпила прямо из бутылки и протянула ее Анне-Лене, которая, не мешкая, сделала два солидных глотка, что было для нее крайне нехарактерно. Но день вообще выдался странный.

– Нет-нет, я просто вспомнила случай, произошедший с моей женой, – ответила Юлия, тщетно пытаясь перестать смеяться.

– Жена Юлии идиотка! Прямо как мой Рогер! – заботливо пояснила Анна-Лена, сделав богатырский глоток из бутылки, отчего тотчас закашлялась так, что брызги полетели из носа. Юлия наклонилась и похлопала Анну-Лену по спине. Эстель убрала бутылку и мимоходом отхлебнула оттуда. Затем тихо сказала:

– А вот Кнут не идиот. Ничего подобного. Просто он очень долго паркуется. А мне бы так хотелось, чтобы он был… да, без него оказаться в заложниках так одиноко!

Юлия улыбнулась:

– Вы не одиноки. Вы с нами. А грабитель, похоже, не хочет причинить нам зла. Уверена, все кончится хорошо. Но… можно у вас спросить одну вещь?

– Конечно, дружочек.

– Вы знали, что в сундуке есть вино? Почему вы туда заглянули?

Эстель покраснела. Немного помолчав, она ответила:

– Обычно я прячу вино в гардеробной. Кнут считает, что это глупо. А может, мне кажется, будто Кнут считает, что это глупо. Но по себе знаю, ход мыслей такой: если хозяин квартиры беспокоится, что к нему придут люди, найдут бутылки с вином и подумают, что здесь живет алкоголик, то лучшего места для вина, чем гардеробная, ему не найти.

Анна-Лена сделала еще два глотка, громко икнула и поспешила добавить:

– Алкоголики не хранят дома непочатые бутылки вина. Они хранят пустые бутылки.

Эстель благодарно ей улыбнулась и сказала, не успев подумать:

– Как мило, что вы это сказали. Кнут непременно бы с вами согласился.

Глаза пожилой женщины блеснули, и не только от вина. Юлия так вскинула брови, что волосы встали дыбом. Накрыв ладонью руку Эстель, она прошептала:

– Эстель? Кнут ведь не ищет места для парковки?

Эстель скорбно поджала тонкие губы, и ответ едва пробился наружу:

– Нет.

Глава 56

ДОПРОС СВИДЕТЕЛЯ

Дата: 30 декабря

Имя свидетеля: Леннарт

Джек: Давайте убедимся, что я вас правильно понял. Вы были на показе не как покупатель, вас наняла Анна-Лена, чтобы сорвать сделку?

Леннарт: Так точно. Леннарт-Без-Границ, это я. Хотите мою визитку? Я также устраиваю мальчишники – например, если жених увел вашу девушку.

Джек: Значит, это ваша работа? Мешать на показах квартир?

Леннарт: Нет, по профессии я актер. Сейчас у меня некоторый дефицит с ролями. Но когда-то я играл в «Купце в Венеции» в местном театре.

Джек: В Венеции?

Леннарт: Нет, нет – в местном театре!

Джек: Я только хотел сказать, что пьеса называется «Венецианский купец», а не «Купец в Венеции». Но это не имеет значения. Расскажите что-нибудь еще о злоумышленнике.

Леннарт: Я и так уже рассказал все, что помню.

Джек: Хорошо. Но, к сожалению, я вынужден задержать вас еще ненадолго – возможно, появятся новые вопросы.

Леннарт: Без проблем!

Джек: Ах да, вот что. Что там произошло с салютом?

Леннарт: Что?

Джек: Зачем преступнику понадобился салют?

Леннарт: А что такого?

Джек: Нечасто преступник выдвигает требование устроить салют, чтобы выпустить заложников. Нормальные люди требуют деньги.

Леннарт: Вы меня, конечно, извините, но нормальные люди вообще заложников не берут.

Джек: Это правда, но вам не кажется, что салют – это странное требование? Это было последним условием преступника перед тем, как вас выпустили.

Леннарт: Не знаю. На дворе Новый год. Все любят салют.

Джек: Кроме владельцев собак.

Леннарт: О!

Джек: В каком смысле?

Леннарт: Просто удивился. Я думал, полицейские любят собак.

Джек: Я не говорил, что не люблю собак!

Леннарт: Обычно говорят, что собаки не любят салют. А вы сказали «владельцы собак».

Джек: Я не большой любитель животных.

Леннарт: Простите. Профдеформация. С моей работой начинаешь видеть людей насквозь.

Джек: Так вы актер?

Леннарт: Нет, я про другое. А что остальные, они до сих пор в участке?

Джек: Вы о ком?

Леннарт: Остальные заложники.

Джек: Вы имеете в виду кого-то конкретного?

Леннарт: Например, Зару.

Джек: Например?

Леннарт: Не надо на меня смотреть так, будто я сказал что-то неприличное. Что, уже и спросить нельзя?

Джек: Да, Зара здесь. А что?

Леннарт: Да так. Просто спросил. Иногда встречаются интересные люди, а Зара одна из тех, кто для меня остался загадкой. Я уж и так и сяк пытался ее понять, но ничего не вышло. Почему вы смеетесь?

Джек: Я не смеюсь.

Леннарт: Смеетесь!

Джек: Извините, я не хотел. Просто мой отец говорит то же самое.

Леннарт: Что?

Джек: Что мужчины женятся на тех женщинах, которых они не понимают. Чтобы потом всю жизнь их разгадывать.

Глава 57

«Смерть, смерть, смерть», – думала Эстель, сидя в гардеробной. Однажды, много лет назад, она прочитала, что ее любимая писательница имела привычку начинать телефонный разговор такими словами: «Смерть, смерть, смерть». И только после этого переходить к следующей теме. В определенном возрасте все телефонные разговоры вертятся не вокруг жизни, а вокруг того, другого. Теперь Эстель знала почему. Та же писательница заметила: «Жизнь надо прожить так, чтобы со смертью сложились дружеские отношения», но Эстель было этого не понять. В свое время, когда она читала сказки детям перед сном, ей вспоминался Питер Пэн, говоривший: «Смерть – великое приключение». Возможно, для того, кто умирает, это и так, но не для того, кто остается. Ей остались лишь тысячи рассветов и жизнь в красивой тюрьме. Щеки ее дрожали, напоминая о том, как она стара; тонкая кожа колыхалась от каждого ветерка, который остальные даже не замечали. Эстель ничего не имела против старости, если бы не одиночество. Когда они повстречались с Кнутом, между ними не было пылкой влюбленности, ничего того, о чем пишут в романах: их история была историей детей, нашедших друг в друге отличного товарища для игр. Когда Кнут прикасался к Эстель, даже когда дотрагивался до ее сокровенных глубин, ей казалось, будто они лазают по деревьям или прыгают с причала. Больше всего ей не хватало его смеха – за завтраком Кнут смеялся так, что изо рта в разные стороны прыскали кусочки яйца всмятку. С возрастом, когда у него появилась вставная челюсть, это стало еще смешнее.

– Кнут умер. – Эстель впервые произнесла это вслух и громко сглотнула.

Наступила тишина. Юлия смотрела в пол. Анна-Лена собралась что-то сказать, но вместо этого наклонилась к Эстель и тихонько ткнула ее в плечо бутылкой. Эстель взяла бутылку и, прежде чем вернуть, сделала два основательных глотка и сказала, словно самой себе:

– Кнут парковался мастерски. Мог заехать в такой закуток, куда и пятиэровая монетка не влезет. Временами, когда становится особенно больно при виде чего-то смешного, я думаю: «Эх, Кнут бы сейчас хохотал так, что забрызгал бы яйцом все обои» – и в те моменты я представляю, что он жив и правда смеется. Он никогда не был идеальным мужчиной, да и кто без греха, чего уж там говорить, но всякий раз, когда на улице шел дождь, он подъезжал ко входу и высаживал меня у самой двери. Так что я могла дожидаться в тепле, пока он паркуется.

Тишина снова повисла в гардеробной. Три женщины лихорадочно подбирали слова, но никто не знал, что сказать. «Смерть, смерть, смерть», – думала Эстель.

В одну из последних ночей, проведенных с Кнутом в хосписе, Эстель спросила его: «Ты боишься?» Он ответил: «Нет». Он погладил ее по голове и добавил: «Но немного отдыха и покоя мне бы не помешали. Можешь высечь это на моей могильной плите». Эстель так рассмеялась, что сопли брызнули на подушку. Когда он ушел, Эстель плакала так, что не могла дышать. Ее тело уже никогда не стало таким, как прежде, оно сморщивалось и сморщивалось и уже никогда не расправилось обратно.

– Он был моим эхом. Все, что я делаю, теперь звучит глухо, – сказала Эстель.

Прежде чем раскрыть рот, Анна-Лена долго молчала: несмотря на опьянение, она понимала, что выказать жадность и любопытство сейчас было бы неуместно. Но пауза не помогла, потому что когда Анна-Лена наконец высказалась, то надежду в ее словах не смогли бы заглушить не то что благие помыслы, но даже табун мустангов.

– Позвольте спросить… если это было неправдой, что ваш муж ищет, где бы припарковаться, значит, вам вовсе не нужна квартира для вашей дочери – или…

– Нет-нет, моя дочь живет в коттедже с детьми и мужем, – смущенно ответила Эстель.

«Под Стокгольмом» она добавлять не стала, чтобы не усложнять ситуацию.

– Значит, вы здесь просто чтобы… посмотреть? – спросила Анна-Лена.

– Анна-Лена, держите себя в руках, – одернула ее Юлия. – Эстель вам с Рогером не конкурент! Разве можно быть такой черствой!

Заглянув в бутылку, Анна-Лена пробормотала:

– Уж и спросить нельзя.

Эстель благодарно погладила обеих женщин по рукам и прошептала:

– Голубушки, не надо из-за меня ссориться. Я для этого слишком стара.

Юлия недовольно кивнула и погладила живот. Анна-Лена погладила бутылку.

– Сколько лет вашим внукам? – спросила она.

– Они подростки, – сказала Эстель.

– Сочувствую, – сказала Анна-Лена.

Эстель слегка улыбнулась. Все, кому довелось пожить в одной квартире с подростками, знают: они поглощены собой, а их родители продираются сквозь ужас жизни – своей собственной и своих подростков. Для Эстель там места нет, она лишь обуза. Они рады слышать ее на том конце провода в ее день рождения, но в оставшееся время считают, что в ее жизни ничего не происходит и во внимании она не нуждается. Эстель стала симпатичной праздничной гирляндой, которую достают два раза в год – на Рождество и на Праздник середины лета. Эстель с трудом подбирала слова, потому что кто-то впервые заинтересовался ее жизнью.

– Нет… я здесь не ради того, чтобы купить квартиру. Мне просто нечего делать. Иногда я хожу на показы из любопытства, чтобы послушать, что говорят люди, о чем мечтают. Больше всего люди мечтают, когда собираются купить квартиру. Понимаете, Кнут умирал медленно. Много лет он лежал в хосписе, а я ведь не могла начать новую жизнь, как будто он уже умер, но он… и не жил. Фактически нет. А я жила на паузе. Каждый день я садилась на автобус и ехала в хоспис, чтобы с ним посидеть. Читала книги. Сначала вслух, потом про себя. Что было, то было. Какое-никакое, а занятие. Без этого человек не может.

Анна-Лена подумала, что так и есть, людям нужен проект.

– Жизнь проходит так быстро. Особенно на работе, – подумала она вслух и тут же смутилась, поняв, что ее слушает Юлия.

– Кем вы работали? – спросила Юлия.

Набрав в легкие воздуха, Анна-Лена ответила – одновременно гордо и неуверенно:

– Аналитиком в промышленном холдинге. Точнее, начальником аналитического отдела, хотя всю жизнь пыталась не быть им.

– Начальником? – переспросила Юлия и тотчас смутилась: в ее голосе слышалось слишком явное удивление.

Анна-Лена это заметила, но совсем не обиделась – она привыкла к такой реакции. В обычных случаях она просто переводила разговор на другую тему, но вино развязало язык, и вместо этого Анна-Лена продолжила думать вслух:

– Да-да, это правда. Я никогда не хотела быть начальником. Ей-богу. Но генеральный директор сказал, что именно поэтому и хочет меня им сделать. Он считал, что руководитель не должен командовать, он должен давать возможность другим исполнять свои обязанности. И я пыталась быть скорее наставником. Я знаю, люди обо мне иного мнения, но наставником я была неплохим. Когда я ушла на пенсию, двое моих подчиненных в благодарственной речи сказали, что долгие годы не понимали, что я – их начальник. Многих это бы задело, но только не меня. Для меня это была похвала. Если ты можешь кому-то помочь так, что человек думает, что справился сам, значит, ты не зря работал.

Юлия улыбнулась:

– Анна-Лена, вы не перестаете нас удивлять.

Казалось, Анна-Лена сочла это самым приятным комплиментом за всю свою жизнь. Но вскоре ее снова охватили стыд и тоска, она закрыла глаза и медленно их открыла.

– Все думают, будто я… когда впервые видят нас с Рогером, думают, будто я остаюсь в тени. На самом деле это не так. У Рогера был шанс стать директором. Но моя работа… моя карьера шла в гору, и он отказался от повышения, чтобы отвозить детей в сад и забирать домой и заниматься всем остальным. Я ездила в командировки, делала карьеру и время от времени думала: все, на следующий год будет его очередь. Но этого не случилось.

Анна-Лена замолчала. Юлия в кои-то веки не знала, что сказать. Эстель не знала, куда девать руки; кончилось тем, что она снова открыла сундук и полезла туда. И выудила оттуда зубочистки и пачку сигарет.

– Надо же! – радостно воскликнула она.

– И кто здесь только живет? – поинтересовалась Юлия.

– Будете, девочки? – предложила Эстель.

– Я не курю, – тотчас выпалила Анна-Лена.

– Я тоже. Точнее, я бросила. Разве что иногда. А ты куришь? – спросила Эстель у Юлии, но тотчас прибавила: – Ах да, конечно, беременные не курят. А в мои времена курили. Ну, во всяком случае, могли затянуться. Значит, ты совсем не куришь?

– Совсем, – терпеливо ответила Юлия.

– Вы, молодежь, знаете, что это может повредить ребенку. Я видела по телевизору детского врача, который рассказывал, что прошлое поколение родителей приходило к нему с вопросом: «Мой ребенок писается, что с ним не так?» Родители нового поколения приходят к тому же врачу с вопросом: «Наш ребенок писается, что не так с нами?» Вы, новое поколение, берете вину на себя.

Юлия оперлась затылком о стенку гардеробной.

– Мы делаем те же ошибки, что вы. Просто другие их версии.

Эстель покрутила в руках пачку сигарет.

– Обычно я курила на балконе, Кнут не любил, когда в доме накурено, к тому же мне нравился вид – дорога, уходящая вдаль к мосту. Вид из этой квартиры. Я его обожала. Но… да… вы, наверное, слышали, что десять лет назад с этого моста прыгнул человек? В газетах писали. И я… я посмотрела, в какое время это произошло, и оказалось, что это случилось ровно после того, как я покурила. Кнут закричал, что по телевизору показывают что-то важное, и я прибежала в квартиру; сигарета осталась дымиться в пепельнице, а тем временем человек взобрался на мост и прыгнул. После этого я перестала курить на балконе.

– Эстель, дорогая, вы не виноваты, что тот человек прыгнул с моста, – утешала Юлия.

– И мост тоже не виноват, – вставила Анна-Лена.

– Что?

– Мост не виноват, что с него прыгают. Прекрасно помню эту историю, Рогер из-за нее очень переживал.

– Он знал этого человека? – спросила Эстель.

– Нет-нет, что вы. Но он многое знал про мост. Понимаете, Рогер инженер, он строит мосты. Конкретно этот мост построил не он, но если ты увлечен строительством мостов, как Рогер, то и судьба чужого моста тебя тоже волнует. По телевизору про тот мост говорили так, будто он был виноват. Рогер из-за этого очень расстроился. Мосты ведь нужны для того, чтобы сближать людей, сказал он.

«Надо же, какая странная и романтичная мысль», – подумала Юлия. Возможно, это, а возможно, тот факт, что Юлия устала и была голодна, сподвигло ее на то, чтобы рассказать:

– Несколько лет назад мы с невестой были в Австралии. Она захотела прыгнуть с моста на тарзанке.

– Твоя невеста? Ру? – кивнула Эстель.

– Нет, моя бывшая невеста.

Это была длинная история. Все истории длинные, если начать их рассказывать с начала. Например, наша история была бы гораздо короче, если бы она касалась только разговора трех женщин в гардеробной. Но в ней рассказывается также о двух полицейских, один из которых поднимался по лестнице.

Глава 58

А снаружи происходило вот что. Прежде чем подняться по лестнице в доме напротив, Джек строго-настрого велел отцу ждать его на месте. И никуда не ходить. Особенно в дом, где произошел захват заложников. «Жди здесь!» – сказал сын.

Но отец, разумеется, его не послушал.

Он взял пиццы, поднялся наверх, в квартиру, поговорил с грабителем и вернулся назад.

Глава 59

Юлия, сидевшая в гардеробной, тотчас пожалела о том, что вспомнила про свою прежнюю невесту, и сказала:

– Когда я встретила Ру, то была помолвлена. Но это долгая история. Забудьте.

– У нас есть время для долгих историй, – заверила ее Эстель, которая выудила из сундука еще одну бутылку с вином.

– Твоя невеста хотела прыгнуть с моста? – возмущенно спросила Анна-Лена.

– Да. Это называется банджи-джампинг. Тебе привязывают к ногам резиновый трос – и прыгаешь.

– Вот бред.

Юлия потерла виски.

– Мне тоже это не нравилось. Она хотела все в жизни попробовать. В этой поездке я поняла, что мы не сможем быть вместе, что для меня это чересчур. Я скучаю по будням, по рутине, а она скучать не любила. Вот я и уехала из Австралии на неделю раньше, сославшись на работу. Тогда я и Ру впервые поцеловались.

Сказав это, Юлия захихикала. То ли от смущения, то ли оттого, что впервые за долгое время вспомнила, как началась их любовь. Так бывает, что, оказавшись в водовороте жизни, забываешь, как все начиналось, а когда рождается ребенок, вдруг кажется невозможным представить, что ты когда-то любил кого-то еще.

– Как вы встретились – ты и Ру? – спросила Эстель. В углах губ у нее блестели капельки вина.

– В первый раз? Она зашла в мой магазин. Я флорист, она хотела купить тюльпаны. Это было за несколько месяцев до того, как я поехала в Австралию. Я особо ничего не подумала, но… она была симпатичной, это любому ясно.

Эстель с воодушевлением кивнула:

– Да, это первое, что я подумала! Она восхитительна! У нее экзотическая красота!

Юлия вздохнула:

– Экзотическая? Потому что у нее волосы другого цвета, чем у нас с вами?

Эстель расстроилась:

– Что, так уже не принято говорить?

Юлия не знала, с чего начать объяснение о том, что ее жена не экзотический фрукт, так что сделала вдох и продолжила:

– Как бы то ни было, она была симпатичная. Очень. Тогда она была еще симпатичнее. Не то чтобы… ой, черт, только ей не говорите… она и сейчас красотка! Ну вот и я это… хотела с ней… это самое. Но я была занята. А она продолжала приходить и покупать тюльпаны. Иногда по нескольку раз в неделю. Она могла меня рассмешить, я хохотала на весь магазин, таких людей не часто встречаешь. Я рассказала об этом маме, и мама сказала: «На одной красоте отношения не построишь. А вот если человек веселый – ой-ой-ой, с таким можно прожить целую вечность».

– Мудрая мама, – сказала Эстель.

– Да.

– Она на пенсии?

– Ага.

– А раньше чем занималась?

– Убирала офисы.

– А папа?

– Бил женщин.

Эстель онемела, а Анна-Лена приняла воинственный вид. Посмотрев на них, Юлия подумала о своей маме: самое прекрасное в ней было то, что она смотрела жизни в глаза и, несмотря на то, чем швырялась в нее эта жизнь, никогда не переставала быть романтиком. Для этого нужно большое сердце.

– Бедная деточка, – прошептала Эстель.

– Подонок, – пробормотала Анна-Лена.

Юлия пожала плечами, как делают рано повзрослевшие дети, стряхивая с себя чувства.

– Мы ушли от него. И он не стал нас искать. Я не то чтобы ненавидела его, мама не позволяла. После всего, что он с ней сделал, она даже не разрешала мне его ненавидеть. Мне всегда хотелось, чтобы она встретила какого-нибудь мужчину, кого-то доброго, кто мог бы ее рассмешить, но мама говорила, что с нее хватит. Но… когда я рассказала про Ру, мама разглядела во мне что-то важное, а я разглядела что-то важное в ней, возможно, это покажется… даже не знаю, как сказать. Она тоже когда-то это переживала и потеряла надежду, понимаете? И я подумала… вот оно, значит, как. То, о чем все говорят. Это и есть настоящее?

Анна-Лена вытерла вино с подбородка.

– А дальше?

Юлия заморгала – сначала быстро, потом медленно.

– Моя невеста осталась в Австралии. А Ру продолжала приходить в магазин. В то утро я говорила с мамой по телефону, и она очень смеялась, когда я сказала, что не понимаю, испытывает ли Ру ко мне что-то вообще. Мама сказала: «Вряд ли человек способен настолько упорно любить тюльпаны!»

Я стала спорить, но мама сказала, что я уже изменила своей невесте, потому что так много думаю о Ру. Она сказала, что Ру стала моим романом в цветах. Я расплакалась. И вот я стою в своем магазине, приходит Ру, и я начинаю смеяться так, что слюни брызгают и попадают ей на лицо. Она тоже засмеялась. Но потом, в отличие от меня, посерьезнела и спросила, не хочу ли я прогуляться и чего-нибудь выпить. Я согласилась, но так нервничала, что на первом же свидании напилась в хлам. Вышла покурить, поругалась с охранником, и обратно меня уже не пустили. Тогда я показала через витрину на Ру и сказала, что она моя девушка. Охранник вошел в бар и передал это ей. Ру вышла на улицу и с того момента стала моей. Я позвонила невесте и расторгла помолвку. Та, по-моему, с тех пор счастлива. А я… черт, я люблю наши, мои и Ру, скучные будни – это нормально? Обожаю с ней ругаться насчет диванов и домашних животных. Она мои будни. Она… мой мир.

– Я тоже люблю скучные будни, – сказала Анна-Лена.

– Твоя мама была права. С тем, кто способен тебя рассмешить, можно прожить всю жизнь, – сказала Эстель, вспоминая английского писателя, который говорил, что нет на земле ничего более заразительного, нежели смех и веселое расположение духа. Потом она вспомнила американскую писательницу, которая говорила, что одиночество – как голод: ты не замечаешь, как ты проголодался, пока не начнешь есть.

Юлия вспомнила, как мама, услышав, что Юлия беременна, посмотрела сначала на живот Юлии, потом на живот Ру и спросила: «Как вы решили, кто из вас будет… метать икру?» Сначала Юлия рассердилась, потом язвительно ответила: «Разыграли “камень, ножницы, бумага”, мам!» Мама посмотрела на нее со сногсшибательной серьезностью и спросила: «Кто выиграл?»

Юлия и сейчас смеялась, когда вспоминала об этом. Она сказала:

– Ру будет замечательной мамой. Она сумеет рассмешить детей, совсем как моя мама, потому что у обеих чувство юмора осталось на уровне десятилетнего возраста.

– Ты тоже будешь замечательной мамой, – заверила ее Эстель.

Юлия моргнула так, что дернулись мешки под глазами.

– Не знаю. Это кажется таким неподъемным, а все родители выглядят такими… веселыми. Они веселятся, и шутят, и говорят, что с детьми нужно играть, а я не люблю играть. Я и в детстве играть не любила. Боюсь, мой ребенок во мне разочаруется. Меня уверяли, все будет по-другому, когда я забеременею, но вообще я детей не очень-то люблю. Надеюсь, это изменится, но, когда я вижу детей своих друзей, мне до сих пор кажется, что от них одни проблемы и у них никудышное чувство юмора.

Тут в разговор вступила Анна-Лена.

– Вовсе не обязательно любить всех детей, – сообщила она четко и деловито. – Достаточно любить одного. А ребенку вовсе не нужны лучшие в мире родители. Если честно, чаще всего им нужен просто шофер.

– Спасибо, – искренне поблагодарила Юлия. – Я очень боюсь, что мой ребенок не будет счастлив. Он унаследует мое отчаяние и неуверенность.

Эстель погладила ее по голове. Не торопясь и с явным удовольствием.

– Вот увидишь, твой ребенок вырастет прекрасным человеком. Не слушай, что тебе говорят всякие дураки.

– Это радует, – улыбнулась Юлия.

Эстель продолжала гладить ее по голове.

– Ты ведь будешь делать все, что можешь, правда? Ты сможешь защитить своего ребенка? Будешь петь ему колыбельные и читать книжки? Обещать, что завтра настанет новый день и все будет хорошо?

– Да.

– Ты ведь воспитаешь ребенка не таким идиотом, который полезет в набитый автобус, не снимая рюкзак?

– Я сделаю все, что могу, – пообещала Юлия.

Эстель вспомнила и другого автора, который почти сто лет назад писал, что наши дети – это не наши дети, они сыновья и дочери жизни со всей ее тоской.

– Значит, ты справишься. Тебе не обязательно должно все время нравиться быть мамой.

Тут снова встряла Анна-Лена:

– Я, например, не люблю какашки. Ладно еще когда дети до года, но потом они какают, как лабрадоры. Взрослые лабрадоры, а не щенки.

– Я поняла, – поспешила кивнуть Юлия, чтобы прервать эту тираду.

– В определенном возрасте какашки меняют свою консистенцию, они становятся как клей, застревают под ногтями, потом пачкаешься по дороге на работу и…

– Спасибо! Спасибо, я все поняла! – перебила Юлия, но Анна-Лена не собиралась сдаваться.

– А самое худшее случается, когда они начинают приводить в дом друзей, и в твоем доме вдруг из туалета кричит очередной пятилетка: «Мне надо вытереть попу!» Какашки своих собственных детей – еще туда-сюда, но чужих…

– СПАСИБО! – опять перебила Юлия.

Анна-Лена поджала губы. Эстель хихикнула.

– Ты будешь хорошей мамой. И ты прекрасная жена, – заверила Эстель, словно угадала худшие опасения Юлии. Та положила ладони на живот и посмотрела на свои ногти.

– Вы думаете? Иногда мне кажется, что я все время ругаюсь на Ру. Хотя люблю ее.

Эстель улыбнулась:

– Она знает. Поверь мне, детка. Она по-прежнему может тебя рассмешить?

– Ага. Еще как.

– Значит, она наверняка знает.

– Вы даже не представляете. Она заставляет меня смеяться все время. Когда мы первый раз… ну, вы понимаете… – улыбнулась Юлия, но тут же осеклась, потому что не могла подобрать приличного слова, которое не покоробило бы двух пожилых женщин.

– Что? – в недоумении спросила Анна-Лена.

Эстель ткнула ее в бок и подмигнула:

– Ну вы понимаете. Когда они в первый раз «ездили в Стокгольм».

– О… – воскликнула Анна-Лена, покраснев с ног до головы.

Но Юлия, казалось, ее не слышала. Ее взгляд блуждал по стенам, в памяти всплыло, как в тот первый раз Ру пошутила в такси, когда они ехали домой. Юлия собралась рассказать как раз про это, но слова вдруг застряли в горле.

– Я… так странно, я совсем об этом забыла. Накануне я стирала белье, и белые простыни висели на двери в спальню и сушились. Когда Ру открыла дверь, простыни упали ей на лицо, и она вздрогнула. Она пыталась сделать вид, что все хорошо, но я почувствовала, как она вся содрогнулась. Я спросила, в чем дело, и сначала она не хотела рассказывать. Она не хотела, чтобы я чувствовала себя виноватой, боясь, что наш роман кончится, не успев начаться. Но я продолжала ныть и уговаривать, а у меня это очень хорошо получается, и мы проговорили всю ночь. Ру рассказала, как ее семья приехала в Швецию. Посреди зимы они пробирались через горы, и у каждого ребенка в руках было по белой простыне, чтобы при звуках вертолета лечь в снег и накрыться, чтобы их не было видно. А родители должны были разбежаться в разные стороны, ведь людям из вертолета было сложнее целиться в движущуюся мишень. Нет, я… Я не знаю, как…

Что-то треснуло в ней, как тонкий лед, покрывающий лужу, – сначала появились тонкие трещинки вокруг глаз, потом резко пошли во все стороны. Воротник почернел. Она вспомнила все, что той ночью рассказала ей Ру о жестокости, на которую способны люди в разгар проклятой войны. И вновь удивилась, как после всего этого Ру смогла вырасти человеком, способным заставить других смеяться. По пути через горы родители рассказали ей, что юмор – это последняя линия сопротивления: пока мы смеемся, мы живы; анекдоты и туалетные шутки – это бунт против безнадежности. Все это рассказала ей Ру в тот первый вечер, и после того разговора Юлия была готова провести с ней вместе все будни своей жизни.

Можно научиться даже жить с ее птицами.

– Роман в цветах, – тихонько сказала Эстель. – Это мне нравится. – Несколько минут она молчала, но потом не утерпела: – У меня тоже был роман! Кнут об этом не знал.

– Да вы что! – задохнулась Анна-Лена, решив, что это уже чересчур.

– Да, знаете ли, это случилось не так давно. Я уже была довольно стара. Кнут никогда не читал. Он считал, что писатели, как музыканты, – ничего не способны добиться в этой жизни. В нашем доме жил один мужчина, сосед, и, когда мы ехали в лифте, у него всегда была книга под мышкой. Как и у меня. Однажды он протянул мне свою и сказал: «Держите, я уже дочитал, а вам непременно надо прочесть». И мы стали меняться книгами. Он читал потрясающие вещи. Это было как… даже не найду слов, боюсь сказать, это было как отправиться в путешествие. Куда угодно. В космос. Так продолжалось довольно долго. Я стала загибать уголки на страницах, которые мне особенно нравились, а он писал небольшие комментарии на полях. Просто отдельные слова. «Прекрасно». «Так и есть». Сила литературы в том, что книга может стать любовным посланием, что можно признаться в своих чувствах, указав на чужие. Однажды летом я открыла книгу, и из нее посыпался песок, и я поняла, что она так понравилась ему, что он не мог ни на минуту от нее оторваться. Иногда страницы были покоробленными, и я понимала, что он плакал. Как-то в лифте я сказала ему об этом, и он ответил, что это знаю о нем только я.

– Тогда вы и… – кивнула Юлия с понимающей улыбкой.

– Нет, нет, нет, я… – пискнула Эстель, словно хотела сказать, что возможно, вероятно, вполне может быть, она и хотела, чтобы это произошло, но ничего такого не случилось. – Никогда и ни за что.

– Почему же? – спросила Юлия.

Эстель улыбнулась, горделиво и одновременно грустно. Улыбаться так позволяет только определенный возраст. И определенным образом прожитая жизнь.

– Потому что танцуешь с тем, с кем пришел на праздник. А я пришла с Кнутом.

– И что же… было потом? – поинтересовалась Анна-Лена.

Эстель дышала не торопясь, настоящих секретов у нее было немного, а может, этот и был единственным.

– Однажды в лифте он дал мне книгу, в которой лежал ключ от его квартиры. Он сказал, что все его близкие живут далеко отсюда, и ему хотелось бы, чтобы у кого-то из подъезда на всякий случай был ключ от его квартиры – «мало ли что». Я ничего не сказала, но у меня появилось чувство, будто, возможно он… хочет. Чтобы что-то произошло.

Эстель улыбнулась. Юлия тоже.

– То есть за все это время вы ни разу…

– Нет-нет-нет. Мы просто обменивались книгами. До тех пор пока несколько лет спустя он не умер. Что-то с сердцем. Его родственники выставили квартиру на продажу, прямо с мебелью. Я пошла туда и притворилась покупательницей. Ходила по дому, по его дому, трогала стол возле мойки, перебирала вешалки. В конце концов я машинально посмотрела на книжную полку. Это так удивительно – как хорошо можно узнать человека через книги, которые он читал. Нам нравились одни и те же голоса, один и тот же способ выражения мыслей и чувств. Я на несколько минут задержалась у полки с книгами, думая о том, кем мы могли бы быть друг для друга, если бы все сложилось иначе, где-то в параллельной вселенной.

– А потом? – прошептала Юлия.

– Потом я пошла домой. Но сохранила ключ от его квартиры. Кнуту я ничего не сказала. Это и был мой роман.

В гардеробной повисла тишина. Наконец Анна-Лена собралась с силами:

– А у меня никогда не было романов. Но однажды я поменяла парикмахера и потом не решалась пройти мимо старой парикмахерской в течение нескольких лет.

Не то чтобы эта история произвела сильное впечатление, совсем нет, но Анне-Лене хотелось не отставать. У нее никогда не было времени на романы – и как только люди все успевают? Это ведь такой стресс, думала Анна-Лена, зачем это надо. Сама она металась между работой и домом, туда-обратно, и вечно угрызалась, потому что она толком ничего не успевала ни там, ни тут. Хорошо, когда у других то же самое. Именно поэтому Анна-Лена была первой, кто сказал вслух:

– По-моему, мы должны попытаться помочь грабительнице.

Юлия посмотрела на Анну-Лену с уважением.

– Да! Я как раз об этом подумала. Наверняка этот захват заложников не входил в ее планы, – кивнула Юлия.

– Только я совершенно не представляю, как ей помочь, – сказала Анна-Лена.

– Да уж, полиция оцепила здание, бежать ей, к сожалению, некуда, – вздохнула Юлия.

Эстель выпила вина. Покрутила в руках пачку сигарет – при беременных курить нельзя, ни в коем случае, по крайней мере до тех пор, пока не опьянеешь настолько, что с чистой совестью сможешь сказать, что была пьяна настолько, что никаких беременных поблизости не заметила.

– Может быть, ей при… пере… одеться? – вдруг осенило Эстель, у которой уже немного заплетался язык.

Юлия недоверчиво покачала головой.

– Что? Кому переодеться?

– Грабительнице, – сказала Эстель, сделав новый глоток.

– В кого?

Эстель пожала плечами:

– В риелтора.

– В риелтора?

Эстель кивнула.

– Разве риелтор был в квартире, когда мы пришли?

– Нет… я только сейчас поняла.

Эстель снова пригубила бутылку. И снова кивнула:

– Но, по-моему, все полицейские поверят, что на показе квартиры присутствовал риелтор. Так что…

Юлия уставилась на нее. И расхохоталась.

– Если она притворится, что сдалась, и выпустит нас из квартиры, то может притвориться риелтором и выйти вместе с нами! Эстель, вы гений!

– Благодарю, – сказала Эстель и, зажмурив один глаз, заглянула в бутылку, пытаясь прикинуть, сколько там остается и когда можно будет закурить с чистой совестью.

Юлия с трудом поднялась, спустилась со стремянки и поспешила к двери, чтобы позвать Ру и рассказать ей об их новом плане; но только она собралась открывать дверь, как снаружи постучали. Не слишком громко, но так, что все три женщины вздрогнули, как если бы на них вдруг посыпались щенки вперемешку с бенгальскими огнями. Юлия приоткрыла дверь и увидела на пороге Кролика, смущенного до такой степени, на которую он только был способен.

– Извините. Не хотел вам мешать. Но мне велели надеть брюки.

– Ваши брюки здесь? – спросила Юлия.

Кролик почесал шею.

– Нет-нет, я оставил их в ванной перед началом показа. Но потом я мыл руки и забрызгал их. И вдруг я увидел на краю раковины ароматическую свечу. Я подумал, а не посушить ли мне брюки свечой. И тогда… тогда… я, так сказать, нечаянно поджег их. Мне пришлось тушить брюки водой, и они снова намокли. А потом начался показ, я услышал ваши голоса, крик грабителя, и у меня уже не было времени, чтобы… да, это долгая история, короче говоря, мои брюки так и не высохли. Вот я и подумал…

Кроличья голова качнулась в сторону костюмов, висящих на вешалках, в том смысле, что он имел в виду позаимствовать один из них. Кроличье ухо задело Юлию, она попятилась, что Кролик воспринял как приглашение и вошел в гардеробную.

– Вот оно что, ну входите, чего уж там… – буркнула Юлия.

Кролик с любопытством огляделся вокруг.

– А тут у вас уютно! – заметил он.

Анна-Лена скрылась за пиджаками, чтобы утереть слезы. Эстель закурила сигарету, потому что решила, что теперь уже как бы один черт. Когда Анна-Лена бросила на нее осуждающий взгляд, Эстель сказала:

– Да ладно, здесь дует из вентиляции!

Голова Кролика слегка качнулась, он спросил:

– Из какой вентиляции?

Эстель кашлянула – то ли от дыма, то ли от вопроса Кролика.

– Я имею в виду… похоже, здесь есть вентиляция, хотя, возможно, мне показалось. Откуда-то сверху дует!

– Вы серьезно? – удивилась Юлия.

Эстель снова кашлянула. И замолчала. Но теперь кашель раздался откуда-то сверху.

Все переглянулись: Кролик посмотрел на женщин – мягко говоря, разномастное сборище, засевшее в гардеробной во время показа квартиры, прерванного грабителем. В этом городе и не такое случалось, впрочем, такое здесь точно впервые. Эстель успела подумать, что, если бы сейчас в гардеробную вошел Кнут, он бы громко захохотал и забрызгал бы яйцом все вокруг – как она его за это любила. Откуда-то сверху снова послышался кашель – такой, когда человек пытается его сдержать, отчего он делается только сильнее. Точно в кинозале.

Юлия поставила лестницу в самый темный угол гардеробной. Эстель встала с сундука, Анна-Лена помогла Кролику залезть наверх. Он нажал на люк в потолке, и тот подался. Наверху имелся небольшой тесный чердак.

Там сидела риелторша.

Глава 60

А тем временем в полицейском участке Джек орал так, что почти потерял голос.

– Скажите правду! Зачем вам понадобился салют? Где настоящий риелтор? И СУЩЕСТВУЕТ ЛИ ОН ВООБЩЕ?

Риелтор в пиджаке, мятом, как морда бульдога, после стольких часов, проведенных в тесной каморке над гардеробной, снова и снова пыталась объяснить ситуацию. Но если наше прошлое и интернет чему-нибудь нас научили, так это тому, что правота никому и никогда не помогает выиграть спор. Риелтор не могла доказать, что она не грабитель, поскольку для этого требовалось предъявить настоящего грабителя, а риелтор не имела об этом ни малейшего понятия. Джек отказывался верить, что риелтор – это риелтор, ведь это бы означало, что главное он упустил, что, в свою очередь, указывало бы на его не самые блестящие мыслительные способности, а к такому выводу Джек был не готов.

Джим, просидевший молча на протяжении всего допроса, если можно назвать допросом непрерывные вопли Джека, осторожно положил руку сыну на плечо и сказал:

– Пора сделать паузу, сынок.

Джек вперился в него взглядом:

– Нас обвели вокруг пальца, папа, ты что, не видишь? Ты пошел наверх со своими пиццами и позволил ей себя обмануть!!

Обиженный Джим сразу сник.

– Давай сделаем паузу? Хотя бы ненадолго. Выпьем чашечку кофе… глоток воды…

– Только после того, как я выясню, что, черт побери, происходит! – рявкнул Джек.

Сразу скажем: это ему не удалось.

Глава 61

Когда Джек, попрощавшись с переговорщиком, сбежал по лестнице и ринулся к дому напротив, оттуда как раз вышел Джим. Джек, разумеется, был вне себя, оттого что Джим его не послушался, а Джим пытался его успокоить:

– Не волнуйся, сынок. Все хорошо. Никакой бомбы на лестнице нет, это всего лишь рождественская гирлянда.

– Без тебя знаю!!! Почему ты пошел в дом?!!

– Потому что знал: ты никогда мне этого не позволишь. Я говорил с грабителем.

– Естественно, я бы никогда не… что?

– Я говорил с грабителем.

И Джим выложил в точности, как было дело. Вернее, в присущей ему точности. Поскольку Джим, как говорила его жена, из тех, кто, рассказывая анекдот, начинает с финала, а потом вдруг восклицает: «Нет, погоди, дорогая, перед этим было что-то еще!» – а потом пытается начать сначала и все окончательно переврет. Джим никогда не помнил, чем кончился фильм, поэтому мог смотреть его бесчисленное количество раз и всегда заново удивляться, кто оказался убийцей. Он никогда не блистал в настольных играх или в их любимой телевикторине «Верный след», где знаменитости едут на поезде в разных купе, и по мелким наводкам надо угадать, куда именно. Его сын и жена наперебой предлагали правильные ответы, а он называл с дивана то испанские города, то норвежские рыбацкие деревушки, когда маршрут пролегал по явной Африке. А в конце всегда ликовал: «Я так и знал!» – на что Джек сердито фыркал: «Ты не знал, а говорил наугад!» А она? Она просто смеялась. Джиму так этого не хватало. Не важно, с ним или над ним, – лишь бы она смеялась!

Так что Джим решил не упускать шанса и пошел в дом, пока Джек не видит его, потому что знал: на его месте жена поступила бы так же. Он почувствовал себя круглым дураком, когда дошел до коробки с проводками и обнаружил, что это рождественская гирлянда. Но жена бы на его месте просто посмеялась. И он поднялся наверх.

На верхнем этаже было две квартиры. Заложники находились в той, что слева, а в той, что справа, раньше жила молодая пара, которая не могла договориться о кинзе и соковыжималке и которой Джим вынужден был позвонить (теперь он знал об их разводе во всех подробностях, которые хотел забыть, но не тут-то было). На всякий случай он заглянул в щель для почты, но внутри было темно, а куча газет на полу говорила о том, что дома давно никого не было. Только после этого Джим позвонил в квартиру напротив.

Ему долго никто не открывал, хотя он продолжал звонить. Наконец Джим понял, что звонок не работает, и постучал. Стучать тоже пришлось долго, но наконец дверь приоткрылась и в тонкую щель стало видно человека в костюме с балаклавой на голове. Сначала он посмотрел на пиццу, потом на Джима.

– У меня нет наличных, – сказал человек.

– Ничего страшного, – ответил Джим, протянув пиццы.

Человек в балаклаве подозрительно посмотрел на него:

– Вы коп?

– Нет.

– Не врите.

Джим заметил, что мужчина все время меняет выговор, как будто никак не может выбрать. Определить его рост тоже не удавалась, потому что дверь была только чуть-чуть приоткрыта.

– Почему вы решили, что я полицейский? – на голубом глазу удивился Джим.

– Потому что больше никто не доставляет пиццу бесплатно.

Отпираться было бессмысленно, и Джим сказал:

– Вы правы. Я полицейский. Но я один, и я безоружен. Есть ли внутри пострадавшие?

– Нет. Во всяком случае, они страдают не больше, чем страдали до того, как сюда пришли.

Джим дружелюбно кивнул:

– Мои коллеги внизу очень нервничают, что вы до сих пор не выставили никаких условий.

Человек в балаклаве был озадачен:

– А как же пицца?

– Я имею в виду условий освобождения заложников. Мы не хотим, чтобы кто-то пострадал.

Человек принял пиццы, поднял палец (указательный, а не тот, что вы подумали) и сказал:

– Минуточку!

Он закрыл дверь. Прошла одна минута, еще одна, и только Джим хотел вновь постучать в дверь, как та вновь приоткрылась на пару сантиметров. Человек в балаклаве сказал:

– Салют.

– Простите, не понял.

– Я хочу салют, который будет видно с балкона. После этого я всех отпущу.

– Вы серьезно?

– Это должен быть не какой-нибудь жалкий пшик, не пытайтесь меня обмануть! Я хочу настоящий салют! Хочу разноцветный дождь и цирк с конями!

– И потом вы отпустите заложников?

– Да.

– Это ваше единственное требование?

– Ага.

После этого Джим спустился по лестнице, вышел на улицу, где его дожидался Джек, и все ему рассказал.

Как мы уже говорили, Джим не самый умелый рассказчик. А точнее, совсем никудышный. Возможно, он упустил некоторые подробности.

Глава 62

Рогер был прав, когда, посмотрев на план, предположил, что когда-то давно весь верхний этаж дома был одной большой квартирой. Со временем, когда провели лифт, этаж перестроили, чтобы выставить на продажу сразу две квартиры, что способствовало креативным решениям проектировщиков: среди прочего между гостиными двух квартир появилась двойная стена, а главное – заброшенное вентиляционное отверстие оказалось точно над гардеробной. Его давно перестали использовать, и однажды оно, словно забытый всеми престарелый родственник, дало о себе знать. Здание было старое, термоизоляция чердака – никудышная, так что зимой холодный воздух проникал оттуда в квартиру через гардеробную. Но почувствовать сквозняк можно было только сидя на полном вина сундуке в самой ее глубине. Неплохое место для тех, кто время от времени тайком покуривает; в остальном вентиляция не использовалась. Впервые она понадобилась, когда риелторша обнаружила, что в гардеробной есть достаточно большой лаз для не слишком большого риелтора, куда можно забраться и спрятаться от вооруженного грабителя.

Лаз был ровно такой ширины, чтобы ей в него пролезть, так что, когда туда втиснулся Леннарт, он застрял так основательно, что, дернувшись, заодно сумел наконец высвободиться из кроличьей головы. Он кубарем скатился со стремянки и шмякнулся на пол. Риелторша, в ужасе увернувшись от кроличьей головы, посмотрела вниз, не убился ли он насмерть, потеряла равновесие и полетела вверх тормашками, приземлившись прямо на Леннарта. Образовалась куча-мала, Анна-Лена попыталась выдернуть из-под нее свою ногу и тоже грохнулась. Лестница качнулась, ударила по крышке люка, и тот захлопнулся. Кроличья голова так и осталась на чердаке.

Услышав грохот, Рогер, Ру и грабитель прибежали узнать, что случилось. Риелтор, Леннарт и Анна-Лена пытались выкарабкаться из завала и выпутать друг из-под друга застрявшие конечности, а это не проще, чем распутывать проводки рождественской гирлянды, после того как поругался с женой из-за борделей и запихивать все в коробку, думая: «Разберусь с этим барахлом через год».

С горем пополам поднявшись на ноги, все в ужасе уставились на трусы Леннарта. Тот был в полном недоумении, пока Анна-Лена не завопила:

– Ты весь в крови!!

Освобожденный из кроличьей головы Леннарт по привычке как следует нагнулся и обнаружил, что с трусов капает кровь.

– О боже! – ахнул он, запустил пятерню в трусы и извлек оттуда маленький капающий пакетик, похожий на те следы аварии на дороге, проезжая мимо которых с ребенком, отвлекаешь его и увеличиваешь скорость. Он поскакал в туалет, но споткнулся об ковер, растянулся во весь рост, и содержимое пакета разлилось на пол.

– Какого… – рявкнул Рогер.

Но Леннарт быстро его перебил:

– Не волнуйтесь! Это бутафорская кровь! У меня в трусах был припрятан мешочек – иногда требуются дополнительные спецэффекты для пакета услуг «какающий кролик», чтобы как следует отпугнуть конкурентов.

– Я такого не заказывала! – строго сказала Анна-Лена.

– Да-да, это бонус, – с трудом поднимаясь на ноги, ответил Леннарт.

– Наденьте брюки! – потребовала Юлия.

– Действительно, – прибавила Анна-Лена.

Леннарт послушно двинулся в гардеробную. Когда он вернулся назад, Зара как раз вышла с балкона. Она впервые увидела его в брюках и без кроличьей головы. Нельзя не признать, так он выглядел гораздо лучше. И больше не вызывал ненависти.

Собравшиеся рассматривали лужу крови на ковре и паркете, не зная, что делать.

– Красивый цвет, – сделала заход Ру.

– Выглядит современно! – кивнула Эстель, потому что недавно слышала по радио, что убийство стало горячей темой для поп-культуры.

Рогер тем временем, как обычно, страдал от дефицита информации, поэтому обратился к риелтору с вопросом:

– Какого черта вы делали все это время?

Риелтор смущенно поправила мятый пиджак, который был ей велик.

– Ну понимаете, когда начался показ, я была в гардеробной.

– Почему?

– Я волновалась. Я всегда волнуюсь перед большими показами, поэтому на пару минут запираюсь в туалете и даю себе установку. Ну, вы знаете, что-то вроде того: «Ты справишься! Ты сильная и независимая, и эту квартиру продашь именно ты!» Но туалет был занят, и я пошла в гардеробную. И тут я услышала… – Она учтиво и не без испуга указала на женщину, стоявшую посреди гостиной с балаклавой в одной руке и с пистолетом в другой.

Тут на помощь пришла Эстель:

– Вы не смотрите, что она грабитель, она совсем не опасна! Она взяла нас в заложники, но не тронула. А скоро приедет пицца!

Женщина-грабитель виновато кивнула:

– Простите. Не беспокойтесь, это не настоящий пистолет.

Облегченно вздохнув, риелторша продолжила:

– Стою я, значит, в гардеробной и слышу, как кто-то кричит: «Караул, грабят!» – вот я и среагировала инстинктивно.

– Что значит «инстинктивно»? – строго спросил Рогер.

Риелтор стряхнула рукой пыль с пиджака.

– На следующей неделе у меня много важных показов. Агентство недвижимости «Респект» берет на себя ответственность за своих клиентов. Поэтому я подумала, что мне нельзя умирать. Это было бы безответственно. И тогда я увидела в потолке дверцу. Я вскарабкалась и спряталась там.

– И сидели там все это время? – спросил Рогер.

Риелтор кивнула – так, что у нее хрустнула спина.

– Я хотела вылезти на крышу, но ничего не вышло. – И вдруг, словно вспомнив что-то важное, всплеснула руками: – Что-то я совсем заболталась, друзья. Первым делом хочу выразить вам свой респект! Я очень рада, что столько людей собралось на наш показ. Может быть, кто-то уже готов сделать предложение?

Но похоже, этот заход никому не пришелся по вкусу. Тогда риелтор оживленно развела руками:

– Хотите осмотреться? Нет проблем! Сегодня у меня это последний показ, так что не торопитесь!

Рогер прищурился:

– Почему вы вообще устроили показ за день до Нового года? Никогда о таком не слышал. А я, поверьте, не первый год этим занимаюсь.

Риелтор посмотрела на него так бодро, как только может смотреть риелтор, выпущенный на волю после долгого заточения.

– Таково было пожелание заказчика, а для меня это значения не имеет, потому что в агентстве «Респект» все дни рабочие!

Все, кроме Эстель, закатили глаза. Она встряхнулась и спросила:

– Отчего здесь так холодно?

– Да, холод такой, что у Рогера деньги на карточке заморозились! – пошутила Ру, чтобы разрядить обстановку, но тотчас пожалела, потому что Рогер шутке не засмеялся.

У Юлии к тому времени болело уже всё, и ее терпение лопнуло. Она растолкала локтями собравшихся, подошла к балкону и захлопнула дверь. Затем направилась к камину и стала складывать в нем дрова.

– Пока ждем пиццу, можем разжечь камин.

Женщина так и стояла посреди гостиной с бесполезным уже пистолетом. Она посмотрела на заложников, которых стало на одного больше, и прикинула, насколько это увеличит срок ее заключения.

– Не надо дожидаться пиццы, – вздохнула она. – Можете идти. Я сдамся полиции, пусть делают что хотят. Сначала идите вы, а потом я, чтобы никто не пострадал. Я вовсе не собиралась… брать заложников. Мне нужны были только деньги на оплату аренды квартиры, чтобы адвокат моего бывшего мужа не отобрал у меня моих девочек. Это было… в общем, простите меня. Я идиотка. Вы такого не заслужили. Простите!

Из глаз у нее хлынули слезы – женщина перестала сдерживаться. И сразу сделалась такой маленькой. Возможно, поэтому каждый из бывших в квартире задумался обо всем том, что произошло за день, и чем это для них стало. И вдруг все заговорили одновременно, перебивая друг друга.

– Детка, но ты не можешь просто взять и… – начала Эстель.

– Вы ведь никому не причинили вреда! – подхватила Анна-Лена.

– Мы что-нибудь придумаем, – кивнула Юлия.

– Мы поможем вам бежать, – предложил Леннарт.

– Прежде чем вы нас отпустите, надо собрать всю информацию и хорошенько подумать! – отметил Рогер.

– Я не получила пока ни одного предложения, – попеняла риелтор.

– Можем мы хотя бы дождаться, пока принесут пиццу? – встряла Ру.

– Да, давайте не будем решать на голодный желудок? – поддержала ее Эстель. – По-моему, это замечательно, что мы все здесь встретились! И это твоя заслуга!

– Уверена, что полицейские вас не застрелят! – утешала Анна-Лена. – По крайней мере, не насмерть!

– Давайте мы хотя бы выйдем вместе с вами! – предложила Юлия. – Они же не будут стрелять во всех.

– Здесь должен быть какой-то запасной выход, предположил Леннарт. – Если можно тайком прокрасться на показ, значит, как-то можно и выбраться отсюда.

– Давайте сядем и разработаем план, – потребовал Рогер.

– И сделаем предложения на квартиру! – намекнула риелтор.

– И съедим пиццу! – добавила Ру.

Женщина с пистолетом подолгу смотрела на каждого из присутствовавших. Затем благодарно прошептала:

– Заложники из вас никакие.

– Помоги мне накрыть на стол! – попросила ее Эстель, дернув за руку.

Женщина не сопротивлялась, она последовала за Эстель на кухню и вернулась в гостиную с тарелками и стаканами. Юлия подкладывала дрова в камин. Зара после недолгой внутренней борьбы протянула Юлии зажигалку, хотя та ее об этом не просила.

Рогер стоял у камина, не зная, как бы проявить собственную значимость, и в конце концов он спросил у Юлии:

– Ты хоть знаешь, как это делается?

Юлия свирепо зыркнула на него и собралась сообщить, что мама вообще-то учила ее разводить огонь, причем сообщить это таким убедительным образом, чтоб Рогер задумался, не сожгли ли они на этом огне своего чертова папашу. Но позади был длинный день, прозвучало много сокровенных историй, так что думать друг о друге плохо уже не получалось, поэтому Юлия поступила великодушно.

– Нет, – сказала она. – Покажете мне, что надо делать?

Рогер неторопливо кивнул, сел на корточки и потыкал дрова.

– Мы могли бы… я думаю, возможно, мы могли бы… сделать это вместе, – пробормотал он.

Юлия, сглотнув, кивнула:

– С удовольствием.

– Спасибо, – тихо сказал Рогер.

И показал Юлии, как разжигать дрова.

– Разве должно быть столько дыма? – удивилась Юлия.

– С дровами что-то не то, – крякнул Рогер.

– Вы так думаете?

– Говорю тебе, с этими чертовыми дровами явно что-то не то!

– А заслонку вы открыли?

– Конечно, открыл, черт побери!

Тут Юлия открыла заслонку. Рогер тихо ругнулся, она засмеялась. Он тоже. Они посмотрели друг на друга, но дым ел глаза, и по щекам лились слезы. Юлия снова покосилась на Рогера.

– А ваша жена очень приятная женщина, – сказала она.

– Твоя тоже ничего, – ответил он.

Они вместе помешали дрова.

– Если вы с Анной-Леной так хотите эту квартиру, то… – начала Юлия, но Рогер ее перебил:

– Нет-нет. Это хорошая квартира для семьи с ребенком. Ты и Ру должны ее купить.

– По-моему, Ру она не нравится, – вздохнула Юлия. – Она всегда найдет к чему придраться.

Рогер еще усерднее помешал дрова.

– Просто она боится, что не сможет как следует заботиться о тебе и ребенке. Скажи ей, что это глупости. Она боится, что не сможет закрепить плинтуса, а ты скажи ей, что, черт побери, всем когда-то приходится закреплять плинтус в первый раз. Всему можно научиться!

Юлия терпеливо слушала, глядя в камин. Рогер тоже посмотрел на огонь. Дрова, угольки, дым.

– Рогер, можно вам кое-что сказать? – прошептала она немного погодя.

– Угу.

– Вам не надо ничего доказывать Анне-Лене. И никому другому не надо. Вы значительный человек, сами по себе.

Они поковыряли горящие головешки. Оба молчали. Черт побери, и откуда только взялось столько дыма – все глаза разъело.

Раздался стук в дверь. Полицейский на лестнице наконец понял, что звонок не работает.

Глава 63

– Я открою, – предложила женщина с пистолетом.

– Нет! Вдруг это полиция! – воскликнула Ру.

– Это всего лишь разносчик пиццы, – робко сказала женщина.

– Вы с ума сошли? Полиция никогда не пустит разносчика пиццы в квартиру, где держат заложников! – возразила Ру. – Вы же вооружены и опасны!

– Я не опасна, – обиженно прошептала женщина.

– Не хотела вас обидеть, – извинилась Ру.

Рогер, сидевший возле камина, который дымил уже значительно меньше, поднялся и взмахнул поленом, словно оно было продолжением его руки.

– Ру права. Если вы откроете дверь, они вас убьют. Им открою я!

– Да, пусть Рогер откроет! – поторопилась с ответом Юлия, несколько смутив этим Рогера. – Кто знает, может, мы еще придумаем, как тебе убежать, а тогда надо, чтобы полиция не догадалась, что ты женщина. Все думают, что грабитель – это мужчина.

– Почему? – удивился Рогер.

– Потому что женщины обычно не такие чокнутые, – вовремя пришла на помощь Зара.

Женщина с пистолетом вздохнула. А Анна-Лена сделала крошечный шажок к середине гостиной и прошептала:

– Рогер, миленький, пожалуйста, не надо. Вдруг они будут стрелять?

Рогер, которому в глаза тотчас попал дым, успевший, по правде говоря, выветриться, не сказал ничего. Зато вперед выступил Леннарт:

– Была не была! Я открою! Давайте мне шапку, я притворюсь грабителем. Я ведь актер, играл в «Купце из Венеции» в местном театре.

– А разве она называется не «Венецианский купец»?

– Правда?

– О, я люблю эту пьесу, помню одну прекрасную цитату оттуда! Про свет! – воодушевленно произнесла Эстель, но цитаты так и не вспомнила.

– Господи боже мой, прекратите трепаться и сосредоточьтесь! – рявкнула Юлия, потому что в дверь снова постучали.

Леннарт кивнул и протянул руку.

– Дайте мне шапку и пистолет.

– Нет, мне, пойду я! – упрямо проворчал Рогер.

Мужчины двинулись друг на друга, выпятив грудь. Рогер уже хотел съездить Леннарту по физиономии – теперь, когда на нем наконец больше не было кроличьей головы. Но Леннарт понял, какую боль причинило Рогеру все происшедшее, и, прежде чем тот сжал кулаки, сказал:

– Не сердитесь на свою жену, Рогер! Это все я виноват.

Рогер по-прежнему был настроен воинственно, но его злость дала трещину, и туда уже проник воздух.

– Я… – буркнул он, не глядя на Анну-Лену.

– Милый, пожалуйста, – прошептала Анна-Лена.

Рогер решился поднять взгляд, но не выше ее дрожащего подбородка. И сделал шаг назад. Это был бы прекрасный и трогательный момент, если бы Рогер сдержался и не проворчал:

– Как бы то ни было, Леннарт, я надеюсь, они максимум прострелят вам ногу.

Впрочем, прозвучало это довольно любезно.

И тут Эстель наконец вспомнила цитату из «Венецианского купца»: «Свет в окнах у меня. Как далеко свеча бросает луч! Так светят добрые дела в злом мире»[3].

Эстель вспомнила и другую цитату, о том, как печаль поглотила разум, но она не стала произносить ее вслух, потому что не хотела портить общее настроение. Женщина с пистолетом посмотрела на маленькую старушку.

– Извините, я только сейчас вспомнила, что вы ждали своего мужа, – кажется, его зовут Кнут? Он искал, где припарковаться, пока я… наверное, он очень за вас беспокоится! – женщину с пистолетом явно мучила совесть.

Эстель погладила ее по руке:

– Нет-нет, не волнуйся, все в порядке. Кнут умер.

Женщина побелела.

– Пока вы были здесь? Умер, пока вы были здесь… господи…

Эстель покачала головой.

– Нет-нет-нет. Он умер давно. Деточка, мир не вертится вокруг тебя одной.

– Я… – проговорила женщина.

Эстель снова погладила ее.

– Я сказала, что Кнут ищет, где бы припарковаться, потому что мне было одиноко. Гораздо приятнее притвориться, что он вот-вот придет. Особенно накануне Нового года, он так любил этот праздник. Мы стояли перед кухонным окном и смотрели салют. Да… прежде мы, конечно, смотрели салют с балкона… но я не могла заставить себя выйти на балкон после одного происшествия на мосту десять лет назад. Это долгая история. Так вот, стояли мы, значит, у окна и смотрели салют и… странные вещи всплывают в памяти. Мне этого больше всего не хватает. Кнут обожал салют – наверное, поэтому на Новый год мне особенно одиноко. Я просто чокнутая старушка.

Остальные молча слушали. Это мог бы быть прекрасный и трогательный момент, если бы в другом конце комнаты не прокашлялась Зара:

– Люди думают, будто пик самоубийств приходится на Рождество. На самом деле это не так. Гораздо больше их приходится на Новый год.

Это немного испортило общее настроение. Не без того.

Леннарт посмотрел на Рогера. Рогер на женщину с пистолетом. Та на них обоих. Затем она кивнула так, будто приняла решение. Когда входная дверь наконец открылась, на пороге стоял полицейский Джим. Через несколько минут он уже спустился по лестнице и доложил обстановку Джеку.

Глава 64

Громко топая, Джек вышел из комнаты для допросов вне себя от возмущения. Перепуганная насмерть риелторша так и осталась сидеть, глядя в дверной проем, как молодой полицейский ходит туда-сюда по коридору. Она с надеждой посмотрела на старого полицейского, который с несчастным видом стоял рядом. Джим не знал, куда девать руки и куда девать самого себя, поэтому протянул ей стакан воды. Стакан трясся мелкой дрожью, несмотря на то что риелторша вцепилась в него обеими руками.

– Вы должны мне поверить, я не грабитель… – заверила она.

Джим покосился на коридор, по которому маршировал Джек, время от времени стуча кулаками в стену. Затем кивнул риелтору, немного поколебался и кивнул еще раз, наконец, положил руку ей на плечо и сказал:

– Я знаю.

Риелторша удивилась. Джим смутился.

Старый полицейский, еще никогда не чувствовавший себя таким старым, поднял руку и покрутил обручальное кольцо на пальце. Давняя привычка, слабое утешение. Он всегда считал, что самое трудное в смерти – это грамматика. Он до сих пор говорит о жене в настоящем времени, Джек почти никогда не поправляет его, потому что у всякого хорошего сына есть сердце. Разве что скажет раз в год: «Пап, не пора ли снять кольцо?» Папа всегда кивает, словно просто забыл, крутит кольцо на пальце, будто пытается снять, и бормочет:

– Да-да, конечно.

Но так и не снимает.

Самое трудное в смерти – это грамматика, точнее – время глагола: она не будет сердиться, что он купил новый диван, не спросив ее. Она не будет. Она не приедет домой. Ее больше нет. Она рассердилась в тот раз, когда Джим купил новый диван, не спросив ее; знали бы вы, как она разозлилась. Она колесила по миру, по местам, где царил полный хаос, но когда она возвращалась домой, все должно было быть как прежде, иначе она страшно обижалась. Это была лишь одна из ее безумных привычек. Она использовала хрустящий жареный лук вместо мюсли и поливала попкорн соусом беарнез, а тому, кто при ней зевал, тотчас совала в рот палец, чтобы успеть его вытащить, пока рот не закрылся. Иногда она насыпала мюсли в ботинки Джима, иногда подкладывала кусочки вареного яйца и анчоусы в карманы Джека – она не могла отказать себе в удовольствии полюбоваться на выражение их лиц, когда они это обнаруживали. Этого особенно не хватает. Она любила розыгрыши. Время прошедшее, время настоящее. Она была женой Джима. Мамы у Джека больше нет.

Грамматика. Вот что самое трудное, думал Джим. Как бы ему хотелось, чтобы его сын с этим справился лучше его: все решил, всех спас. Но пока ничего не получалось.

Джим вышел в коридор и закрыл дверь. Посмотрел на Джека. Они остались вдвоем, их никто не услышит. Сын повернулся к нему. Он был в отчаянии.

– Пап, все указывает на то, что грабитель – риелтор… Ну как так… – только и смог сказать Джек, с каждым словом становясь все менее убедительным.

Джим медленно покачал головой:

– Нет, сынок. Это не она. Настоящей преступницы не было в квартире, когда мы туда вошли, в этом ты прав. Но и вместе с заложниками она не вышла.

Джек яростно осматривался вокруг. Он сжал кулаки, прикидывая, что бы ими ударить.

– Откуда ты знаешь, пап? Откуда ты, черт побери, знаешь? – крикнул он так, будто кричал с берега в открытое море.

Джим моргнул, словно пытался остановить подступающий прилив.

– Потому что я не сказал тебе правду, сынок.

И выложил, как все было.

Глава 65

Всех свидетелей по делу о захвате заложников отпустили одновременно. История закончилась так же внезапно, как началась. Они собрали свои вещи и вышли на улицу по маленькой лестнице через черный ход. Когда дверь за ними закрылась, они с удивлением посмотрели друг на друга: риелтор, Зара, Леннарт, Анна-Лена, Рогер, Ру, Юлия и Эстель.

– Что вам говорили полицейские? – немедленно спросил Рогер у остальных.

– Задавали массу вопросов, но мы с Юллан косили под дурочек, – гордо ответила Ру.

– Молодцы, – похвалила Зара.

– Кто-нибудь из полицейских сказал вам что-нибудь подозрительное? – допытывался Рогер.

Все покачали головами. Молодой полицейский только что прошел по всем комнатам и объявил свидетелям, что они свободны и он сожалеет, что им пришлось так много времени провести в участке. Единственное, на чем он настаивал, – это то, что они должны выйти через черный ход, чтобы не сталкиваться с журналистами, ждавшими перед зданием.

И вот вся компания, нервно переглядываясь, стояла у черного хода. Наконец Анна-Лена произнесла вслух то, о чем все думали:

– С ней… все в порядке? Когда мы выходили из квартиры, я увидела полицейского, который стоял на лестнице, – тот, что постарше, – и я подумала: «Как она теперь переберется в другую квартиру?»

– Да! А когда полицейские рассказали мне, что пистолет был настоящим и после того, как мы вышли, раздался выстрел, я подумала… ох… – кивнула риелтор, не решившись закончить мысль.

– Кто поможет ей выбраться, если не мы? – вопрошал Рогер.

Никто не ответил, но Эстель посмотрела на свой телефон, прочитала сообщение и молча кивнула. С облегчением улыбнулась:

– Она пишет, что все в порядке.

Анна-Лена тоже улыбнулась:

– Передайте ей привет от нас.

Эстель пообещала, что передаст.

Вслед за ними с черного хода вышла одинокая двадцатилетняя девушка. На вид очень самоуверенная, но ее выдавал взгляд, который метался вокруг, словно она не могла решить, куда ей идти и с кем.

– Ты в порядке, дружочек? – спросила Эстель.

– Что? Вы вообще о чем? – прошипела Лондон.

Юлия рассматривала бейдж на ее блузке – Лондон так и не сняла ее, когда ехала с работы на допрос.

– Это ты сидела на кассе, когда в банк ворвался грабитель?

Лондон неуверенно кивнула.

– Милая моя, ты, наверное, очень перепугалась? – спросила Эстель.

Лондон машинально кивнула:

– Нет… Не сразу. Потом. Когда я… понимаете, я испугалась, только когда поняла, что пистолет был настоящий.

Все понимающе кивнули. Ру засунула руки под пальто в карманы платья, мотнула головой в сторону кафе на другом конце улицы и предложила:

– Хочешь кофе?

Лондон собралась уже было соврать, что, мол, спасибо, дорогуша, у меня свои планы, мне есть куда пойти, завтра вообще-то Новый год. Но вместо этого сказала:

– Я не пью кофе.

– Мы возьмем тебе что-нибудь другое, – пообещала Ру.

Это было очень мило с ее стороны, и Лондон медленно кивнула. Ру стала ее первым другом за долгое время. А возможно, и за всю жизнь.

– Без меня не ходи, – попросила Юлия.

– Чего это? Боишься, что меня ограбят, если пойду одна? – ухмыльнулась Ру.

Юлия не смеялась. Тогда Ру прокашлялась и тихо сказала:

– Все, поняла, больше на эту тему не шутим.

Когда они перешли через улицу, Лондон шепнула ей:

– Это была несмешная шутка.

– А ты, случайно, не из полиции юмора? – буркнула Ру.

– Любимая! Если тебя застрелят, я раздам всех твоих птиц! – крикнула им вслед Юлия.

– А вот это смешно, – улыбнулась Лондон, которая очень давно не смеялась. А может, и никогда.

Несколько дней спустя ей придет письмо с извинениями от женщины с пистолетом, что для двадцатилетней девушки станет большим, чем она будет в состоянии признаться себе и другим. Разумеется, до того, как влюбится. Но это уже совсем другая история.

Юлия обняла всех, кто был не против ее объятий. Она подошла к Эстель, они посмотрели друг другу в глаза.

– Я хочу дать тебе одну книгу, – сказала Эстель. – Моего любимого поэта.

Юлия улыбнулась:

– Я подумала, что мы могли бы встречаться. А может, обмениваться книгами в лифте.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Эстель.

Юлия повернулась к риелтору:

– Вы оформите все бумаги?

Риелторша аж подскочила от радости. Рогер тоже улыбнулся от уха до уха.

– Значит, вы и Ру берете эту квартиру? Удалось сторговаться?

Юлия покачала головой:

– Нет, не эту. Другую.

Рогер громко захохотал. Давно с ним такого не случалось. У Анны-Лены от счастья подкосились ноги, и она села на покрытые снегом ступеньки.

Глава 66

Ох уж эта правда.

Джим вышел на улицу и рассказал Джеку о своем разговоре с грабителем. Он в точности передал, как все было на самом деле. Но рассказал не все. Отчасти это объяснялось тем, что рассказчик из Джима был никудышный, а отчасти тем, что он умел виртуозно врать.

Когда Джим доставил пиццу, открыл ему вовсе не Леннарт. Ему открыл грабитель, настоящий грабитель, – женщина с пистолетом. Рогер и Леннарт наперебой пытались отнять у нее балаклаву, но после долгих раздумий женщина отказалась. Посмотрела на них – она была растрогана, но исполнена решимости.

– Я не могу быть примером для дочерей и показать, как не делать дурацких ошибок. Но я могу показать им, как брать на себя ответственность за то, что ты сделал.

Поэтому, когда в дверь позвонил Джим, открыла она. Балаклавы на ней не было. На плечи падали волосы – такого же цвета, как у дочери Джима. Иногда двум незнакомым людям достаточно мелочи, чтобы почувствовать друг к другу симпатию. Она посмотрела на кольцо на пальце у Джима, – старое, со сколотыми краями кольцо из поцарапанного серебра. Джим посмотрел на ее кольцо – тонкое, скромное, из гладкого золота без камня. Оба по-прежнему носили обручальные кольца.

– Вы из полиции? – спросила она так быстро, что Джим растерялся.

– Откуда вы знаете?..

– Полицейские никогда не пропустят разносчика пиццы в квартиру, где есть вооруженный опасный преступник, – улыбнулась она, но улыбка не озарила лицо, а развалила на куски.

– Нет-нет… точнее, да-да… я из полиции, – кивнул Джим и протянул ей коробки с пиццей.

– Спасибо, – сказала она и взяла их одной рукой, потому что в другой дрожал пистолет. Джим впился в него взглядом.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он. Джим не задал бы этот вопрос, будь на ней балаклава.

– У меня сегодня не лучший день, – призналась она.

– Кто-нибудь ранен?

Женщина в ужасе покачала головой:

– Я никогда бы не…

Джим посмотрел на нее, увидел дрожащие руки и отметины зубов под нижней губой. Он бросил быстрый взгляд в квартиру, откуда не доносилось ни плача, ни криков, – никто из заложников явно не был напуган.

– Я хотел бы, чтобы вы ненадолго отложили пистолет, – попросил он.

Женщина покорно кивнула. Она посмотрела на тех, кто сидел в гостиной, и спросила у Джима:

– Можно я сначала дам им пиццу? Они голодны. Это был долгий день… я…

Джим кивнул. Она повернулась и ненадолго исчезла, но вскоре вернулась без пистолета и пицц. Кто-то в гостиной крикнул:

– Это не гавайская пицца!

В ответ послышался смех.

– Да что ты вообще знаешь о гавайской пицце!

Раздался хохот. Затем голоса, которые постепенно затихли. Никаких общих правил насчет захвата заложников, разумеется, нет, но происходящее в квартире не очень-то походило на захват заложников в общепринятом понимании. Джим внимательно посмотрел на женщину без пистолета:

– Можно спросить, как вы дошли до жизни такой?

Женщина вздохнула так глубоко, что увеличилась в размерах и, выдохнув, сразу уменьшилась вдвое.

– Даже не знаю, с чего начать.

Тут Джим повел себя в высшей степени непрофессионально. Он протянул ладонь и вытер ей слезы.

– У моей жены была любимая шутка. Как съесть слона?

– Не знаю.

– По кусочкам.

Женщина улыбнулась:

– Моим детям это понравилось бы. У них с юмором неважно.

Джим засунул руки в карманы и сел на ступеньки рядом с дверью. Немного помешкав, женщина тоже села на пол скрестив ноги. Джим улыбнулся:

– У моей жены с юмором тоже было неважно. Она любила смеяться и ругаться. С возрастом она становилась все более несговорчивой. Говорила мне, что я слишком добрый. Представляете, каково мне было слышать такое от пастора?

Женщина негромко засмеялась. Кивнула:

– И с кем же она ругалась?

– Да со всеми. С коллегами, прихожанами, политиками, с теми, кто верит в Бога, и с теми, кто в него не верит… она хотела защищать слабых: бездомных, беженцев и даже преступников. Иисус в Библии говорит типа «я был голоден, и вы накормили меня; я хотел пить, и вы напоили меня; я был странником, и вы приютили меня; я был болен, и вы пришли ко мне; я сидел в тюрьме, и вы посетили меня»[4]. А дальше он говорит: то, что мы делаем для малых мира сего, мы делаем для него. А моя жена все понимала буквально. Поэтому постоянно ввязывалась во всякие ссоры.

– Она умерла?

– Да.

– Сочувствую.

Джим благодарно кивнул. «Странно, что я до сих пор не могу осознать: ее больше нет», – подумал он.

Сердце не может привыкнуть к тому, что хихикающая хулиганка больше не сует тебе палец в рот, когда ты зеваешь, не насыпает муки тебе в наволочку перед тем, как вечером ты плюхнешься на подушку. Никто с тобой не ругается. Будь проклята эта грамматика. Он грустно улыбнулся и сказал:

– Теперь ваша очередь.

– Вы о чем?

– Расскажите свою историю. Как вы здесь оказались?

– А если история будет длинной?

– Ничего страшного. Съедим по кусочкам.

Золотые слова. И женщина стала рассказывать:

– Меня бросил муж. Точнее, вышвырнул меня на улицу. У него был роман с моей начальницей. Они полюбили друг друга. Съехались и живут в нашей квартире, которая оформлена на мужа. Все произошло так быстро, и мне не хотелось ругаться и… создавать проблемы. Ради детей.

Джим неторопливо кивнул. Посмотрел на ее кольцо и покрутил на пальце свое – нет ничего труднее, чем снять кольцо.

– Девочки или мальчики? – спросил он.

– Девочки.

– У меня сын и дочь.

– Я… кто-то же должен… я не хотела, чтобы они…

– Где они сейчас?

– У папы. Сегодня вечером я должна их забрать. Мы хотели вместе отпраздновать Новый год. Но теперь… я…

Она замолчала. Джим задумчиво кивнул:

– Почему вы решили ограбить банк?

Лицо ее исказило отчаяние – свидетельство бесконечного хаоса, творящегося в душе.

– Надо было оплатить жилье. Шесть тысяч пятьсот крон. Адвокат мужа грозил отнять детей, если мне негде будет жить.

Сердце у Джима сжалось так, что он вцепился в балясину перил. Сострадание – страшная сила. Вот она, цена любви к детям, – шесть тысяч пятьсот крон.

– Но есть же законы и правила, юридически никто не имеет права отобрать у вас детей, потому что… – начал он, но тотчас об этом пожалел. – И теперь они… вы ведь совершили преступление и… – Голос почти отказал ему, когда он прошептал: – Девочка моя, как же тебя угораздило?

Женщина усилием воли открыла рот и привела в движение непослушный язык:

– Я… я идиотка. Знаю, знаю, знаю. Я не хотела ругаться с мужем, не хотела втягивать в это девочек, думала, что справлюсь сама. Но от меня одни проблемы. Это моя ошибка, только моя. Я готова сдаться и отпустить всех заложников, обещаю, пистолет лежит на столе, он даже не настоящий.

Какой ничтожный повод толкает человека на ограбление банка, подумал Джим: страх конфликта. Он старался видеть в женщине преступницу и не видеть в ней свою дочь, но ни то ни другое не получилось.

– Если ты сейчас отпустишь заложников и сдашься, ты все равно окажешься в тюрьме. Даже если пистолет ненастоящий, – печально сказал Джим, который был старым полицейским и сразу увидел, что пистолет самый что ни на есть настоящий. Он знал, что у нее нет шансов, каким бы хорошим человеком она ни была, как бы ни хотели судьи войти в ее ситуацию. Грабить банки нельзя, нельзя бегать по городу с пистолетом, таких людей нельзя отпускать на свободу. Джим понял, что единственная возможность не увидеть ее на скамье подсудимых – это не довести до этого.

Он огляделся по сторонам. На двери квартиры, где сидели заложники, висело объявление: «Продается! Агентство недвижимости «Респект», потому что мы уважаем своих клиентов». Джим долго смотрел на объявление, что-то припоминая.

– Забавно, – сказал он наконец.

– Что? – не поняла женщина.

– Агентство недвижимости «Респект» – до чего же… дурацкое название.

– Пожалуй, – кивнула женщина без всякого интереса.

Джим почесал нос.

– Возможно, это совпадение, но я сейчас говорил по телефону с соседями, которые жили в квартире напротив. Они собираются развестись. Потому что он любит кинзу и она любит кинзу, однако не так сильно, как он, и это вполне может послужить причиной развода, когда человек молод и у него есть интернет.

Женщина попыталась растянуть губы в улыбке.

– Да, теперь никому страдать неохота.

Она подумала, что самое ужасное, с чем она никак не может смириться, – это то, что она по-прежнему любит своего мужа. Стоило вспомнить о нем, и каждая жилка ее тела отзывалась болью. Она не могла разлюбить его, даже после всего, что он сделал, не могла перестать винить себя в том, что произошло. Возможно, с ней было недостаточно весело, возможно, нельзя требовать от человека, чтобы он остался рядом навсегда.

– Да уж, это точно! Все должны быть вечно влюбленными, никаких будней, вечный праздник, как у кошек, гоняющихся за мышкой, – с воодушевлением кивнул Джим и продолжил: – Так вот, они собираются развестись и продать квартиру. Один из них упомянул агентство недвижимости с дурацким названием. И знаете что? У агентства «Респект» название самое что ни на есть дурацкое!

Джим указал на объявление, висевшее на двери квартиры, где сидели заложники. Затем на квартиру напротив. Город был слишком маленьким для двух агентств недвижимости с дурацким названием. Тем более что в нем была еще и парикмахерская с не менее дурацким названием «Прическа, привет!».

– Извините, я вас не поняла, – сказала женщина.

Джим почесал бороду.

– Я только подумал… риелтор – среди заложников?

Женщина кивнула:

– Да, она нас всех с ума сводит. Только что, когда я отнесла им пиццу, она заставила Рогера встать возле балкона, а сама встала в другом конце квартиры, чтобы бросить ему ключи и продемонстрировать тем самым все преимущества открытой планировки.

– Ну и как?

– Рогер вовремя увернулся, окно чуть не разбилось, – улыбнулась женщина.

«У нее хорошая улыбка, – подумал Джим. – Такой человек не способен никому причинить боль». Он снова посмотрел на объявление.

– Не знаю… наверное, это… но если квартиру напротив продает тот же риелтор, то, возможно, у нее есть ключи от нее, и тогда…

Договорить он не решился.

– Что вы имеете в виду? – спросила женщина.

Джим собрался с духом, встал и прокашлялся.

– Если квартиру напротив продает тот же риелтор, то вполне возможно, что у нее есть ключи от нее, и ты могла бы там спрятаться. Когда сюда поднимется полиция, она не будет взламывать двери во все квартиры, чтобы тебя найти.

– Почему?

Джим пожал плечами:

– Мы не такие крутые полицейские. Сейчас главная задача – освободить заложников, и если ты выпустишь их, то все решат что… ты… осталась в квартире. В этой квартире. Когда мы взломаем дверь и обнаружим, что тебя там нет, мы не станем вламываться во все остальные квартиры, иначе получим по шапке от начальства. Бюрократия, сама понимаешь. Сначала мы должны доставить свидетелей в участок и допросить их. И… возможно, за это время ты успеешь улизнуть. И знаешь что? Если кто-то найдет тебя в квартире напротив, ты можешь просто сказать, что живешь там! Мы же считаем, что преступник мужчина.

Женщина смотрела на него непонимающе.

– Почему? – повторила она.

– Потому что обычно женщины не… такие, – деликатно заметил Джим.

Она покачала головой:

– Нет, не в том смысле почему. Почему вы хотите мне помочь? Вы же полицейский. Разве полицейские ведут себя так с преступниками?

Джим неловко улыбнулся. Разгладил брюки, провел рукой по лбу.

– Моя жена любила вспоминать слова какого-то человека… как же там было… о том, что, если бы он даже знал, что завтра мир рухнет к чертовой матери, сегодня он посадил бы яблоню.

– Здорово, – прошептала женщина.

Джим кивнул. Провел рукой по глазам.

– Я не хочу… чтобы тебя посадили. Понимаю, что ты совершила ошибку, но… со всеми бывает.

– Спасибо.

– А сейчас иди и спроси у риелтора, есть ли у нее ключи от квартиры напротив. Еще немного, и мой сын потеряет терпение, ворвется сюда и…

Женщина заморгала:

– Что? Ваш сын?

– Он тоже полицейский. И войдет сюда первым.

У женщины защемило в груди, голос застрял в горле.

– Похоже, он очень храбрый.

– У него была храбрая мама. Если надо, ради него она бы ограбила банк. Когда мы встретились, я не верил в Бога. Она была красивой, чего не скажешь обо мне. Хорошо танцевала, а я был увальнем. Сближал нас общий взгляд на нашу работу – мы оба хотели спасать людей.

– Я не заслужила, чтобы меня спасали, – прошептала женщина.

Коротко кивнув, Джим посмотрел ей в глаза прямым и честным взглядом человека, который собирается сделать то, что идет вразрез с его профессиональными принципами.

– Встретимся через десять лет и расскажешь мне, что я не ошибся.

Джим повернулся, чтобы уйти. Женщина помешкала, сглотнула и крикнула ему вслед:

– Подождите!

– Что?

– Можно я… можно мне выдвинуть одно условие, при котором я готова отпустить заложников?

– Какого черта…

Ежик волос у Джима вздыбился – сначала озадаченно, потом раздраженно.

Женщина медлила.

– Нам нужен салют, – наконец сказала она. – Среди заложников есть старая женщина, которая любила смотреть салют вместе со своим мужем. Он умер. Я весь день держала ее в заложниках. Мне хотелось бы подарить ей салют.

Джим улыбнулся. Кивнул.

Спустился по лестнице и солгал своему сыну.

Глава 67

Женщина вернулась в квартиру. На полу была кровь, в камине горел огонь. Ру сидела на диване, ела пиццу и смешила Юлию. Рогер с риелтором ругались из-за квадратных метров на плане квартиры – нет-нет, Рогер уже не собирался покупать эту квартиру, но, «черт побери, нужна точная информация». Зара и Леннарт стояли возле окна. Зара жевала пиццу, а Леннарт забавлялся, глядя, с каким отвращением она это делает. Не похоже, чтобы Леннарт ей нравился, но, во всяком случае, ненависти к нему она не испытывала. А уж Леннарт был от Зары в полном восторге.

Анна-Лена стояла в сторонке с тарелкой остывающей пиццы. Юлия, заметив ее, встала и подошла.

– Как вы, Анна-Лена? – спросила она.

Анна-Лена посмотрела на Рогера. Они ни разу не перемолвились словом с тех пор, как Кролик вышел из туалета.

– Все в порядке, – солгала Анна-Лена.

Юлия взяла ее за руку, пытаясь не утешить, а скорее взбодрить.

– Не надо думать, будто вы совершили ошибку! Вы всякий раз нанимали Леннарта, чтобы Рогер почувствовал себя победителем, – это самый странный, безумный и романтичный поступок на свете!

Анна-Лена поковыряла остывшую пиццу.

– Рогер должен был стать начальником. У него должен был быть шанс. Я каждый раз думала, что в следующем году будет его очередь. Но время идет быстрее, чем нам кажется, годы пролетели, как один день. Иногда я думаю, что, когда люди живут вместе очень долго и заводят детей, ты живешь, как белка на дереве. Вверх-вниз, вверх-вниз, пытаешься все успеть, быть на высоте; и все так, все время взбираются по дереву туда-сюда, едва успевая посмотреть друг на друга. Пока ты молод, ты этого не понимаешь, но когда появляются дети, все меняется: иногда кажется, что ты почти не встречаешь того мужчину, за которого вышла замуж. Вы прежде всего родители и товарищи по команде, а все остальное потом. Ты… карабкаешься по дереву… а друг с другом вы только видитесь по пути. Я всегда думала, что так и надо, это и есть жизнь. Я думала, что главное – все успевать. А самое важное – это то, что мы карабкаемся по одному дереву, потому что… рано или поздно мы… это звучит немного высокопарно… мы оба заберемся высоко и окажемся на одной ветке… И тогда мы возьмемся за руки и станем любоваться окрестностями. Вот так я представляла себе нашу старость. Но все произошло скорее, чем я ожидала. Его очередь так и не пришла.

Юлия по-прежнему не отпускала ее руку. Не чтобы взбодрить, а скорее чтобы утешить.

– Мама говорит, я никогда не должна за себя извиняться. Не должна извиняться за то, что что-то у меня получается лучше, чем у других.

Анна-Лена задумчиво откусила кусочек пиццы и сказала с полным ртом:

– Мудрая у тебя мама.

Они помолчали.

И вдруг раздался залп.

Один. Второй. Через мгновение послышался треск и взрывы – такие частые, что их было не сосчитать. Леннарт стоял ближе всех к окну. Он закричал:

– Смотрите! Салют!

Джим послал молодого полицейского за петардами, и теперь тот запускал их возле моста. Леннарт, Зара, Юлия, Ру, Анна-Лена, Рогер и риелтор вышли на балкон. Они стояли в изумлении. Это были не абы какие жалкие хлопушки, а грандиозный салют, разноцветный, он рассыпался дождем искр. Ведь Джим тоже любил салют.

Женщина с пистолетом и Эстель стояли на кухне возле окна, взявшись за руки.

– Кнуту бы понравилось, – кивнула Эстель.

– Надеюсь, вам тоже нравится, – сказала женщина.

– Очень, девочка моя, очень нравится. Спасибо!

– Мне жаль, что я с вами так поступила, – всхлипнула женщина.

Эстель грустно причмокнула.

– Может, объясним все полиции? Скажем, что это была ошибка?

– Нет, это не выход.

– Может, тебе удастся сбежать? Спрятаться где-нибудь?

От Эстель пахло вином. Взгляд блуждал по квартире. Женщина собралась кое-что сказать, но поняла, что Эстель этого лучше не знать. Тогда старушке не придется лгать на допросе. И женщина сказала:

– Нет. Ничего не получится.

Эстель держала ее за руку. А что еще было делать? Салют получился красивый, Кнуту бы понравилось.

Когда салют кончился, женщина вернулась в гостиную, все остальные вышли с балкона. Женщина стала подавать знаки риелтору, что хочет ей что-то сказать, но риелторша была всецело поглощена спором с Рогером о том, по какой цене Юлия и Ру купят квартиру.

– Ладно! Хорошо! – наконец прошипела риелторша. – Я могу снизить цену, но только потому, что через две недели мне продавать другую квартиру, и я не хочу, чтобы они между собой конкурировали!

Рогер, Юлия и Ру склонили головы набок так, что ударились друг о друга.

– Какую… другую квартиру? – поинтересовался Рогер.

Риелтор фыркнула с досады, что проговорилась.

– Квартиру напротив, по ту сторону лифта. Я еще не вывесила объявление у нас на сайте, потому что каждый хороший риелтор знает, что если продавать две соседние квартиры, то снизишь цены на обе. Квартира напротив выглядит точно так же, как эта, только гардеробная там немного меньше, но по непонятной причине там лучше ловится сеть, а люди сегодня на этом зациклены. Там жила пара, которая собралась разводиться, они так ругались у нас в офисе, всю мебель вывезли из квартиры, осталась только соковыжималка. Насколько я поняла, никто из них не хотел ее забирать, потому что она была такого цвета, который…

Риелтор продолжала тарахтеть, но ее уже никто не слушал. Рогер и Юлия переглянулись, затем посмотрели на женщину-грабителя, а потом на риелтора.

– Погодите, так вы собираетесь продать квартиру напротив? По ту сторону лифта? И там… никто не живет? – переспросила Юлия.

Риелторша умолкла и закивала. Юлия посмотрела на грабителя, и обе поняли, что мыслят в одном направлении.

– У вас есть ключи от этой квартиры? – с надеждой спросила Юлия, убежденная в том, что у истории будет хороший конец.

Но риелтор посмотрела на Юлию с недоумением, как будто та сказала какую-то глупость.

– Откуда у меня ключи? Я буду продавать эту квартиру через две недели. Я что, по-вашему, ношу с собой ключи от всех квартир? Вы за кого меня принимаете?

Рогер вздохнул. Юлия вздохнула еще печальнее. У женщины с пистолетом перехватило дыхание – последняя надежда пропала.

– Когда-то у меня был роман! – радостно возвестила Эстель в другом конце квартиры, потому что нашла на кухне еще одну бутылку вина.

– Не сейчас, Эстель, – попыталась остановить ее Юлия, но старая женщина упрямо продолжала. Она была немного пьяна, что и говорить, давали себя знать возлияния в гардеробной.

– Когда-то у меня был роман! – повторила она, глядя в глаза женщине, которая не знала, куда деваться в ожидании подробностей, которые могли последовать за этим многообещающим началом. Покачнувшись с бутылкой в руке, Эстель продолжала: – Мы оба любили книги, в отличие от моего мужа. Кнут любил музыку. Тоже неплохо, но это разные вещи, правда? Как по-твоему?

Женщина вежливо кивнула:

– Я тоже люблю книги.

– По тебе заметно! Ты же явно из тех, кто понимает: людям нужны сказки, а не просто истории! Знаешь, я с самого начала это поняла. По тебе все было видно: в руках пистолет, сама заварила эту кашу, но с кем не случалось? Все увлеченные люди иногда делают глупости! У меня был роман, – Кнут ничего не знал, – с мужчиной, который любил книги так же, как любила их я. Всякий раз, когда я читаю, я думаю о них обоих, этот мужчина дал мне ключ от своей квартиры, и я никогда не рассказывала Кнуту, что сохранила этот ключ.

– Эстель, пожалуйста, мы должны… – попыталась перебить ее Юлия, но Эстель не обращала внимания. Она провела рукой по книжной полке. В один из последних разов сосед дал ей очень толстую книгу, написанную мужчиной. Он подчеркнул в ней одну-единственную фразу: «Пока мы не любим, мы спим». В ответ Эстель дала ему свою книгу, написанную женщиной. Книга была не такой толстой – писательнице понадобилось гораздо меньше места, чтобы высказать то, о чем она думает. Почти в самом начале Эстель подчеркнула одну фразу: «Любовь – это когда я рада, что ты есть».

Эстель слегка поглаживала пальцами корешки книг – было не похоже, что она что-то ищет. Наконец ее пальцы остановились на одной из них в середине полки, и пальцы, казалось, застряли. Книга выскочила и упала на пол, открывшись на нужном месте – между страницами лежал ключ, который, звякнув, вывалился на пол.

Грудь Эстель взволнованно вздымалась от опьянения, голос не слушался, но взгляд оставался кристально ясным.

– Когда Кнут заболел, мы переписали квартиру на дочь. Я думала, что она, возможно, захочет переехать сюда вместе с детьми, – глупая мысль, но все-таки. Они не хотели тут жить. У них была своя жизнь в своем доме. Так я и осталась здесь одна… сами видите… для меня эта квартира слишком большая. Для одного человека эта квартира не подходит. В конце концов дочь сказала, что ее надо продать, а мне купить квартиру поменьше, с которой проще управиться. Наверное, она думала, что так проще управиться со мной. Она звонила разным агентам, и все они говорили, что под Новый год никто не устраивает показы, но я хотела… я подумала, что под праздник было бы неплохо оказаться в приятной компании. Я вышла из дома, когда туда пришла агент, и вернулась, когда начался показ, притворившись покупательницей. Мне хотелось знать, кто будет жить в моей квартире. Для меня это не просто квартира, это мой дом, мне не хотелось, чтобы она досталась тому, кто просто хочет на ней заработать. Я хотела найти людей, которые полюбят ее так, как люблю ее я. Наверное, молодым этого не понять.

И тем не менее все собравшиеся в квартире целиком и полностью поняли, что хотела сказать Эстель. Вот только риелторша закашлялась.

– Значит, я была не первой, кому позвонила ваша дочь?

– Да что вы, конечно нет, она звонила всем, кому только можно, прежде чем нашла вас. Зато видите, как хорошо получилось! – улыбнулась Эстель.

Риелторша отряхнула пыль с пиджака и самооценки.

– Значит, это ключ от… – начала женщина, уставившись на ключ и не в силах поверить.

Эстель кивнула:

– Мой роман. Он жил в квартире напротив, по ту сторону лифта. Он умер там. Когда его квартиру выставили на продажу, я пришла на показ и, стоя рядом с книжной полкой, думала, что если бы я первым встретила его, а не Кнута… Когда ты по-настоящему стар, ты можешь позволить фантазии как следует разгуляться. И вот квартиру купила юная пара. Они так и не поменяли замок в двери.

Юлия кашлянула, немного обеспокоенно.

– Но… извините, Эстель, откуда вы это знаете?

– Время от времени я… нет, я, конечно, не открываю дверь, я же не вор, но я… иногда я проверяю, подходит ли ключ. И он подходит. Кстати, я совершенно не удивилась, когда узнала, что они собираются развестись, – я часто слышала, как они ругаются, когда курила в гардеробной. У нас хорошая слышимость. Чего они только не говорили друг другу. От таких вещей, скажу вам, даже стокгольмцы смущаются.

Женщина-грабитель поставила книгу на место. Крепко сжала ключ. И, повернувшись к остальным, прошептала:

– Не знаю, что и сказать.

– Не надо ничего говорить. Просто пересиди в той квартире, пока все не кончится. А потом отправляйся домой к своим дочерям, – успокоила ее Эстель.

Когда женщина разжала кулак, ключ плясал у нее на ладони, она не могла унять дрожь.

– У меня нет дома, мне некуда идти. Я не могу заплатить за аренду. И я не могу требовать, чтобы вы лгали ради меня полицейским, когда они будут спрашивать, кто я и знаете ли вы, где я прячусь!

– Соврем и глазом не моргнем, – заверила ее Ру.

– О нас можешь не думать, – разрешила Юлия.

– Нам и врать не придется, – сказал Рогер. – Мы просто будем косить под дурачков.

– В таком случае дело в шляпе, – кивнула Зара, – вам и притворяться особенно не придется. – На этот раз она никого не хотела обидеть, просто само вырвалось.

Анна-Лена задумчиво кивнула:

– Рогер прав. Мы просто прикинемся дурачками. А про вас скажем, что вы не снимали шапку и мы не можем назвать никаких особых примет.

Женщина-грабитель хотела возразить. Но ее возражений не приняли. Тут в дверь постучали. Рогер подошел, посмотрел в глазок и увидел там Джима. Вот тут-то и начались проблемы.

– Черт! На лестнице стоит полицейский. Как теперь переберешься в другую квартиру, он ведь увидит! Об этом мы не подумали!

– Может, попробуем его отвлечь? – предложила Юлия.

– Я могу брызнуть ему в глаза лаймом! – кивнула Ру.

– Можем просто поговорить с ним, – выразила надежду Эстель.

– Или выбежим из дверей всем скопом, чтобы огорошить его! – подумала Анна-Лена вслух.

– Причем голыми! – заявил Леннарт тоном эксперта. – Когда люди голые, кого хочешь можно огорошить!

Зара стояла рядом, и Леннарт рассчитывал, что она сочтет его полным идиотом, но та лишь заметила:

– Его надо подкупить. Полицейского этого. У большинства мужчин есть своя цена.

Леннарт подумал, что она могла бы сказать «у большинства людей», необязательно было говорить «мужчин», но счел любезностью даже то, что Зара вообще приняла участие в разговоре.

Женщина-грабитель так и стояла с ключом в руке. Она чуть было не проговорилась про Джима, но вместо этого задумчиво произнесла:

– Нет. Если я расскажу вам, как собираюсь бежать, вам придется солгать полиции. А если вы сейчас выйдете отсюда и спуститесь вниз по лестнице, вы сможете сказать правду: когда за вами закрылась дверь, я осталась в квартире. Вы не знаете, куда я исчезла.

Все (кроме Зары) хотели ей возразить, но в конце концов согласились (и Зара тоже). Эстель упаковала салат, прилагавшийся к пицце, и поставила его в холодильник. Написала на маленькой бумажке свой телефон, положила ее в карман грабителю и шепнула:

– Пришли мне сообщение, когда будешь в безопасности, я волнуюсь.

Женщина пообещала дать о себе знать. Затем заложники вышли из квартиры. Рогер покинул ее последним, он тщательно запер за собой дверь. Они спустились по лестнице, вышли на улицу, сели в полицейские автомобили и поехали в участок, где должен был состояться допрос.

Джим немного постоял на лестнице, ожидая, пока поднимется Джек.

– Грабитель остался внутри? – спросил Джек. – Пап, ты уверен?

– Сто процентов, – ответил Джим.

– Отлично! Скоро переговорщик позвонит на телефон и попробует уломать его сдаться. Иначе будем взламывать дверь.

Джим кивнул. Джек посмотрел по сторонам, нагнулся и поднял с пола листочек.

– Что это?

– Похоже на рисунок.

Джек положил листочек в карман. Посмотрел на часы. Телефон внутри зазвонил.

Эта хреновина лежала в коробке с пиццей. Ру нашла ее там. Ру была очень голодна, поэтому, найдя телефон рядом с пиццей, она подумала, что это довольно странно. Но решила сосредоточиться на еде и поразмыслить об этом потом. Но, доев пиццу, она напрочь забыла о телефоне. К тому моменту произошло много чего другого: салют и все остальное, к тому же Ру была рассеянным человеком. Доев свою пиццу, она пораскрывала другие коробки и доела за остальными все корки. Повернувшись к ней, Рогер сказал, что сомнений нет, она непременно будет хорошим родителем, потому что только хорошие родители доедают за всеми корки. Это было для Ру таким потрясением, что у нее сдали нервы.

Телефон так и остался стоять на трехногом столике у дивана, качавшемся, как паук на льдине. Когда заложники вышли, женщина-грабитель положила пистолет на столик рядом с телефоном, предварительно протерев его тряпочкой, потому что в одном документальном фильме Рогер видел, как полицейские находят преступника по отпечаткам пальцев. Балаклаву она бросила в горящий камин, потому что Рогер сказал, что знает он этих копов, они могут вычислить ее ДНК по оставшимся там волоскам.

Затем женщина вышла за дверь. Джим стоял на лестничной клетке. Они быстро переглянулись: она смотрела на него с благодарностью, он – напряженно. Женщина показала ему ключ. Он выдохнул.

– Поторопись, – сказал Джим.

– Я только хотела сказать, что… я никому не говорила, что вы для меня сделали. Не хочу, чтобы кому-то пришлось врать ради меня полицейским.

– Хорошо, – кивнул он.

Она смотрела на него блестящими глазами, потому что знала, что все-таки попросила его соврать ради нее, возможно, он никогда и никому так не врал. Но Джим не позволил ей просить у него прощения, подтолкнул ее к квартире напротив и шепнул:

– Удачи!

Женщина вошла в квартиру и закрыла за собой дверь. Джим еще немного постоял на лестнице, вспоминая свою жену: она бы им гордилась. Или, по крайней мере, не стала бы злиться. И тут вверх по лестнице взбежал Джек. В квартире зазвонил телефон. Пистолет упал на пол.

Глава 68

В участке Джим рассказал Джеку правду – всю правду. Сыну хотелось как следует разозлиться, но времени осталось мало, и, поскольку он был хорошим сыном, он разработал план. Когда заложников выпустили из участка через задний ход, он направился к главному.

– Ты не обязан, сынок, давай я пойду, – в отчаянии предложил Джим. Он хотел сказать: «Прости, что я солгал тебе, но ведь в глубине души ты знаешь, что я поступил правильно», – но не сказал.

Джек решительно покачал головой:

– Нет, папа. Жди здесь.

Джек не стал упрекать отца в том, что тот создает проблемы. Он спустился по лестнице и вышел с главного входа, встретил журналистов и рассказал им все, что положено. Что он отвечал за операцию и что поймать преступника не удалось. И никто не знает, где он сейчас.

Одни журналисты выкрикивали что-то насчет некомпетентности полиции, другие, ухмыльнувшись, писали что-то в блокноты, чтобы через пару часов четвертовать Джека в своих колонках и блогах. Весь стыд за неудачный исход дела Джек взял на себя, он один отвечал за все. А в участке сидел его отец, закрыв лицо руками.

Следователи из Стокгольма должны были приехать утром следующего дня, под самый Новый год. Они прочитают показания свидетелей, поговорят с Джеком и Джимом, взвесят все доказательства. Затем уверенным голосом домохозяйки в рекламном ролике средства для мытья посуды скажут, что у них нет ресурсов, чтобы продолжать расследовать это дело. Никто не пострадал, никого не обокрали, жертв нет. А стокгольмцам надо грамотно распределять ресурсы. Кроме того, на носу Новый год, а кому хочется остаться на праздник в этой дыре?

Они поспешат домой, и Джек с Джимом посмотрят им вслед. Журналисты уже разбегутся в погоне за новыми новостями, – наверняка какая-нибудь знаменитость решила развестись.

– Ты настоящий профи, сынок, – скажет отец, глядя в пол. Он хотел бы прибавить: «И ты золотой человек», но не смог.

– А вот ты, папа, не всегда профи, – улыбнется Джек, глядя на небо. Он хотел бы прибавить: «Но всему остальному я научился у тебя», но не смог.

Они поедут домой. Буду вместе смотреть телевизор и пить пиво.

Вот и все.

Глава 69

На лестнице возле черного хода Эстель обняла каждого по порядку. (Разумеется, кроме Зары, которая загородилась сумкой и отпрыгнула подальше.)

– Как здорово, что все мы здесь собрались, хоть и по такому странному поводу, – улыбнулась Эстель всем, даже Заре.

– Пойдете с нами пить кофе? – спросила Юлия.

– Нет-нет, мне надо домой, – улыбнулась Эстель. Затем лицо ее стало серьезным, она повернулась к риелтору и сказала: – Простите, мне очень жаль, что я не дала вам продать квартиру. Но это… мой дом.

Риелтор пожала плечами:

– Ну и хорошо. Люди думают, будто нам, риелторам, главное – что-то продать, но есть же… даже не знаю, как и сказать…

Леннарт подобрал слова за нее:

– Во всех тех квартирах, которые не продаются, есть своя романтика.

Риелтор кивнула. Эстель вздохнула с облегчением. Ее соседками будут Юлия и Ру, они будут жить в квартире напротив, и она будет обмениваться книгами с Юлией в лифте. Первое, что даст ей Эстель, – это стихи своего любимого поэта. На одной из страниц она загнула уголок и подчеркнула несколько строчек – самых красивых.

Пусть с тобой ничего не случится

Нет о чем я

Пусть с тобой случится все

И пусть оно будет чудесным[5].

Юлия в ответ даст Эстель совсем другие книги. Например, путеводитель по Стокгольму.

Ру предстоит потерять отца, она станет навещать его каждую неделю, пока он будет находиться между жизнью и смертью. Мама Ру оправится от потери, потому что встретит мужчину, который докажет ей, что жизнь продолжается. Этого мужчину родит ей Юлия, так крепко держа Ру за руку, что медсестре придется дать болеутоляющее обеим: одной до родов, другой – после.

Ру будет спать рядом с ним на белой простыне, которой перестанет бояться. Ради него она снова окажется готова свернуть горы, сделать все, что угодно. Если потребуется – ограбить банк. Они с Юлией станут родителями. Такими же, как все.

Юлия по-прежнему будет прятать сладости, а Ру будет холить своих птиц. Мартышка и Лягушка полюбят их, будут приходить в гости каждый день, и, когда Юлия предложит им кругленькую сумму за то, чтобы они оставили клетку открытой, они откажутся. Юлия и Ру будут ссориться и мириться, тут главное, чтобы второе получалось лучше первого. Они будут громко ругаться, еще громче – смеяться, а уж мириться – так, что стены будут трястись, и Эстель в своей гардеробной совсем смутится. Их роман в цветах расцветет еще пышнее.

Зара поспешно сбежала по ступенькам, боясь, что ее еще кто-нибудь обнимет. Леннарт поспешил за ней следом.

– Не хотите взять такси в складчину? – предложил он, как будто это нормально.

Зара посмотрела на него взглядом человека, который ни разу в жизни не брал такси в складчину. И после долгих колебаний пробормотала:

– Хорошо, но вы сядете спереди. И чтобы у шофера не болталось никаких побрякушек на зеркале. Такие водители – ошибка эволюции.

Анна-Лена так и сидела на лестнице. Рогер мужественно присел рядом – так близко, что они почти касались друг друга. Анна-Лена протянула ему руку. Она хотела сказать «прости». Он тоже. Если долго карабкаешься по дереву, произнести это слово труднее, чем кажется.

Анна-Лена посмотрела на темнеющее небо, декабрь был беспощаден. Но она знала, что «Икея» еще открыта. Где-то там, в магазине, горит свет.

– Хочешь, можем съездить и посмотреть на ту столешницу, – прошептала она.

Рогер покачал головой, и Анна-Лена расплакалась. Рогер молчал. И сожалел обо всем.

– Думаю, нам пора найти что-то другое, – пробормотал он.

– О чем ты?

– Например, кино. Почему нет? Что скажешь?

Хорошо, что в этот момент Анна-Лена сидела, – иначе она бы упала.

Они смотрели фильм, где все было выдумано, с начала и до конца. Всем людям иногда нужны сказки. Они сидели в темном кинозале, держась за руки. Анна-Лена словно обрела дом, а Рогер почувствовал свою значимость.

Эстель поспешила к себе в квартиру. По дороге она позвонила дочери и сказала, чтобы та не беспокоилась ни о захвате заложников, ни о том, что она живет одна в такой большой квартире. Потому что Эстель больше не будет жить одна. И по-видимому, бросит курить, потому что женщина, которая снимет у нее комнату, запретит ей курить даже в гардеробной.

Если уж быть совсем точным, то женщина снимет всю квартиру у дочери Эстель, а Эстель, в свою очередь, снимет у женщины одну комнату за ту же сумму: шесть тысяч пятьсот крон. На холодильнике в кухне она повесит помятый рисунок, изображающий мартышку, лягушку и лося. Эстель стянула его из комнаты для допросов, пока Джек ходил за кофе. На этой кухне Мартышка и Лягушка станут завтракать в те недели, когда будут жить у мамы. А каждую новогоднюю ночь они будут все вместе смотреть из окна салют. Пока не наступит последняя ночь Эстель без Кнута, последняя ее ночь на земле.

Когда ее будут хоронить, Ру предложит написать на камне: «Здесь покоится Эстель; старушка любила пропустить рюмочку!» Юлия слегка пихнет ее ногой. Они уйдут с кладбища, держа за руки маленького сына. Юлия всю жизнь будет хранить книги Эстель – и ее винные бутылки. А Мартышка с Лягушкой, став подростками, будут тайком курить в гардеробной.

Где-то на небесах Эстель будет слушать музыку с одним мужчиной и говорить о литературе с другим. Там это можно себе позволить.

Да, кстати. На следующий день после захвата заложников коробка с одеялами так и стояла в подвале многоквартирного дома, где заночевала одинокая и испуганная мама, которой пришлось стать грабителем. Банк так никто и не ограбил, потому что человек, спрятавший в одеялах пистолет, перерыл всю коробку, ругаясь на чем свет стоит, но так ничего и не нашел. Это каким же надо быть засранцем, чтобы украсть чужой пистолет, подумал он.

Кругом сплошные идиоты…

Глава 70

Снаружи подоконник был покрыт снегом. Надя разговаривала по телефону с отцом.

– Надя, птичка моя ненаглядная, – сказал он на своем родном языке, на котором слово «птичка» звучала гораздо красивее, чем по-шведски.

– Я тоже тебя люблю, пап, – терпеливо ответила Надя. Раньше отец с ней так не разговаривал, но к концу жизни даже программисты становятся поэтами. Надя снова и снова повторяла, что завтра, когда отправится его навестить, будет ехать очень осторожно. И все-таки он настаивал, что сам за ней заедет. Папа есть папа, а дочка есть дочка, пусть психологам и трудно с этим смириться.

Надя нажала отбой. В дверь постучали так, будто кто-то, кому не хотелось дотрагиваться до нее рукой, воспользовался кончиком зонта. На пороге стояла Зара. В руке у нее было письмо.

– Здравствуйте. Извините, разве мы назначали встречу? – удивилась Надя, потянувшись за ежедневником, а затем за телефоном, чтобы посмотреть, который час.

– Нет, я просто… – тихо сказала Зара. Ее выдавало легкое подрагивание тонких металлических спиц зонта.

Надя это заметила.

– Заходите, пожалуйста, – встревоженно пригласила она.

Кожа у Зары под глазами словно пошла мелкими трещинками под напором того, что приходилось сдерживать годами. Зара несколько минут молча смотрела на картину, изображавшую женщину на мосту, а потом спросила:

– Вы любите свою работу?

– Да, – нервно кивнула Надя.

– Вы счастливы?

Надя хотела коснуться Зары, но удержалась.

– Да, Зара, я счастлива. Я не чувствую себя счастливой беспрерывно, но я давно поняла, что никто не может быть счастлив все время. Но я счастлива… да. Вы пришли затем, чтобы узнать это?

Зара смотрела мимо нее.

– Однажды вы спросили меня, почему я люблю свою работу, а я рассказала, почему она у меня хорошо получается. В последние дни у меня неожиданно появилось много времени, чтобы подумать об этом, и я поняла, что люблю свою работу, потому что верю в нее.

– В каком смысле? – спросила Надя, хотя больше всего на свете ей хотелось просто по-человечески сказать, что она очень рада Заре. Что она о ней много думала. Переживала за нее.

Зара поднесла к картине руку, едва не коснувшись полотна.

– Я верю в то, что у банка свое место в обществе. Я верю в порядок. Я давно смирилась с тем, что клиенты, журналисты и политики ненавидят нас, это и есть наша задача. Банк утяжеляет систему. Замедляет ее, добавляет бюрократии, делает неповоротливой. Чтобы мир не раскачивался так быстро. Людям нужна бюрократия, чтобы они хорошенько подумали, прежде чем сделать глупость.

Зара замолчала. Надя беззвучно села на стул.

– Вы меня извините за такие слова, Зара, но… похоже, что-то в вас изменилось.

– Рынок недвижимости скоро опять рухнет. Возможно, не завтра, но скоро. Мы это знаем. И все же даем кредиты. Когда люди теряют все, что у них есть, мы считаем это их ответственностью, таковы правила игры: мы полагаем, клиенты сами виноваты, они слишком жадные. Но это не так. Большинство из них далеко не жадные, они просто… как вы сказали, когда мы обсуждали эту картину: они ищут, за что ухватиться. Ради чего стоит бороться. Они хотят, чтобы у них была крыша над головой, место, где можно растить детей, жить свою жизнь.

– Что произошло с тех пор, как мы не встречались? – спросила Надя.

Зара улыбнулась вымученной улыбкой. Как ответить на этот вопрос? Вместо этого Зара ответила на другой:

– Все стало проще, Надя. Банки больше не утяжеляют систему. Сто лет назад почти все работники банка понимали, на чем они зарабатывают. Сегодня в каждом банке максимум три человека действительно понимают, откуда что берется.

– Вы пытаетесь найти свое место, потому что перестали это понимать? – спросила Надя.

Зара скорбно подвигала подбородком.

– Нет. Я ушла с работы. Потому что поняла, что я одна из тех трех.

– Что же вы теперь будете делать?

– Не знаю.

На этом месте Надя наконец-то смогла сказать кое-что важное. Кое-что, чему ее не учили в школе, но что время от времени необходимо слышать каждому.

– «Не знаю» – это хорошая отправная точка.

Больше Зара не сказала ничего. Она смазала руки антибактериальным гелем, пересчитала окна. Между Зарой и Надей был узкий письменный стол – иначе они никогда не смогли бы сидеть так близко друг к другу. Иногда нам нужно не расстояние, а барьер. Движения Зары были осторожными, движения Нади – бережными. Надя заговорила лишь долгое время спустя:

– Помните, на одной из наших первых встреч вы попросили меня объяснить, что такое паническая атака? Кажется, я толком и не ответила.

– Теперь у вас есть ответ?

Надя покачала головой. Зара не удержалась от улыбки. Надя ответила не как психолог с высшим образованием, а как человек:

– Знаете, Зара, по моему опыту, помогает, если говорить об этом. Так сложилось, что фраза «я с бодуна» вызывает у коллег больше симпатии, чем если ты скажешь «я в отчаянии». Каждый день мы встречаем на улице людей, которые чувствуют то же, что я и вы, но не все из них понимают, что это. Люди месяцами испытывают боль, им тяжело дышать, они ходят к врачам, думая, будто проблемы – с легкими. А все потому, что им трудно признать: внутри что-то… треснуло. Что это душевная боль, жидкий свинец в крови, невыносимая тяжесть сдавила грудь. Мы обманываем сами себя, говорим себе, что должны вот-вот умереть. Но с нашими легкими все в порядке, Зара. Мы с вами не умрем.

Невидимые слова кружили между ними, порхали по воздуху, пока тишина не поглотила их. Мы не умрем. Мы не умрем. Мы не умрем.

– Во всяком случае, не сейчас, – отметила Зара, и психолог расхохоталась.

– Знаете, Зара, возможно, вы найдете работу в кондитерской, – улыбнулась Надя, – и будете сочинять тексты для печений с предсказаниями.

– Единственное предсказание, которое должно быть в таком печенье: «Съев его, вы потолстеете», – ответила Зара. И тоже расхохоталась, но кончик носа предательски дрожал. Взгляд устремился сначала в окно, потом украдкой коснулся Надиных рук, ее шеи, поднялся до подбородка, но так и не добрался до глаз. В комнате повисла тишина – так долго они еще не молчали. Зара зажмурилась и сжала губы, кожа у нее под глазами наконец-то расправилась. Ужас сомкнулся вокруг нее и невидимыми каплями вылился на край письменного стола.

Она медленно выпустила из рук конверт. Надя неуверенно взяла его. Зара хотела прошептать, что пришла к ней ради этого письма, – в тот самый первый раз, когда исполнилось десять лет с тех пор, как человек прыгнул с моста. Заре нужен был кто-то, кто прочитает его вслух и останется с ней после этого, когда в груди будет жечь; кто помешает ей прыгнуть оттуда самой.

Зара хотела прошептать это Наде. О том, что Зара видела, как тогда навстречу Наде побежал мальчик, который спас ее. Что каждый день после этого она думала о том, как люди не похожи друг на друга. Но единственное, что ей удалось сказать:

– Надя… вы, я…

Наде хотелось потянуться и обнять ее, но она не осмелилась. Вместо этого она взяла конверт, осторожно поддела мизинцем и вскрыла. Достала письмо, написанное от руки десять лет назад. Там было всего три слова.

Глава 71

Обледенелый мост поблескивал в свете последних упорных звездочек, над горизонтом поднимался рассвет. В него дышал город, укутанный в пуховые одеяла и сны и топоток маленьких ножек, без которых наши сердца перестали бы биться.

Зара стояла у парапета. Она перегнулась и посмотрела вниз. На мгновение могло показаться, что она собирается прыгнуть. Но тому, кто ее знал, кто был знаком с ее историей и с тем, что произошло в последние дни… тот понял бы, что она и не думает прыгать. Пройти через все и закончить жизнь таким образом? Нет. Она не из тех, кто прыгает с моста.

А потом? Что было потом?

Она перестала за него держаться.

Сверху высота кажется меньше. Падение заняло больше времени, чем можно было предположить. Легкий шорох, ветер подхватывает листок, шелест и трепетание, буквы кружатся над водой. Пальцы, державшие конверт десятки тысяч раз, с тех пор как впервые подняли его с пола, наконец разжимаются, и письмо кружится в вечности.

Человек, написавший это письмо десять лет назад, сказал то, что ей нужно было услышать. Это было последнее, что он сказал. Всего три слова и точка. Три больших маленьких слова – то, что может сказать один человек другому:

«Вы не виноваты».

Когда письмо соприкоснулось с водой, Зара уже спускалась с моста. Там ее ждала машина, в которой сидел Леннарт. Зара открыла дверцу, и они посмотрели друг другу в глаза. Он разрешал ей ставить музыку на полную громкость. Зара решила сделать все возможное, чтобы ему побыстрее надоесть.

Глава 72

Говорят, личность человека определяется его жизненным опытом. Но это не так, – не совсем так: если бы все наши поступки определял наш прошлый опыт, мы бы просто не выжили. Нам надо убедить себя, что мы состоим не только из своих прежних ошибок. Мы состоим из поступков, которые пока не совершили, мы – это наш завтрашний день.

Самое странное, думала девочка, – что она не злится на маму. Это чувство было заключено в стеклянный шар, который невозможно было пробить. После похорон она убралась в квартире, собрала пустые бутылки изо всех потайных мест, о которых всегда знала, хотя мама думала, что дочь не догадывается. Последняя соломинка, за которую держится пьяница-мать, – это мысль о том, что ребенок не знает. Не видит. Но весь этот хаос не скроешь. И похоронить его невозможно, думала дочь, он передается тебе по наследству.

Однажды мама пьяным спотыкающимся голосом прошептала ей в ухо: «Мы – это наше прошлое. Все остальное дерьмо. Не волнуйся, моя маленькая принцесса, никто не разобьет твое сердце, потому что родители развелись у тебя на глазах. Ты никогда не будешь романтиком, такие дети не верят в вечную любовь». Мать заснула на плече дочери, дочь раздела ее, вытерла с пола остатки джина, прошептала в темноту: «Мама, ты ошибаешься» – и была права. Только романтик может ограбить банк ради своих детей.

Девочка выросла, и у нее родились свои дочери. Мартышка и Лягушка. Она старалась быть им хорошей мамой, хотя ей и не хватало инструкций. Она старалась быть хорошей женой, человеком, сотрудником. Она страшно боялась неудач – каждый день, каждую секунду, – и какое-то время все шло хорошо. Нормально. Она успела расслабиться и оказалась не готова, когда измена и развод ударили ножом в спину. Жизнь бьет наотмашь. С каждым когда-то это случается. Возможно, это было и с вами.

Несколько недель спустя, по дороге из школы, Лось, Мартышка и Лягушка, как обычно, выпрыгнули из автобуса и пошли через мост. Где-то на середине пути девочки остановились. Мама это не сразу заметила и остановилась метров через десять. Мартышка с Лягушкой купили замок, потому что видели в интернете, как люди в других городах вешают такие замки на перила моста. «Повернешь ключик в замочке, и любовь останется навсегда!»

Мама была потрясена, она решила, что девочки боятся, будто после развода она перестанет их любить. Что все будет по-другому, она перестанет принадлежать им. Десять минут ушло на плач и путаные объяснения, а потом Мартышка с Лягушкой обняли ладонями мамино лицо и сказали: «Мама, мы не боимся потерять тебя. Мы просто хотим, чтобы ты никогда не потеряла нас».

Ключ повернулся, замок щелкнул. Мартышка бросила ключ через парапет, а когда он коснулся воды, все трое заплакали. «Навсегда», – сказали девочки. По дороге домой младшая призналась, что поначалу думала, будто мост запирают на замок, чтобы его не украли. Потом она подумала, что на самом деле это нужно, чтобы не украли замок. Старшая сестра объяснила, зачем это делается, причем так, что младшая не почувствовала себя глупой. Мама подумала: я и ваш папа не напрасно прожили эти годы, мы все делали правильно, вы умеете признавать свои ошибки и прощать чужие.

Тем вечером они ели пиццу – любимое блюдо девочек. Они заснули, лежа на матрасах на полу в той самой квартире за шесть тысяч пятьсот крон, а она сидела одна в темноте и думала, где взять деньги, чтобы оплатить следующий месяц. Это было незадолго до Рождества и Нового года, она думала о том, что девочки так любят салют. Ее раздирало на части при мысли о том, что они по-прежнему верили ей, потому что еще не знали, какая она неудачница. На рассвете она собирала их вещи, и из рюкзака старшей дочери вывалилась тетрадь. Мама как раз собиралась засунуть ее обратно, но она открылась на сочинении из двух страниц под названием «Принцесса двух королевств». Сначала мама была недовольна, потому что всю свою жизнь пыталась отбить у девочек желание стать принцессами, она хотела воспитать из них воинов. Поскольку они любили маму, то делали, как она говорила, или, во всяком случае, притворялись, а делали наоборот, ведь задача ребенка – не слушать родителей. Старшей дочери задали в школе написать сказку, и она сочинила историю о принцессе с двумя королевствами. О девочке, жившей в большом и красивом дворце, которая ночью обнаружила под кроватью ход в волшебный мир, полный фантастических существ, драконов, троллей и немыслимых вещей, выдуманных дочерью от начала до конца. Вещей настолько фантастических и далеких от реальности, что маму это убило: как ужасно живется ребенку, подумала она, который бежит от настоящего. Все выдуманные существа были счастливы и жили в согласии, всем было хорошо в этом маленьком мире. Но вскоре принцесса сделала страшное открытие: волшебное место, где жили ее новые друзья, находилось между двумя дворцами, двумя разными королевствами. В одном правит король, в другом – королева, и они ведут друг с другом непримиримую войну. Они посылают в соседнее королевство вооруженные до зубов армии, но стены у обоих такие высокие и крепкие, что штурмом их взять невозможно, и в конце концов принцесса поняла: эта война бессмысленна. Король и королева просто уничтожат все то, что расположено между их державами. И только тогда принцесса узнала правду: король и королева были ее родителями. Война шла из-за нее, оба пытались завоевать ее и вернуть себе. Когда мама дочитала последние слова сказки, девочки стали просыпаться, а внутри ее что-то треснуло. Сказка кончалась тем, что принцесса, простившись со своими новыми друзьями, отправляется в путь одна. Она уходит в ночь, и королю с королевой больше будет не из-за чего воевать. Так принцесса спасла оба королевства и фантастический мир между ними.

Дочери проснулись и позавтракали вместе с мамой, которая делала вид, что все в порядке. Она отправила их в школу и поехала обратно. Остановившись на середине моста, она сжала замок что было сил.

Она не стала ругаться с бывшим мужем из-за их общей квартиры, с бывшей начальницей – из-за работы, с адвокатом – из-за детей, она решила не создавать проблем. Ради детей. Она сделала все, что могла, чтобы их не коснулись невзгоды взрослого мира. Разумеется, это не основание, чтобы грабить банк. Это не аргумент. Но знаете, на ее месте вам в голову тоже могла прийти по-настоящему плохая идея. Возможно, вы заслужили второй шанс. Возможно, вы не одиноки.

Утром за день до Нового года женщина вышла из дома с пистолетом. И вечером того же дня вернулась обратно – через несколько часов после того, как разыгралась драма с заложниками, о которой будут вспоминать в городе долгие годы спустя. Она забрала девочек и спросила:

– Как вы провели время у папы?

– Отлично, мам! А у тебя как дела? – спросила младшая дочь.

Улыбнувшись, мама подумала и пожала плечами:

– Да так… ничего особенного. Все как обычно.

Когда они проходили по мосту, она ласково положила руку на плечо старшей дочери и шепнула ей на ухо:

– Ты моя принцесса и мой воин, можно быть и тем и другим одновременно. Пообещай мне, что всегда будешь это помнить? Я знаю, что не всегда была хорошей мамой, но наш с папой развод – это не твоя… никогда не думай, будто это твоя…

Старшая дочь кивнула и смахнула слезы. Младшая крикнула им, чтобы поторопились, и они побежали ее догонять. Мама вытерла щеки и спросила, хотят ли они на ужин пиццу, а младшая закричала: «На бал кони ходят?»

Той ночью, прежде чем уснуть в мамином новом доме у доброй и странной старушки по имени Эстель, старшая дочь взяла маму за руку и прошептала: «Ты замечательная мама. Не беспокойся. Все будет хорошо».

Наконец это случилось: между двумя королевствами установился мир. Все волшебные удивительные выдуманные существа спали крепким сном. Мартышки, лягушки, лоси, старушки – все.

Глава 73

Пришел Новый год – на него всегда возлагают неоправданно большие надежды, которые окупаются разве что у продавцов календарей. В действительности один день сменяет другой, только и всего. Зима заняла собой весь город, как родственник с завышенной самооценкой; дом напротив банка с понижением температуры поменял цвет. Дом как дом, ничего особенного, серый, покрытый белым снегом, жить в нем не так уж и здорово, но перекантоваться можно. Через несколько лет кто-то из местных покажет на него приезжему из большого города со словами: «Там однажды захватили заложников». Приезжий прищурится и фыркнет: «Там? Ага, точно!» Любому понятно, что для маленького городка это большое событие.

Через несколько дней после Нового года из подъезда вышла женщина с двумя девочками. Только что кто-то из них пошутил, и все трое смеялись так, что сопли разлетались сквозь метель. Они подошли к помойке и выкинули картонки из-под пиццы. Затем женщина подняла взгляд и остановилась как вкопанная. Одна из дочерей вскарабкалась на нее, другая скакала перед ними.

Темнело. Январская чернота проступала на небе, валил снег, но женщина все равно разглядела полицейскую машину на другом конце улицы. В ней сидели старый и молодой полицейские. Она подумала: «Только не при девочках». Все продолжалось считаные секунды, но за это время она успела прожить две жизни. Их жизни.

Полицейская машина медленно приближалась.

Поравнялась с ними.

Поехала дальше, мигнула, свернула направо и скрылась за поворотом.

– Если ты хочешь ее задержать, я все пойму, – тихо сказал Джим на пассажирском сиденье. Он боялся, что сын передумает.

– Нет, я просто хотел на нее посмотреть, так что теперь нас двое, – ответил сидевший за рулем сын.

– В каком смысле двое?

– Мы оба позволили ей уйти.

Больше отец и сын о ней не говорили. Джим спас грабителя и обманул сына, а Джек, возможно, никогда до конца ему этого не простит, но это не мешало им вдвоем двигаться дальше.

Они молча ехали по городу, пока отец наконец не сказал:

– Я знаю, что тебе предлагали работу в Стокгольме.

Джек удивленно повернулся к нему:

– Откуда?

– Я не дурак. Во всяком случае, не беспросветный. Бывают и у меня проблески разума.

Джек смущенно улыбнулся:

– Знаю, пап.

– Надо было соглашаться.

Джек молча моргал в поисках ответа.

– Переехать в Стокгольм? Да ты знаешь, какая там дорогая жизнь?

Джим мрачно постучал по торпеде.

– Не оставайся здесь ради меня, сынок.

– А я здесь и не ради тебя, – соврал Джек.

Будь тут его мама, она бы сказала: «Знаешь что, дорогой? Чтобы остаться здесь, есть поводы и похуже».

– Наша смена закончилась, – сказал Джим.

– Хочешь кофе? – предложил Джек.

– Сейчас? – зевнул отец. – Уже поздно.

– Давай остановимся и возьмем кофе, – настаивал Джек.

– С чего вдруг?

– Заберем у участка мою машину и немного проедемся.

– Куда?

Джек ответил самым небрежным тоном, каким только сумел:

– К сестре.

Взгляд Джима оторвался от сына и заскользил по дороге.

– Что? Сейчас?

– Да.

– Почему именно сейчас?

– У нее скоро день рождения. У тебя скоро день рождения. Через одиннадцать месяцев Рождество. Какая разница почему! Я просто подумал: вдруг она захочет вернуться домой.

Джим сердито смотрел вперед, не отрывая глаз от разделительной полосы, пытаясь овладеть голосом.

– Туда ведь ехать не меньше суток.

Джек закатил глаза:

– Черт возьми, пап. Я же говорю: давай остановимся, купим кофе.

Так они и сделали. Они будут ехать всю ночь и весь день. Постучат в ее дверь. Может, она отправится с ними домой, может, нет. Возможно, она уже готова к изменениям и видит разницу между падением и полетом, а может, и нет. Такие вещи нам неподвластны – как любовь. Наверное, это правда: до определенного возраста ребенок любит отца и мать безрассудно и безусловно, только за то, что они – его родители. Родители, братья и сестры будут любить тебя всю оставшуюся жизнь – по той же причине.

Так в чем же правда? Нет никакой правды. Мы знаем о Вселенной только то, что она безгранична; мы знаем о Боге только то, что ничего не знаем. Единственное, что мама-пастор требовала от своей семьи: делать все, что от них зависит. Посадить яблоню, даже если знаешь, что завтра настанет конец света.

Спасать тех, кого можно спасти.

Глава 74

Наступила весна во всей своей неизбежности. Ветер старательно собрал остатки зимы, зазвенели деревья, запели птицы, природа с оглушительным грохотом обнажила все те места, где месяцами снег поглощал эхо.

Джек вышел из лифта, растерянный, в поисках нужной двери. В руках он держал письмо. Утром оно проскочило в почтовую щель и опустилось на половик. Внутри лежала записка с адресом, номером этажа и кабинета. Также там лежала фотография моста и запечатанный конверт поменьше, на котором значилось имя.

Зара видела Джека в участке, узнала его, несмотря на то, что прошло столько времени. С тех пор она снова и снова, раз за разом, переживала те мгновения и сразу поняла, что и он тоже.

Джек нашел нужный кабинет, постучал в дверь. С тех пор как человек прыгнул с моста, прошло десять лет. И столько же – с тех пор, как оттуда не прыгнула девочка. Она открыла дверь, но не узнала его, а его сердце разлетелось взрывом конфетти, едва он ее увидел, потому что он не забыл. Джек не видел ее с тех пор, как она стояла на парапете, но узнал ее даже в сумраке дверного проема.

– Да… я… – запинаясь начал он.

– Здравствуйте. Вы к кому? – приветливо, но недоуменно спросила Надя.

Джеку пришлось прислониться к косяку. Их пальцы соприкоснулись. Ни он, ни она не знали, как способны воздействовать друг на друга. Он протянул ей большой конверт, на котором корявым почерком было написано его имя. Внутри лежала фотография моста и адрес ее кабинета. Также там лежал конверт поменьше, на котором было написано «Наде». Внутри была маленькая записка, на которой Зара, явно стараясь, вывела восемь простых слов: «Ты сама себя спасла. Он просто был рядом».

Надя качнулась, и Джек поддержал ее за локоть. Они разглядывали друг друга. Она изо всех сил держалась за те восемь простых слов, и едва смогла выговорить:

– Так это вы… тогда на мосту… вы?

Он молча кивнул. Она подбирала слова.

– Я не знаю, что я… дайте мне время. Я должна… сосредоточиться.

Надя подошла к столу, опустилась на стул. Все десять лет она думала о том, кем был тот мальчик, и теперь не знала, что ему сказать. С чего начать разговор. Джек осторожно вошел в кабинет, увидел фотографию на книжной полке, которую Зара всегда поправляла, когда приходила на прием к Наде. Фотографию сделали полгода назад, на ней была изображена Надя с группой детей в большом летнем лагере. Надя и дети смеялись и толкались, они все были одеты в одинаковые футболки с названием благотворительной организации, которая была спонсором лагеря. Организация выделяла деньги на работу с детьми, чьи родственники покончили с собой. Главное – почувствовать, что ты не одинок, несмотря на то, что тебя оставили. Невозможно переживать вину, стыд и молчание в одиночестве, поэтому Надя каждый год ездила в летний лагерь. Чтобы много слушать, немножко говорить, толкаться и как можно больше смеяться.

Надя пока еще не знала о том, что на счет организации поступила большая сумма. Женщина в наушниках, уволившаяся с работы, перевела им целое состояние и ушла через мост. Лагерь был оплачен на много лет вперед.

Джек и Надя сидели за узким столом и смотрели друг на друга. Он слегка улыбнулся, наконец она тоже, оба – перепуганные и готовые расхохотаться. Однажды, десять лет спустя, они, возможно, расскажут, каково им было в эти минуты. Расскажут впервые.

Видимо, своим детям.

Глава 75

Хотите знать правду? Правду обо всем, что случилось? Правда в том, что это история обо всем на свете, но главным образом об идиотах. Мы делаем все, что можем. Пытаемся научиться быть взрослыми, любить друг друга и вставлять флешку в разъем правильной стороной. Ищем, за что зацепиться, за что бороться, на что надеяться. Изо всех сил стараемся научить детей плавать. Это нас объединяет, и все равно мы остаемся чужими, мы никогда не знаем, как отзовутся в других наши поступки, как твоя жизнь отзовется в моей.

Мы спешим по своим делам, в тесном потоке, не замечая, как задеваем друг друга полами своих пальто и тотчас расходимся в разные стороны. Я не знаю, кто ты, мы друг другу чужие.

Но вечером, когда ты придешь домой, когда кончится этот день и настанет ночь, вздохни поглубже. Ты и я пережили этот день.

Завтра настанет новый.

Спасибо вам…

J. – мало кто повлиял на мою судьбу так, как ты. Самый добрый, странный, веселый, необузданный и чудной из всех моих друзей. Вот уже двадцать лет прошло, а я вспоминаю тебя почти каждый день. Как жаль, что у тебя не хватило сил. Ненавижу себя за то, что не смог тебе помочь.

Неда. Двенадцать лет мы вместе, десять лет в браке, двое детей и миллион ссор из-за мокрых полотенец на полу и чувств, которые мы до сих пор не смогли облечь в слова. Не знаю, как тебе удалось взвалить на себя две карьеры – мою и твою, но без тебя у меня ничего бы не вышло. Я знаю, что довожу тебя до ручки, но я люблю тебя без памяти. Ducks fly together.

Мартышка и Лягушка. Я стараюсь быть хорошим папой. Изо всех сил. Но когда вы садитесь в машину и спрашиваете: «Чем это тут пахнет? Ты что, ел конфеты?» – мне приходится врать. Sorry.

Никлас Натт-о-Даг. Не помню, сколько лет мы делим одну студию. Восемь? Девять? Честно говоря, я никогда не был знаком с настоящим гением, но ты ближе к гениальности, чем все остальные. У меня никогда не было такого брата.

Риад Хаддуче, Юнес Яддид и Эрик Эдлунд. Я повторяю это не так часто, как следовало бы. Но надеюсь, что вы и так знаете.

Мама и папа. Сестренка и Пауль. Хушанг, Пархам и Мери.

Ванья Винтер. Трудоголик, и единственный человек, который неустанно работал со мной, начиная с 2013 года и на протяжении всего моего пути. Редактор, корректор, вторые глаза, полнейший кавардак и настоящий друг всех моих историй. Спасибо тебе, что выкладывалась на сто процентов.

Salomonsson Agency. И прежде всего мой агент Тур Юнассон, который не до конца понимал мои заскоки, но всегда стоял за меня горой. Мария Юлленхаммар, ставшая членом моей семьи на то время, пока машинерия нашего цирка так ускорилась, что я едва нашел себя в этом бедламе. Сесилия Имберг, которая на последнем этапе работы читала корректуру и выполняла обязанности граммар-наци. (Во всех наших спорах права была ты, а я просто развлекался, лепя ошибки там, где оно того стоило.)

Издательство Forum. В особенности Юн Хэггблум, Мария Бурлин, Адам Далин и Сара Линдегрен.

Алекс Шульман, напоминавший мне в ходе работы над этим текстом, каким он должен быть, чтобы разить наповал. Кристоффер Карлсон, который читал, поправлял и хохотал. С меня пиво. А может, и два. Маркус Лейфбю – к нему я бросался, когда хотелось выпить кофе и потолковать о хоккейном чемпионате мира во втором дивизионе или о шестичасовом документальном фильме о вьетнамской войне.

Все зарубежные издательства, выпускающие мои книги, от Скандинавии до Южной Кореи. Петер Борланд, Кевин Хансон, Ариэль Фредман, Рита Сильва и все сотрудники Atria/Simon & Schuster – вы верили в меня, несмотря ни на что. Джудит Керр, чьими стараниями мои книги увидели свет в США и Канаде, где их приняли как родных.

Все переводчики моих книг, особенно Нил Смит. Нильс Ульсон, дизайнер моих обложек. Мой любимый книготорговец Юхан Силле́н.

Психологи и психотерапевты, работавшие со мной в последние годы. В особенности Бенгт, который помог мне преодолеть панические атаки.

Ты, читатель, – за то, что тратишь время на мои книги.

И наконец, авторы, которых цитирует героиня этой истории Эстель, по порядку: Астрид Линдгрен, Дж. М. Барри, Чарльз Диккенс, Джойс Кэрол Оутс, Халиль Джебран, Вильям Шекспир, Лев Толстой и Будиль Мальмстен. Вина за неточности лежит целиком и полностью на мне, Эстель здесь ни при чем.

Об авторе

ФРЕДРИК БАКМАН приобрел всемирную известность после выхода в 2012 году его первой книги «Вторая жизнь Уве». С тех пор он написал еще семь романов и три новеллы. Общий тираж его книг, изданных в более чем сорока странах, приближается к двадцати миллионам экземпляров. Фредрик с женой и двумя детьми живет в Стокгольме.

* * *

Примечания

1
«Где Уолли?» – серия популярных детских книг британского художника Мартина Хендфорда в жанре «виммельбух». На картинках надо найти самого Уолли и его вещи, которые он постоянно теряет. – Здесь и далее прим. перев.

2
Вероятно, отсылка к шведским пирожным «Шоколадные шарики», которые до 2006 года назывались «Негритята» и были переименованы по соображениям политкорректности.

3
Перевод О. Сороки.

4
Неточная евангельская цитата (Мф. 25: 35).

5
Перевод Е. Чевкиной.

Пролог

Четыре дня назад

Когда миссис Уиллингем, учительница Элли Уайт, сказала ей, что приехал водитель, чтобы пораньше забрать девочку из школы, Элли сразу поняла, что это не вся правда. Мистер Лу никогда не приезжал за ней раньше положенного времени, если только она не заболевала.

– Почему? – спросила Элли. Когда что-то казалось бессмысленным, она задавала вопросы. Может быть, ей и было всего шесть лет, но папа научил ее спрашивать, если она что-то не понимает. Маму немного смущало то, как часто Элли прибегала к этому.

– Боюсь… боюсь, что его попросил об этом твой папа, – ответила миссис Уиллингем.

Она была доброй женщиной со светлой кожей и легкой проседью в каштановых волосах – и хорошей учительницей. Всегда относилась к Элли так же, как к другим, несмотря на то, что у отца Элли было много денег. И даже несмотря на то, что кожа у девочки была темно-коричневая, темнее, чем у любой другой девочки в классе, которые почти все были белыми, как страницы в журнале.

– Папа никогда так не делает, – сказала Элли. – Что-то не так.

Миссис Уиллингем смотрела на нее, но не на нее.

– Понимаешь, твоя мама заболела, – пояснила она. – Поэтому твой папа отправил машину, чтобы тебя забрали и отвезли в больницу, где он находится вместе с твоей мамой. Хорошо?

Она помогла Элли натянуть свитер, который девочка не хотела надевать, но не хотела и оставлять. Потом подала ей рюкзак.

– Миссис Уиллингем, – спросила Элли, глядя на учительницу, – вы плачете?

– Нет, милая. Со мной всё в порядке. Идем уже. Я провожу тебя, водитель ждет.

– А он назвал пароль?

– Назвал, – подтвердила миссис Уиллингем. – Сегодня пароль «дрозд», верно?

Элли кивнула. В четверг был «дрозд». Каждый день обозначала какая-нибудь птица, потому что она любила птиц, а мама всегда называла ее «маленькой колибри», потому что Элли вечно носилась туда-сюда очень быстро. Но «колибри» было для воскресенья.

Миссис Уиллингем спустилась со школьного крыльца, чтобы поговорить с мистером Лу, который ждал в машине на кольцевой дорожке, проходящей между крыльцом и большим мраморным фонтаном. Существовало правило: Элли никогда не садится в машину, пока миссис Уиллингем не скажет, что всё в порядке. Она долго беседовала с мистером Лу и продолжала при этом плакать.

Сегодня было жарко и влажно, но фонтан всегда оставался прохладным и выглядел красиво. Вода била вверх из бетонных ракушек по бортику и падала в большую раковину посередине. Мама говорила Элли, что когда-то в раковине стояла статуя красивой женщины, но некоторые родители велели школе убрать ее, поэтому сейчас она лежит в какой-то кладовке. И это было грустно.

Миссис Уиллингем вернулась к крыльцу и взяла Элли за руку. Та посмотрела на нее.

– Все будет в порядке, – сказала учительница, но голос ее дрожал, а глаза были красными. – Извини, малышка. Но я должна это сделать. У меня тоже есть семья.

Элли стало жалко ее.

– С вашей семьей все хорошо, миссис Уиллингем? – Она не хотела заставлять ее плакать.

– Да, Элли, с ними все будет хорошо. Ты поможешь мне сделать так, чтобы это обязательно получилось?

Элли не знала, как это сделать, но все равно кивнула. Она хотела помочь, пусть даже на самом деле не понимала, почему миссис Уиллингем считает, будто Элли чем-то может ей помочь.

Миссис Уиллингем открыла дверцу и подсадила Элли в машину, хотя обычно это делал мистер Лу. Потом обняла девочку:

– Держись, Элли. С тобой все будет в порядке.

– А как же ваша семья? – спросила Элли. – Разве вы не поедете со мной, чтобы помочь им?

Миссис Уиллингем зажала рот рукой, по щекам ее покатились слезы, и она просто помотала головой. Потом закрыла дверцу, и тогда Элли поняла, что что-то действительно не так. Миссис Уиллингем солгала ей, но Элли не понимала зачем.

А потом она осознала, что всё хуже, чем она думала, потому что выглядела машина правильно, но пахло в ней не так, как обычно пахло в машине, – там это было немного похоже на кокос, ее любимый запах.

– Мистер Лу? – окликнула Элли водителя.

Замок на дверце закрылся с громким «щелк». Она видела водителя на переднем сиденье – большой мужчина в бейсболке. Сама Элли сидела на заднем сиденье и чувствовала себя меньше, чем обычно. Когда машина тронулась с места, девочка быстро пристегнулась. Мистер Лу никогда не начинал движение, пока она не была пристегнута.

– Мистер Лу, что с мамой? Миссис Уиллингем сказала…

Она перестала спрашивать, потому что человек за рулем был не мистер Лу. Глаза, смотревшие на нее в зеркало заднего вида, не были глазами мистера Лу.

– Пристегнись к креслу, – сказал этот человек. Это не был голос мистера Лу. И мистер Лу обязательно сказал бы «пожалуйста».

– Я уже, – ответила Элли. Она была напугана, но не собиралась показывать этого. – Вы знаете пароль?

– «Дрозд», – ответил он. – Правильно?

– Кто вы?

– Я – тот, кто собирается отвезти тебя в безопасное место. Как и просил меня мистер Лу. Хорошо?

– Я позвоню папе, – заявила Элли и расстегнула рюкзак, чтобы достать свой мобильник.

Его не было там, куда она его положила. Элли уж точно не могла нигде оставить телефон. Это была дорогая и нужная вещь, и она всегда клала его в этот карман.

Она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, но запретила себе плакать. Они хотели, чтобы она заплакала, – те, кто забрал ее телефон. Те, кто играл с ней в эту гадкую игру.

– Кто вы?

– Никто, – ответил водитель. – А теперь сиди и молчи.

Внедорожник выехал на шоссе. Элли пыталась разглядеть, куда они едут, но быстро запуталась; ей никогда прежде не было необходимости обращать на это внимание. Школа скрылась за холмом, машина еще несколько раз свернула, и Элли теперь уже совсем не понимала, где они находятся.

Она не знала, что делать. Папа всегда говорил ей, что существуют плохие люди, и она не должна идти с теми, кто не знает пароль, но этот человек знал пароль, а без телефона она не могла нажать кнопку экстренного вызова.

– Выпустите меня, – сказала Элли, стараясь, чтобы это прозвучало так же, как у мамы: круто и уверенно. – Вы можете остановиться вот здесь.

– Заткнись, – отозвался водитель. – И сиди тихо. Если поднимешь шум, я тебе пасть скотчем заклею.

Это напугало Элли еще сильнее, чем то, что она сидит в чужой машине и без телефона, но девочка не собиралась показывать ему свой страх. Она не собиралась плакать. Огляделась по сторонам и попыталась придумать, что еще можно сделать. Дверца не открывалась, так же как и окно. У внедорожника были тонированные стекла, такие же, как в машине мистера Лу, они не пропускали внутрь солнце. Но вдобавок они не давали людям увидеть, что происходит внутри.

Элли осознала нечто ужасное. Она была просто тенью в черной машине за тонированными стеклами; никто не мог ее увидеть, и она не знала, что делать дальше.

Когда Элли начала звать на помощь тех, кто ехал в соседних машинах, водитель свернул, припарковался под мостом среди красивых зеленых деревьев и заклеил ей скотчем рот, а еще связал той же самой лентой руки и ноги. Потом отнес ее к багажному отделению машины, за спинками задних сидений. Там было пусто, не считая спальника, на котором были нарисованы диснеевские принцессы. Элли глухо кричала из-под скотча, извивалась и пыталась освободиться, но водитель положил ее на спальный мешок и покачал головой.

– Лучше усни, – посоветовал он ей и вытер пот с лица. – Нам еще далеко ехать. Веди себя хорошо, и через несколько часов я тебя накормлю. Через пару дней ты будешь дома и сможешь рассказать крутую историю.

Папа всегда говорил ей: «Если плохие люди тебя заберут, не верь тому, что они скажут тебе».

Она не поверила в то, что этот человек вообще отвезет ее домой.

Ей стало очень страшно, когда у нее от плача забился нос и сделалось трудно дышать с заклеенным ртом. Поэтому Элли заставила себя прекратить плакать и начала медленно, ровно дышать. Она по-прежнему была напугана, но к тому же очень устала; наконец просто закрыла глаза и попыталась представить, что находится в другом месте – например, дома с мамой.

Она представляла это так упорно, что и вправду заснула, свернувшись, словно у мамы на коленях. Проснувшись, хотела сказать водителю, что ей нужно пописать, очень нужно, но он разговаривал по телефону, а вокруг было темно и, кажется, они ехали через лес.

Он увидел, как она села, и обернулся. Через лобовое стекло Элли заметила впереди поворот и огибающие его огни фар. Эти огни направлялись прямо на их машину.

Она попыталась крикнуть ему, сказать, чтобы он свернул от другой машины, но водитель нахмурился и сказал:

– Я же велел тебе заткнуться…

И тут другая машина врезалась в них, и все вокруг начало кувыркаться и громко хрустеть, и Элли показалось, что она услышала крик водителя.

«Помогите мне», – хотела сказать она, но ей было слишком страшно и слишком больно, а потом человек перестал кричать и стало совсем тихо.

1. Гвен

Огромный темный глаз телевизионной камеры напоминает мне о плохих вещах.

Очень плохих вещах. Я изо всех сил стараюсь держать в уме, для чего сижу здесь.

Я здесь для того, чтобы прямо и честно поведать свою историю.

Потому что уже слишком долго ее рассказывали другие люди, которые лгали обо мне и моих детях.

Вот уже несколько месяцев об этом говорится во всех новостях. «Сбежавший маньяк похищает свою бывшую жену! Стрельба в доме убийств!» Это всегда пишется для того, чтобы произвести максимально жуткий эффект, и содержит, как правило, хотя бы мимолетное упоминание о том, что я была арестована как его сообщница.

Иногда они вспоминают: нужно сказать, что я была оправдана. Большинство вообще предпочитает забыть эту подробность. Мою электронную почту наводнили сотни сообщений – до такой степени, что я просто закрыла ее и больше туда не заходила. Как минимум половина этих людей предприняли долгую поездку до Стиллхауз-Лейк, чтобы попытаться убедить меня открыть дверь и «изложить свою сторону событий».

Но я не настолько глупа, чтобы сделать это, не узнав предварительно, во что я ввязываюсь. Это появление на телевидении заняло почти месяц подготовки: переговоры, гарантии того, о чем меня будут спрашивать, а о чем не будут. Я выбрала «Шоу Хауи Хэмлина», потому что у Хэмлина хорошая репутация, он сочувствует жертвам всех преступлений и отстаивает справедливость.

Но когда сажусь в кресло для интервью, я все еще чувствую себя не готовой. Я не ожидала, что на меня внезапно накатит паника, что на шее у меня выступит горячий пот. Кресло слишком глубокое, и я чувствую себя уязвимой, примостившись на краешке сиденья. Это всё камера. Я думала, что это пережито и осталось в прошлом, – но нет. Может быть, мне никогда это не удастся сделать.

Камера продолжает глазеть.

Все остальные просто расслаблены. Видеооператор – всего один – болтает с кем-то еще поодаль от своей камеры и ее немигающего глаза. Ведущий шоу совещается с кем-то за сценой, в тускло освещенном, опутанном проводами пространстве. Но я чувствую себя пригвожденной к месту и каждый раз, когда моргаю, вижу другую камеру – установленную на треножнике в заброшенном плантаторском доме в Луизиане.

Я вижу своего бывшего мужа и его ужасную улыбку. Я вижу кровь.

«Не обращай на это внимания».

Студия меньше, чем я ожидала. Сцена – всего лишь маленькое возвышение, на котором вокруг маленького блестящего столика расставлены три кресла. На столике лежит несколько книг, но я слишком нервничаю, чтобы рассматривать их. Гадаю, почему тут три кресла. Быть может, их всегда бывает три? Я не знаю. Не могу вспомнить, хотя я заранее смотрела другие выпуски этого шоу, чтобы понять, чего можно ожидать.

«Ты справишься, – говорю я себе и упражняюсь в глубоком дыхании. – Ты уничтожила не одного, а двух маньяков. Это ерунда. Это просто интервью. И ты делаешь это ради детей, чтобы они были в бо́льшей безопасности». Потому что, если я позволю СМИ рассказывать эту историю без меня, они только ухудшат ситуацию.

Но это не помогает. Мне по-прежнему хочется кинуться отсюда прочь и никогда не возвращаться. Единственное, что удерживает меня на месте, – это вид моих детей, Ланни и Коннора, смотрящих на меня из фойе для участников. Это убого отделанное помещение со звуконепроницаемым окном, выходящим в студию, – чтобы люди, сидящие в комнате, могли следить за действием. Ланни с преувеличенным восторгом поднимает оба больших пальца. Я каким-то образом выжимаю из себя улыбку. Знаю, что мой макияж потек от пота. Я уже настолько отвыкла краситься, что мне кажется, будто на мое лицо наложили слой латексной краски, сгладив все мои черты.

От прикосновения к плечу я вздрагиваю, а когда оборачиваюсь, вижу перед собой бородатого типа в бейсболке с каким-то предметом в руке. Я едва не наношу ему удар, но потом понимаю, что это всего лишь маленький микрофон с прикрепленным к нему длинным шнуром.

– Я передам вам это; пропустите шнур под рубашкой и прицепите микрофон к воротнику, хорошо? – говорит бородач. Полагаю, он видит, насколько я взвинчена, потому что делает шаг назад.

Я просовываю крошечный микрофон под подол своей блузки и вытягиваю на положенное ему место; когда я закрепляю клипсу на воротнике, бородач кивает и кладет позади меня в кресло аккумулятор.

– Хорошо, всё работает, – говорит он. Я благодарю его, но благодарности не чувствую. Провод холодит мою голую кожу. Я гадаю, улавливает ли микрофон мое частое неглубокое дыхание. На всякий случай перекалываю его подальше.

– Две минуты, – говорит кто-то из темноты, и я подскакиваю. Ведущий все еще задерживается за сценой. Я чувствую себя совершенно одинокой и беззащитной. Вспыхивает свет, ослепляя меня; мне приходится подавить желание вскинуть руку, чтобы закрыться от этого блеска. Я сплетаю пальцы, чтобы не вертеть ими в беспокойстве.

При оповещении о минутной готовности на возвышение выходит ведущий. Это крепко сложенный белый мужчина средних лет, темные волосы тронуты серебром на висках. Он облачен в красивый темно-синий костюм, и я немедленно принимаюсь гадать: быть может, я одета слишком просто? Или, наоборот, слишком многослойно? Это непохоже на меня. Такие вещи меня не заботят. Обычно. Но, опять же, я никогда не выступала на телешоу в прямом эфире. Во всяком случае – по собственной воле.

– Добрый день, Гвен, рад вас видеть, – говорит он и пожимает мне руку. Его ладонь кажется теплой по сравнению с моими ледяными пальцами. – Послушайте, ни о чем не беспокойтесь. Знаю, что это действует на нервы, но я помогу вам пройти это испытание, хорошо? Просто верьте мне. Я не дам вас в обиду.

Киваю. Сейчас у меня уже нет выбора. Он улыбается мне теплой улыбкой, такой же температуры, как и его руки. Для него это просто обычный рабочий день.

Я снова пытаюсь сделать глубокий вдох.

Проползают тридцать секунд, потом начинается обратный отсчет. Последние три секунды отсчитываются безмолвными взмахами руки, и на последнем из них улыбка ведущего становится ослепительной. Он слегка подается к камере:

– Здравствуйте, добро пожаловать на чрезвычайный выпуск «Шоу Хауи Хэмлина»! Сначала мы сделаем объявление о том, что во второй части программы нас ждет шокирующий рассказ о похищении маленькой Элли Уайт, но перед этим проведем всестороннее обсуждение дела, которое в последнее время у всех на устах: дела Мэлвина Ройяла. Среди шумихи, поднятой СМИ, пока еще не прозвучал один, очень важный голос. Но нам повезло: сегодня в нашей студии присутствует Гвен Проктор, или, как звали ее прежде, Джина Ройял, жена знаменитого серийного убийцы Мэлвина Ройяла, который недавно был застрелен в Луизиане во время того, что можно назвать лишь невероятно жестоким нападением на его…

Я больше не могу выдерживать это. Прерываю его:

– Бывшей, – говорю я, заставив Ховарда «Хауи» Хэмлина неожиданно умолкнуть, не завершив это гладкое вступление. – Извините, что встреваю, но я его бывшая жена. Я развелась с ним давным-давно.

Он выжидает полсекунды, потом говорит:

– Да, да, конечно, вы совершенно правы, это была ошибка с моей стороны. К тому времени, как произошел этот шокирующий инцидент, он уже давно был вашим бывшим мужем. Итак, теперь вы предпочитаете называться Гвен Проктор, а не Джиной Ройял, верно?

– Это мое законное имя. – Я официально сменила его, так же, как и имена своих детей. Джины Ройял больше не существует. Если оглянуться на прошлое, ее изначально почти не существовало.

– Конечно. Итак, Гвен, просто для того, чтобы удостовериться, что наши зрители в курсе этой невероятной истории… Когда Мэлвин Ройял был арестован несколько лет назад после обнаружения женского трупа в том самом доме, где вы проживали вместе, вы также были обвинены в том, что помогали ему осуществлять похищение жертв. Это верно?

– Да, – отвечаю я. – Но меня оправдали.

– Несомненно, оправдали! – В голосе его звучит заученное одобрение. – Но после этого вы ударились в бега, много раз сменив свое имя и место проживания. Почему, если вы были невиновны?

У меня возникает предчувствие, и оно мне не нравится. Что-то не так. Я чувствую, что это не будет то спокойное интервью, которое мне обещали.

– Я действительно невиновна. Однако ежедневно мне и моим детям поступали угрозы. Нас преследовали через Интернет, грозили насилием, в том числе и сексуальным, а также смертью. Я делала все необходимое, чтобы защитить свою семью.

Я не упоминаю о том, что Мэлвин тоже продолжал выслеживать нас. Посылать письма. Эту банку с гадюками я не желаю открывать.

– Вы не обращались в полицию?

– Полиция всегда неохотно заводит дела по поводу анонимных угроз, и сталкерам это хорошо известно. Я предпочла действовать так, чтобы обеспечить своим детям безопасность.

– Понятно. Но зачем постоянно переезжать?

– Потому что интернет-тролли хорошо умеют действовать сообща, если им нужно найти человека и снова начать травить его. Для многих из них это игра. Вначале я этого не осознавала, но травля, открытая на меня, была очень хорошо организована. И остается такой, я уверена.

– Тогда почему вы пришли сюда, пойдя на такой риск?

Делаю паузу. Я хочу сказать так, чтобы до них дошло.

– Потому что это происходит каждый день. Не только со знаменитостями или людьми, которые, подобно мне, привлекли широкое внимание. Это происходит и с обычными людьми. Даже с детьми. А наши законы и наши правоохранительные органы не приспособлены к тому, чтобы иметь дело с такими проблемами. Но я здесь не для того, чтобы спасать мир, – только моих детей.

– От кого именно?

– От дезинформации, – отвечаю я. – Подобная ложь остается в умах людей и вызывает еще больше негодования, еще больше травли. Поэтому я хочу рассказать свою историю. – Даже необходимость произнести эти слова вызывает у меня внутреннюю дрожь. Я слишком много времени провела в бегах. И во многом это – одна из самых трудных вещей, какие я делала: добровольно стать… уязвимой.

– Предоставляю вам слово, – говорит Хауи. – За этим мы вас и пригласили.

И я рассказываю. Рассказываю о том, как вышла замуж, о первых годах жизни с Мэлвином, когда я понятия не имела, что те требования, которые он предъявлял ко мне в том доме, в нашей спальне, были какими угодно, только не нормальными. Я была слишком молодой, слишком «тепличной», чтобы понять это. Мне говорили, что нужно быть милой, быть уступчивой, быть такой, какой меня хочет видеть мой муж. А когда родились дети, стало уже поздно прислушиваться к инстинктам. Я была слишком напугана, чтобы увидеть правду.

До тех пор, пока правда, приняв облик пьяного водителя, не вломилась в мастерскую Мэлвина – куда он никогда не позволял мне заходить. В тот день его жуткое, жестокое «я» впервые оказалось выставлено на свет.

Когда я умолкаю, вспоминая тот момент и борясь с этими воспоминаниями, Хэмлин подается вперед:

– Гвен, давайте перейдем прямо к сути. Вы должны были знать об этом, верно? Как он мог привозить этих девушек в ваш дом так, чтобы вы не знали?

Я пытаюсь объяснить: запертая мастерская, постоянное бодрствование Мэлвина допоздна… Хэмлин притворяется, будто слушает, но я вижу, что он просто ждет, когда я закончу. А потом говорит:

– Вы понимаете, почему многие, очень многие люди сомневаются в вашей истории, правда? Они просто не могут вообразить, что вы спали рядом с маньяком и ни о чем не догадывались.

– Спросите подружку Теда Банди, – огрызаюсь я. – Спросите жену Гэри Риджуэя. Спросите всю семью Денниса Рейдера [1]. Признаки вполне могли быть, но я была не в состоянии распознать их. Я даже представить себе не могла, что он творит подобное, иначе попыталась бы остановить его.

– Попытались бы? – переспрашивает Хэмлин.

– Он убил бы меня, – отвечаю я. – И после этого мог бы делать с нашими детьми всё, что захочет. Я даже представить не могу, что это было бы, и не хочу представлять. Я выжила, мистер Хэмлин. Я сделала это ради моих детей и продолжу это делать, что бы ни случилось.

Я довольна тем, как сформулировала это, но теперь я уже настороже: почему он давит на меня? Это не то, о чем мы договаривались. Предполагалось, что он будет помогать, а не допрашивать.

– Вернемся к вашему мужу, Мэлвину Ройялу. Он продолжал преследовать вас даже тогда, когда находился за решеткой – так вы утверждали, верно? Это была часть травли, направленной против вас? Несомненно, эта часть не имеет никакого отношения к безликим чужакам в Интернете.

«Утверждали». Я едва не рявкаю на него. В этом кресле я чувствую себя пленницей – и ненавижу это ощущение. Я не могу смотреть в камеру, но знаю, что она глазеет на меня; периферическим зрением вижу размазанный красный огонек, свидетельствующий, что мы в эфире. Пытаюсь сосредоточиться на лице Хэмлина, но оно кажется мне расплывчатым. Я все время вижу, как вокруг меня движутся люди, – и ненавижу, ненавижу это… Мне не нравится, когда ко мне кто-то подкрадывается.

– Гвен?

Я понимаю, что смотрю на него пустыми глазами, и пытаюсь вспомнить его вопрос. «Мэлвин. Он говорил про Мэлвина».

– Мой муж посылал мне письма, – отвечаю я. – Кто-то из персонала тюрьмы тайком выносил их наружу. Сейчас мы полагаем, что этот человек отдавал их для отправки разным людям, и это продолжается даже после смерти Мэлвина. Насколько мне известно, сейчас по этому поводу ведется расследование.

– Вы сохраняли у себя эти письма? Показывали их начальству тюрьмы? Полиции?

– Первые – да, – говорю я. В горле у меня сухо, пальцы подрагивают. – Но Мэлвину уже был вынесен смертный приговор. Они почти ничего не могли сделать, чтобы наказать его.

– Хм-м-м-м… – тянет Хэмлин с задумчивым выражением лица. – У вас есть записи всех этих интернет-угроз, которые вы, по вашим словам, получали?

Почему он сомневается в моих словах? Какого черта тут происходит?

– Конечно, есть, в том числе и ответы от полиции и ФБР, зафиксировавших факты преследования. Послушайте, нет смысла продолжать, если вы…

– Вы не будете отрицать, что этому положили начало родные жертв Мэлвина Ройяла?

Я уже встаю, чтобы уйти, но при этих словах сажусь обратно. Я не хотела доводить до этого. По сути, я сказала продюсеру, что не стану отвечать на вопросы о жертвах или их семьях. Мне нужно напомнить об этом.

– Я не хочу говорить о родных жертв.

– Почему? Ведь это именно те люди, которые изначально были злы на вас, верно?

Я не хочу обвинять этих людей. Я не должна оставлять такое впечатление.

– Я не могу винить людей, которым пришлось пережить невероятное горе и гнев. Я виню только абсолютно посторонних личностей, которые примкнули к этому, чтобы удовлетворить собственные потребности.

– Вы принесли с собой какие-нибудь образцы этой травли, чтобы мы могли показать их нашим зрителям? В целях подтверждения вашей правоты в этом деле, конечно же.

Я чувствую, как мои щеки и подбородок заливает краска. «В этом деле»? Я здесь что, на суде?

– Нет, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. – Не принесла. И не принесу. Они отвратительны.

– Мне кажется, наш продюсер просил вас принести пару этих писем, чтобы поделиться с нами, это так?

Я пыталась. Открыла ящик, где хранились эти кошмарные письма, и попробовала найти одно-два, которые не были бы столь личными и кошмарными, чтобы вызывать приступ тошноты. Но не смогла. Про что-то более безобидное они сказали бы: «Она раздувает из мухи слона». А что-то достаточно ужасное сочли бы неподходящим для эфира.

– Я намерена защищать своих детей, – отвечаю. – Большинство из этих посланий – о них, и я отказываюсь делать эти письма достоянием публики. Я не хочу превращать описываемые пытки в развлечение для зрителей. Я здесь для того, чтобы сказать правду, а не обнародовать ложь.

На миг я чувствую блаженное спокойствие от того, что сказала это. Я права, знаю, что права, и мне кажется, что зрители тоже это знают.

Но потом Хэмлин поворачивается ко мне:

– Гвен… – Он слегка сдвигается вперед в своем кресле и подается ко мне, словно священник на исповеди: – Вам известно о документальном фильме?

У меня возникает ощущение, будто кресло плавится подо мной, погружая меня в глубины земли.

– О каком документальном фильме? – Я понимаю, на какую грань поставила себя этими словами, но не могу остановиться. – О чем вы говорите?

Вижу в его глазах едва заметную вспышку энтузиазма.

– К этому мы подойдем через минуту. Но до этого была еще одна видеозапись, на короткое время появившаяся в Сети. Эта запись, похоже, подтверждает ваше соучастие в делах вашего бывшего мужа…

«Какой, мать вашу, документальный фильм?» Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, и говорю:

– Это запись была искусной подделкой, и ФБР подтвердило факт фальсификации. Вы можете увидеть это в пресс-релизе. И то, что об этом пресс-релизе никто даже не упомянул, подтверждает: против меня, как и против моих детей, по-прежнему идет ежедневная, ежеминутная травля.

Я все еще пытаюсь как-то совладать с этой катастрофой. Не знаю, что еще я могу сделать.

– Что ж, давайте поговорим об этом. Похоже, что у Мэлвина Ройяла есть значительное и постоянно растущее число сетевых защитников, которые либо верят, что он на самом деле не был виноват во всех этих преступлениях, либо считают, что вы в равной степени виновны в них. Вам не кажется, что эти люди имеют право выразить свое мнение?

Мне хочется ударить себя кулаком по лицу. Мне хочется кричать. Мне хочется убежать – так сильно, что мои ноги дрожат от этого неосуществленного желания.

– Если их мнение сводится к тому, что меня следует освежевать заживо, а моих детей убить у меня на глазах, – нет, не имеют. И мне это отнюдь не кажется. – В моем голосе звучит ярость. Я сглатываю жгучий комок в горле; у него вкус желчи. – О каких документальных записях вы говорили?

– Да, это отличная возможность представить другую гостью нашей сегодняшней передачи. Миссис Тайдуэлл, вы не будете так любезны присоединиться к нам?

Я осознаю, что все это время на заднем плане что-то улаживали бородатый звукооператор и помощник режиссера; слегка повернувшись, я вижу, как на возвышение выходит новая участница шоу. Я знаю ее, и у меня сразу же возникает ощущение, что я падаю за край мира.

Миранда Тайдуэлл. Богатая, со связями и чрезвычайно злобная. У нее есть на то причины: ее дочь, Вивиан, была второй жертвой моего мужа. С самого начала Миранда считала, что я тоже виновата, что я должна была знать и остановить Мэлвина – или же я просто участвовала во всем этом наравне с ним. С того момента, как Мэлвин был арестован, она все время норовила, фигурально выражаясь, всадить нож мне в спину. Именно ее адвокаты сделали всё, чтобы я была арестована и предстала перед судом, хотя улики против меня были в лучшем случае сомнительными, да и основание было шатким – показания предвзятой соседки-сплетницы.

Миранда хотела, чтобы мне, наравне с Мэлвином, был вынесен смертный приговор. И, судя по взгляду, который она бросает на меня, когда направляется к третьему креслу – к креслу, присутствие которого меня так удивило, – она все еще этого хочет.

Мы разительно контрастируем друг с другом. Мы обе – белые женщины, но у меня темные волосы, одежда простая и практичная. У нее высокая прическа цвета бледного золота, дорогие украшения, она носит модный деловой костюм и до последней черточки своего безупречного макияжа готова к участию в телешоу.

Миранда больше не смотрит на меня, хотя я не свожу с нее взгляда. Она пожимает руку Хауи Хэмлину и опускается в кресло, легко и изящно.

– Спасибо, что пригласили меня на эту передачу, мистер Хэмлин, – говорит она. – И за то, что согласились выслушать нашу сторону. Семьи жертв Мэлвина и Джины Ройял благодарны вам за широту взглядов.

Мне следует встать и уйти.

Она делает вид, будто меня здесь нет. Но я понятия не имею, как ответить ей тем же. Весь мир превратился в зловещую, полную глухого шума нереальность, словно я тону в океане.

– Конечно. Группа, которую вы представляете, называется…

– «Погибшие ангелы», – отвечает Миранда. – В честь детей, сестер, матерей и более дальних родственниц и подруг, которых у нас отняли.

– Насколько я понимаю, «Погибшие ангелы» финансировали создание полнометражного документального фильма, который, по вашим словам, полностью раскрывает суть этого дела. Но сейчас Мэлвин Ройял мертв, а мисс Проктор полностью оправдана; так каким же образом, по вашему мнению, могут окупиться эти затраты?

Мне хочется закричать, бросить что-нибудь, убраться ко всем чертям с этой сцены, но я не могу. Я должна слушать. Хауи Хэмлин, намеренно или нечаянно, оказал мне огромную услугу, предупредив, что «Погибшие ангелы» – группа, о которой я давно уже ничего не слышала, – все еще существует и действует. Я действительно полагала, что они удовлетворились сделанным, пережили свое горе и просто живут дальше. Но, судя по всему, это не так.

– Что ж, мы не заинтересованы в новом судебном деле, и это очевидно. Миссис Ройял была оправдана официальным судом, – отвечает Миранда. – Но мы верим в справедливость общественного мнения, которое так эффективно показало себя в других случаях судебной ошибки, когда вина оставалась безнаказанной. Мы представим все собранные нами материалы на суд общественности – в форме нашего нового, подробного документального фильма, позволяющего глубоко заглянуть в жизнь Джины Ройял.

– Этот фильм завершен?

– Он только начат, – говорит Миранда и неожиданно поворачивается ко мне. Ненависть в ее глазах так же сильна, как в тот день, когда она сидела в зале суда во время вынесения мне оправдательного приговора. С тех пор я не видела ее, но складывается впечатление, будто с того момента не прошло и минуты.

Все это так чудовищно, что мне не сразу удается поверить в услышанное. Я не могу двигаться. Я не могу думать. Я просто смотрю на эту женщину, которая во всем остальном кажется такой нормальной, и не могу понять, как кто-то может быть настолько… одержимым. Годами.

– Вы не можете сделать этого, – говорю я. – Вы не можете вот так взять и разрушить мою жизнь, жизни моих детей. Снова.

– А я и не делаю этого, – отвечает Миранда. – Я просто финансирую съемки документального фильма, который будет выложен в Интернет и показан на кинофестивалях по всему миру, когда мы закончим его снимать. Это… работа во имя любви, если угодно. В память о жертвах вашего мужа. Наших детях. И я хотела бы услышать ваше мнение, миссис Ройял. Мне кажется, вы очень похожи на ту актрису, которая играет вас в постановочных сценах.

Она хочет устроить сцену. Она здесь для того, чтобы спровоцировать меня. Заставить меня потерять голову и начать душить ее прямо здесь, в эфире, на глазах у охваченного ужасом Хауи Хэмлина и половины штата Теннесси. Мне нужно очень осторожно играть в эту игру.

Поэтому я откидываюсь на спинку кресла и говорю:

– Я буду ждать этого. И буду рада шансу внести свои замечания, указывая на допущенные неточности. Как вы, вероятно, знаете, не все члены семей жертв на вашей стороне.

– Не все, – соглашается Миранда. – Боюсь, некоторые из них действительно сочли вас невинной жертвой произвола. На самом деле это очень плохо. – Скорее всего, она говорит о Сэме, однако Миранда осторожна и менее всего хочет сейчас называть его имя. Это заставило бы ее выглядеть не столько сторонницей справедливости, сколько мстительной фурией.

– Очень плохо, что вы не смогли найти позитивный способ выразить свое горе, миссис Тайдуэлл, – говорю я без всякого потаенного смысла. – Я скорблю о том, что случилось с вашей дочерью, и желаю вам удовлетвориться уже свершившимся правосудием. Ее убийца мертв.

– Один из них, – рявкает Миранда. – И еще одна осталась. – Она понимает, что ступает на опасную черту, если не заходит за нее, и сознательным усилием вызывает у себя на глазах слезы и прикрывает рот рукой. Идеальная обезумевшая от горя мать, если не смотреть вблизи. – Простите, мистер Хэмлин. Это труднее, чем мне казалось.

– С вами всё в порядке, миссис Тайдуэлл? – спрашивает Хауи, как будто ему действительно есть до этого дело. У него наготове бумажные платочки, и Миранда слегка прикладывает один из этих платочков к глазам, стараясь не размазать макияж. – Если для вас это слишком тяжело, мы можем сделать перерыв.

– А что, если это слишком тяжело для меня? – спрашиваю я его. Понимаю, что зла, но я все равно не могу перещеголять Миранду Тайдуэлл в деликатности: она рождена для того, чтобы манипулировать, а мне это искусство никогда особо не давалось. – Эта женщина некогда уже запустила механизм, способный подвергнуть риску мою жизнь и жизни моих детей, при этом у нее не было никакой возможности контролировать этот механизм. И она угрожает сделать это снова.

– Я никому не угрожаю, – возражает Миранда. У нее даже дрожит голос. «Какая отважная женщина!» – думают зрители, в то время как я выгляжу злобной и жестокой тварью. – Я просто сказала, что мы снимаем документальный фильм о тех, кого любили и потеряли, намереваясь полностью раскрыть это дело.

– Дамы, пожалуйста, не забывайте, что я не принимаю ничью сторону, – говорит Хауи, и его тон напоминает мне о скользкой банке с топленым жиром, которую моя мать когда-то держала около плиты.

Я ничего не могу поделать с собой. И не выдерживаю.

– У меня нет никакой стороны! У меня есть правда! – почти кричу я ему, больше не в силах держать себя в руках. – Вы пригласили меня на эту программу, чтобы поговорить о преследовании по отношению к моей семье, а вместо этого предоставляете эфир женщине, которая пойдет на всё, лишь бы уничтожить меня и моих детей. Не смейте притворяться, будто это какая-то там «сторона». Я пришла сюда не за этим.

– Мисс Проктор…

– Нет! – Я встаю, отстегиваю микрофон, выдергиваю провод из-под блузки и кидаю все это в кресло. Хотя на самом деле мне хочется швырнуть микрофон ему в лицо. – С меня хватит.

Камера провожает меня, когда я едва ли не бегом направляюсь прочь с возвышения, подальше от света прожекторов. Мне хочется отпихнуть с дороги компьютерный пульт, но за него придется платить, поэтому я просто огибаю его и иду в фойе для участников. Распахиваю дверь и смотрю на своих детей – своих прекрасных, замечательных детей, которые взирают на меня, открыв рты. Теперь в фойе находятся и другие люди – женщина и мужчина афроамериканского происхождения и еще одна женщина, белая; все они явно одеты так, чтобы можно было предстать перед камерой. Чернокожая чета выглядит потерянно, словно не понимая, что им делать в нынешней ситуации. У меня за спиной Хауи Хэмлин извиняется перед зрителями и обещает продолжить интервью, как только миссис Тайдуэлл будет в состоянии. Затем включает рекламный ролик, откидывается назад, просматривает какие-то заметки и говорит:

– Потрясающе, миссис Тайдуэлл; я задержу вас еще на две минуты, а потом мы перейдем к Уайтам. Эрин, скажи им приготовиться.

Уайты. Я вспоминаю объявление, сделанное вначале. Должно быть, это и есть родители Элли Уайт, пропавшей шестилетней девочки. Прошло несколько дней с тех пор, как ее увез неизвестный, притворившийся шофером ее отца; по всей видимости, это было хорошо спланированное профессиональное похищение.

– Мне жаль, – говорю я им, а потом задумываюсь, хотят ли они от меня хотя бы сочувствия. После этого шоу ужасов – вероятно, нет. Они не отвечают. Я даже не знаю, слышали ли она меня на самом деле.

– Что за фигня тут творится? – выпаливает наконец Ланни. Глаза у нее огромные, лицо бледное – это видно даже под готским макияжем, который она до сих пор любит. – Мам, эта женщина что, одна из матерей…

– Всё в порядке, милая, – говорю я ей. – Пойдем отсюда. Немедленно.

Коннор не издает ни звука, просто подходит и обнимает меня. В последние несколько месяцев у него произошел скачок роста, и сейчас он уже достает мне до плеча. Ланни все еще выше его, но ненамного.

Я хочу уйти отсюда, пока Миранда еще в эфире и не сможет последовать за мной. Киваю Уайтам; женщина, сидящая рядом с ними – средних лет, с простой прической, в практичном брючном костюме, – кивает мне в ответ. Она смотрит на меня, пока я веду своих детей прочь из фойе и по дороге к двери подхватываю свою сумку.

Еще до того, как мы добираемся до выхода из здания, я набираю номер на телефоне. Кто-то из персонала пытается преградить мне путь – вероятно, чтобы убедить меня вернуться в эту гладиаторскую яму идиотизма, – но я отодвигаю его с дороги, не слушая ни единого его слова.

Потом мы выходим наружу, и Сэм отвечает мне.

– Уже закончили? – Голос у него удивленный.

– Ты не смотрел?

– Я ходил за кофе. Что случилось?

– В машине расскажу. Встретимся в конце подъездной дороги, – отвечаю я, и мы быстрой походкой направляемся по тротуару, идущему слегка под уклон.

По пути я вижу перед зданием студии огромный экран, на котором без звука идет «Шоу Хауи Хэмлина» с крупными кадрами в нижней части экрана. Должно быть, показ идет с задержкой, потому что, похоже, Хэмлин на экране как раз сейчас извиняется перед зрителями за мой резкий уход из студии. Я уверена, что дальше – поскольку команда Хэмлина хорошо провела подготовку – они позволят Миранде разглагольствовать о том, как подозрительно выглядит мое поведение. О том, что в прошлом году труп некой девушки нашли в озере Стиллхауз, прямо возле нашего дома. О том, как это убийство сошло мне с рук… вот только я этого не делала. Это было дело рук человека, который пытался подставить меня по приказу моего бывшего мужа. Но кто же поверит в эту правду?

Я не обязана защищать свое право на существование. Мое прошлое ужасно. Мои душа и тело покрыты шрамами.

Поверить не могу, что позволила втянуть себя в это шоу. Я подвела своих детей. Дрожа, пытаюсь справиться со слезами. Я думала, что положу конец нашим проблемам, а вместо этого просто устроила из них развлечение для публики.

Когда мы огибаем поворот, мой телефон звонит. Я вижу машину Сэма, стоящую с включенным мотором и мигающими аварийными огнями в конце подъездной дорожки. Не отрывая глаз от нашего пути к спасению, машинально отвечаю:

– Да?

– Мисс Проктор, это Дана Рейес, ассистент продюсера «Шоу Хауи Хэмлина». Мне жаль, что для вас это оказалось такой неожиданностью; мы, честное слово, не хотели подобного столкновения. – «Ложь». – Пожалуйста, вернитесь в студию. Следующая часть программы будет посвящена только вам, и, обещаю, мы целиком и полностью сосредоточимся на вашем рассказе… – Я практически слышу, как она сверяется с записями. – …о преследованиях, которым подвергалась ваша семья. И, конечно же, извинимся, если вы чувствуете себя оскорбленной…

Я обрываю звонок. Мы загружаемся в пикап, Сэм выключает аварийку и выезжает на дорогу. В Ноксвилле, штат Теннесси, стоит замечательный день, ясный и жаркий, небо ярко-голубого цвета. Сэм осторожно посматривает на меня. Он не хочет спрашивать. А я не хочу заговаривать первой. Дети сидят на заднем сиденье, храня не свойственное им молчание. Они, как и я, потрясены тем, что такой замечательный день оказался так глубоко отравлен.

«Что я натворила?» – думаю я. Судя по намекам Хауи о «разговорах в Интернете», Миранда уже некоторое время затевает шумиху. Из-за того, что мне пришлось отражать натиск репортеров, я почти перестала отслеживать сетевые угрозы, и это было моей ошибкой. Я не знала, что именно затевается против меня, против нас. Но должна была знать.

Теории заговора вот уже не один год множатся, словно бешеные, все более нелепые и спекулятивные. Химические вещества в инверсионных следах самолетов. Антипрививочное движение. Отрицание изменений климата. Но все это почти детские игры по сравнению с правдорубами, вещающими об ужасах 11 сентября [2] или о стрельбе в школах, тем самым объявляя фальшивкой кошмары множества людей, кошмары родителей, разрушая жизни уцелевших.

И, похоже, Миранда Тайдуэлл понимает, что это та самая среда, в которой можно уничтожить нас, приложив минимум усилий. Снять пристрастный «документальный» фильм, поднять кое-какие несправедливые обвинения, найти в них что-то, что кажется истинным, и продавать материал направо и налево. Эмоционально неустойчивые, склонные к бредовым идеям люди найдут в этом некоторое успокоение. Ленивые сочтут это маловероятным, но возможным. А через год или два они будут убеждать друг друга, что «лучше перебдеть, чем сожалеть», и выдавать эту подделку за истинную правду.

Миранда умно поступает, действуя таким образом. Документальный фильм – даже содержащий полуправду и ложь – априори создает некое впечатление достоверности. Люди поверят ему, потому что этот же самый образ мыслей предполагает, будто моя невиновность, мой ужас и мое горе – всего лишь актерская игра. Что я должна была знать, должна была участвовать в этом. Потому что, если они призна́ют, что я не лгу, что они не застрахованы от той же самой цепочки случайных и ужасных событий, которые танком прокатились по мне… это слишком пугает их.

Лучше сражаться с воображаемыми демонами, чем встретиться с настоящими.

Чем больше я думаю об этом, тем сильнее злюсь. Я действительно хочу вернуться в студию и заорать так, чтобы у этого коварного ведущего барабанные перепонки лопнули.

И это веская причина не возвращаться туда.

– Эй, ты в порядке? – Тихий голос Сэма снижает мою кипящую ярость до чего-то менее убийственного.

– Нет, – отвечаю я. – Это была засада в прямом эфире. Полагаю, ты знаешь Миранду Тайдуэлл.

Я вижу, как он напрягается. Потом смотрит на меня широко раскрытыми глазами, полными потрясения.

– Черт возьми, – говорит Сэм. – Она была в студии? С тобой?

– Совершенно верно. Она утверждает, что группа «Погибшие ангелы» снимает документальный фильм, – отвечаю я ему. – Обо мне. Полагаю, они обязательно втянут в это и тебя.

– О боже… – Вид у Сэма совершенно убитый. Я гадаю, встречался ли он с Мирандой лично. Вполне мог – после своего возвращения из Афганистана. Сэм пропустил суд надо мной и мое оправдание, так что вступил в эту игру ужасов позже. Миранда обязательно захотела бы, чтобы он играл на ее стороне… и у меня возникает неприятное ощущение, что какое-то время Сэм действительно был на ее стороне. По крайней мере, на стороне тех, кто верил в мою виновность. – Ладно. Нам нужно уехать отсюда и вернуться домой.

Если он и хочет сказать мне: «А я тебя предупреждал», – то удерживается от этой фразы, и я ему за это глубоко признательна. Он действительно советовал мне не полагаться на добрую волю телевизионщиков. И оказался прав.

Я обещала детям, что после шоу мы проведем день в Ноксвилле за развлечениями. Но понимаю, что этот поезд ушел; меньше всего мне сейчас хочется, чтобы они показывались на людях, потому что после этого кошмарного шоу минимум часть горожан будет высматривать нас. И какой-нибудь подонок может не устоять перед приманкой – а я не допущу, чтобы моих детей обижали.

– Да, – соглашаюсь я. – Извините, ребята. Я обещала, что мы задержимся здесь до вечера, но…

– Ты беспокоишься за нас, – заканчивает за меня Ланни. Коннор, как и можно было ожидать, не говорит ни слова. – Мы поняли. Но, мам… мы можем справиться со многим. – Она говорит это с абсурдной уверенностью пятнадцатилетнего подростка, и я в ужасе от того, что Ланни имеет в виду именно то, что говорит.

– Что ж, а я сейчас не могу справиться почти ни с чем, – говорю, потому что так я не оскорблю их, притворяясь, будто они не сумели пройти через ад и выйти из него. – Мне жаль, что столь долгая поездка прошла впустую. Извините, я действительно не думала, что так выйдет. – Хотя должна была. Я должна была быть настороже. Если б я просматривала Интернет…

– Всё хорошо, – произносит наконец мой сын. – Мы понимаем.

Я не заслуживаю такой доброты и неожиданно еще сильнее злюсь на людей, которые относятся к нам, словно к бумажным мишеням. Мои дети настоящие, и они просто невероятны. И я буду сражаться за них до самого конца.

Сэм предлагает:

– Может быть, купим мороженого по дороге?

– Мороженое! – неожиданно оживляется Коннор. – Мороженое «Орео»?

– Какое захочешь, приятель, – отвечает Сэм. – Ланни?

Я смотрю в зеркало заднего вида. Она морщит нос, но говорит:

– Сойдет. – Потом делает паузу. – Мам? У нас снова «готовность номер один» или как?

– Не знаю, – говорю я ей. – Просто не знаю, милая. Но пока что, думаю, нам надо быть очень-очень осторожными.

* * *

Обратно до поселка Стиллхауз-Лейк, где стоит наш дом, мы добираемся без происшествий, хотя я ожидаю всего чего угодно. Мороженое вкусное, и Коннор приходит в отличное настроение, умяв свою порцию и половину порции сестры. Я тревожусь о его пищевых привычках, однако он не так часто ест сладости по утрам, к тому же благодаря метаболизму все еще остается тощим, как швабра. Набирает рост и мускулатуру. Пока еще этот процесс идет медленно, но я вижу, что в ближайшее время можно ждать очередное убыстрение. Хорошо. Это одна из ненормальностей нашей жизни: мне нужно, чтобы мои дети росли быстрее обычного. Так было с того дня, как наши жизни оказались разбиты. Гори в аду, Мэлвин.

Последние несколько лет были нелегкими для Ланни и Коннора. И для меня. Но мне казалось, что мы наконец нашли свой островок покоя. У нас теперь есть Сэм, так же отчаянно готовый защищать их, как и я; он последовал за мной в самую глухомань, чтобы вернуть их. У нас есть дом. У нас есть – по меньшей мере – настороженное принятие со стороны друзей и некоторых соседей.

Но после этого… я не знаю. Просто не знаю.

– Давай я выйду из машины и заберу почту, – говорю я Сэму. – А вы все приготовите ужин, ладно?

– Ладно, но ты понимаешь: это означает, что ты теряешь право голоса.

– Передаю свое право голоса тебе, – отвечаю я. – Что-нибудь полезное?

– Фу-у! – в один голос заявляют мои дети. Я закатываю глаза и машу рукой, показывая, что они могут ехать дальше.

Я воспользовалась проверкой почтового ящика как предлогом, но, остановившись возле него, достаю свой телефон и набираю номер. Когда на том конце линии трубку берет секретарь, я говорю, что мне нужно срочно поговорить с доктором Маркс. Там работают спокойные профессионалы, которые не упускают ничего. Полагаю, мне следовало вложить в это сообщение больше эмоций, но доктор Маркс знает меня. Она поймет смысл этих слов.

Всего через несколько минут мне поступает звонок от Катерины Маркс.

– Гвен, – говорит она, и голос у нее, как всегда, чистый, спокойный, странно умиротворяющий. – Как прошла сегодняшняя телепередача?

– Вы не смотрели?

– Нет, боюсь, я не смогла бы. У меня были клиенты.

– Ну… – Переступаю с ноги на ногу. Теперь, когда я уже говорю по телефону с доктором Маркс, меня вдруг охватывает нежелание сознаваться в случившемся. – Не очень хорошо. Я сделала… то, о чем мы говорили.

– Вы реагировали на камеру?

– Да. – Парадоксально, но едва я признаю́ это, как все воспоминания включаются разом. Я думала, что преодолела это, хотя доктор Маркс предупреждала меня, что эта конкретная часть посттравматического стресса может так и не отпустить меня. Слишком глубоко оно въелось в подсознание. В те сутки в Киллмэн-Крик я верила, действительно верила, что умру от рук Мэлвина Ройяла, как и прочие его жертвы. Замученная до смерти перед камерой, потому что зрители платят, чтобы увидеть это. И вся эта пытка, все это происходило бы перед немигающим оком объектива. – Я продолжаю видеть это снова и снова. Я не могу… не могу контролировать это.

– Вы не хотите встретиться со мной лично?

– Не могу. – И это означает «не хочу». Я хочу спрятаться здесь, дома, вместе с семьей. – Я надеялась, что вы, быть может, сумеете просто…

– Проговорить с вами это? – завершает она с легкой насмешкой в голосе. – Вы на удивление неохотно углублялись в подробности. Хотите сказать, что сейчас вы готовы?

– Да, – говорю я. Но на самом деле это означает «нет». Или «я не знаю». Закрываю глаза. Теплый влажный ветер овевает мое лицо, и я медленно вдыхаю его, потом резко выдыхаю.

Я открываю дверь этим воспоминаниям, и первое, что я вижу, – это мой бывший муж, Мэлвин Ройял, лежащий радом со мной; когда я просыпаюсь, он улыбается мне. Я там. Я ощущаю тяжелую, давящую влажность луизианского воздуха. Запах гниющего дерева, из которого выстроен дом. Сырая, жесткая ночная рубашка, прилипающая к моему телу, принадлежит мертвой женщине.

Я чувствую, как в мои запястья впиваются наручники.

«Нет. НЕТ».

– Гвен?

Открываю рот, но не могу издать ни звука. Отворачиваюсь от этих воспоминаний, засовываю их поглубже, захлопываю металлическую дверь и запираю на карикатурно огромный висячий замок. Но я все еще вижу улыбку Мэлвина – одну улыбку, как у Чеширского Кота, – и смотрящий на меня мертвый стеклянный глаз камеры.

Я видела, как Мэлвин насмерть забил женщину. Он бил ее, пока от нее не осталось ничего. Я не могу вернуться туда.

– Извините, – говорю я доктору Маркс; мой голос звучит слабо и обреченно. – Я не могу.

– Всё в порядке, – отвечает она. – Вы просто слишком торо́питесь. Отпустите это. Сделайте шаг назад. Слушайте стук своего сердца. Дышите. Вам не нужно делать этого, пока вы не будете готовы, – а вы почувствуете, когда будете готовы. До тех пор вам нужно защищать себя от того, что причиняет боль. В этом нет стыда.

Я делаю, как она говорит. Я почти задыхаюсь, но когда мое дыхание замедляется, я снова здесь, у озера Стиллхауз. Воздух пахнет знакомо. Этот свежий запах сосен отсекает память о смраде гниения. Я открываю глаза и смотрю на спокойную воду озера, подернутую мелкой рябью.

Я не там. Но в каком-то смысле я так и не ушла оттуда. Может быть, я еще не готова оставить это в прошлом.

– Извините, – снова говорю я. – Я просто… я думала, что смогу сделать это сегодня. Но едва не проиграла этой памяти.

– Едва, – отвечает доктор Маркс. – Но все же не проиграли. Вам нужно прощать себе человеческие слабости. Никто не бывает сильным постоянно.

Но мне нужно быть сильной именно что постоянно. У меня есть враги, и сейчас их не меньше, чем прежде. Сила – это единственное, что стоит между этой безликой угрозой и моими детьми.

Я записываюсь к ней на прием через две недели. В течение часа мы просидим друг напротив друга, и я буду пытаться выдавить из себя этот яд. Но не сегодня, нет, не сегодня.

Когда я кладу трубку, то вижу, что закат еще не наступил, просто предвечерние тени уже сделались длинными и густыми, и я в течение секунды наслаждаюсь этой тишиной, а потом направляюсь к ящику, стоящему у поворота на подъездную дорожку. Крышка разрисована веселенькими желтыми цветочками, и хотя дети хотели написать на ней наши имена, я очень твердо сказала им «нет». Я позволила им подписать их работу инициалами, сочтя это приемлемым компромиссом. И сейчас я фокусирую внимание на этом рисунке, на мире, который он символизирует, и говорю себе, что справлюсь со случившимся.

Откидываю дверцу ящика – и вижу размытое движение еще до того, как слышу шипящий перестук. Инстинкт заставляет меня отскочить назад за миг до того, как змея атакует. Я делаю несколько быстрых, неловких шагов прочь; змеи могут ударять почти на всю длину своего тела. Она промахивается на несколько дюймов, втягивается обратно и начинает сердито завязываться узлом внутри.

Змея. В моем почтовом ящике.

Я пытаюсь усмирить неистовое биение своего сердца и непроизвольную дрожь. Эта тварь пятнистая, серая с бурым, словно лесная почва, с характерной для ядовитых гадов угловатой головой. Я не разбираюсь в змеях, но знаю, что если они гремят, то ничего хорошего это не сулит. Не знаю, закричала ли я. Вероятно.

Я набираю номер знакомого офицера Нортонской полиции – Кеции Клермонт, одной из немногих людей, которым я могу доверить своих детей. Должно быть, мой звонок застает ее в машине, потому что она говорит через гарнитуру, а к ее голосу примешивается шум дорожного движения.

– Привет, Гвен, что случилось?

– У меня в почтовом ящике змея. – Мой голос звучит на удивление бесстрастно. – Мне кажется, эта какая-то разновидность гремучих змей.

– Что?!

– Гремучая змея. В моем почтовом ящике. – Я оглядываюсь по сторонам и хватаю сломанную ветку, лежащую поблизости, сначала удостоверившись, что под ней нет дружков той змеюки. При помощи ветки захлопываю дверцу ящика, запирая змею внутри… а потом начинаю гадать, не использовалась ли эта ветка для той же самой цели. Слишком поздно беспокоиться об отпечатках пальцев, даже если б их удалось снять с шершавого дерева. – Кец, а если б ящик открыли мои дети? Господи боже…

– Она ядовитая?

– Она гремела.

– Она тебя не укусила?

– Нет. Нет, кажется, не укусила. – Адреналин в крови начинает спадать, и я чувствую тошноту и головокружение. Проверяю свои руки – нет ли на них следов укуса, – но все чисто. – Я в порядке, но кто-то должен забрать эту тварь.

– Хорошо, вот что тебе нужно сделать: держать ящик закрытым. Обмотать его скотчем, если понадобится. Я пришлю специалиста, чтобы он извлек змею. – Следует пауза. Дорожный шум становится тише. – Ты думаешь, кто-то сунул ее туда? Намеренно?

– Когда я подошла к ящику, он был закрыт, Кец. И в нем была почта. Змею кинули туда после того, как доставили почту. Если только змеи не научились закрывать за собой двери, она явно не сама заперлась там.

После этого Кеция на несколько секунд умолкает. Я слышу пощелкивание – набирает кому-то текстовое сообщение. Когда она снова заговаривает, голос ее звучит слегка отстраненно.

– Ладно, вот как мы поступим. Я попросила прислать змеелова и криминалистов. Как только змею уберут, криминалисты займутся твоим почтовым ящиком. Если нам повезет, кто-то оставил на нем свои пальчики.

Не могу представить, чтобы кто-то оказался настолько глуп, но она права – следует хотя бы попытаться.

– Хорошо, – говорю ей. – Буду ждать их здесь.

– Я уже еду.

Когда ярко-голубое небо над моей головой выцветает до тускло-оранжевого, а зелень деревьев превращается в черные резкие тени, Ланни спускается по склону ко мне. Ветер уже утих, озеро совершенно недвижно. Большинство лодок пришвартованы у причалов.

Я стою в шести футах от почтового ящика, не сводя с него взгляда.

– Мам? – спрашивает Ланни.

– Возвращайся в дом, – говорю. Я смотрю на почтовый ящик – вероятно, слегка загипнотизированно. – Я скоро приду. Мне нужно кое-кого дождаться.

– Ну… ладно. – Она не понимает, что я делаю и какие вопросы тут можно задать. – Ну что, нам начинать готовить курицу или как?

– Да, – говорю я ей. – Готовьте. Спасибо, солнышко.

– Ладно. – Ланни не уходит. – Мам, с тобой всё в порядке?

– Всё хорошо. – Она хмурится, глядя на меня. – Солнышко, мне просто… нужно немного времени, ладно? Нужно кое-что сделать. А ты иди. Скажи Сэму, что со мной всё хорошо.

Потому что я знаю, что следующим сюда спустится Сэм.

Ланни отлично понимает, что я не говорю всю правду – а я не говорю, потому что забочусь о безопасности дочери, – но в конце концов она уходит. Мне нравится этот ее инстинкт: сомневаться во всем. В будущем он ей пригодится, даже в общении со мной. И я рада, что она не осталась. Я остро осознаю – и все острее по мере того, как вокруг темнеет, – что стою здесь одна, на открытом месте, и вряд ли змея в ящике является единственной угрозой. Что, если человек, подложивший ее туда, вернется? Что, если он прямо сейчас прячется у меня за спиной? Я сдаюсь. Поспешно озираюсь по сторонам, пока моя дочь поднимается вверх по склону.

Вокруг никого нет. Я не вижу никаких опасностей.

Но это не означает, что их нет. Они просто ждут своего часа.

2. Гвен

Змеелов прибывает минут через десять. Это суровый мужчина, выглядящий так, как будто целыми неделями не выходит из леса, и мне это не нравится. Или он мне не нравится. Или все это сразу.

– Я приехал за этой змеей, – говорит он.

– Документы, – коротко говорю я.

Он моргает:

– Что?

– Предъявите мне свои документы. Я вас не знаю, и я вооружена. – Ставлю ноги в прочную бойцовскую стойку, перенеся вес на срединную линию и пружиня коленями. Я не знаю, знакома ли ему это стойка, однако взирает он на меня с подозрением. Вероятно, считает, что у меня паранойя.

Что ж, в этом он прав.

– Хорошо. – Поднимает обе руки вверх. – Конечно. Я достану документы, ладно?

– Медленно.

Он так и делает, не сводя с меня взгляда, – заводит одну руку себе за спину. Я притворяюсь, будто нащупываю свой пистолет, хотя оставила его в «бардачке» чертова пикапа и теперь мысленно пинаю себя за это. Но когда змеелов – медленно – извлекает руку из-за спины, в ней нет ничего, кроме бумажника. Он открывает его и достает толстую белую визитку.

– Положите на землю, – говорю я ему.

Он нагибается и кладет карточку на полпути между нами, так далеко от себя, как только может дотянуться. Я делаю шаг вперед и одним быстрым движением поднимаю ее; потом выпрямляюсь, чтобы прочитать надпись, при этом не выпуская его из поля зрения.

Визитка приятная на ощупь, чисто-белая, со строгой черной надписью выпуклым шрифтом. «Профессор Грег Мэйнард». Работает в Университете Теннесси. Да, не следовало судить об этом лесном отшельнике по его виду. Он – профессор биологии с пожизненным контрактом. Как странно!

– Змея? – снова спрашивает Мэйнард.

Я указываю на почтовый ящик.

– Извините за неласковый прием, – говорю ему. – Я просто… я не знаю, кто это сделал. Понимаете?

– Может быть, это была просто шутка?

– А вы откройте.

Он достает холщовый мешок и палку с крюком на конце, потом открывает дверцу ящика, зацепив ее крюком. Змея атакует. Профессор даже не вздрагивает, но, надо сказать, он стоит на точно выверенном безопасном расстоянии.

– Полосатый гремучник, – говорит он. – Ничего себе! Круто. Вам повезло, и это определенно не шутка. Во всяком случае, не добрая.

Я завороженно смотрю, как Мэйнард выманивает змею из ящика и она сползает по металлическому шесту на землю. Там он ловко прижимает ее крюком за головой и берет голыми руками – со спокойствием, которое кажется мне поразительным. Змея гремит и мечется, но он сует ее в мешок, потом затягивает горловину и надежно завязывает.

Я почти расслабляюсь, пока до меня не доходит, что для того, чтобы поместить змею в почтовый ящик, нужно обладать такими же навыками.

– Они здесь водятся? – спрашиваю я профессора.

Он кивает:

– Конечно, в лесу. Иногда я встречаю какую-нибудь из них достаточно далеко от леса, но это не слишком обычно. Возле воды чаще можно встретить щитомордника или мокасиновую змею. – Мэйнард тщательно осматривает внутренности почтового ящика, подсвечивая себе телефоном, потом говорит: – Хорошо, все чисто. Я отвезу эту красотку в свою лабораторию.

– В лабораторию? – переспрашиваю я.

– Я герпетолог. Дою змей – то есть сцеживаю яд. Так мы делаем сыворотку, – объясняет он. – Она всегда требуется то здесь, то там. Кстати, если увидите еще одну такую змею или другой вид гадюк, позвоните мне. После того как мы берем у них яд, я нахожу им хорошее местечко подальше в лесу, где они больше никого не потревожат.

Я киваю, все еще пристально глядя на него. Профессор или нет, сейчас он первый, кого я подозреваю. Хотя на кой черт ему могло понадобиться пугать меня до смерти или травить меня змеей, понятия не имею. Непохоже, чтобы у него ко мне была какая-то личная неприязнь. Я не чувствую, чтобы от него исходила враждебность.

Мэйнард как раз загружает змею в свой пикап, когда подъезжает команда криминалистов – точнее, один мужчина средних лет, в мешковатой ветровке; приехал он на старом «Джипе». Он даже без просьб с моей стороны предъявляет мне свои документы – таким заученным движением, что мог бы, наверное, сделать это даже во сне. Кстати говоря, выглядит он совершенно измотанным, однако задает мне вполне толковые вопросы и записывает ответы, потом посыпает почтовый ящик порошком для снятия отпечатков.

Пару минут спустя появляется Кеция Клермонт. Она приезжает на своей личной машине без мигалок и сирен, и я рада этому; наши соседи наверняка уже глазеют на эту суматоху вокруг почтового ящика. Я не хотела бы давать им лишней пищи для слухов.

– Привет, Бето, – говорит Кец криминалисту, и тот машет рукой, не поднимая взгляда. Она все еще одета в то, что можно считать ее рабочей формой: скромный темно-синий брючный костюм с белой блузкой, со значком детектива, пристегнутым к поясу. Пистолет спрятан под пиджаком. Если б она уже побывала дома, то переоделась бы в джинсы и удобную футболку. – Змею, полагаю, уже забрали?

– Увезли переселять в хороший дом, если верить… – Я сверяюсь с визиткой. – …профессору Мэйнарду. Что ты знаешь о нем?

– А что? – спрашивает она, потом отвечает на собственный вопрос: – Умения. Конечно же. – Качает головой: – Вычеркни его из своего списка. Поблизости живет не меньше двух десятков человек, которые отлично умеют справляться со змеями, и они с куда большей вероятностью будут точить на тебя зуб.

Нет смысла спрашивать почему, но я все равно спрашиваю:

– По какой-то конкретной причине?

Кец пожимает плечами:

– Ну, начиная с того, что ты нездешняя, приехала откуда-то.

– Я живу у озера уже…

– Нас с отцом считают чужаками, а мы приехали сюда больше двадцати лет назад, – объясняет она. – Если ты не родился в здешних местах, ты не отсюда. Некоторым и этого достаточно. Добавь к этому слухи и всякое дерьмо из Интернета… Скажу честно – это может быть кто угодно.

– Круто. – Я надеялась, что за сегодняшний день поводов для паранойи у меня станет меньше, а не больше.

Кец подходит, чтобы осмотреть почтовый ящик.

– Он крепко закрывается?

– Да.

– Эта змея никак не могла попасть туда случайно?

– Нет. И она могла укусить Сэма или детей. Просто повезло, что это я открыла ящик. Если б это был Коннор или Ланни…

– Но это были не они, – напоминает Кеция. – Так что давай сосредоточимся на том, что случилось, а не на том, чего не случилось. В худшем случае кто-то пытался убить тебя, хотя я полагаю, что окружной прокурор постарается свести все это к преступной шутке. Он не самый большой твой поклонник.

– Не смешно, – отвечаю я. – Я бы не удивилась, если б он обвинил меня в том, что я слишком долго здесь стою.

– Ну ты знаешь поговорку: хороший окружной прокурор может убедить присяжных обвинить даже сэндвич с ветчиной. Повезло, что наш не настолько хорош.

Я усмехаюсь. Кеция не из тех полицейских, которые любят пустую болтовню, но она с глубоким неуважением относится к окружному прокурору Элрою Комптону. И я тоже. Это седовласый белый мужчина, послужной список которого почти полностью состоит из обвинительных заключений в адрес чернокожих подсудимых – и это в о́круге, где процветает торговля метамфетамином и опиатами, которой заправляют в основном белые воротилы. И, естественно, он всегда требует оправдания для белых подсудимых. Они «в глубине души хорошие люди», и так далее, и тому подобное, и не важно, насколько жестокими и отвратительными были их преступления. «За них поручатся их собратья по приходу. Их родители – добрые христиане». Обычная песенка.

Это мучительно напоминает мне те годы, когда я слепо верила своему бывшему мужу-монстру, не умея – или не желая – увидеть правду, лежащую прямо у меня под носом. Иногда мне кажется, что половина мира впала в то же самое состояние отрицания. И это меня злит.

– Есть мысли о том, кому могло прийти в голову вот так напугать тебя? – спрашивает Кеция.

– Ты серьезно? Половина нортонцев до сих пор полагает, что мне сошли с рук убийства местных – начнем с этого. Не считая «троллей», сталкеров, семьи жертв Мэлвина…

– Криминальных хакеров из «Авессалома», которым удалось ускользнуть от ареста, – добавляет она. – Да, знаю. Я надеялась на более конкретного врага, потому что «почти все» – это как-то слишком много.

– Знаю. Но на данный момент это всё, что у меня есть.

Кеция постукивает ручкой по стопке листков для записей.

– Да, и не уверена, что случившееся на сегодняшней передаче улучшило положение. А как насчет той женщины – той, которая присутствовала на твоем интервью?

Я не хочу верить в это, но факт заключается в том, что изначально большинство фанатично-упорных преследователей составляли родные и близкие жертв Мэлвина. Включая Миранду.

– Миранда Тайдуэлл? Она может подсыпать мышьяк в сироп от кашля, но справиться со змеей… На самом деле мне так не кажется, – говорю я. – Но… она могла кого-то для этого нанять. Просто чтобы запугать нас.

– Судя по всему, она сделала своей миссией доказать то, что ты…

– Монстр? Да. Она приняла на себя эту миссию еще во время суда надо мной. Я просто думала – точнее, надеялась, – что она переросла это.

– Нынче на все найдется свой одержимый фанатик, – говорит Кец. – Особенно если дело дурацкое и запутанное. Извини. Не хочу этого говорить, Гвен, но…

– Да, я должна быть осмотрительной. Знаю. Я работаю над этим.

Она окидывает меня взглядом.

– Ты забыла взять, верно?

– Не забыла. Просто оставила в машине, когда пошла забрать почту.

– Машина там, – указывает Кеция. – А ты торчишь здесь, как живая мишень, ты это понимаешь?

– Я поняла это, как только застряла здесь, следя за ящиком со змеей.

Она кивает:

– Хорошо. Не делай так больше. Мне, конечно, хотелось бы, чтобы большинство здешних болванов оставляли свое оружие в сейфах, – но не ты. Тебе оно действительно нужно. Так что не забывай удостовериться, что оно при тебе.

Я натянуто улыбаюсь ей, поскольку знаю, что она права, а я сделала глупость.

– Я поняла, – говорю ей. До меня доходит, что уже совсем темно. Обычно Кец задолго до этого времени помогает отцу подняться на холм, к его хижине. – Ты уже доставила Изи домой?

– Да, и именно поэтому не примчалась сюда первым делом. Извини, но мне нужно было проследить за его безопасностью.

– Хорошо. Поедешь сейчас домой?

– К Хавьеру, – отвечает она. Хавьер – ее любовник, даже, может быть (хотя я не спрашивала), долгосрочный партнер, но живут они по-прежнему отдельно. – Эй, Бето, ты закончил?

– Закончил, – говорит криминалист и закрывает ящик с принадлежностями. – Удалось получить немного. Несколько четких отпечатков, однако они, вероятно, принадлежат либо кому-то из семьи, либо почтальону. Но, может быть, нам повезет…

– Может быть, – повторяет Кеция. – Спасибо, приятель. Удачной дороги домой.

– Тебе тоже.

Когда он направляется к своей машине, взгляд Кец внезапно смещается, и она пристально смотрит вверх по склону. Проследив за ее взглядом, я вижу направляющегося к нам Сэма.

– Итак, – говорит он, – Ланни сказала, что ты солгала, будто с тобой всё в порядке, а теперь я вижу здесь Кец, плюс еще две машины. Какого черта тут творится?

Вздыхаю. Я надеялась избежать этого.

– Пойдем в дом, – говорю ему. – Лучше я расскажу всем сразу.

По пути делаю крюк к пикапу и забираю свой пистолет; как только беру оружие в руки, я чувствую себя увереннее. Знаю, что это неправильно: оружие не обеспечивает мне безопасность, просто дает возможность нанести ответный удар. ПТСР [3], очередная ложь. Мне нужно отучить себя рассматривать оружие как средство успокоения. Для меня это необходимое зло, но это не должно означать, что я нуждаюсь в нем.

– Гвен? – встревоженно спрашивает Сэм. Я улыбаюсь ему, хотя поводов для улыбки ноль.

– Я готова, – отзываюсь. Но на самом деле – нет.

Как только мы входим в дом, я запираю дверь и включаю сигнализацию. Ланни стоит, скрестив руки на груди и сместив вес на одну ногу. Коннор даже поднимает взгляд от книги, которую читает. Они тоже ждут объяснений.

– Как дела? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал нормально. Это не срабатывает. Ланни продолжает хмуриться, Коннор качает головой, а в глазах Сэма читается, что эта попытка успокоить всех была заведомо провальной. – Ладно. Значит, так: в почтовом ящике была змея.

– Что? – выпаливает Ланни. К моему изумлению, хмурое выражение пропадает с ее лица. Сэм замирает.

– Какая змея? – спрашивает Коннор. – Мокасиновая? Я видел тут мокасиновых змей и раньше.

– Не мокасиновая. Я не хочу, чтобы вы тревожились… – Голос мой затихает, и я понимаю, что должна это сделать. – Я солгала: мне нужно, чтобы вы тревожились. Мне нужно, чтобы вы понимали: после сегодняшнего дня ситуация уже не будет такой, как прежде. Вам нужно быть очень осторожными. И впредь почту будем забирать только Сэм и я. Хорошо?

– Мама, мы всегда очень осторожны, – возражает Ланни. – Ну правда, ты же это знаешь!

Но это не так. Это не так. И меня снова подташнивает при мысли о том, что ящик мог открыть Коннор или Ланни, или даже Сэм, хотя реакция у него даже лучше, чем у меня. Мои дети считают себя вполне параноидальными. Но они никогда не будут параноиками в достаточной степени – настолько, чтобы предотвратить все, что может случиться с ними. Самоуверенность может быть гибельной.

Сэм пристально смотрит на меня.

– Ребята, дайте нам минуту поговорить, ладно? Коннор, помешивай бобы. И ты должен мне салат.

– Ладно. – Попроси об этом я, сын вздохнул бы так, словно я навалила ему на плечи половину земного шара. А вот Сэму вечно достается немедленное согласие. Я завидую.

Ланни сверяется с таймером на телефоне.

– Курица почти готова, – говорит она. – Осталось минуты три.

– Значит, достанешь ее, когда она будет готова, – отвечает ей Сэм, потом выключает сигнализацию и отпирает входную дверь. – Гвен?

Следую за ним наружу. Сейчас мне не хочется торчать на крыльце на виду у всех, и я выключаю наружное освещение. Мы стоим в темноте, пока мои глаза не привыкают.

– Что происходит? – спрашивает Сэм.

– Не знаю, – отвечаю я. – Змея в почтовом ящике, конечно, довела меня до нервной трясучки, как и то, что случилось сегодня утром. Я просто чувствую себя…

– Уязвимой? – уточняет он и обнимает меня. – Мне жаль, правда. Я знаю, что ты изначально не хотела участвовать в этом чертовом шоу, и мне жаль, что я отговаривал тебя недостаточно настойчиво. У меня было плохое предчувствие, и очень плохо, что оно сбылось. Я не думал, что они решатся устроить такое после всех переговоров и соглашений.

– Я тоже так не думала, иначе вообще не пошла бы туда. – Расслабляюсь, чувствуя его тепло, его силу. Рядом с ним я на пару минут могу отключить вечную настороженность, даже стоя под открытым небом. – Может быть, нам повезет. Может быть, кто-нибудь оставил отпечаток пальца на почтовом ящике.

– Ты так и не ответила детям, – напоминает он, поддевая пальцем мой подбородок. Вокруг темно, но не настолько, чтобы я не могла прочитать выражение его глаз. – Что за змея это была?

– Полосатый гремучник.

– Господи, Гвен!..

– Знаю. – Опускаю голову ему на плечо. – Со мной всё в порядке. Даже со змеей всё в порядке. Никто не пострадал.

Я чувствую, что Сэм многое хочет сказать по этому поводу, но сдерживается. Понимаю, что он привел меня сюда, чтобы о чем-то поговорить, – но вряд ли о змее в почтовом ящике. Странно. Обычно он без колебаний поднимает неудобные вопросы.

Я думаю о том, как это странно. Время от времени на меня заново обрушивается понимание: Сэм – брат одной из жертв Мэлвина. Исходя из любой логики, он не должен находиться здесь, между нами не должно быть… такого. Начиналось все совсем иначе: я не доверяла ему, а он был глубоко убежден в моей виновности. Понадобились время, труд и страдания, чтобы прийти к этому моменту доверия и мира. И эти доверие и мир все еще хрупки, хотя мы и сумели выстроить этот мост. Но мост не из стали – из стекла. И иногда в нем возникают трещины.

После долгого молчания Сэм говорит:

– Послушай, насчет Миранды Тайдуэлл – она… она сказала, что реально собирается делать?

– Просто снять какой-то документальный фильм. И, полагаю, распространить его повсюду или хотя бы так широко, как сможет. Рискну предположить, что он не будет хвалебным. – Я пытаюсь произнести это небрежно, но не могу. Миранда Тайдуэлл до неприличия богата и до жестокости злобна, и если она не может в реальности опустить мне на голову топор, то сделает это в переносном смысле. Она осознаёт силу информации.

– Гвен… – Сэм убирает руки с моей талии и берет в ладони мое лицо невероятно нежным жестом, от которого у меня перехватывает дыхание. – Как нам это сделать? Скажи мне. Скажи мне! Как нам защитить от этого детей?

– Не знаю. – Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, и изо всех сил моргаю, чтобы загнать их обратно. – Может быть, мы не сумеем этого сделать. Может быть, нам придется просто помочь им жить с этим.

– Боже… – выдыхает Сэм. – Я надеюсь, ты ошибаешься. Очень надеюсь.

Он целует меня – нежно и осторожно, но под этой нежностью тлеет уголек страсти. И чуть-чуть отчаяния. Я чувствую это. Мы всегда и неизменно стоим на краю обрыва, под которым зияет глубокая темная пропасть. И сейчас эта пропасть кажется особенно опасной.

– Еда готова, – говорит Сэм. – Настолько нам всем нужно бояться?

– Сильно, – отвечаю я. – Мне нужно, чтобы и ты, и дети были настороже. – Я ненавижу это. Я ненавижу отбирать крошечный кусочек нормальной жизни, который мы выгрызли для детей. Но они должны понимать, что именно может случиться.

Мы накрываем на стол. К ужину у нас курица с розмарином, мое любимое блюдо. Это мило с их стороны. Курица вкусная, бобы приготовлены в самый раз. Салат получился просто мешаниной, но мои дети старались. Однако мне кажется, что никто из нас не чувствует вкуса по-настоящему: мы говорим о возможности того, что отношение к нам со стороны обитателей Стиллхауз-Лейк может стать еще более враждебным. Мы говорим об осторожности, о том, что нужно держаться рядом с друзьями и со взрослыми, которым мы можем доверять. Мы говорим о том, что делать, если что-то пойдет не так. Невеселый, но необходимый разговор.

Дети не возражают. Я вижу мятежную злость Ланни; она как раз вошла в тот возраст, когда хочется расширить рамки своей жизни, а не сужать их. Коннора все это тревожит меньше. Он уже достаточно давно стал замкнутым, и я предполагаю, что в ближайшее время это не изменится.

Однако мне нужно внимательно присматривать за дочерью.

Они просят разрешения уйти, и я позволяю это, хотя их тарелки еще наполовину полны. Мы с Сэмом прибираем кухню; я постоянно проверяю, не забыла ли включить сигнализацию. Он замечает это, но никак не комментирует. Я мою тарелки и передаю ему, он вытирает их и ставит на место. Это происходит в уютном, спокойном молчании, но я все время мысленно возвращаюсь в студию, к тому леденящему ужасу, к тому, как я проиграла бой в прямом эфире. Это все равно что трогать горячую плиту, но я не могу остановиться.

Когда звонит домашний телефон, я почти признательна за возможность отвлечься. Я сохраняю телефонную линию по причинам безопасности. Девять звонков из десяти – это запись чьего-нибудь голоса с мошенническими предложениями, однако стационарный телефон в случае кризиса не так быстро выйдет из строя, как сотовый, – он не зависит от аккумулятора и энергоснабжения дома.

Мне кажется, пусть у нас лучше будет такой запасной вариант.

Тянусь к трубке, потом отдергиваю руку. Номер мне незнаком, поэтому я слушаю, как звонок принимает автоответчик. Старомодный способ, но так я могу сортировать звонки и брать трубку лишь в случае чего-то срочного. Приглушаю звук и собираюсь уйти. Но автоответчик прокручивает мне первые слова, и это приветствие, произнесенное на том конце линии обычным человеческим голосом:

– Э-э… здравствуйте, мне нужно… нужно поговорить с женщиной по имени Гвен Проктор.

Я чувствую, как из желудка поднимается тошнота. Конечно, я получала множество гнусных телефонных звонков. Безымянные чужаки выкрикивали оскорбления, радуясь возможности попинать упавшего. Безымянные мужчины подробно описывали мне свои фантазии о том, как они желают изнасиловать и убить меня или моих детей или всех нас. Жуткие незнакомцы заявляли, что влюбились в меня с первого взгляда и знают, что мы предназначены друг для друга, если только я пойму…

Но сейчас неуверенный женский голос продолжает:

– Пожалуйста, умоляю вас. Ответьте мне, пожалуйста. Я не знаю, куда еще могу обратиться…

И я понимаю, что это один из тех звонков.

Это началось несколько месяцев назад, со случайного звонка от дальней знакомой копа, у которого был мой номер. Женщина плакала и молила меня сказать ей, что делать, потому что она не знает, как ей жить дальше. Ее четырнадцатилетний сын похитил, изнасиловал и убил пятилетнего ребенка соседей. А потом на три дня спрятал труп под кроватью. Эта женщина нашла тело и сообщила о находке, передав собственного сына в руки полиции.

Она не была готова к ужасной правде: люди винили и ее тоже. Винили за то, что она вырастила убийцу. Винили за то, что не знала, не остановила его.

Я потратила час, пытаясь помочь ей найти способы справиться с тем, через что ей пришлось пройти. В итоге нашла убежище для пострадавших от домашнего насилия, где она могла хотя бы на какое-то время спрятаться. Не знаю, что случилось с ней потом. Но она рассказала кому-то обо мне и о том, как я помогла ей. И началось…

За последние три месяца я получила несколько таких звонков. Бестелесные, полные боли голоса умоляли меня о помощи, об ответах, которых у меня не было. Самое большее, что я могла предложить им, – это понимание и слабое утешение, заключающееся в том, что не они одни живут в этом кошмаре.

Сэм смотрит на меня, и на лице его написано: «Не надо». И он, конечно же, прав. Нам не нужно дополнительных проблем. Я почти пропускаю этот звонок. Слышу дыхание этой женщины, слышу, как она давится всхлипом…

– Ну, ладно, – говорит она, и я различаю в ее голосе тусклую горечь. – Извините, что побеспокоила вас. Сейчас я положу…

Я хватаю трубку и говорю:

– Это Гвен. Что случилось?

На том конце линии раздается протяжный вдох.

– Извините, – отвечает женщина. – Мне казалось, что я могу пройти через это, не… не раскиснув вот так. Наверное, я просто не такая, как вы. Судя по тому, что мне говорили, вы практически сделаны из стали.

Я все еще понятия не имею, кто это и о чем речь, но прислушиваюсь к своим инстинктам.

– О, поверьте, это далеко не так, – говорю я ей. – Всё в порядке. Успокойтесь. Как вас зовут?

– М-марлин, – отвечает она. – Марлин Крокетт. Из Вулфхантера [4]. – Она говорит с растяжкой, характерной для сельских районов Теннесси. – Это поблизости от… ну, наверное, поблизости от са́мого ничего. – Нервно смеется, и этот смех похож на звук трескающегося стекла. – Никогда не слышали о таком месте, верно?

Она формулирует это как вопрос, и я честно отвечаю:

– Не слышала. Чего вы хотите от меня, Марлин?

Она не переходит сразу к сути дела. Мне знакома эта тенденция; Марлин собирается ходить вокруг этой сути, собираясь с духом. Она рассказывает мне о своем городишке, о своем недовольстве работой, о жирном пятне, которое никак не может соскрести с деревянного пола. Я жду. Сэм заканчивает мыть тарелки. Затем пишет записку и передает ее мне. «Пойду поработаю». Направляется к нашему общему кабинету. Теперь там стоят два рабочих стола, на довольно большом расстоянии друг от друга. Сэм одновременно трудится поденным рабочим на строительстве и выполняет пару мелких обязанностей для коммерческой формы в Ноксвилле. Я несколько часов в день работаю в онлайн-поддержке бухгалтерского бизнеса и попутно берусь за проекты по графическому дизайну. На обычной работе в офисе можно было бы обеспечить себе бо́льшую финансовую стабильность, но мне нравится быть дома, с детьми, особенно в такое невероятно долгое и жаркое лето. И мне нравится мысль о том, что даже сейчас я могу бросить все и бежать прочь, если понадобится. Мне потребуется много времени, чтобы отвыкнуть от этого побуждения. Если я вообще смогу отвыкнуть.

Наконец я понимаю, что моя собеседница выдыхается, поэтому вставляю реплику:

– Марлин, откуда вы вообще взяли этот номер?

– Одна женщина в соцсети сказала, что вы совсем не монстр, которым вас считают некоторые, и что ей вы помогли. Я спросила ее, сможете ли вы помочь и мне тоже. Она сказала, что, наверное, сможете, и дала мне ваш номер.

– В открытом доступе? На своей странице?

– По электронной почте, – отвечает Марлин. Голос ее звучит еще более нервозно. – А что не так?

По крайней мере, номер не был опубликован в Интернете, но все же, наверное, нужно его сменить. Или вообще избавиться от стационарной линии.

– Как ее зовут?

– Не знаю ее настоящего имени; в соцсети она прописана как Мелисса Торн.

Надо будет поговорить с этой Мелиссой.

– Ладно, – говорю я. – Вы можете сказать мне, что у вас не так?

Я предполагаю, что она заговорит о своем муже или любовнике или о ком-то еще из семьи. Может быть, даже о подруге. Но Марлин говорит:

– Не то чтобы именно у меня. Скорее… скорее что-то не так со всем этим чертовым городком. Ну, наверное, с некоторыми его жителями. Хотя это место никогда не было приятным. Тут с самого начала земля пропитана кровью.

Это никуда не ведет, и я начинаю думать, что меня разыгрывают. Быть может, ей просто одиноко и хочется поболтать.

– Даю вам еще минуту на то, чтобы вы сказали мне, чего ждете от меня. Потом я повешу трубку и больше не приму ваших звонков. Понимаете?

Она делает паузу.

– Понимаю. – Но не продолжает. Молчание тянется, наконец Марлин поспешно говорит: – Что я могу сделать, если здесь творится что-то плохое? Я не могу пойти в полицию, ни за что! Что делать, если я просто не доверяю людям в этом городе?

– Я могу дать вам контакты нескольких государственных служб, если вы про это спрашиваете. Но вам нужно будет сказать им, в чем действительно заключается ваша проблема. Во-первых, вам сейчас грозит какая-нибудь физическая опасность?

– Я… я так не думаю. Но это просто… это тяжело. Я не знаю, что с этим делать и куда обратиться. Я просто не хочу впутываться в неприятности сильнее, чем уже есть. – Она тяжело вздыхает. – Я – мать-одиночка, и моя дочь… с ней столько хлопот, понимаете? И нет никого, кто помог бы. Я должна быть осторожной. Это всё так сложно!

Изнутри это всегда сложно. Глядя со стороны, люди обычно полагают, что это так просто: оборвать все связи, уйти прочь… но человека на месте держит множество канатов. Дети. Родственники. Друзья. Работа. Деньги. Обязанности. Вина. И страх, так много страха! Самое опасное время в жизни женщины – когда она расстается с партнером, особенно склонным к насилию. Женщины инстинктивно знают это, даже если никогда не видели кровавой статистики. Иногда кажется более безопасным терпеть знакомого дьявола.

– Я знаю, может показаться, будто вы в ловушке, из которой нет выхода, – говорю я ей. – Но это неправда. Вы всегда держите в руках ключ от собственной клетки, понимаете? Вам просто нужно найти смелость воспользоваться им. Эта проблема как-то связана с вашим мужем?

Марлин втягивает воздух носом, словно собираясь заплакать.

– Нет. Он умер.

– Парень? Кто-то, с кем вы встречались?

– Нет.

– Ясно. – Это что-то новенькое. Большинство звонков, которые я получаю, связаны с насилием со стороны мужа или семейного партнера. Иногда – со стороны неизвестных преследователей. – Так кто же конкретно угрожает вам в данный момент?

– Это не… это не угрозы. Не совсем. И я не могу назвать ни одного имени, – отвечает она. – Это просто… если я скажу кому-то, то это отольется мне и моей дочери, и это будет ужасно, понимаете? А если я никому не скажу… я не знаю, как с этим жить.

– Извините, – говорю я так мягко, как могу. – Но я не психотерапевт и не юрист, и если вы замешаны в чем-то нелегальном, то все, что вы мне скажете, впоследствии может вызвать у вас проблемы с законом. Понимаете? Если вы хотите поговорить о чем-то, что вас пугает, но это не преступление, я могу дать вам контакты психолога или психиатра…

– Я не пойду ни к какому мозгоправу! – Голос ее звучит оскорбленно. В мелких поселениях в глубинке отрицательно относятся к психотерапии.

– Хорошо, Марлин, если вы считаете, что это может быть чем-то криминальным, почему тогда не можете обратиться в полицию? – Она ничего не отвечает на это. На линии молчание. – Вы боитесь их?

– Я боюсь всего, – отвечает она.

– А как насчет полиции штата?

Она втягивает воздух, затем выдыхает его.

– Может быть. Может быть, это и неплохой выход, я полагаю. Не уверена, что они поверят мне в этом, но я могу попробовать.

– Тогда советую вам побыстрее позвонить им. Иногда, если промедлить, могут погибнуть люди, и тогда вам придется всю жизнь жить с грузом этой ответственности.

Я лихорадочно размышляю, пытаясь заполнить пробелы. Она говорит о соседях, которым что-то грозит? О друзьях? О ком-то еще? Я не знаю.

– Да, – говорит Марлин. Я слышу, как она беспокойно расхаживает туда-сюда. – Да, я это знаю. Но это маленькое поселение. Черт, да половина города между собой в родстве. Наверное, я должна разобраться с этим сама и… – Она резко умолкает, и я не слышу даже дыхания. Потом раздается приглушенный, поспешный шепот: – Мне нужно идти. Извините.

– Марлин, если вы не можете сказать мне, что происходит, я не знаю, как вам помочь.

– Приезжайте сюда, – говорит она. – Приезжайте сюда, и я покажу вам всё. Это недалеко от того места, где они зарыли то, что осталось. Вам решать, что с этим делать.

«Зарыли то, что осталось?» Это звучит какой-то бессмыслицей.

– Вы имеете в виду – приехать в Вулфхантер? Нет, я не могу. – Я ни за что не поеду в какое-то изолированное сельское поселение. Вооружена я или нет, готова сражаться или нет, – риск того не стоит. Больше никогда. – Позвоните в полицию штата. Вы это сделаете?

Она не отвечает. С тихим щелчком связь обрывается. Звонок завершен. Я кладу трубку и качаю головой. Ситуация меня беспокоит, но я не знаю, что еще могла сказать или сделать. Что бы ни происходило с Марлин, это странно, и я не могу не чувствовать подозрений. Я только что обнаружила в своем почтовом ящике змею. А теперь – загадочный звонок от женщины, которая изо всех сил пыталась убедить меня приехать в те далекие холмы…

Я не позволю заманить меня в ловушку. У меня есть враги.

И нынешний день только подтвердил это.

Я медлю у телефона, ожидая, не перезвонит ли она, но звонка нет. Наконец направляюсь в кабинет. По пути останавливаюсь и заглядываю в комнату Коннора. Он читает, как я и ожидала, и я не мешаю ему. Также меня не удивляет, что Ланни с кем-то переписывается, и когда я стучу в ее открытую дверь, дочь едва поднимает на меня взгляд.

– Эй, кто звонил? – спрашивает она.

– Женщина, которой был нужен совет, – отвечаю я.

Пальцы ее спотыкаются и замирают, она переносит все свое внимание на меня. Моя дочь красива, но, помимо этого, в ее облике читается сильный характер. И изрядная доля упрямства. Представить не могу, где она этого нахваталась.

– Что ей было нужно?

– Честно? Я сама не очень поняла. Хотя мне не кажется, что ей грозит особая опасность. Она не боялась за свою жизнь – по крайней мере, не настолько, чтобы по-настоящему принять помощь.

– Ясно. – Ланни снова устремляет взгляд в мерцающий экран, пальцы ее с яростной точностью щелкают по клавиатуре. Я люблю смотреть, как она атакует вещи – так настойчиво, словно от этого зависят жизнь и смерть. Моя прекрасная Атланта всегда движется только на полной скорости. – Я ненавижу это, ты же знаешь.

Она говорит об опасности, об ограничениях, о том, как приходится ущемлять себя во многих важных вещах.

– Знаю, – отвечаю я ей. – Мы попробуем сделать так, чтобы стало лучше.

Добравшись до кабинета, обнаруживаю на своем столе открытую бутылку вина и полный стакан. У Сэма на столе тоже стоит стакан. Сам Сэм роется в ящике с бумагами, зажав сотовый телефон между шеей и плечом. Я беру стакан, артикулирую: «Спасибо» – и опускаюсь в свое кресло. Потом проверяю электронную почту.

Это сущий ад. Наверное, мне следовало этого ожидать, учитывая мое поражение в студии Хауи Хэмлина, но такого я не ожидала. Когда вижу, насколько увеличилось число анонимных сообщений с угрозами и оскорблениями, я жалею о том, что поужинала. Пока что я игнорирую их; большинство все равно повторяются, как будто написанные текстовой программой. «Убей себя, уродская сучка. Окажи всем услугу и ступай в ад к своему муженьку. Разожги костер и прыгни в него». Ну и прочее в том же духе.

Перекидывая их все в папку «Для анализа», я вычищаю письма репортеров, желающих, чтобы я прокомментировала будущий документальный фильм. Кто-то услужливо подписывает меня на новостную рассылку «Погибших ангелов». Как мило!

Помимо этого, остаются еще четыре письма, каждое из которых содержит результаты автоматического веб-поиска, запрограммированного на ежемесячную доставку архива мне на электронную почту. Я слишком долго игнорировала «Сайко патрол» [5]. Но это понятно. Сначала я выздоравливала и приходила в себя, а потом… потом убедила себя, что Мэлвина больше нет, «Авессалома» больше нет и все просто… станет лучше. Что мне уже нет нужды тревожиться так сильно.

Я была идиоткой. И теперь расплачиваюсь за этот короткий дурацкий приступ самоуверенности.

Начинаю с самого давнего и открываю отчет. Это просто заархивированный перечень ссылок, по которым упоминаются Гвен Проктор, Джина Ройял или любое другое из фальшивых имен, под которыми я пряталась в течение того или иного времени. По датам – вскоре после событий в Киллмэн-Крик.

Выглядит достаточно обычно. Если можно назвать обычными пытки, насилие и смерть. И, конечно, этих ссылок множество. Сотни.

Еще более зловещим выглядит то, что в каждом последующем отчете их число опасно растет. Ссылки, распространяемые там и тут, видео, форумы, новые группы в «Фейсбуке», посвященные преследованию моей семьи, хэштеги в «Твиттере». И это лишь общедоступная сторона. «Темная сеть» мне теперь почти недоступна. У меня есть браузер «Тор», который гарантирует мне анонимность, но в «темной сети» действует принцип «кого ты знаешь?», там полным-полно подпольных контактов и скрытых интриг. Когда-то для навигации в этом мире я полагалась на группу хакеров, известную как «Авессалом», но тогда я не знала, кто такой Авессалом – точнее, что такое, – и платила ему за услуги. Без этого легкого доступа я могу лишь весьма ограниченно выполнять поиск на этих глубинных уровнях Интернета.

Но я вижу то, что находится на поверхности, вижу растущих монстров: день за днем комментаторы подпитывают страхи друг друга. Страхи, паранойю, ненависть и поспешные суждения. А вот, наконец, и ссылка на сайт «Погибших ангелов». Я щелкаю по ней, но могу попасть лишь на общедоступную главную страницу сайта – с фотоподборками, изображающими каждую из жертв Мэлвина. Мне трудно даже заходить сюда, смотреть на спокойные, улыбающиеся, полные надежды лица девушек, которые только-только вступили в жизнь. На умильных младенцев и детей, которыми они были в давние годы. Задолго до того, как попались в лапы моему бывшему мужу. Я продолжаю проматывать страницу. Как всегда, в самом низу размещается отдел новостей, в котором участники сообщества «Погибшие ангелы» – в основном родные жертв, но иногда и близкие друзья – размещают то, что считают важным.

На сей раз это не просто пост с воспоминаниями о дне рождения или праздновании окончания учебного заведения; это полный пресс-релиз, судя по дате, размещенный всего пару недель назад.

Он гласит, что съемки документального фильма «Погибшие ангелы» начались. И что фильм будет рассказывать не только о жертвах, но и о самих убийствах. О Мэлвине Ройяле.

И что еще важнее, о женщине, которая, вероятно, была его пособницей и ушла от ответа: о Джине Ройял.

Мне тошно. Я понимаю их боль, их гнев, их потребность хоть в каком-то облегчении, и я никогда не питала к ним ненависти за то, что они ненавидят меня. Пока что я могу быть лишь признательна за то, что в новости о съемках фильма нет никаких упоминаний о Сэме.

Очень многие люди внесли свой вклад в этот проект. Примерно десять тысяч человек, пожертвовавших сотни тысяч долларов. Это согласовано с некоммерческой организацией, которую Миранда Тайдуэлл основала в память своей погибшей дочери. Глядя на анонсы, я ощущаю еще более сильную тошноту. Они сулят: «Ждите продолжения в ближайшее время».

Они действительно делают это.

Они действительно нападают на меня.

Сэм завершает разговор, и я слышу, как он зовет меня по имени, но не могу ответить ему сразу. Просто не могу. В попытке выкинуть из головы «Погибших ангелов» я щелкаю по другой ссылке. Теперь на экране появляется сообщение: «Открыт сезон убийств» – а ниже фотография, на которой я, Коннор и Ланни, бесстрашно смеясь, стоим перед нашим домом. Поверх фото наложена мишень, а на наших телах тщательно прорисованы в «Фотошопе» пулевые отверстия.

Сэм обходит стол, и я сворачиваю картинку вниз экрана – но недостаточно быстро. Он наклоняется и берет мышь. Снова разворачивает картинку. Смотрит на нее. Мне знакомо это молчание. Движения души Сэма неизменно глубоки, быстры и порой опасны.

– Что скажешь? – спрашиваю я его.

– Скажу, что это нужно распечатать и прямиком отнести в полицию, – отвечает он. – И в ФБР. – По счастью, у нас и там, и там есть друзья. – И еще я скажу – тот, кто сделал это фото, был здесь и наблюдал за вами. И я хочу знать, кто это был.

– Изначальный снимок мог быть сделан журналистами, – говорю я ему. – Они охотятся на нас с того дня, когда был убит Мэлвин. – Поскольку я никогда не соглашалась дать интервью, они делали кучу фотографий – обычно вот такие зернистые снимки – дальномерным объективом. – Это не означает, что герой «Фотошопа», обработавший его, находился или находится где-то поблизости.

– Но не означает и обратного, – возражает Сэм. – Извини, но я отношусь к этому серьезно.

– Полагаешь, что я нет? Это даже не самое худшее из всего этого.

Он смотрит куда-то мимо меня.

– Именно этого я и боюсь.

Я собираюсь позволить ему увидеть все это. Я колеблюсь, поскольку в моем разделе «Сайко патрол» лежат некоторые особенно жуткие вещи. Вещи, которые даже сейчас кажутся слишком личными, чтобы ими можно было поделиться. Но он должен знать.

– Хорошо, – говорю я. – Не хочешь присесть и взглянуть на все прочее, что у меня собрано?

Вижу, как он вздрагивает. Потом подкатывает к моему столу свое кресло и усаживается, подавшись вперед и опершись локтями на колени.

– Конечно, – отвечает. – Приступай.

Сэм считает, будто он готов.

Но я вижу ужас и отвращение в его взгляде, когда я начинаю листать содержимое папок.

Никто не может быть по-настоящему готов. Только не к такому.

3. Сэм

Достаточно плохо было уже то, что Миранда Тайдуэлл в это утро устроила «засаду» для Гвен на шоу. Но когда я услышал, что эта женщина еще и собирается снять документальный фильм, в голове у меня зашумело. Я не мог представить, что Миранда Тайдуэлл и Гвен Проктор могли, пусть даже на короткое время, оказаться в одном и том же месте. В своей голове я всегда держал их раздельно, в аккуратных закрытых коробочках, и не допускал встречи.

Но в жизни такое не работает, и сейчас, когда Гвен сказала мне о фильме «Погибшие ангелы», мне показалось, что я медленно падаю в глубокий темный колодец. Близится удар о дно, и этот удар будет смертельным.

Всё, что я могу сделать сейчас, – притвориться, будто ничего не происходит. Я продолжу жить обычной жизнью, настоящей жизнью – пока смогу. Поскольку то, что хочет представить публике Миранда… оно мертво. Так же мертво для меня, как для Гвен – ее замужество. Я твержу себе это, хотя и понимаю, что призрак Мэлвина никогда не перестанет преследовать никого из нас. «Мертв» не означает «исчез».

Когда же я просматриваю этот тошнотворный парад «троллей» с их дикими, изобретательными попытками причинить боль Гвен… хотелось бы мне сказать, что это удивляет меня. Но на самом деле – нет. Это кажется слишком знакомым – ужасно знакомым.

К тому времени, как мы просматриваем половину материалов, я уже ничего не чувствую по отношению почти ко всей этой гадости. Уверен, что Гвен тоже умеет впадать в такое состояние. Мы договорились отметить самые худшие оскорбления и завтра передать их в Нортонское управление полиции. По меньшей мере, на нашей стороне будет Кеция Клермонт. А детектив Престер, пусть и не самый добрый человек из всех, кого я встречал, хотя бы честен. Он испытывает легкое сочувствие к Гвен, оказавшейся в такой ситуации, и это уже неплохо. Сейчас нам нужно сделать все, чтобы правоохранительные органы обеспечили нам мало-мальски надежный тыл.

В нашем маленьком поселении Стиллхауз-Лейк нет собственных полицейских сил, разве что неформально: Кеция Клермонт живет неподалеку, на холме по ту сторону озера от нашего дома, поблизости от своего отца. Иезекил (для друзей – Изи) Клермонт – приятный в общении, энергичный старик, которому требуется помощь, хотя он настаивает, что нет. Я заезжаю к нему раз в пару дней, выпить с ним пива на его приозерной веранде – построенной на скорую руку и, скорее всего, без административного разрешения – и завезти ему какие-нибудь покупки. Он уже довольно долго живет на том холме, и все его богатые белые соседи наверняка презирали его, пока не случился экономический спад и они не поуезжали в другие места. Мы приехали после этого. Гвен – для того, чтобы привести в порядок разоренный дом и сделать его своим. Я – для того, чтобы следить за ней и доказать, что она не та, за кого себя выдает.

Вот только я был неправ. Гвен – именно та. Она – одна из самых отчаянных и честных женщин, каких я когда-либо встречал. Было непросто приспособиться к этому, осознать это, но, приняв этот факт, я почувствовал себя… свободным. Как будто гнев, владевший мною так долго, улетучился.

Мне страшно думать, что это чувство могло не уйти… а просто затаиться. Может быть, вся та ярость, которую я отбросил, все еще прячется где-то снаружи и теперь намерена обрушиться на нас.

Утром мы едем в полицию.

Нортон – типичный южный городок в нескольких милях от Стиллхауз-Лейк; его экономика балансирует на грани краха, цепляясь за надежды и молитвы. Об этом свидетельствуют и закрытые магазины, и выбоины на дорогах. Никто не обманывает себя мыслями о светлом будущем города, но все мрачно намерены работать над этим. Лично я люблю Нортон; мне нравится то, как здесь сохраняют здания, пусть даже они стоят пустыми. В этом месте есть некий стиль, хотя Гвен часто говорит, что городу это не поможет. Она склонна во всем видеть темную сторону. Я пытаюсь увидеть светлую – по крайней мере, в последнее время я сделал это своей задачей.

Здание полицейского управления с восьмидесятых годов не претерпело особой перестройки, но хотя бы парковка здесь вместительная. Войдя в само здание, мы немедленно натыкаемся на взгляд женщины, сидящей за конторкой. Этот взгляд, выражающий лишь подозрение, адресован Гвен. И не потому, что Гвен посторонняя – это потому, что она Гвен, и женщина за конторкой знает всё о ее прошлом.

Я выхожу вперед и прерываю эту игру в гляделки.

– Здравствуйте. Нам нужно поговорить либо с детективом Престером, либо с детективом Клермонт.

Женщина переводит взгляд на меня; он становится чуть-чуть теплее.

– Могу я спросить, зачем?

– Это конфиденциальный вопрос, – отвечаю я и улыбаюсь ей.

Кажется, это действует. Она берет телефонную трубку и набирает номер. Гвен смотрит на меня и закатывает глаза. Я пожимаю плечами. Не всегда надо держать каменное лицо, особенно в общении с людьми, которых мы хотим сделать своими союзниками.

Примерно через минуту Кеция открывает дверь, отделяющую приемную от остального полицейского участка, и жестом приглашает нас войти. Кеция – элегантная молодая женщина афроамериканского происхождения; в последнее время она носит прическу в африканском стиле – густую копну натуральных кудрей вокруг головы. Выглядит это зрелищно и гордо, особенно здесь, в относительной глуши. Индивидуальность этой прически резко контрастирует со стандартным бежево-коричневым брючным костюмом, который она носит; пиджак почти полностью скрывает наплечную кобуру. Когда она поворачивается, на ремне ее сверкает полицейский жетон; я придерживаю дверь перед Гвен, когда та следом за Кец направляется в детективный отдел.

Сам отдел не впечатляет – и неудивительно, учитывая, насколько невелик Нортон. Но, как и почти во всех маленьких городках, здесь полиции приходится бороться с изготовлением наркотиков, наркоманией и связанными с этим преступлениями. Так что вряд ли Кец готова к предстоящему разговору.

– Полагаю, вы тут не для светской беседы. – Она указывает нам на потертые кресла по дальнюю сторону ее стола. – Это насчет змеи?

Гвен вздыхает:

– Не совсем. Ты смотрела «Шоу Хауи Хэмлина»?

– Да, – отвечает Кеция. – Они ударили тебя под дых в прямом эфире. Мне жаль.

– Мне тоже.

– Тот документальный фильм, о котором они говорили… – Кеция на миг откидывается на спинку кресла, размышляя. – Они приедут сюда, ты же понимаешь, да? Захотят отснять город, местные достопримечательности, вероятно, поговорить с некоторыми здешними жителями, которые от тебя не в восторге. И мы ничего не можем с этим поделать, честно говоря. Можешь пойти в мэрию и попробовать получить постановление о судебном запрете, но сомневаюсь, что это сработает.

– Да, но мы пришли сюда не из-за этого, – говорю я, потому что Гвен не отвечает.

– Кстати, у меня есть новости насчет змеи. Мы нашли отпечаток пальца, совпадающий с отпечатком Джесса Бельдена. Джесс – один из тех типов, о которых я тебе говорила, умеет ловить всяких разных ползунов. Проблема в том, что Джесс отрицает, будто сделал это, а единственного отпечатка мало, чтобы обвинить его хотя бы в хулиганстве. – Кеция качает головой. – Бельдены – мерзкая семейка, и похоже, что они терпеть тебя не могут. Есть какие-нибудь догадки почему?

Гвен говорит, что не знает. Я отвечаю не сразу, потому что… мне кажется, что я знаю. И что это – моя вина.

Откашливаюсь. Обе смотрят на меня. Такое ощущение, что на меня направлены сразу два прожектора.

– Бельден, – говорю я. – Ну этот Джесс… он ведь часто посещал тир?

– Раньше – да, – подтверждает Кеция. – Но потом его выгнали. Пару недель назад он явился пьяным, и кто-то в тире отобрал у него оружие, а когда тот попытался отнять обратно, уложил его мордой в пол. Бельден не подавал ни на кого заявление, но я слышала, что ему пришлось обратиться к стоматологу. А что?

Медленно поднимаю руку.

– Это я впечатал его физиономией в стойку. Он вел себя дико и представлял угрозу для других. Хавьер был в «предбаннике», а то он лучше справился бы с ситуацией. Полагаю, Джесс затаил обиду.

– Погоди, – говорит Гвен. – Ты хочешь сказать… это не из-за меня?

Поднимаю брови. Я не буду напоминать ей о том, что не все в мире происходит из-за нее. Гвен понимает это и прикрывает рот рукой – мне кажется, так она маскирует смех. Я рассказывал ей об этом происшествии, но когда я выкинул этого дикаря – Бельдена – из тира, я даже не знал его имени. И понятия не имел, что выбил ему пару зубов.

Кеция, должно быть, улавливает облегчение, исходящее от Гвен, потому что говорит:

– Ну я не стала бы расслабляться, Сэм. Эти Бельдены любят делать людям гадости. Вряд ли вы в последний раз слышите о них.

– С этим можно что-нибудь сделать?

Она качает головой.

– Только поймать их с поличным. У вас есть камеры наблюдения, верно?

– За домом, не за почтовым ящиком.

– Направьте камеру в ту сторону, вот что я посоветую. Если они захотят повторить шутку, у нас по крайней мере будут улики.

Это мне уже больше нравится, но это не решает непосредственную проблему.

– Спасибо за совет, но… мы пришли не из-за этого. Мы пришли из-за угроз. Ты считаешь, за этим тоже могут стоять Бельдены?

Кеция снова садится прямо.

– Выкладывайте.

Гвен достает папку и передает через стол. Кеция открывает папку, и ей сразу же бросается в глаза отфотошопленный снимок. Несколько секунд она рассматривает его, потом решительно переходит к следующей странице. Это послание с угрозой убить Гвен за то, то она была сообщницей Мэлвина. Сообщение длинное, в нем слишком подробно перечисляются способы, которыми отправитель намерен осуществить правосудие.

Следующий автор обвиняет меня и Гвен в том, что мы – мошенники, действующие в рамках правительственного заговора, призванного убедить общественность в том, что маньяки действительно существуют. Автор угрожает убить детей Гвен (тоже актеров, конечно же), если мы не покаемся и не сознаемся в тайных замыслах правительства – который он расписывает во всех подробностях, включая разглагольствования о секретном сговоре богатеев и о чипах в наших дебетовых картах. Это полный бред сумасшедшего, вряд ли в этом можно усомниться.

Гвен сделала впечатляющую подборку угроз, и Кеция молча изучает их все, потом закрывает папку.

– Ничего себе, – говорит она; это звучит еще недостаточно сильно. – И за какой это период?

– Я взяла только за последние недели, – отвечает Гвен. – Полагаю, теперь, когда шоу Хэмлина попадет в Интернет, количество всего этого сильно возрастет. Подобные передачи всегда способны поднять градус безумия на несколько делений.

– Угу, – соглашается Кец и откидывается назад. – Итак, я могу затребовать ордер и проследить IP, с которых это всё было отправлено, но вы же знаете: мало шансов, что это делается с открытой учетки, которую легко найти, а если даже мы доберемся до этих людей, то обвинение против них выдвинуть трудно. А даже если и выдвинуть, до суда не дойдет. Так что в итоге…

– Вы просто угробите кучу времени и денег на расследование, но получите, скорее всего, просто пшик, – говорю я. – Так что ты советуешь… подождать, пока один из них не пристрелит кого-нибудь из нас, и это уже будет настоящее преступление, которое можно расследовать.

– Я этого не сказала, – отвечает Кеция, и я слышу, как ей изменяет профессионально-спокойный тон. Должно быть, я говорю с такими интонациями, когда меня что-то задевает лично. – Послушайте, я это сделаю. Я прослежу IP. Я потребую на некоторое время усилить патрули вокруг озера. Но, по сути, все эти послания не похожи на дело рук местных жителей, в частности Бельденов.

– Значит, ничто не способно остановить это, – говорю я. – Нам всю жизнь придется оглядываться. И дети вырастут в страхе.

– Сэм… – начинает она, но я не хочу слушать:

– Нет, Кец, не надо подмешивать сахар к кучке дерьма и называть это завтраком. Ты оставляешь Гвен и детей без защиты, в то время как люди явно желают видеть их мертвыми.

– Тогда тупой вопрос: чего ты хочешь от меня? Приставить к ним круглосуточную охрану? Привлечь ФБР? У них есть отдел, специализирующийся на интернет-угрозах, но они заняты двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году. У них меньше тысячи человек персонала на всю страну, так что, когда дело дойдет до ваших материалов, дети, скорее всего, уже вырастут. Я пытаюсь помочь. Но я не хочу врать. Видит бог, наши законы не успевают за преступлениями. Однако я – офицер правоохранительных органов и могу действовать только в рамках закона.

Я зол. Я не ожидал, что так разозлюсь, но я хотел бы получить больше. Гвен, похоже, на этот раз находится на стороне здравого смысла и спокойствия.

– Сэм, – говорит она, – Кец подходит к делу практично. Я не ждала ничего другого. И ты знаешь, какими смелыми Интернет делает некоторых людей – по крайней мере, пока они сидят за монитором.

Она смотрит мне в глаза, и я отвожу взгляд. Когда-то я был одним из этих злобных анонимов, обрушивающих на нее ярость через туманную завесу Всемирной паутины. Мы никогда не обсуждали это в подробностях, никогда не называли сетевых псевдонимов или конкретных угроз – ничего из того, что я мог творить в этот период мрачного угара. Легче оставить это позади, если не бередить зажившие раны.

– Неважно. Спасибо, что уделила нам время, Кец. Я просто хотела, чтобы ты была в курсе ситуации и оказалась готова, когда что-нибудь случится.

Я отмечаю выбор слов: «когда», не «если».

Кеция снова перелистывает содержимое папки к первой фотографии, на той, где Гвен и дети испещрены фальшивыми пулевыми отверстиями.

– Вот это меня беспокоит, – говорит она. – Больше, чем остальное.

– Почему именно это? – спрашиваю я. В папке есть и другие отфотошопленные снимки. И многие из них куда хуже.

– Это фото – другое. Автор не тратил время на фантазии и идеологию. – Она склоняет голову и внимательнее всматривается в фотографию, потом берет ее в руки и хмурится. – Понимаешь, большинство этих мерзавцев рисуют целую уйму ран, верно? Чем кровавее, тем лучше. Чтобы шокировать и напугать. Но это… – Она поворачивает фотографию к нам. – Что вы видите?

Мы оба молчим несколько секунд. Наконец я говорю:

– Выстрелы насмерть.

– Верно, – соглашается Кец. – Голова и грудь. Голова и грудь. Голова и грудь. И если посмотреть, куда приходятся раны, – это почти мгновенная смерть. Кто-то знает свое дело. Я начинаю беспокоиться об этом.

– Я тоже, – говорю я.

Потому что немногие вещи столь же опасны, как снайпер, который знает свое дело.

* * *

– Вероятно, она права, – говорю я по дороге домой. – Они – просто диванные воины. Но я хочу связаться с Майком и переслать ему это фото – просто на случай, если он видел что-то похожее или сможет найти что-нибудь. Я очень хочу знать, серьезно настроен этот тип или он просто еще один идиот с клавиатурой.

Гвен – отнюдь не диванный воин; она пережила куда больше, чем способно вообразить большинство людей. Я тоже не боюсь сражаться. Но сила и отвага – не защита против пули снайпера.

– Проверь в тире у Хавьера, – предлагает Гвен, и я мысленно пинаю себя за то, что не подумал об этом первым. – Снайперам нужно тренироваться, верно? Может быть, он знает кого-нибудь из местных, кто занимается там…

– Отправлюсь туда немедленно, – обещаю я. – Высади меня у пикапа. Наверное, следует вдобавок проверить пару сайтов по поиску работы.

– Ты вернешься к ужину?

– Посмотрим. А на ужин будет мясной рулет? – Это семейная шутка: по какой-то причине Коннор решил, что не получает достаточно мясного рулета, и теперь требует его едва ли не к каждой трапезе. Гвен старается не слишком потакать ему. Но дети пережили слишком многое, и дополнительная порция мясного рулета – невысокая цена за чье-то счастье.

– Не сегодня, – отвечает Гвен.

– Тогда буду.

Она останавливает внедорожник. Прежде чем вылезти наружу, я наклоняюсь и целую ее. Поцелуй получается долгим и нежным, и я начинаю сомневаться, нужно ли мне сейчас идти в тир. Но потом вспоминаю, что каждая секунда моего промедления сулит Гвен и детям все новые опасности.

Поэтому я иду.

Мой пикап немало поездил по ухабистым проселочным дорогам, но это настоящая рабочая лошадка, и я люблю его… за исключением тех моментов, когда мне звонят. За шумом мотора и лязгом кузова почти ничего не слышно, да и связь в этих местах не везде хорошая.

Номер, высветившийся на экране моего мобильника, пока я веду пикап вверх по склону холма к тиру, мне незнаком; но код региона я опознаю́ – округ Вашингтон. Я принимаю звонок и повышаю голос, чтобы меня можно было расслышать за шумом мотора:

– Да?

– Я поменял номер, – говорит Майк Люстиг. – Спасибо, что взял трубку, приятель. Боже, ты что, ведешь «Эф-пятнадцать»? [6]

– Раздолбанный «Шеви», – отвечаю я ему. – Звучит похоже, да?

– Что? Я. Тебя. Не. Слышу. – Он чрезмерно выделяет каждое слово, но этим только подзадоривает меня пошутить.

– Тогда ты не услышишь и то, как я называю тебя ослиной задницей, которая вечно пропадает со связи на сто лет, – говорю я ему. – Когда ты звонил мне в последний раз?

– Если верить логам моих звонков – четыре месяца, плюс-минус.

– Вот именно. Ну и друг из тебя – как из дерьма пуля.

– Уйми свое нездоровое эго, у меня было тайное задание. Тебе понравилось бы: я должен был узнать, как печатают деньги.

– Новый план для выхода на пенсию?

– С учетом того, что тут творится, – вполне может быть, – отвечает он. – Правительственная служба – это не мармелад в шоколаде, но теперь она приобрела новый привкус навоза.

– Мудрец говорил, что и это пройдет.

– Мы знакомы с разными мудрецами.

– Значит… ты позвонил только потому, что тебе стало скучно?

– Нет, – отвечает Майк, и голос его звучит уже не так легкомысленно. – Гвен просто не может удержаться, чтобы не попасть в новости, да? Ты понимаешь, что это значит сейчас. Теперь из всех щелей снова полезут кошмарные уроды, охотясь на нее, на тебя, на детей… Черт возьми, ей просто нужно было держаться тише воды ниже травы!

– А ты хоть представляешь, как на нее давили? Ей нужно было просто выступить перед СМИ и попытаться оставить это все позади.

– И что, получилось? – Майк несколько секунд молчит. – Туда явилась чертова Миранда Тайдуэлл. Ты ее видел?

– Нет. – И я рад, что не видел. И не смотрел запись, выложенную на «Ю-тьюб». Просто не смог.

– Ты ведь и сам понимаешь, что вам нужно держаться подальше от всей этой мути, ведь так?

– По сути – так. Но спасибо, что считаешь меня тупым первоклашкой.

– Приготовишкой, – поправляет Майк. – И тебе, дешевому летуну, выше не продвинуться.

– Отвали, из моих налогов тебе платят твое огромное правительственное жалованье. Но ты наверняка не так часто об этом вспоминаешь.

У Майка низкий голос и еще более низкий смех, от которого вибрирует динамик телефона.

– Приятель, тебе иногда нужно иногда давать порку своему внутреннему белому ребеночку. Но послушай серьезно: то, во что вы с Гвен ввязались…

– Не надо. Даже не начинай.

– …добром не кончится. И ты должен это знать. Рано или поздно кто-нибудь пострадает. Вероятно, она. И мы оба знаем почему, верно?

К этому моменту я уже подъезжаю к тиру и выхожу из машины. Некоторое время молчу, прислонившись к шершавым бетонным блокам, из которых сложена стена здания. Стоянка у тира набита битком, но снаружи никого нет, кроме меня и лягушек, квакающих где-то в лесочке.

– Да, знаю, – отвечаю. – Я тебя слышу. Но прямо сейчас она в беде. И я не могу просто… уйти.

– Гвен Проктор умеет выживать.

– Думаешь, я не умею?

– Думаю, когда-то умел, до тех пор, пока не расслабился… – Майк несколько секунд колеблется, потом вздыхает: – Послушай, я дал твой номер кое-кому. Прими звонок, ладно? Это важно.

– Во что ты меня втягиваешь?

– Ни во что такое, с чем ты не мог бы справиться, – говорит он. – Береги себя, Сэм. Мне пока что не наплевать на это. Хотя я так и не знаю почему.

– Это мило, но я все еще намерен обвинить тебя в подделке денег. Сколько за это дают – двадцать лет в федеральной тюрьме?

– Это грубо с твоей стороны.

Люстиг кладет трубку. Я заменяю его прежний номер в списке контактов на новый и стою на том же месте еще несколько минут. Он прав. Ситуация такова, что нам с Гвен, возможно, придется расстаться. Появление Миранды – признак наступления дурных времен. И мне нужно как следует обдумать, что это может означать. Но не сейчас. Чем дольше я сумею избегать этой конкретной проблемы, тем лучше.

Захожу в тир и спрашиваю у Хавьера, не видел ли он кого-нибудь подозрительного. И от того, что он не видел, мне не становится лучше. Слишком много мишеней намалевано у нас на спинах, и я ничего не могу с этим поделать. Тир сейчас забит до отказа, нет ни одной свободной стрелковой кабинки, поэтому я просто слоняюсь снаружи. Мне нравится Хавьер. Он – отставной морпех, все еще достаточно молодой, и в нем есть основательность, которая заставляет людей прислушиваться к тому, что он говорит – каким бы тихим голосом он ни говорил. Хавьер может разрядить напряженную обстановку в тире, просто войдя в помещение; какие бы ссоры ни возникали между людьми, при его появлении они обычно затихают. Если бы, когда Бельден начал бузить, я позвал бы Хавьера, а не полез бы разбираться сам, дело, вероятно, ограничилось бы одним пристальным взглядом, а не побоями.

– Ты хочешь, чтобы я посматривал за чужаками, – говорит Хавьер, когда я уже собираюсь уезжать. По ту сторону бетонной стены раздается размеренная, приглушенная стрельба, похожая на удары молота, но мы не обращаем на это особого внимания. В тире следует беспокоиться тогда, когда стрельба прекращается, поскольку это означает, что все отвлеклись на нечто из ряда вон выходящее – или что кто-то пострадал. – Поверь, я так и сделаю. Как дети?

– Хорошо, – говорю я ему. Знаю: он по-прежнему чувствует себя виноватым за то, что Коннор и Ланни сумели выбраться из его хижины и влипнуть в неприятности – и это после того, как Гвен вверила их его попечению. – У них всё в порядке. И они скучают по тебе, жалеют, что ты не заходишь в гости.

Хавьер кивает, но на его лице читается выражение, близкое к нежеланию.

– Она не винит тебя, – говорю я ему. – Ничуть. Ты делал все возможное, чтобы уберечь их.

– Да, но этого оказалось недостаточно, верно? – отвечает он. – Я знаю, что она меня не винит. И от этого только хуже. – Смотрит на меня, потом отводит взгляд.

– Ну а я бросил их, – напоминаю я ему. – Как ты думаешь, каково мне от этого? Ты был с ними, оберегал их. А я – нет.

– Они любят тебя. Ты заставил их поверить в то, что у них снова может быть папа. Не отвергай этого, это важно.

Это действительно важно. И вдобавок чертовски страшно. Я не хочу причинять им боль, ни за что на свете, но прямо сейчас… прямо сейчас я не вижу, как избежать этого.

Я не ожидал, что звонок, о котором говорил Майк, поступит так скоро, – но он раздается в эту самую минуту. Отхожу в сторону, чтобы ответить. Еще один незнакомый номер, но на сей раз из Флориды. Похоже, из Майами. Я принимаю звонок и говорю:

– Сэм Кейд слушает.

– Мистер Кейд, – произносит спокойный женский голос на другом конце линии, – пожалуйста, оставайтесь на связи, мистер Уинстон Фрост хочет поговорить с вами.

Это имя мне незнакомо, но все вместе звучит так, как будто это какая-то важная шишка. Следует примерно полминуты тишины, потом в трубке раздается щелчок, и голос с лондонским вест-эндским акцентом говорит:

– Алло, мистер Кейд, очень рад беседовать с вами. Спасибо за то, что приняли мой звонок.

– Конечно, – отвечаю я. – Чем обязан?

– Видите ли, дело в том, что недавно я имел удовольствие встретиться с мистером Люстигом, и он узнал, что мне нужен пилот для нашего корпоративного самолета. Он решил, что вас может заинтересовать эта возможность. Однако я понимаю, что вы некоторое время не имели возможности заниматься этой профессией, так что…

«Летать». Я чувствую, как ускоряется мой пульс. Это непроизвольная реакция, я не хочу реагировать так. Но до этого момента даже не осознавал, как сильно мне не хватает полетов.

– Вероятно, поблизости от места вашего проживания очень много пилотов, которые соответствуют вашим требованиям, – осторожно отвечаю я. – И вы звоните в Теннесси человеку, которого никогда не встречали? Чье досье вряд ли даже читали?

– Откуда вы знаете, что я его не читал?

– Поверьте, записи, которые отражают количество моих летных часов, уже изрядно устарели.

– Вы говорите как человек, который не заинтересован в том, чтобы вернуться в пилотское кресло.

Именно так я и говорю – и лгу. Я хочу вернуться к полетам едва ли не сильнее, чем вообще хотел чего-либо за всю свою жизнь. «Так же сильно, как хочу, чтобы у меня был дом? Семья? Так же сильно, как хочу быть с Гвен?»

Эти вопросы разрывают меня изнутри.

– Позвольте, я перезвоню вам позже, – говорю. Я уверен, что это, скорее всего, означает «нет». И ожидаю, что он пошлет меня к черту.

Вместо этого он говорит:

– Конечно, вам нужно время, чтобы все обдумать. И, конечно же, вам придется переехать в Майами, чтобы постоянно быть под рукой, когда вы нам понадобитесь. Жалованье будет порядка примерно ста пятидесяти тысяч в год. Обычный полный социальный пакет. Мы не торопимся, и я понимаю, что для того, чтобы освежить свои навыки, вам нужно будет уделить некоторое время тренировкам. Для нас это не проблема. Мы рады будем принять вас условно, пока вы проходите эту программу.

Жалованье подозрительно высокое, учитывая, что я никогда не водил частные реактивные самолеты, – но легко могу научиться этому.

– Я буду единственным пилотом?

– Нет. Мы нанимаем трех пилотов, которые постоянно должны будут находиться в состоянии готовности. Помимо стандартного жалованья вам будет оплачиваться переработка, если ваше летное время будет превышать восемь часов в день. Сама заработная плата от количества часов не зависит.

Я молчу, глядя куда-то на горизонт.

– Что у вас за компания?

– Пардон?

– Что за компания постоянно держит трех пилотов в состоянии готовности и в качестве стартового заработка платит им столько денег?

– Прибыльная компания, – отвечает он. – Вы более чем вольны искать любые сведения обо мне и моей компании, конечно же. Моя помощница свяжется с вами в течение ближайших недель, чтобы услышать ваше решение. Спасибо, что уделили время, мистер Кейд.

– Спасибо, что позвонили, – говорю я, но он уже кладет трубку, и я смотрю на экран, пока тот не гаснет, уходя в спящий режим.

Кому, черт побери, рекомендовал меня Майк? И что мне с этим делать? Пройти собеседование? Солгать Гвен? Покинуть Стиллхауз-Лейк?

Честно говоря, в этот момент я действительно не знаю. Но одно точно: я проверю этого типа.

* * *

Исследования касательно Уинстона Фроста занимают пять минут сидения в машине со смартфоном. Он – глава «Фрост индастриз», крупного промышленного предприятия, заводы которого размещены по всему миру. Главная штаб-квартира компании находится в Лондоне, вторая – в Майами, третья – в Шанхае. По всей Сети раскиданы фотографии Уинстона Фроста, в основном со всяких благотворительных мероприятий; как обычно, есть те, кто хулит его, но в целом он выглядит достаточно законопослушно.

Посылаю Майку сообщение с вопросом на этот счет, но не получаю ответа – по крайней мере сразу. Я хочу знать, как именно Люстиг познакомился с этим человеком и что знает о нем. Номер Уинстона Фроста зарегистрирован на его офис в Майами, так что это не подделка. Я даже набираю его – и попадаю на ту же секретаршу со спокойным голосом. Благодарю ее и вешаю трубку.

Фрост – не первый богатый бизнесмен, с которым мне довелось столкнуться с тех пор, как я познакомился с Гвен. Прошлое такое знакомство, помнится, было не очень приятным… [7]

Но, черт побери, стабильная работа, стабильный заработок. Полёты.

Я не хочу желать этого, но факт есть факт – желаю.

4. Ланни

Я сижу на кровати, скрестив ноги; передо мной стоит открытый ноутбук, и я жду, когда же Далия примет мой звонок по «Скайпу». Сигнал вызова всё гудит и гудит. И я начинаю паниковать, как обычно: «Что, если сегодня утром она проснулась и осознала, что больше не любит меня? Может быть, поэтому она не хочет со мной разговаривать?»

Знаю, что это глупо. Я достаточно долго ходила на терапию, чтобы знать, что у меня есть проблемы, сложности, сценарии – как ни назови. Я всегда боюсь, что мне сделают больно, даже если никто не хочет причинять мне боль, и именно поэтому в первую очередь я отвергаю людей. Я стараюсь больше не делать этого. Я влюбилась в Далию; когда она рядом, мое сердце колотится быстрее, а когда мы врозь, то мне хочется плакать, а это любовь, верно? Я хочу быть с ней все время. Но я достаточно практична, чтобы понимать, что такого не будет.

Завершаю звонок по «Скайпу» и проверяю Далию в соцсетях. Ее страница в «Инстаграме» показывает, что сейчас она на вечеринке в честь чьего-то дня рождения, и в позах на ее фото читается скрытая скука. Но, по крайней мере, я знаю, что она не избегает меня. Во всяком случае, не сегодня. «Не будь навязчивой, – говорю я себе. – Будь спокойной».

Не знаю, как это сделать. Я так долго пыталась научиться безразличию, что это уже кажется невозможным. Но, по крайней мере, я не ревную. Я же не ревную, правда?

Слышу, как открывается входная дверь, сигнализация издает предупреждающий звук, потом слышится быстрое попискивание кнопок на кодовой панели. Дверь закрывается, щелкает замок.

Мама дома. Но я не слышу, чтобы с ней пришел Сэм. Обычно они разговаривают друг с другом, входя в дом.

– Я готовлю курицу с терияки! Кто-нибудь хочет помочь? – зовет мама.

Остаюсь сидеть на месте, глядя в экран. Выглядит ли Далия счастливой, позируя с этой группой девчонок? На следующей фотографии она обнимает одной рукой какого-то парня. Мама Далии сказала – когда думала, что мы не слышим, – что мы двое «просто проходим через эту фазу». Может быть, она и права, но только в отношении Далии. А вот насчет меня – сомнительно. Любить кого-то – это не «фаза».

– Привет, – говорил мама, возникая в дверном проеме. – Что случилось?

– Ничего, – отвечаю я, закрывая ноутбук. – Я собиралась на пробежку.

– Только не в одиночку, – возражает она.

– Мам, еще даже не начало темнеть. Я просто обегу вокруг озера.

– Ты не должна бегать в одиночку. Я пойду с тобой. Мне тоже не помешает размяться.

– Ты будешь задерживать меня, – говорю я ей. Она закатывает глаза. – Нет, серьезно, ты меня замедляешь.

– Ну я уже старая, – отвечает мама. – Но все равно пойду.

– А как же ужин?

– Я им займусь, – говорит мой брат, выходя из своей комнаты по другую сторону коридора. На шее у него болтаются наушники. Мама обнимает его за плечи, и он даже не напрягается. Какое-то время он это делал, но теперь ему лучше. По крайней мере, мне так кажется. Мы мало разговариваем с ним с тех пор, как я обнаружила, что он выбирается из дома, чтобы позвонить нашему отцу. Я не знаю, что с этим делать и как сказать ему об этом. Меня злит, что он вообще это делал. Даже догадаться не могу зачем. И не хочу спрашивать.

– Чеснок и имбирь, зеленый лук, – говорит она ему и приглаживает торчащую прядь на его затылке. – Чеснок и имбирь нашинкуй мелкими кубиками, ладно? И не забудь помыть всё перед тем, как резать.

– Помою, – отвечает он. Наверное, неправильно то, что меня беспокоит его любовь к использованию кухонных ножей. Я имею в виду – он же хочет стать поваром, верно? А повара пользуются ножами.

Как и наш отец.

Мама идет в свою комнату, чтобы переодеться, а я снова открываю ноут и смотрю на себя. Думаю о том, не запостить ли селфи. Мне нравится моя сегодняшняя прическа; у нее классная форма, а сине-зеленые прядки, которые я сделала на черных волосах, все еще яркие. Слегка взбиваю волосы при помощи пенки и пытаюсь принять позу «Заставь Далию Вспомнить, Что Я Еще Жива», однако что-то в этой идее мне не нравится. Я захлопываю крышку и натягиваю спортивный лифчик и здоровенную старую футболку поверх легинсов, по боковым сторонам которых идет узор из кровавых капель. Пока зашнуровываю кроссовки, входит мама. Она бросает взгляд на мои легинсы, и я знаю, что она собирается сказать мне, чтобы я надела другие, но потом спохватывается.

Одно можно сказать о моей маме: она пытается. Она знает, что я пробую справиться с нашим дерьмовым прошлым на свой лад. Я не знаю, каким способом это делает она, – по крайней мере, не всегда знаю. А эти легинсы мне нравятся.

Я поднимаю брови. Мама вздыхает и качает головой.

– Ладно, – говорит она, – пойдем.

Когда мы уходим, Коннор стоит в кухне, с ножом и разделочной доской и всеми ингредиентами, которые ему нужно приготовить. Мама напоминает ему, что не следует отвечать на стук в дверь. Он отмахивается. Эту рутину мы все знаем.

– До встречи, коротышка, – говорю я.

– Эй, чучело, у меня есть нож!

По дороге к двери я показываю ему средний палец. Для нас такие шуточки в порядке вещей. Но какая-то крошечная часть меня все еще не считает это забавным.

Во время пробежки вокруг озера я задаю темп, однако пытаюсь сдерживаться. Я упорно работала над этим. Когда-то мама была быстрее меня, а я была не в форме, но теперь всё иначе. Ноги у меня длиннее, и, когда я набираю скорость, ей приходится потрудиться, чтобы не отстать. Но я милосердна. Я не стану совсем уж унижать ее.

Нам требуется примерно полчаса, чтобы пробежать полный круг, и это идеально. Мы выбрали правильное время дня. Солнце уже скрылось за деревьями и светит сквозь них длинными красивыми лучами, которые падают на воду и отражаются от нее. Когда мы пробегаем старую хижину Сэма, мама замедляет темп, и я тоже придерживаю себя, чтобы не убегать вперед.

– Что-то не так?

Сэм больше не живет в этой хижине. Ее отремонтировали, и теперь тут постоянно сменяются постояльцы – туристы, приезжающие на день-другой. Я от природы подозрительно отношусь к людям, которые не остаются на одном месте, когда могут это сделать. Я вспоминаю все те ночи, когда плакала в подушку, потому что нам снова приходилось переезжать, чтобы найти безопасное место – хотя бы на время.

Теперь я уже не плачу. По крайней мере, не об этом.

– Ты думаешь о чем-то? – спрашиваю я, и мама качает головой, прибавляя скорость и делая более широкие шаги. Я легко успеваю за ней. Мы огибаем следующий поворот, над нами смыкается тень, приходится обойти стороной очередного туриста. Он спускает на воду старую лодку, в которой лежит сумка-холодильник, и я сомневаюсь, что она предназначена для рыбы.

Мама, очевидно, не хочет разговаривать. Мы просто бежим, уравнивая скорость. Я уже чувствую второе дыхание, мое тело работает так, словно создано для бега, мой мозг наслаждается притоком «гормонов счастья». За полчаса обежать озеро нелегко, но мы не сбавляем шага… пока я не замечаю Иезекила Клермонта, сидящего на самодельной прибрежной веранде, которую он сколотил из деревянных поддонов. Это тощий старик с морщинистой кожей, которая немного темнее, чем у его дочери, Кеции. Седые волосы коротко пострижены. Иезекил сидит в раскладном кресле, подставив под ноги скамеечку, – он приходит сюда каждый день, если позволяет погода и если не ноет его искалеченное бедро. По сути, наверное, незаконно строить возле озера такую вот веранду, но, насколько мне известно, никто не тревожит Изи на этот счет. Может быть, потому, что несколько месяцев назад он спас девушку, позвонив в 911, когда ее каноэ перевернулось на неспокойной воде, а она решила – по-дурацки – снять свой спасжилет и доплыть до берега. Если б местный водный патруль не подоспел к ней, потом пришлось бы искать ее тело в озере.

– Здравствуйте, мистер Кей, – говорю я, и мы переходим с бега на шаг. – Как дела?

Мне нравится Изи. И его дочь Кеция тоже. Его нельзя назвать чересчур веселым, но он умный и легкий в общении, и с ним всегда можно поговорить, когда мне это нужно. Иногда я прихожу сюда и рассказываю о своем отце. А Изи по большей части просто слушает и кивает.

– Говорят, что твоя мать вчера утром влипла в какие-то неприятности на телевидении, – отзывается он. – С тобой всё в порядке, Гвен?

– Конечно, – говорит она. – Просто еще один день в раю, Изи.

– Ты так считаешь? – Он пристально смотрит на нее, потом качает головой. – Та, другая женщина сказала очень многое. И люди могли прислушаться к этому.

– Могли, – соглашается мама. – Такое случалось и раньше.

– Не так, – говорит он. – Эти документальщики – они уже в городе. Остановились в отеле «Бродяга» поблизости от Нортона.

Я делаю резкий вдох. Документальные съемки – это камеры. Это люди, которые задают вопросы. Это люди, которые лезут в нашу жизнь. Я думала, что это всё, может быть, просто… исчезнет после «Шоу Хауи Хэмлина». Я думала, что, может быть, та блондинка, которая так резко обошлась с мамой, перестанет делать то, что делает. Я уже видела ее фотографию раньше. Она – мать одной из жертв отца. И у нее куча денег, которые она может потратить на то, чтобы испортить нам жизнь.

– Они здесь? – Я моргаю от резкого голоса мамы. В нем звучат тревожные ноты. Она сразу же меняет тон, но поздно – я уже расслышала. – Я хочу сказать – я не ожидала, что они приедут так скоро. Если вообще приедут.

– Они тут уже два дня, – говорит Иезекил. – Так сказала моя дочь, а уж она точно знает. Она присматривает за всеми чужаками.

– Забавно, – отвечает мама, – она не упомянула об этом сегодня утром, когда мы разговаривали с ней.

– Ты ездила к Кец? – Я немного удивлена: мама ничего мне не говорила. – Почему?

Она игнорирует мой вопрос и обращается к Изи:

– Вы видели эту съемочную бригаду?

– Они сегодня побывали здесь, – отвечает он и указывает дрожащим узловатым пальцем на ближайший въезд, где находится парковка для посетителей. – Установили камеру и некоторое время снимали озеро.

– С этой стороны? – Мама показывает. Он кивает. – Снимали озеро… и наш дом. – Голос у нее злой, и я не могу винить ее. – Они снимали наш дом!

Я, как и она, испытываю потрясение от того, что в нашу жизнь снова влезли без спроса. Окно моей спальни выходит на озеро. Видели ли они меня? Открывала ли я сегодня окно? Господи, задернула ли я занавески перед тем, как переодеваться на пробежку? Я не могу вспомнить. Я всегда делаю это, так?

Люди снова следят за нами. Полагаю, это не ново, но когда такое происходило прежде, я была ребенком. Ну почти все это время. Теперь я чувствую себя… уязвимой. И мне это совсем не нравится.

– Ну может быть, – говорит Изи. – Не думаю, что вы были дома. Вы с Сэмом уехали до того, как они тут всё установили, а до вашего возвращения они уже свернулись и укатили. – Хмыкает, однако не похоже, чтобы он видел в этом что-то забавное. – Эти дураки пытались расспрашивать меня о вас.

– Что вы им сказали? – спрашиваю я, потому что мама молчит. Изи устремляет на меня взгляд светло-карих глаз и несколько раз моргает.

– Я сказал им, что у меня свои дела есть. Ланни, что еще я, по-твоему, мог сказать им? Если хотят узнать что-то еще, пусть спрашивают у других.

У мамы недовольный вид.

– Изи, и вы мне не позвонили? Я же знаю, что у вас в кармане мобильник.

– Не надо заставлять меня повторять старую шуточку, которая никому не интересна, – говорит он и медленно улыбается. – Я не позвонил, потому что не хотел, чтобы вы с Сэмом примчались сюда и влипли в неприятности. Киношники были здесь, а потом уехали. Может, вам и было бы приятно выбить из них дурь, но вас обоих арестовали бы, а они получили бы лишний эпизод для своего чертова фильма. Оставьте их в покое, вот мой лучший вам совет.

Он не упомянул о том, что я могла прийти сюда и спихнуть камеру в озеро, но я обязательно это сделала бы. И сделаю, когда они появятся здесь в следующий раз. И не скажу маме об этом заранее, потому что он прав: ее и Сэма могут арестовать. А если это сделаю я – ну и что? Вряд ли меня отправят в тюрьму. Я же просто глупый подросток.

– А что у вас в сумке-холодильнике? – спрашиваю я Изи. Она стоит рядом с его креслом – достаточно маленькая, чтобы он мог нести ее вниз с холма и обратно наверх.

– А что, ты хочешь пива, девочка?

– Я знаю, что вы такого не предложите, а она не возьмет, – говорит мама.

Изи достает маленькую бутылку воды и протягивает мне, потом передает другую моей маме.

– Надо хоть немного доверять мне, – говорит он. – Не горячись, Гвен. Лето будет долгим и жарким.

Мы быстро выпиваем воду, потом еще некоторое время болтаем с Изи. Вполне стоило прервать пробежку, чтобы поговорить с мистером Клермонтом. Он – интересный человек, и мне он очень нравится.

Наконец мама смотрит на горизонт, а потом на свои часы.

– Извините. Нужно идти домой и готовить ужин. С вами здесь все будет в порядке? Через час уже стемнеет.

– Я знаю. Кец скоро приедет домой и поможет мне подняться наверх.

– Хорошо. Если что-то будет нужно, позвоните нам.

– Большое спасибо, – отвечает он. – Ровной вам дороги, девушки.

– Спасибо, мистер Кей, – отвечаю я. И когда мы бежим дальше, я слышу, как он закупоривает пробкой бутылку, в которой уже нет воды. Оглядываюсь и вижу, что он пьет пиво и созерцает озеро. Набирая скорость, я спрашиваю: – Мам, а ты знаешь, что он когда-то был знаменитым?

– Что?

– Мистер Клермонт когда-то был знаменитым.

– Знаменитым чем?

– Он получил кучу наград на Вьетнамской войне, – отвечаю я. – Он давал показания в Конгрессе о некоторых плохих вещах, которые происходили тогда. Многие люди ненавидели его за это, а многие, наоборот, любили. Но, я думаю, он понимает, каково это, когда на тебя охотятся. Как на нас.

Я вижу, что она этого не знала, и, надо сказать, это меня удивляет. Если бы проверка прошлого разных людей была олимпийским видом спорта, мама завоевала бы больше золотых медалей, чем Майкл Фелпс [8]. Мой брат-ботан определенно взял бы «серебро». И мне приятно, что я смогла удивить маму. И для разнообразия, это не было плохим сюрпризом.

От озерного мини-курорта Изи мы берем резкий старт и бежим наперегонки оставшуюся четверть пути. Я чувствую, как мои лодыжки и бедра начинают гореть, по мере того как дорога идет вверх по склону и мы приближаемся к дому. Мама вымоталась; я вижу это и гадаю, достаточно ли она спала. Она настолько устала, по сути, что забывает про почту, или, может быть, думает, что сегодня ее заберет Сэм, – не знаю.

Когда мама понимает, что я не бегу за ней, она останавливается и оглядывается назад.

– Иди, – говорю я ей. – Я хочу поговорить с Далией.

– Пять минут, – говорит она.

Я киваю. Когда мама направляется вверх по склону, к дому, усаживаюсь на камень по другую сторону дороги, ближе к озеру, и запускаю «ФейсТайм».

Гудок. Гудок. Гудок.

Далия не отвечает. Снова. Уже третий раз подряд, и это убивает меня. «Почему она не разговаривает со мной? Чем она занята? Что я сделала не так? О боже, а вдруг она с кем-то еще?..»

Я так занята этими переживаниями, что совершенно забываю – я не должна открывать почтовый ящик. Вспоминаю об этом, когда уже откидываю дверцу, а тогда уже слишком поздно, и я отскакиваю назад, на тот случай если там снова змея.

Но змеи нет. Проверяю это, подсвечивая себе телефоном. Мама все равно убьет меня. Она только вчера запретила нам открывать ящик.

Теперь слишком поздно. Я поспешно перебираю почту. Спам, спам, политический спам. Какие-то счета. И еще два отправления – плоский конверт из плотной бумаги с наклейкой, на которой напечатано имя адресата: СЭМЮЕЛ КЕЙД. На конверте куча марок и обратный адрес: Ричмонд, штат Вирджиния. И еще одно простое белое письмо, тоже с маркой, без обратного адреса – на имя мамы.

Я замираю, потому что узнаю́ этот почерк. Это почерк моего отца.

«Отец мертв».

Как он может что-то писать маме? На секунду я чувствую головокружение и тошноту и едва не роняю всю почту прямо на землю… но потом делаю несколько глубоких вдохов и сую письмо под штанину легинсов.

Я знаю, что должна отдать его маме, но… она годами утаивала его письма от нас. От меня. Она принимала все это на себя. Я видела одно из них – правда, только мимолетом. Мама пытается забыть об отце, и это письмо причинит ей боль, я знаю. Что бы ни было в нем, оно предназначено для того, чтобы причинить ей боль.

Я больше не позволю ему мучить ее. Она вынесла слишком много и никогда не давала нам понять, чего ей это стоило. Теперь я это знаю.

Я достаточно взрослая. Я могу сделать это ради нее, особенно после того, как видела, что стало с ней после этой дурацкой телепередачи. Я ненавижу людей, которые продолжают причинять ей боль. Ей это не понравится, но… я достаточно сильная.

Я просто разорву его и выкину. Она даже не узнает.

* * *

Остальную почту я кладу на кухонную стойку и говорю маме, которая разговаривает с Коннором, что пойду в душ. Она напоминает мне не сливать всю горячую воду, потому что она тоже взмокла. Коннор говорит что-то, на что я не обращаю внимания, потому что письмо, спрятанное под штаниной легинсов, словно жжет мне ногу. Когда закрываю и запираю дверь своей комнаты, я слышу, как к дому подъезжает пикап. Сэм вернулся. Я достаю письмо и кладу на кровать, потом отхожу назад и смотрю на конверт.

Это невообразимо. Вот письмо, на конверте почерк моего отца. Значит, я либо сошла с ума, либо этот мертвый маньяк раздобыл в аду письменные принадлежности.

И марки.

Я расхаживаю туда-сюда. Проверяю занавески – задернуты – и снимаю пропотевшую одежду для бега, потом бросаю ее в корзину для стирки. Надеваю мягкие хлопковые штаны и толстовку. На ней изображены черепа. Полагаю, это даже уместно.

Собираюсь порвать письмо – и пытаюсь, изо всех сил пытаюсь. Я хватаю его обеими руками и начинаю скручивать, но, едва чувствую, что бумага подается, останавливаюсь.

«А вдруг в нем есть что-то важное?»

Слышу голос мамы: «Ничего из того, что может сказать ваш отец, не будет важным. Только жестоким».

Но… что, если там содержится какой-то ключ к тому, что он замышляет, и если я порву это письмо, то так этого и не узнаю? Нет. Я должна посмотреть. Хотя бы по-быстрому. Просто чтобы убедиться.

Сажусь на кровать и прежде, чем успеваю передумать, вскрываю верхний край конверта.

Внутри лежит письмо. Несколько листков, сложенных пополам. Я вспоминаю, как мама надевала латексные перчатки, прежде чем взять в руки его письма. Но у меня нет перчаток. Я достаю письмо.

«Дорогая Джина» – так оно начинается, и я чувствую, как у меня пересыхает во рту. Мой отец пытался убить мою маму, и у него почти получилось. Но вместо этого она убила его. И теперь он называет ее по старому имени, по имени, которое она ненавидит.

Как будто ничего не случилось. Вот только случилось всё.

Руки у меня трясутся. Мне холодно. Глядя на его почерк, я почти, почти слышу его голос. Могу представить, как он сидит в камере и пишет это письмо, но уже не могу увидеть его лицо. Это просто размытое пятно, просто общие очертания. В основном я вижу его глаза. У него всегда были такие глаза, способные за секунду из добрых стать жестокими.

Откладываю письмо и вытираю ладони о штаны. Руки кажутся мне мокрыми, и я никак не могу сделать так, чтобы они не дрожали. «А вдруг оно отравлено?» – думаю я, но это глупость, такую чушь только по телевизору показывают: отравленная бумага, которая убивает, когда ее касаешься… Но в каком-то смысле отец отравлял всё, к чему прикасался.

«В последнее время я много думаю о тебе, потому что моя ситуация изменилась», – пишет он. Он имеет в виду – когда удрал из тюрьмы и был в бегах? Я не знаю. Я хочу перестать читать, а ведь я прочла только одну фразу. Я боюсь. Очень боюсь. «Я размышляю о том, как некогда полагал, будто ты можешь спасти меня от себя самого. Не твоя вина, что ты этого не сделала. Этого не мог сделать никто».

Не так уж плохо. Он словно бы почти извиняется. Почти.

Нет, Джина, я виню тебя не за это. Я даже не виню тебя за то, что ты сбежала, забрала наших детей, отказалась от нашей фамилии. Притворилась, будто ты никогда меня не знала. Я понимаю, почему ты это сделала.

Но ты знаешь, чего я не понимаю, неверная сучка?

Я не понимаю, почему ты считаешь себя особенной. Ты не особенная. Ты перестала быть для меня особенной еще до этого случая. Ты была просто удобным реквизитом для этого спектакля. Как и дети.

Мне кажется, что моя кровать проваливается через пол и падает прямо вниз. У меня кружится голова. Меня тошнит. И я не могу перестать читать.

Я думал о том, чтобы убить тебя. Думал об этом каждый раз, когда привозил новую в наш дом. В наше убежище. Я представлял, как приведу тебя туда, когда одна из них будет висеть там на крюке, покажу тебе, увижу, как тебя охватывает ужас, – а потом заставлю тебя занять ее место.

Это развлекало меня в перерывах между гостьями.

Я останавливаюсь. Я просто… останавливаюсь. Листки выпадают у меня из рук и планируют на кровать. «Это твой отец. Вот таким он был. Вот о чем он думал».

Хочу заплакать, но не могу.

Пытаюсь смотреть на обстановку своей комнаты, сосредоточиться на том, что приносило мне радость. Мой пушистый розовый единорог, которого Коннор выиграл для меня в школе в прошлом году. Мои постеры. Краска, которую я выбрала для стен своей собственной, постоянной комнаты.

Но все это сейчас кажется кошмаром. Как будто все это нереально – кроме письма, лежащего передо мной на кровати.

Снова беру его. Не хочу этого делать, но мне кажется, будто я должна дочитать его до конца.

Я не понимаю, как ты оправдываешь свое распутство с братом последней, которую я забрал. Я не понимаю, почему он не придушил тебя во сне, а потом не вышиб себе мозги. Может быть, так когда-нибудь и случится. Может быть – если он побольше узнает о том, как умерла его сестра, как сильно она мучилась, как долго умоляла меня покончить с ней. Надо подумать об этом. Может быть, я пришлю ему кое-что особенное.

Сэм. Он говорит о Сэме, боже мой… Я зажимаю себе рот рукой и продолжаю читать, потому что вижу, что конец близко, а я хочу, чтобы это закончилось, господи…

Ты не знаешь, кто он такой, Джина. Ты не знаешь, на что он способен. Я смеюсь при мысли о том, что ты приводишь в свою постель одних только монстров. Ты этого заслуживаешь.

Он говорит, что Сэм – монстр. Это неправда. Этого не может быть.

Когда-нибудь ты получишь то, что тебе уготовано. Может быть, не от меня. Но один из них, один из тех, кому ты доверяешь… это будет красиво.

Передай нашим детям, что я их люблю.

Навеки твой

Мэлвин.

Заканчивая читать, я понимаю, что задыхаюсь; мне приходится вытереть горящие глаза. Это больно, больно, потому что я слышу его в своей голове, и теперь я знаю, что уже не смогу не слышать его. Папа. Мой отец. Монстр.

Вот кем он был. И есть. Навеки.

Я не думала, что у меня еще остались какие-то иллюзии, которые можно разбить. Но сейчас, когда я сижу на кровати, дрожа всем телом, а передо мной разложены страницы письма, я понимаю, что этих иллюзий оставалось еще очень много.

А потом мне в голову приходит мысль: «А вдруг мама солгала? Вдруг он еще жив?»

И это ужасает меня настолько, что я хватаю подушку и прижимаю ее к лицу и кричу в нее, пытаясь прогнать это чувство.

Услышав стук в дверь, громко ахаю. Внезапно у меня возникает ужасное убеждение, что за дверью стоит отец: мертвый, разлагающийся, ухмыляющийся во весь рот. Что он пришел за мной, чтобы забрать меня как свою гостью.

Мама говорит:

– Эй, я думала, что ты принимаешь душ… Ты закончила?

Я не уверена, что вообще могу ответить ей. Слышу, как она слегка дергает ручку двери, сглатываю комок в горле и говорю:

– Я переодеваюсь!

Надеюсь, мой голос не дрожит. Надеюсь, она не услышала, как я кричала в подушку.

– Ладно, – отвечает она. Я знаю, что у нее включился «материнский радар». – Ланни, с тобой всё в порядке?

– Уходи! – кричу я, заставляя себя рассердиться, потому что по-другому сейчас не могу справиться с этим.

Мама не уходит. Я представляю, как она стоит там, встревоженная, прижав ладонь к моей двери. Не понимая, чем вызвано мое настроение.

Потом спрашивает:

– Это из-за Далии?

«О, слава богу…» Я подавляю всхлип, собираю листки и сую их обратно в конверт.

– Да, – лгу я. Мне хочется спросить, жив ли на самом деле мой отец, но если я и спрошу, откуда мне знать, скажет ли она правду?

– Ты не хочешь поговорить об этом?

– Нет! – Я кладу конверт в верхний ящик, под стопку бумаги, и с силой захлопываю его. – Оставь меня в покое!

Она наконец уходит. Я слышу ее удаляющиеся шаги.

Сворачиваюсь в комок, так туго, как только могу, натягиваю одеяло на голову и снова кричу в подушку. И снова, и снова, и снова, пока у меня не начинает болеть голова и ломить все тело, как будто я подхватила грипп. Он довел меня до болезни.

Я говорю себе, что Сэм не стал бы лгать о смерти моего отца, даже если б мама и соврала. Нет, отец мертв. Это точно.

Но, когда закрываю глаза, я по-прежнему представляю, как он стоит возле моей кровати.

И улыбается.

Я знаю, что должна отдать это письмо маме. Должна сознаться ей, что прочитала его. Но я не могу, только не сейчас. Мне приходится прилагать все силы, какие у меня есть, просто для… просто для того, чтобы дышать.

Когда мама приходит сказать мне, что ужин готов, требуется еще больше сил, чтобы притвориться, будто мир остался прежним, нормальным.

Как будто я осталась нормальной.

Но я хорошо умею притворяться… как и мой отец.

5. Гвен

Я так и знала, что слишком близкие любовные отношения Далии и Ланни дадут трещину; слишком жарко горели их сердца, это не могло тянуться долго. Но как скажется такой разрыв на Ланни, в ее-то возрасте? Я боюсь, что это расставание, вдобавок к стрессу, который вот-вот обрушится на нас всех, может вызвать у моей дочери настоящие проблемы. Она сильная, но отнюдь не неуязвимая – как и я.

Если вся эта пакость со съемками документального фильма – не пустые слова, если они действительно здесь, мне нужно очень серьезно обдумать наше будущее в Стилл-хауз-Лейк. Было бы славно, если б наши соседи в едином порыве выступили против них, но я сомневаюсь, что такое случится. Слишком многие с самого начала невзлюбили меня, а еще большему числу не понравилось то, как закончилось дело с местным копом Лэнселом Грэмом, хотя он определенно заслужил это. И если им под нос сунут микрофон, у них появится шанс высказать свое недовольство.

Я не могу подставить своих детей под перекрестный огонь – снова. Только не это.

Курица с терияки уже готовится – мы с Коннором и Сэмом наслаждаемся процессом, хотя на кухне тесновато. Сэм ухитряется поцеловать меня, когда я протискиваюсь мимо него, чтобы поставить рис на плиту, и на обратном пути я возвращаю этот поцелуй. Мой сын лишь закатывает на это глаза и продолжает шинковать капусту для кисло-сладкого салата.

– Это должна была делать Ланни, – ворчит он.

– Ей сейчас плохо, – говорю я ему. – Ты же не против, верно?

Он отвечает, что не против, хотя на самом деле против. Сэм говорит:

– Я узнавал у Хавьера. За последнюю пару месяцев в тире не было ни одного нового посетителя, помимо обычных туристов. Никто не упражнялся в стрельбе с дальних дистанций, не считая охотников, которых он уже знает.

Сэм имеет в виду – нет свидетельств того, что снайпер появлялся в городе и тренировался в тире, чтобы убрать нас. Конечно же, если этот снайпер – наемный убийца, у него нет никаких причин являться в тир Хавьера; он может практиковаться где-нибудь еще, далеко отсюда; может приехать, сделать свое дело и уехать. Отсутствие улик мало успокаивает, и мы оба это знаем.

Пока курица готовится, Сэм выходит из кухни, замечает почту, которую Ланни оставила на стойке, и начинает рыться в ней. Берет большой конверт из плотной бумаги, вскрывает его, заглядывает внутрь и достает оттуда тонкую тетрадь в черной обложке. Открывает первую страницу… и просто замирает.

Его полная неподвижность привлекает мое внимание, и когда Сэм шевелится, я вижу что-то в его глазах. Я не хочу, чтобы Коннор тоже увидел это «что-то». Поэтому заставляю себя улыбнуться и сказать:

– Коннор, сними рис через пять минут, хорошо? Сэм… – Жестом приглашаю его за собой, и он отмерзает достаточно, чтобы последовать моему приглашению. В руках он по-прежнему держит тетрадь вместе с конвертом.

Когда мы входим в кабинет, я закрываю дверь и прислоняюсь к ней.

– В чем дело?

– Дневник, – говорит Сэм. – Я узнал этот почерк. Это писала Кэлли.

Его сестра. Я перевожу дыхание и спрашиваю:

– Это прислали из прокуратуры?

Забираю у него конверт и проверяю обратный адрес. Это абонентский ящик почты. Никакого имени. Я чувствую, как моя шея покрывается гусиной кожей. «Что-то здесь не так».

– Мне никогда не говорили, что его нашли, – произносит Сэм. – Полагаю, кто-то обнаружил его и послал мне как ближайшему родственнику. – Он открывает дневник и листает страницы. Останавливается. – Вот здесь она говорит о том, как разыскивала меня и обнаружила, что я в командировке. Где-то у меня было ее первое письмо. Я сохранил их все.

Я слышу, насколько сильно это бьет по нему. Не могу себе представить, каково это: видеть отблески жизни, полной самых светлых надежд, и знать, что эта жизнь была резко и жестоко оборвана.

– Сэм… – Не знаю, нужно ли говорить ему, что мне жаль. Даже не знаю, жаль ли ему самому. Может быть, это послание – добрый знак. Может быть, оно как-то поможет ему справиться с застарелым горем. – Сэм, возможно, тебе следует остановиться. Мы не знаем, кто прислал этот дневник.

Сэм не слушает меня. Он читает и тихо смеется.

– Боже, она совсем не умеет вести дневник… Она пропускает по нескольку недель разом, а потом в подробностях описывает свой ужин. Еще две недели – и пишет про собеседование. – Переворачивает еще несколько страниц, читает, поднимает взгляд на меня; в глазах стоят слезы. – Она пишет о первом нашем с ней видеозвонке. Я был таким идиотом… Я вел себя так, как будто это сущая ерунда – найти ее. Мне следовало…

– Сэм, пожалуйста, не надо.

– Но ей от этого было больно, – говорит он и садится в ближайшее рабочее кресло: в мое. – Господи, я и не понимал, как больно ей было думать, что мне все равно. Я заставил ее плакать, Гвен. Из-за ничего. Только потому, что хотел показаться крутым парнем…

Подхожу к нему, кладу руки ему на плечи, целу́ю в макушку.

– Но вы оба справились с этим, верно?

Слушая все это, я чувствую себя ужасно. В этот момент он думает только о своей сестре и ее жизни. А я уже думаю о ее смерти и о том, что это случилось в моем доме. О том, что в этом был виноват мой муж. Эти двое мертвецов всегда стоят между нами.

Сэм делает глубокий вдох, выдыхает, затем переворачивает еще несколько страниц, молча читает. Я остаюсь рядом с ним, ибо знаю, что сейчас он не хочет быть один.

– Да, – отвечает наконец Сэм. – Мы справились с этим. Мы подружились. – Он останавливается на очередной странице. Она исписана округлым женственным почерком, фиолетовыми чернилами. Четкие, уверенные, полные радости строки. – Черт. Это… это последний раз, когда мы говорили. Она собиралась написать мне письмо. Но я так и не получил его. Гвен… он схватил ее всего четыре дня спустя после того, как она это написала.

У меня внезапно возникает предчувствие, и я хочу выхватить тетрадку у него из рук. Хочу остановить его здесь, на этом месте, как бы печально это ни было.

Но я этого не делаю, и он переворачивает страницу.

Те же самые фиолетовые чернила.

Совсем другой почерк.

Сэм от потрясения вздрагивает всем телом – словно кто-то ударил его шокером, – и я в тот же миг узнаю́ этот почерк.

С опозданием на секунду.

– Это он, – говорит Сэм. Я знаю это. Я только что поняла, что происходит, чьи это записи. Голос Сэма становится другим. Низким. Хриплым. Лишенным эмоций – но в нем слышатся отголоски надвигающейся волны, цунами ужаса и ярости, и я уже чувствую шок, охвативший его. И меня. – О господи… Он написал это. В ее дневнике.

– Не надо, – говорю я и пытаюсь выхватить у него тетрадь, как должна была сделать это минутой раньше. Он отворачивается и продолжает смотреть на страницу. – Сэм! Нельзя этого делать! Он хотел, чтобы ты сделал это!

Мэлвин любил такие игры. Любил запутывать людей в паутине эмоций. Я не знаю, как он это делает сейчас, но могу предположить: у него были сообщники, которые хранили то, что он им передал, – вместе с указаниями о том, что, кому и когда отправить.

Таким он и был: он измыслил способы причинять нам боль, контролировать нас даже из могилы.

Единственный способ выиграть в этой игре – уйти. Но я знаю: Сэм ничего не может поделать с собой. Ему нужно это. Он еще не оставил это в прошлом. Он считает, что должен знать.

Это как пытать себя самого.

– Уходи, – говорит он мне.

– Нет. Я хочу остаться с тобой.

– Я знаю. Но… я не могу прочесть это, пока ты здесь. Пожалуйста, уйди.

– Я прошу тебя не читать это, – говорю я ему. – Сэм… ты просто допустишь, чтобы он причинил тебе боль. И ты это понимаешь.

– Знаю, – отвечает он и поворачивается, чтобы взглянуть на меня. Я хочу забрать себе эту его боль. Но не могу. – Пожалуйста, уходи.

И я ухожу. Выхожу из кабинета и закрываю за собой дверь. Оставляю его терзаться в аду, который Мэлвин создал в этом дневнике. Потому что не могу последовать за ним.

Но я намереваюсь найти того мерзавца, который прислал это Сэму. Ричмонд в штате Вирджиния может показаться большим городом, где удобно прятаться, но не тогда, когда я берусь за дело всерьез. Я найду того, кому Мэлвин доверил пересылать свои ядовитые подарки.

И остановлю это.

Я делано-радостно улыбаюсь Коннору, и мы вместе заканчиваем готовить рис, заправляем салат сладким азиатским уксусом, расставляем на столе тарелки, достаем напитки. Я наливаю себе и Сэму вина, а Коннор, как обычно, пьет воду. Ланни не выходит из своей комнаты. Я подхожу, чтобы постучаться, и она появляется в кухне еще через несколько минут. Выглядит дочь почти так же, как обычно.

Почти.

В качестве напитка она выбирает воду и, когда мы садимся за стол, спрашивает:

– А где Сэм?

– Скоро придет, – отвечаю я ей. Надеюсь, что это правда. Раскладываю по тарелкам рис и курицу в густом соусе; пахнет она умопомрачительно, но у меня нет аппетита. Мой желудок стянут узлом. Наполняя тарелку Сэма, смотрю в сторону коридора. Мы ждем еще минуту или две. Дети с тоской взирают на свои порции, вертя в руках вилки. – Приступайте, я позову его.

Они принимаются за еду еще до того, как я поднимаюсь из-за стола и иду по коридору к закрытой двери кабинета.

Кладу пальцы на дверную ручку и медлю в течение нескольких долгих секунд, прежде чем повернуть ее и заглянуть внутрь.

Он сидит спиной ко мне. Дневник – закрытый – лежит на столе. Сэм произносит неестественно ровным голосом:

– Я буду через минуту, Гвен.

Нет смысла спрашивать, в порядке ли он. Я просто закрываю дверь и возвращаюсь к столу, а когда Коннор спрашивает меня, где Сэм, я слегка улыбаюсь и отвечаю, что он разговаривает по телефону. Дети обсуждают, куда бы они хотели отправиться на эти выходные. Коннор голосует за очередную поездку в городскую библиотеку, ему там нравится. Ланни хочет сходить в кино. Еще дети упоминают о домашних вечеринках тут и там поблизости от озера, но туда они явно не попадут. Я не хочу пугать их, разрушать ту хрупкую нормальность, которая только-только появилась в их жизни. Но я не знаю, что еще могу сделать, чтобы обеспечить им безопасность. Такое чувство, что мы стоим в маленьком теплом круге света, но со всех сторон наползает тьма, готовясь поглотить нас.

«Мы должны бежать. Убраться подальше отсюда. И быстро». Эти инстинкты годами служили мне добрую службу, но сейчас… сейчас их предупреждение звучит фальшиво. Мы можем убежать. Переехать. Снова сменить имена. Но надолго ли это изменит ситуацию? Люди все равно найдут нас. Они всегда нас находят. И снова вырвать детей из нормальной жизни, оторвать их от друзей – возможно, это неверный шаг…

Сэм выходит из кабинета и занимает свое место за столом. Я смотрю ему в глаза – и вижу тьму. Я не знаю, что написал Мэлвин, – лишь то, что это было направлено конкретно на Сэма. Я не знаю, действительно ли хочу знать содержимое этих записей и расскажет ли мне когда-нибудь об этом Сэм. Но тень уходит, и он улыбается детям, шутит насчет планов на выходные, съедает свою порцию ужина.

Я ем тоже, хотя у каждого кусочка вкус пепла и слёз.

Мы все стараемся изо всех сил.

И я понимаю – как будто стою снаружи этого круга света и смотрю внутрь, – что долго этот круг не выдержит.

6. Сэм

Они всегда будут стоять между нами двоими. Призраки. Я не хочу признавать это, но сейчас мне кажется, что внутри у меня сплошная кровоточащая рана, и я зол. Мэлвин дотягивается из своей могилы, чтобы снова проволочь меня по гвоздям. А еще вокруг, точно гиена, кружит Миранда. Я знаю, что она идет за нами.

За Гвен.

Вздрагиваю, подумав о Мэлвине и о том, что прочитал в дневнике Кэлли. Думать о Миранде тоже неприятно, но, по крайней мере, не настолько опасно. Я не был любовником Миранды. В некотором смысле это хуже. Она – бездонный колодец ядовитой ненависти, но ненависть эмоционально привлекательна, и это чувство явило на свет худшие стороны нас обоих – когда мы были заодно.

Я ни за что не хотел бы, чтобы Гвен узнала подробности того, что я сделал – особенно в отношении нее – в тот период своей жизни. Она и так знает достаточно, незачем ставить ее перед холодными фактами.

Мы заканчиваем ужинать, моем посуду, притворяясь, будто всё в порядке, – ради детей. Потом они усаживаются на диван и включают какой-то фильм, а мы оба выходим на крыльцо.

Гвен поворачивается и обнимает меня.

– Утром я начну отслеживать адрес отправителя, – говорит она мне. – Через несколько часов получу ответ. Может быть, даже имя.

Я ничего не отвечаю. Обрушивать свой гнев на какого-то случайного типа, которого Мэлвин нанял для отправки почты, кажется мне… бесполезным. Но я знаю, что нам нужно найти этого человека – или этих людей – и не допустить, чтобы то, что еще ждет своей очереди, добралось до нас. Как только у нас будет имя и адрес, мы сможем привлечь к делу ФБР. Но выглядит это как бессмысленный крестовый поход. Мэлвин уже выиграл.

Я чувствую непреходящий страх и тревогу Гвен. Зарываюсь носом в ее волосы и вдыхаю их запах. Он что-то остужает у меня внутри и одновременно согревает меня. Поддерживает меня. Это слегка меня пугает – такая реакция. Я знал множество сильных и умных женщин, но Гвен – уникальная смесь необходимости и независимости. За тех, кого любит, она может и будет сражаться, словно тигрица. Это у нас общее – фундаментальная вера.

Мы стоим на крыльце, обнявшись, и некоторое время довольствуемся молчанием. Наконец я говорю:

– Знаю, что ты собираешься спросить, но… я не хочу говорить об этом. Только не о дневнике.

– Хорошо, – отвечает Гвен. И я знаю, что она меня понимает. – Но с тобой всё в порядке?

Я отстраняюсь и смотрю на нее. Беру ее лицо в ладони и нежно целую.

– Далеко не всё в порядке. Но именно поэтому мне нужно время.

Гвен кивает и наклоняется вперед, чтобы прислониться лбом к моему лбу.

– Мне жаль, что я не могу убить его снова, – говорит она. – Хотя иногда я жалею… я жалею о том, что вообще убила его. Есть ли в этом какой-то смысл?

– Совершенно точно есть.

Убить кого-то – это совсем не так, как в кино, от этого не отделаешься парой колких шуток и выпивкой. Это въедается в тебя, даже если человек, которого ты убил, несомненно, должен был умереть. И неудивительно, что ее отношение к Мэлвину, на каком-то очень глубоком уровне, все еще остается запутанным.

Как и мое отношение к Миранде.

Господи, я чувствую, как призраки подступают всё ближе, готовые разорвать нас на части…

Гвен высвобождается и берет меня за руку. Подводит к двум креслам, стоящим на крыльце, и мы садимся. Там стоит закупоренная бутылка вина, наполовину полная, и два стакана; я наливаю нам вина. Гвен вздыхает и делает глоток, не отрывая глаз от темного озера, которое переливается, словно черный шелк, при лунном свете.

Освещение на крыльце по-прежнему выключено. По молчаливому соглашению мы оставили его так.

– Я думаю о той женщине, которая мне звонила. Марлин из Вулфхантера. – Гвен отпивает еще вина. – Не следует ли мне поехать туда и поговорить с ней…

– Нет.

– Сэм…

– Нет. Не сейчас. Это слишком опасно, и она не сказала, зачем ей это нужно, верно? Мне не по себе от мысли, что ты уедешь из города, далеко от всех, кого ты знаешь. Ты… – Я едва не говорю: «Ты должна защищать детей», – но останавливаюсь на полуфразе, осознав, что подсознательно сделаю шаг назад, сказав это. Как будто эти дети уже не стали моими, как будто я не чувствую необходимости любить и защищать их. «Ты мерзавец», – говорю я себе. Я не позволю Мэлвину вбить между нами этот клин. И Миранде тоже. И своему внутреннему, глубоко похороненному гневу. Надо пытаться как-то выкрутиться. – Ты слишком многое ставишь на кон. Если б она сказала конкретнее, в чем ее проблема, ты могла бы попытаться отправить кого-нибудь ей на помощь. Но если ей нужно не это… ты должна в первую очередь думать о себе.

Гвен делает длинный глоток и наконец снова переводит взгляд на меня. Мне не нравится этот взгляд. Он темный и спокойный, как это озеро.

– Это что-то новенькое. Сегодня ты более параноидален, чем я.

– Да. – Я допиваю вино в два долгих глотка, почти не ощущая вкуса, и наливаю себе еще. – Некоторые мерзавцы и из могилы способны сотворить с тобой такое. – И Миранда. Господи, мне нужно сказать ей о Миранде. Очень нужно. – А ты все еще не сделана из пуленепробиваемой брони.

– Однако чертовски успешно сопротивляюсь пулям.

– Если ты намерена совершить такую глупость, я не смогу отпустить тебя одну.

– Потому что, если отпустишь, будешь чувствовать себя недостаточно мужественным?

Я пытаюсь свести все к шутке:

– Женщина, я много месяцев провел, забивая гвозди и возводя крепкие стены. Я достаточно доказал свою мужественность. – Она смеется, чего я и добивался. Это нарушает ее сосредоточенность. Я снова добавляю в тон серьезности: – Может быть, нам следует подумать о том, чтобы уехать отсюда на некоторое время. Просто… куда-нибудь. Если мы исчезнем, Миранда со своим цирком откочует отсюда.

– А что насчет…

– Работы? – Я пожимаю плечами. – Строительство – это однодневный бизнес. Я могу уволиться в любой момент.

– Но это не значит, что потом они наймут тебя обратно.

– Да ну? Я – один из лучших, кто у них есть. Они обязательно примут меня обратно. – Откидываюсь на спинку кресла и некоторое время пью вино, а потом говорю: – Хотя я думаю о том, чтобы всё-таки поменять работу.

– На что?

– Не знаю. – Это почти ложь. Почти. Мне нужно сказать ей правду. Сказать о предложенной работе, о непреходящей тоске, которую я чувствую, когда думаю о полетах. Стиллхауз-Лейк великолепен, потому что здесь живет она, потому что я люблю ее и люблю этих детей.

Но в то же время здесь я чувствую себя так, словно моя жизнь поставлена на паузу.

В глубине себя я ощущаю отсутствие целостности и беспокойство. Из-за документального фильма Миранды, из-за удара, который Мэлвин нанес по моему рассудку, – всё это подняло со дна уродливые тени, играющие дурные шутки с моей психикой. И Гвен отстраняется, защищаясь; я чувствую, как это происходит. Она уже воздвигает между нами щиты. Проще всего ответить: «Может быть, следует дать всему этому некоторое время отстояться», – а потом я уеду и найду свой путь.

Но это не то, чего я хочу. Я люблю эту женщину. Я хочу быть здесь. Я хочу быть частью ее семьи, а не отдельным заменимым кусочком, который приходит и уходит, когда пожелает.

– Кажется, я собираюсь попросить тебя выйти за меня замуж, – говорю я. Эти слова приходят ко мне ниоткуда, и я даже не знаю, почему я говорю их. Мгновенный импульс паники вызывает у меня желание взять эти слова обратно, превратить их в шутку, но я не делаю этого, потому что имел в виду именно то, что сказал. Я хочу этого.

Гвен поворачивает голову и смотрит на меня.

– В каком смысле – кажется? – спрашивает она.

– Ну вот я это делаю. Прошу.

– Вот так просто, да?

– Мы не юные романтики, которым нужно предложение, сделанное на обрыве на фоне заката с преклонением колен, верно?

Я осмеливаюсь посмотреть на нее. Рот ее наполовину прикрыт краем стакана. Но она улыбается. Она смотрит на меня, наши взгляды встречаются и задерживаются. Гвен делает вдох и медленно выдыхает. Я чувствую прилив жара и чертовски рад этому, потому что он сжигает все мои сомнения, весь грязный осадок от написанного Мэлвином Ройялом, всю тоску, скорбь и страх, которые снова привнесла в мою жизнь Миранда.

– Почему? – спрашивает Гвен. – Почему ты просишь об этом сейчас?

Боже, она умна. И бьет без пощады.

– Потому что не хочу тебя терять, – отвечаю я, и это самые искренние слова, какие я произносил в жизни. – Ни из-за пули, ни из-за какого-нибудь озлобленного фанатика, ни из-за того, что мы просто… разойдемся по разным дорогам. Я хочу быть в твоей жизни и хочу, чтобы ты была в моей. Я хочу, чтобы мы были вместе так долго, как позволит Бог. – Делаю паузу. – Ну как?

Лицо ее раскраснелось, глаза сияют.

– Чертовски хорошо, – говорит она и в два глотка осушает свой стакан. Потом встает с пустым стаканом в руке и оборачивается, чтобы взглянуть на меня. – Пойдем в постель.

Я секунду колеблюсь, потом приканчиваю свое вино и встаю лицом к лицу с ней. Беру ее за руку.

Мы вместе идем на кухню, ставим стаканы в мойку, и Гвен поворачивается, чтобы сказать детям:

– Мы идем спать, ладно?

Они даже не смотрят на нас. Просто кивают, глубоко увлеченные историей, которая разворачивается на экране. Я вслед за Гвен иду по коридору в спальню и, прежде чем мы закрываем дверь, целую ее. Она стоит, прислонившись спиной к стене, и мы растворяемся в этом поцелуе, друг в друге, – и, слава богу, мой разум успокаивается, и ужасы на некоторое время прекращаются.

Гвен отстраняется, чтобы глотнуть воздуха.

– Запри дверь, – говорит она. Голос ее дрожит.

Я закрываю дверь и запираю на замок, а когда оборачиваюсь, то Гвен уже стягивает свою рубашку; секунду спустя моя рубашка тоже оказывается на полу. Я осознаю́, что за долгий день весь пропах по́том и не принял душ, и на секунду меня охватывает нерешительность.

– Мне нужно помыться, – говорю я.

Ее улыбка сияет ярко, как рассвет.

– Мне нравится твой запах, – отвечает она. – И мы не юные романтики, забыл?

Черт, это проникает невероятно глубоко и пробуждает нечто дикое.

Секс – неисчерпаемый, до потери дыхания, но при этом беззвучный. Может быть, это ее материнская привычка, а может быть, она просто не может дать себе полную волю, даже в такие моменты. Он длится, усиливаясь до жгучей интенсивности, пока мы наконец не падаем рядом, дрожащие и взмокшие. Это потрясающе – тот огонь, который мы зажигаем друг в друге. Драгоценный, тайный и совершенно правильный.

Мы все еще прижимаемся друг к другу, когда она шепчет что-то мне на ухо.

Я не готов к такому ответу, особенно учитывая момент.

Не готов совершенно.

Потому что Гвен отвечает: нет, она не выйдет за меня замуж. Пока что нет.

Мы спим рядом, но не вплотную друг к другу, и нас разделяет не только это крошечное расстояние. Я просыпаюсь рано и принимаю душ. Прокручиваю в голове весь прошлый вечер, от прочтения слов ее бывшего мужа до того момента, когда Гвен сначала растопила, а потом разбила мое сердце, – и не знаю, как осмыслить все это, вместе и по отдельности. Я действительно не знаю. Мы вышли за пределы всех карт.

И здесь водятся чудовища, будь они прокляты.

7. Гвен

Следующий день все-таки наступает, каким бы маловероятным это ни казалось. Когда я просыпаюсь, Сэма уже нет в постели.

Я ненавижу себя, потому что помню ту самую минуту – нет, секунду, – когда разбила его сердце. Я чувствую себя ужасной сукой, хотя точно знала, что я делаю и почему.

Сэм ничего не делает без причины… но иногда он не осознаёт этого по-настоящему. В отличие от меня. Это предложение было импульсивным, поспешным шагом, сделанным отчасти потому, что он хотел этого… а отчасти потому, что это давало возможность отвлечься от чего-то, о чем он не хотел думать. От Мэлвина. Я почувствовала это тогда. Я чувствую это сейчас. Я не могу позволить ему ввязаться во что-то настолько важное и сложное, как брак, если мы оба не скажем себе честно, почему мы это делаем.

И да, если быть честной с самой собой… я могу быть не готова. Мне потребовались месяцы на то, чтобы в достаточной степени расслабиться и признать: я люблю Сэма. А потом еще несколько месяцев, прежде чем осмелилась уступить нашей физической потребности друг в друге. Перспектива близости ужасала меня. И в какой-то степени ужасает до сих пор. Но это тот глубинный ущерб, который причинил мне Мэлвин, и я работаю над тем, чтобы это исправить. Однако Сэму не нужно быть моей терапией, моим защитником, моим спасителем.

Я должна сама быть для себя всем этим, иначе из нашего брака ничего не получится.

Когда я выхожу на кухню, Сэм варит кофе. Я встревоженно смотрю на него, выискивая признаки злости, обиды, разочарования… но не вижу ничего. Он слишком сдержан и слишком хорошо умеет скрывать свои подлинные чувства. «Боже, я это сделала. Я сказала ему “нет”…»

– Доброе утро, – говорит Сэм. Никаких признаков горечи. Он наливает мне чашку кофе. Он уже принял душ и оделся в плотные джинсы и футболку, на которой проступают пятнышки от воды; на ногах у него рабочие ботинки. – Сегодня я занимаюсь кровельными работами. Должен вернуться к ужину. А ты?

Этот разговор почти мучительно поверхностен. Я беру чашку и отпиваю кофе.

– Дел не особо много, – отвечаю. – Может быть, попозже схожу в тир, поупражняюсь в стрельбе. Ведь, учитывая обстоятельства, такая практика не помешает, верно?

– Совершенно верно, – говорит Сэм. – Ты собираешься проследить этот адрес в Вирджинии, да?

– Да.

Он наклоняется, чтобы легонько поцеловать меня, и, прежде чем он отстраняется, я почти прижимаюсь губами к его уху. Не то чтобы кто-то подслушивал, мне просто нужно сказать это шепотом.

– Прости, – говорю я ему. – Пожалуйста, приходи домой снова.

Потому что я действительно боюсь, что если он выйдет за дверь, то уйдет совсем.

Сэм медленно выпрямляется, наши глаза встречаются. За этот момент мы многое успеваем сказать друг другу без слов. А вслух он произносит:

– Увидимся вечером.

Наверное, других уверений здесь не требуется. На этот раз мы целуемся уже не так отстраненно. И я уже не настолько боюсь отпускать его.

Следующие два часа провожу за вычислением того, как Мэлвин ухитрился нанести нам новый удар. Первый шаг прост: адрес на конверте, в котором Сэму пришел дневник его сестры, прослеживается до компании «Пэк’н’Шип» в северной части Ричмонда. Я звоню. Ответа нет. Пробиваю данные их склада и нахожу другой телефон, не тот, что указан на сайте. На этот раз кто-то снимает трубку.

– «Пэк’н’Шип», чем могу быть вам полезен? – Во второй части фразы явственно звучит готовность к тупым вопросам и усталость от всего на свете.

– Здравствуйте, я хочу возобновить договор на абонентский ящик семь – девяносто один, – говорю я. Если спрошу, кто его арендует сейчас, то не получу ответа. – Возможно, мне понадобится к тому же ввести новые данные кредитной карты.

– Да, хорошо, – говорит он. – Подождите. – Щелкают клавиши. – Похоже, возобновление договора не потребуется до конца этого года.

– Если вы не против, я хотела бы сделать это сейчас. Я могу забыть. И я переехала, так что…

– Конечно. Тот же самый номер карты?

– Ах да, я вышла замуж и не уверена, ввела ли новые данные карты, – говорю. – Какое имя владельца карты у вас указано?

Иногда люди настораживаются, услышав такое, но по скуке и отвращению к работе, прозвучавшим в его голосе, я делаю вывод, что он не особо сообразительный человек. И мой расчет оправдывается, потому что он говорит:

– Э-э… Дэн О’Райли.

Это имя мне незнакомо.

– Да-да, это карточка моего мужа, так что все должно быть в порядке, – отвечаю я, стараясь, чтобы это прозвучало небрежно и немного устало. – Так сложно удержать в голове все эти изменения, понимаете? Э-э… а наш новый адрес у вас есть? Мы переезжали на другую квартиру.

– Альфальфа-лейн, двадцать два, сто, – зачитывает он.

– Да, всё правильно. Спасибо вам огромное. Значит, если номер карты правильный, вы просто можете списывать с нее абонентскую плату.

– Угу. Мне нужно внести вас в учетную запись, миссис О’Райли. Ваше имя?

– Фрэнсис, – отвечаю я. – Если коротко – Фрэн.

– Телефон?

– Такой же, как у него, – говорю я, радуясь тому, что могу слегка усложнить жизнь мистеру О’Райли. – Спасибо, вы мне очень помогли.

– Нет проблем, – отвечает он и завершает звонок.

Снова возвращаюсь в Интернет и ищу данные по Дэну О’Райли – в сочетании с адресом.

Он официально обвинялся в сексуальных преступлениях. Мне становится жалко его вымышленную жену Фрэнсис. Заплатив установленную сумму за доступ к судебным записям, я вижу, что этот Дэн любит насилие и предпочитает достаточно юных девушек, чтобы они не смогли дать ему отпор. Это отвратительно. Я нахожу ссылку: его брат, Фарелл, в настоящее время сидит в той же тюрьме, где находился Мэлвин. Ему вынесен смертный приговор за похищение и убийство.

Иногда хищники вырастают в одной и той же семье.

Я предполагаю, что кто-нибудь из подельников Дэна – если не сам Дэн – обнаружится в списке тех, кто посещал Фарелла. Мэлвин, должно быть, обзавелся кучей омерзительных приятелей, пока ждал своей очереди на казнь. Вероятно, он каким-то образом платил Фареллу, который тайком передавал всякое-разное из тюрьмы своему брату.

Но потом я делаю паузу. Это было бы слишком легко. Мне понадобилось всего два часа, чтобы проследить эту схему до ящика Дэна. И зачем Дэну вообще размещать на конверте свой адрес?

Два ответа. Первый: он этого не делал. Это сделал кто-то другой, намереваясь навести меня на ложный след.

И второй: он сделал это, считая, что полностью замаскировался, арендовав абонентский ящик; обычно преступники такого рода не бывают гениями конспирации. Дэн – презренная тварь, а его младший брат находился в том же блоке для смертников, что и мой бывший муж… это убедительно. Но, возможно, это было задумано так, чтобы выглядеть убедительным. Может быть, кто-то желает свалить вину на Дэна О’Райли. Мне нужно копнуть глубже, но сама я этого сделать не могу.

Звоню Кец. Передаю ей все сведения и рассказываю о своих подозрениях на этот счет. Мне кажется, что Мэлвин потрудился бы тщательнее скрыть все следы.

Конечно, она спрашивает, что было в конверте. Я колеблюсь, потому что не могу передать дневник полиции. В этот момент поднимаю взгляд и вижу, что в дверях кабинета стоит моя дочь. Вид у нее… странный. Она смотрит на меня, переступая с ноги на ногу. Я улыбаюсь ей, но она не улыбается в ответ.

– Заходи, милая, – говорю я ей. Ланни заходит, но делает лишь один шаг, словно сомневаясь. Это странно. Я гадаю, не случился ли в ее отношениях с Далией еще один кризис. – Я говорю с Кецией, подожди минутку, хорошо?

Ланни кивает.

– Гвен? – Кец напоминает мне, что все еще ждет. – Что было в конверте?

Я лгу. Мне приходится. Я не могу просить Сэма, чтобы он отдал последний кусочек жизни своей сестры; этот кусочек упакуют в пакет для улик, и, возможно, так он там и останется. Мэлвин мертв и уже не может заплатить за ту боль, которую причинил нам.

– Это было письмо, – говорю я. Знаю, что это глупо, потому что я уже передала следствию все письма, полученные от Мэлвина. За исключением того, что пришло сразу после моего возвращения из Киллмэн-Крик; это письмо покоится на дне озера.

– Мам, – произносит Ланни. Я бросаю на нее короткий взгляд. Глаза ее широко распахнуты.

– Мне понадобится это письмо, – говорит Кеция.

Ланни втягивает воздух и достает что-то из кармана своей толстовки.

Это конверт. Вскрытый конверт. И когда я протягиваю за ним руку и переворачиваю его, то едва не роняю. Это письмо от Мэлвина. Адресованное мне.

– Откуда ты узнала? Извини, – шепчет она. – Я… я думала…

Я инстинктивно отключаю передачу звука на телефоне. Хочу сказать Ланни, что всё в порядке. Но всё совершенно не в порядке. Я чувствую прилив абсолютного отчаяния, абсолютного ужаса.

– Где ты… где ты это взяла? – Мой голос дрожит почти так же, как у нее.

– Это было в почте. Не злись.

– Я не злюсь. Я просто… Когда оно пришло?

– Вчера, – отвечает Ланни. – Я знала, что ты не разрешишь мне… – Голос ее угасает, как и свет в ее глазах, и я знаю почему. Я чувствую то же самое, что и она. И я сделала бы всё что угодно, лишь бы она никогда такого не испытала. – Я просто думала… – Она вытирает глаза. – О боже, мама… он такое говорит…

Я обнимаю ее так, словно могу защитить от всего, спрятать в своих объятиях и забрать боль от каждого пореза, от каждого злого слова. Но я не могу этого сделать – и знаю это. Я целую ее в лоб и шепчу:

– Мне очень жаль, девочка моя.

Потом возвращаюсь к телефону, снова включаю микрофон и говорю:

– Извини за молчание, Кец. Да, это письмо у меня. – Я смотрю на Ланни и продолжаю: – Приезжай и забирай его.

И вешаю трубку.

Кладу письмо и конверт, полученный Сэмом, на свой рабочий стол. Ланни подходит и садится рядом с моим креслом, кладет голову мне на плечо и тихо плачет. Я глажу ее по волосам. Мы молчим.

Через полчаса я говорю:

– Вставай. – Поднимаю ее на ноги. – Мы идем на пробежку.

Она всхлипывает и смотрит на меня покрасневшими глазами, не в силах поверить в то, что я сказала.

– Нам нужно бегать, – говорю я ей. – Тебе нужно бегать. Иди готовься.

Дочь наконец кивает, с размаху снова обнимает меня и целует в щеку.

– Я люблю тебя, – говорит она и скрывается за дверью.

Я сижу в кресле, глядя ей вслед.

Потом смотрю на письмо, лежащее на моем столе – письмо, которое причинило такую боль моей дочери, – и мне требуются все мои силы, чтобы не закричать, не разорвать его на части и не бросить в озеро. Утопить это письмо, утопить того, кто его написал, заставить этот голос замолчать навеки…

Я не делаю этого. Встаю и выхожу из кабинета. Иду переодеваться.

И мы бежим.

* * *

Кеция заезжает к нам час спустя, чтобы забрать письмо. С ней Хавьер; у него сегодня выходной. Он приветствует детей, стукаясь с ними кулаками, потом спрашивает про Сэма. Я объясняю, что тот на работе, и Хавьер кивает.

– Да, – говорит он. – Можно переброситься с тобой парой слов? – Он оглядывается на детей. – Наедине.

Мы идем к озеру. Кец остается с детьми. Хавьер пинком отправляет прочь пару камешков, потом говорит:

– Не уверен, что должен рассказывать тебе это, но сегодня утром приезжал какой-то тип, чтобы купить патроны «Ремингтон Магнум» на 7 миллиметров.

– И что это значит? – Название мне ничего не говорит.

– Патроны для снайперской винтовки, – поясняет он. – Ему нужны были патроны для снайперской винтовки, но у меня их не было. Я сказал ему, что нужно было заказывать заранее.

– Ты его знаешь?

– Спад Бельден, дядюшка Джесса. Он служил в армии во время первой войны в Ираке.

– И зачем ему?

– А как ты думаешь?

Плохие новости.

– Они могут убить нас из-за пьяной драки?

– Это Бельдены, – говорит Хавьер, как будто это отвечает на вопрос. – Хотя есть шанс, что он покупает патроны просто для практики. Он любит сохранять твердость руки.

На улице жарко, и я продолжаю потеть.

– И все же странное время он для этого выбрал. Учитывая, что мы ищем снайпера.

– Да, – соглашается Хавьер. – Поэтому я и завел об этом речь. – Он перекатывается с пятки на носок, взад-вперед, руки скрещены на груди. – Федералы обшарили их нору три месяца назад, но ничего не нашли. Они думали, что Бельдены варят мет, но они этого не делали. По крайней мере не здесь. Но… штука в том, что если б Спад хотел причинить тебе вред, вряд ли он стал бы покупать патроны у меня. Он знает, что мы друзья. Он знает, что я предупрежу тебя об этом. – Проводит ладонью по своей голове; волосы его коротко острижены, и эта строгая военная прическа придает ему вид бойца, готового к сражению. – Но, черт побери, может быть, он намеревался сделать именно это. Хотел просто пощекотать тебе нервы. Не знаю.

– Это не может быть только из-за того, что Сэм вышиб тому парню парочку зубов.

– Ну, – отвечает Хавьер, – бывало, что и из-за меньшего здесь вспыхивали целые войны. Никогда нельзя сказать заранее, что люди воспримут как личное оскорбление. Особенно такие люди, как Бельдены, – они живут ради своей гордости. И умирают тоже. Сэм для них чужак, приезжий из большого города. Так же, как и ты.

– И это не относится к моему бывшему мужу?

– Сомневаюсь. Ты и дети… для них это просто побочный фактор. Мелочи. Настоящая забава для них – охотиться на мужчин.

Это ужасно иронично. До сих пор мне грозила опасность из-за того, что совершил Мэлвин. И теперь я снова вынуждена защищаться от посторонних людей – из-за того, к чему не имею никакого отношения. Есть в этом некий мрачный, тошнотворный юмор.

– Как это остановить? – спрашиваю Хавьера. На самом деле я не жду ответа.

Он качает головой:

– Не думаю, что ты сможешь. Может быть, сейчас самое время подумать о том, чтобы на некоторое время уехать из города. Помимо Бельденов, есть еще эти съемки документального фильма, о которых все говорят…

– Все говорят об этом?

– Сейчас это самая жареная сплетня в Нортоне. Из-за нее со дна всплыла куча старого дерьма – все эти слухи о том, что ты якобы виновна в убийстве. Некоторые ухватятся за любой случай, лишь бы выставить тебя в черном свете.

Круто. Полагаю, я должна была предвидеть это.

– И как мне с этим бороться?

– Ты же не борешься с морем. Просто уходишь и ждешь окончания прилива. – Он беспокоится. И это заставляет волноваться уже меня. – Будь осторожна. Я сделаю всё возможное, чтобы хоть немного разрядить обстановку.

Мы не стукаемся кулаками – обнимаемся. Мне нравится Хави; я доверяю ему так же, как Кеции. Он с самого начала прикрывал мне спину, с того дня, когда я появилась в его тире, и я знаю, что Хавьер действительно сделает все возможное.

Но когда они уезжают, я чувствую себя беззащитной и беспомощной. И это меня злит.

Весь день мы сидим дома. Я высматриваю в окна белый фургон съемочной бригады, но их нет поблизости. По крайней мере, там, где я могу их увидеть. У меня мурашки бегут по коже при мысли о том, что эти люди могут сейчас прятаться в лесу, снимая меня, снимая мой дом. Некоторое время пытаюсь сосредоточиться на книге, которую читаю, но постоянно поднимаю голову и окидываю взглядом периметр – как будто я на боевом посту, а не на собственном крыльце. Высматриваю, не блеснет ли между деревьями объектив камеры.

Или линза снайперского прицела…

День кажется совершенно нормальным, но под этой нормальностью таится нечто, что я не хочу рассматривать слишком пристально.

Зову детей и предлагаю поехать в город и заказать в кафе торт и мороженое. Они, похоже, рады этому, хотя Ланни волнуется из-за калорий. Она только что сожгла на тренировке не менее тысячи, и я уверяю ее, что с этим всё будет в порядке.

Когда мы въезжаем в Нортон, всё по-прежнему кажется нормальным. Вот старик едет на тракторе по Мейн-стрит, разбрызгивая по сторонам тучи грязи, но такое случается минимум раз в неделю. Я медленно еду за ним, пока не сворачиваю на стоянку. Обычно мы начинаем с кафе-мороженого и заканчиваем кондитерской, но когда я паркую машину, замечаю чистенький белый фургон, въезжающий следом. На нем нет никакого логотипа, а судя по наклейке на бампере, он взят в аренду. В фургоне сидят два человека, и когда я выключаю двигатель, вижу, как они выходят из машины и идут к задней дверце.

Не знаю, чего я от них ожидала, но когда вижу, как высокий афроамериканец достает ручную видеокамеру, а женщина подключает микрофон, я понимаю, что именно происходит.

Это киношники.

Они нас нашли.

– Мам, – говорит Ланни, приоткрывая дверь со своей стороны. – Что-то не так?

– Закрой дверцу, – говорю я ей. Мой тон заставляет Коннора тоже отпрянуть ближе к середине сиденья. – Давайте просто подождем минуту.

– Что случилось? – Сын начинает оглядываться назад.

Оператор подносит к глазу видоискатель камеры и тщательно снимает заднюю часть моего внедорожника, в том числе и номерной знак.

– Уже становится жарко, – говорит Ланни. – Может быть, просто пойдем в кафе и закажем мороженое?

– Нет, – отвечаю я. – Извините, но я думаю, что нам лучше поехать домой.

– Почему?

С их мест не виден фургон. Если б мы с Ланни были одни, я могла бы сказать ей о том, что происходит. Когда речь идет о предосторожностях, которые иногда необходимо предпринимать в городе, моя дочь понимает многие вещи лучше, чем мой сын. Но я не хочу подпитывать тревоги Коннора. Он и так был достаточно скрытным, а ужасный опыт общения с отцом всего несколько месяцев назад заставил его еще глубже уйти в себя. Я скучаю по тем дням, когда он приятельствовал с мальчишками своего возраста, интересовался играми, фильмами и соревнованиями по «Данджеонз‘н’Дрэгонз» [9]. Мне кажется, внутренне он все еще питает к этому интерес, однако боится проявлять его.

Еще одна причина ненавидеть моего бывшего мужа. Чтоб тебя жарили черти в аду, Мэлвин. И желательно – медленно вращая вертел.

– Я скажу вам, когда мы будем дома, – обещаю. Потом включаю двигатель и сдаю назад. К несчастью, для того чтобы выехать со стоянки, мне приходится миновать фургон, а это значит, что оператор сможет четко разглядеть нас. Я питаю слабую надежду на то, что дети этого не увидят, – но, конечно же, Ланни замечает сразу.

Она указывает пальцем прямо на них:

– Какого черта они делают?

– Снимают нас, – отвечаю я. – Пожалуйста, опусти руку.

Ланни не слушается меня. Вместо этого поворачивает кисть и привычно-гордым жестом показывает им средний палец.

– Надеюсь, они это засняли, – говорит она. – Козлы недоенные. Зачем они это делают?

Я не хочу рассказывать детям этого, но лучше подготовить их.

– Помните ту женщину на «Шоу Хауи Хэмлина»?

– Миранда Тайдуэлл, – уточняет Коннор. – Она богатая. – Мы обе смотрим на него, и он пожимает плечами. – Я пробил ее по поиску, раз уж она собралась снимать документальный фильм про нашего отца. Зачем она это делает?

– К сожалению, люди хотят слышать о нем. И о нас. Поэтому нам нужно быть осторожными.

– Да, – говорит Ланни, – и ты сам бы это понял, если б вынул нос из своих книжек.

Они снова ссорятся. Я хотела бы, чтобы они этого не делали, но понимаю, что такое стандартные отношения детей в семье, особенно в таком возрасте. Ланни не задирала Коннора примерно два месяца после того, как я вернулась из Киллмэн-Крик и рассказала им тяжелые новости о том, что их отец мертв и что именно мне пришлось убить его. Однако мир не продлился долго. По сути, теперь их конфронтация стала еще более острой. Мы говорили об этом, но мне кажется, Ланни так и не смирилась с мыслью о том, что во время всех тех событий ее брат общался с отцом, пусть даже по телефону. Мэлвин, будь он проклят, убедил нашего сына поверить ему, и Ланни просто не может это осмыслить. Эта рана стоит между ними, и я могу лишь надеяться, что со временем она зарастет. Но пока еще этого не произошло.

Мы уже у выезда с парковки, но, к несчастью, в обоих направлениях едет плотный поток машин, и я никак не могу выехать. Оператор идет в нашу сторону, продолжая снимать. Я уверена, что он сосредоточил кадр прямо на наших лицах. Ненавижу… Это ощущается, как вторжение в нашу частную жизнь, хотя юридически в этом нет ничего противозаконного. Или есть? Я не знаю, что гласят законы этого штата относительно съемки частных лиц без их разрешения. Возможно, следует проверить.

Я смотрю на машины и хочу, чтобы они побыстрее проехали, однако в нашу сторону на мучительно малой скорости тащится очередной трактор. Темный глаз камеры на краю моего поля зрения словно становится глубже, точно устье колодца, в который я падаю. Моргаю и вижу камеру в студии Хауи Хэмлина. И ощущаю леденящее чувство беспомощности.

Моргаю снова – и вижу грязный, гниющий особняк в Луизиане. Комнату, забрызганную кровью. Цепи.

И камера снимает, снимает, снимает. Совсем как та камера, которую Мэлвин приволок, чтобы заснять мое убийство для зрителей, готовых платить за это зрелище.

Слышу какой-то нарастающий крик.

– Мама! – Испуганный голос Ланни заставляет меня нажать на тормоза, и я понимаю, что едва не врезалась в одну из приближающихся машин, а крик этот был сигналом проезжающего грузовика. Ланни отбрасывает с лица пряди черных волос и встревоженно смотрит на меня. – С тобой всё в порядке?

– Всё хорошо, – машинально отвечаю я ей, потому что так говорю всегда – и ей, и себе. Но не нужно быть дипломированным психологом, чтобы понять, что со мной не всё в порядке. Видения прошлого. Холодный пот. Кошмары. А теперь – видеосъемки, воскрешающие все это. Мне нужно поговорить с доктором Маркс.

Я делаю пару глубоких вдохов и резко выворачиваю руль, вклиниваясь в просвет в потоке машин. Уголком глаза замечаю, как оператор поворачивает камеру, чтобы проследить, в какую сторону мы едем.

Я не чувствую себя по-настоящему в безопасности, пока мы не переваливаем холм и не сворачиваем на шоссе, направляясь прочь из Нортона.

Ланни некоторое время молча ерзает на сиденье, ожидая более полного объяснения, которое я не хочу давать. Наконец она надевает наушники и принимается смотреть в окно. Коннор утыкается в книгу, полностью отключившись от этого мира.

Я радуюсь тишине до тех пор, пока Ланни все же не сдвигает наушники и не спрашивает:

– Ты ведь не собираешься снова выходить замуж, да?

Этот вопрос застает меня врасплох.

– Честно? – переспрашиваю я. – Сомневаюсь.

– Даже за Сэма?

– Даже за Сэма.

– А почему? Вы что, решили расстаться?

Это я обсуждать не хочу. Оглядываюсь. Коннор, похоже, не слушает.

– Мы не расстаемся, – отвечаю я дочери. – Ничего не изменилось. Просто… я довольна тем, что есть, вот и всё. Не думаю, что есть какая-то причина менять что-то, правильно?

– Если вы не собираетесь расставаться, то пусть будет как есть. – Она пожимает плечами, как будто ей все равно.

Но я знаю, что это не так. Ей очень нравится Сэм, и в первую очередь ей нравится то, как к нему относится Коннор. Он плохо доверяет людям, но, когда мой сын рядом с Сэмом, он воспринимается как… нормальный ребенок. Ребенок, которого любит человек, рядом с которым он чувствует себя в безопасности. Это нечто особенное и совершенно необходимое.

Поэтому я говорю:

– Сэм – человек самостоятельный, Ланни, и он всегда решает сам за себя. Но я сомневаюсь, что в ближайшее время Сэм нас покинет. Если увижу признаки чего-то подобного, я скажу тебе.

Ланни просто снова пожимает плечами, словно это не имеет для нее значения, и опять надвигает наушники на уши.

Мы уже почти дома, когда мне звонит Сэм. Он уже добрался домой.

– Всё в порядке? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает он, но в голосе его звучит непонятная резкость. – Ты едешь домой?

– Да. Я уже недалеко. А что?

– А то, что к нашей двери прилеплена записка. Киношники были здесь и искали тебя. И к тому же у нас кончилось орегано.

– Записка? Киношники? – переспрашиваю я. По крайней мере, «орегано» я не повторяю. – Боже, они совсем обнаглели… Я только что видела их в городе.

Он несколько секунд молчит.

– Наверное, нам нужно поговорить об этом.

– Наверное.

Мне не хочется ни этого разговора, ни любого другого, который может состояться между нами.

* * *

В течение всего вечера я чувствую, как это стоит между нами, словно каменная стена, и хочу протянуть за эту стену руку, почувствовать, как он тянется навстречу… но не знаю, следует ли это делать. И даже возможно ли это теперь.

«Время, – говорю я себе, когда мы молча занимаемся тарелками: я мою их, а Сэм вытирает. – Дай ему время». Но время может унести его прочь, и я не знаю, с какого конца к этому подойти; никто не готовил меня к тому, как страшно может оказаться любить – любить по-настоящему.

Стационарный телефон звонит, сбивая меня с мысли, и я разрываюсь между раздражением и облегчением. Вытираю руки и снимаю трубку, поскольку мне знаком номер, высветившийся на определителе. Это номер Марлин из Вулфхантера.

В ответ на мое резковатое «алло» следует молчание. Шум на линии. Дыхание. Я уже собираюсь повесить трубку, когда юный девичий голос произносит:

– Помогите мне.

Я в неуверенности медлю.

– Алло, кто это?

– Ви, – говорит она. – Вера Крокетт. Мама сказала, что вы помогаете людям. И ваш номер был в ее телефоне.

Акцент знакомый, как и фамилия. Ту женщину, которая звонила мне в день моего поражения на шоу Хэмлина, звали Марлин Крокетт. Женщину, которая явно что-то держала в уме, но не могла заставить себя произнести это вслух. Женщину, которая хотела, чтобы я приехала в городок, расположенный поблизости от ниоткуда, дабы мы могли обсудить это лично.

Я немедленно настораживаюсь. Использовать ребенка – это низость. Мне приходится подавить импульсивное желание повесить трубку.

– Позови к телефону свою маму, пожалуйста.

– Я не могу, – отвечает Ви. Голос ее звучит до странного ровно. – Она умерла.

– То есть? – Я инстинктивно оборачиваюсь к Сэму, приоткрыв рот, и качаю головой, показывая: я не знаю, что происходит. Но по моему тону он уже понял, что происходит нечто странное. – Когда? Что случилось?

– Вы должны приехать, – говорит Ви. – Они собираются вскоре прийти и за мной. Она лежит мертвая на полу, а потом они придут за мной.

– Вера… Ви, ты хочешь сказать, что твоя мать лежит на полу прямо сейчас?

– Да.

Я чувствую, как мир вокруг меня сжимается, реальность сужается до голоса в телефонной трубке.

– Тогда тебе следует позвонить в «девять-один-один», Ви.

– Если я это сделаю, они меня убьют. – Голос ее звучит спокойно, но до ужаса отстраненно. Я не знаю, что могло стать причиной этого. – Пристрелят меня, как собаку, прямо на месте.

Я машу рукой Сэму, прикрываю ладонью трубку и говорю:

– Позвони Кеции. Скажи ей вызвать полицию Вулфхантера в дом Марлин Крокетт. Я не знаю, что происходит, но ее дочь говорит, что Марлин умерла.

Он не колеблется и не задает вопросов; хватает свой телефон и отходит в угол, чтобы позвонить.

– Ви, – говорю я, – твоя мать… ты можешь сказать, дышит ли она?

– Она мертва. – В ее голосе не слышно никаких эмоций. Совсем никаких. Шок? Что-то еще? Я не знаю.

– Ты можешь проверить ее пульс?

– Она мертва. – Впервые девушка вкладывает в слова хоть какое-то чувство. В них звучит усталость, и я вздрагиваю, услышав это. – Она лежит на полу и…

Я слышу, как Ви Крокетт колеблется. Умолкает. Когда она снова заговаривает, то произносит шепотом:

– Они возвращаются.

– Ви? Вера!

Она кладет телефон или роняет его. Я слышу что-то похожее на шаги или стук, а потом раздается оглушительное «бабах», заставляющее меня вздрогнуть и посмотреть на трубку, как будто я опасаюсь, что из нее вылетит что-то, кроме звука.

Через секунду я подавляю этот импульс и снова подношу трубку к уху.

– Ви? Вера? Ответь мне! Что происходит?

Сэм все еще говорит по телефону, глядя на меня. Я беспомощно поднимаю руку. Ви Крокетт не отвечает. Но я слышу что-то. Движение? Отдаленный крик? Что-то вроде того.

А потом вдруг снова раздается ее ровный, спокойный голос:

– Это его прогнало.

– Вера, что это было?

– Я выстрелила из дробовика, – говорит она. – Прямо через дверь. Думаю, он со всех ног удирает в холмы.

– С тобой всё в порядке?

– Да.

– Ви… – Я не знаю, что мне еще делать, кроме как разговаривать с ней дальше. – Ви, твоя мама сказала, что беспокоилась о чем-то. О тебе?

– Нет, – отвечает она. – Моя мама никогда не беспокоилась обо мне. Если б она это делала, то давным-давно сдалась бы. Не могу особо винить ее.

Это всё какая-то бессмыслица. Я не знаю, как расшифровать слова этой девушки.

– Ви, сколько тебе лет?

– Пятнадцать, – отвечает она.

Я вздрагиваю, как от боли, и на миг прикрываю глаза.

– Моя дочь – твоя ровесница. Я знаю, что ради нее сделала бы все что угодно. Уверена, что твоя мать чувствовала то же самое. – Я с трудом сглатываю. Мне нужно, чтобы она говорила дальше. «Боже, она всего лишь ребенок!» – Расскажи мне о своей маме, Ви. Что произошло в последний раз, когда вы говорили с ней?

– Я не помню, – отзывается Ви. – Теперь это уже не важно. Она мертва. Она мертва, и я…

Она не заканчивает фразу, но у меня возникает тошнотворное, жуткое чувство. Что, если фраза заканчивалась словами «и я убила ее»? Марлин очень расплывчато говорила о том, что происходит. Она не упоминала никаких подробностей, но, может быть, просто не хотела признавать, что боится собственной дочери… Ужасно столкнуться с подобным.

Я слышу вдалеке отголоски воя сирены.

– Ви, дробовик все еще у тебя в руках? – спрашиваю я.

– Да.

– Я прошу тебя кое-что сделать, – говорю я как можно более спокойно, заботливо и уверенно. Сэм завершает свой звонок и подходит, останавливаясь напротив меня; он внимательно всматривается в выражение моего лица, в мои жесты. Но ничего не может сделать. Только я одна. – Я прошу тебя положить дробовик на пол. Сделай это сейчас, пожалуйста.

Я слышу движение. Шорох. Тяжелый удар.

– Хорошо, – говорит Ви. – Я это сделала. Но они все равно пристрелят меня. Им нужен предлог.

– Они этого не сделают, – возражаю я. – Теперь я прошу тебя открыть входную дверь, поднять обе руки повыше и встать на крыльце. У вас же есть крыльцо, верно?

У многих людей в сельских районах Юга есть крыльцо.

– Да, мэм, – отвечает она. – Но если я выйду туда, они застрелят меня насмерть.

– Обещаю тебе – они не сделают этого, если ты поднимешь руки.

– Если я их подниму, то не смогу слышать вас по телефону, – замечает она. Совершенно резонно, однако прежним странным тоном, без малейших эмоций.

– Ты можешь переключиться на громкую связь?

– Да, конечно. – Ви делает это; я слышу, как в телефон врывается весь окружающий ее мир. – Хорошо, я иду к двери. – К моему потрясению, она хихикает. – Господи, я прострелила дверь прямо насквозь! Я вижу сквозь нее.

Я испытываю тошноту при мысли, что по другую сторону двери, на ее крыльце, может лежать труп, но не говорю это вслух. Лишь произношу:

– Хорошо, открой, пожалуйста, входную дверь – медленно – и подними обе руки. Ты делаешь это, Ви?

Слышу скрип петель. Голос Ви несколько отдаляется.

– Да, мэм.

– Медленно выйди наружу и не опускай руки.

Это решающий момент. Я слышу, как вой сирен замолкает и как открываются дверцы машин. Если закрыть глаза, я смогла бы увидеть все это, словно на панорамном кадре. Ви стоит на крыльце. В двери позади нее зияет дыра. На земле лежит кто-то раненый, может быть, даже убитый. Две – нет, три полицейских машины – должно быть, все, что есть в распоряжении местной полиции, – окружили дом. Пистолеты в руках копов, взвинченных и готовых стрелять.

– Брось это! – кричит один из них, и я понимаю, что он принял телефон, который она держит над головой, за оружие.

– Брось телефон, Ви, – говорю я ей.

– Ладно, – говорит она голосом спокойным, словно замерзшее озеро.

Я слышу, как телефон падает.

Удар.

Потом три гудка – и звонок обрывается.

* * *

О том, что делать дальше, особых споров не возникает. Я пытаюсь перезвонить по тому же номеру, но после гудков попадаю на стандартное автоматическое приветствие. Могу представить, как телефон падает на крыльцо и разбивается… а если даже он и уцелел, вскоре окажется в пакете для улик, и по нему уж точно никто не ответит. Либо Ви Крокетт была застрелена, либо сейчас уже оказалась в наручниках.

Ей пятнадцать лет.

Я сую пару смен одежды в спортивную сумку и говорю Сэму:

– Я должна ехать. Ее мать звонила мне, прося о помощи. И теперь, хочу я того или нет, я стала свидетелем по этому делу. Ви позвонила мне до того, как приехала полиция, и им понадобятся мои показания для протокола. Я не хочу, чтобы они приезжали сюда и устраивали сцену, которую могут заснять киношники Миранды.

Я вижу, как при этих словах Сэм вздрагивает. А может быть, виной тому просто упоминание Миранды.

– Ты не знаешь, действительно ли так будет.

– Знаю, – возражаю я ему. – Эти документальщики кружат здесь, как стервятники. И если полиция подъедет к нашему дому, они уж точно этого не упустят. Лучше разобраться с этим подальше отсюда.

Я хочу поговорить о записи, сделанной Мэлвином в дневнике сестры Сэма, об ужасном шоке, вызванном этим, об эмоциональной катастрофе, случившейся прошлой ночью, но понимаю, что всему свое время.

Он закрывает за собой дверь спальни.

– Гвен, остановись.

По крайней мере, я делаю паузу. Смотрю на него, беспокойно складывая и разворачивая рубашку.

– Ты – мишень, – говорит он и идет ко мне. – Ты не можешь ни во что ввязываться, понятия не имея, что там происходит.

– Но я не могу бросить в беде пятнадцатилетнюю девочку. Она позвонила мне. Ее мать мертва. Если б это была Ланни…

– Но это не Ланни. Она не Ланни, – напоминает Сэм и кладет руки мне на плечи. Мне мучительно хочется, чтобы он привлек меня к себе и обнял, но Сэм не делает этого. Он в буквальном смысле держит меня на расстоянии вытянутой руки. – Ты не можешь ввязываться в неприятности, происходящие в чужом городе. Ты не знаешь тамошних жителей, не знаешь, кто участвует в этой игре. И тебе вообще нет дела до того, что там творится.

– Нет, есть. – Я смотрю ему в глаза, и он моргает первым. – Сэм, я знаю, что ты просто беспокоишься за меня. Я знаю, что это рискованно, отлично знаю. Но и оставаться здесь ненамного безопаснее. Убегать, прятаться от камер… – На секунду я ощущаю прилив паники, от которого у меня перехватывает дыхание. Я снова в Луизиане, в одной комнате с камерой, с кровью, с мертвой женщиной и моим безжалостным бывшим мужем… Я на сцене в студии Хауи Хэмлина, запертая в ловушку кошмаров…

Если сейчас я снова столкнусь с видеокамерой, то сойду с ума.

– Черт бы побрал это все, – говорит Сэм. Он не злится – просто сдается. Наклонив голову, мягко прижимается лбом к моему лбу. Потом нежно целует меня, словно прошлой ночью я не разбила ему сердце. – Хорошо. Но одна ты не поедешь.

– Но дети…

– Дети едут тоже, – говорит Сэм. – Или едем мы все, или никто. – Он не говорит «мы едем всей семьей», но ощущается это именно так.

Я снова целую его, уже более страстно, и чувствую, как его ладони ползут вверх, чтобы коснуться моего лица. Он откидывает волосы с моего лба и смотрит на меня так, словно пытается запомнить навеки. Потом отступает назад.

– Я скажу детям, чтобы собирали вещи.

Поцелуй все еще горит у меня на губах, вызывая внутреннюю дрожь, и я хочу… большего. Это пугает меня. Я не ожидала, что найду нечто подобное – только не здесь, только не с ним. Но Сэм Кейд всегда оказывается не тем, чего я от него ожидаю, – каждый раз. Я хочу заровнять пропасть, разделяющую нас. Мне нужно это сделать.

Однако у меня возникает странное чувство – как будто он испытывает облегчение.

Как будто хочет удрать из Стиллхауз-Лейк так же сильно, как и я.

* * *

– Но куда мы едем? – спрашивает Коннор. Я смотрю, как он засовывает в свою сумку слишком много книг. – В какое-нибудь крутое место?

– Скорее всего, нет, сынок, – отвечаю я ему. – В городок под названием Вулфхантер.

Он на мгновение замирает, словно раздумывая. Я понимаю, что это название ему незнакомо.

– Но звучит круто.

– Не знаю. Я никогда там не была. Но это поблизости от парка Дэниэла Буна. – Национальный парк Дэниела Буна – это огромный участок густого темного леса, и одно его название уже создает определенное настроение. Коннор широко раскрывает глаза. Конечно же, мы там бывали; это одно из первых мест, куда я свозила детей после переезда.

– Мы будем жить в палатках? – спрашивает он.

– Надеюсь, что нет. Там должен быть мотель, в котором мы сможем остановиться. И надеюсь, что это всего на день или два.

Коннор колеблется, потом берет еще одну книгу. Я подавляю улыбку. Он так же ответственно относится к этому, как я – к снаряжению для самозащиты. Раздвижная дубинка, лежащая на дне моей сумки, весит примерно втрое больше любой из его книг, и это далеко не единственное, что у меня есть с собой.

– Почему мы едем? – спрашивает сын.

– Ты помнишь ту женщину, которая звонила мне на днях и просила о помощи? – Он кивает. – Ее дочь в беде.

– А сколько ей лет?

– Столько же, сколько Ланни.

– А я думал, это может быть другая девочка.

– Какая другая девочка? – спрашиваю я.

– Та, про которую говорили в том телешоу. – Коннор берет свой смартфон, что-то набирает на нем и протягивает мне. На экране я вижу фотографию прелестной чернокожей девочки, лет шести или семи; она улыбается в камеру и просто лучится очарованием. – Помнишь? Ее родители были там. Ее украли прямо из школы. Они сидели в фойе вместе с нами.

Теперь я вспоминаю: та отрешенная пара в фойе студии Хэмлина. В тот момент я едва заметила их: настолько сильно хотелось удрать, что мне не было дела до того, что кто-то еще находится там. Я просто спешила уйти оттуда.

– Ах да. – Присаживаюсь на край кровати Коннора. – Как давно ее похитили?

– Теперь уже примерно неделю назад, – отвечает он. – Наверное, она уже не вернется, верно?

Я не хочу, чтобы он знал такие вещи, – только не в его возрасте. Но с точки зрения статистики он прав: большинство похищенных детей живут не дольше нескольких часов после этого события.

– Ты не слышал, с ее родителей потребовали какой-нибудь выкуп?

Мне вспоминаются кое-какие подробности. Девочка была похищена из школы; это было хорошо организованное дело, оно прошло совершенно гладко. Не импульсивный, вынужденный акт, а заранее спланированный и устроенный. Это не значит, что девочка жива – однако ее шанс на выживание выше среднего.

Коннор с готовностью посвящает меня в курс дела. Он явно следил за событиями.

– На форумах говорят, что ее отец заплатил выкуп, но никто не знает этого наверняка. Так что, может быть, это была тайная выплата, чтобы вернуть ее домой.

– Погоди-ка, Коннор… На форумах?

Оживление его несколько угасает.

– Извини. Но я не хожу на те форумы, где говорят о моем отце, честное слово.

– Не ходи на них вообще, – говорю я ему. – И ты знаешь, что нельзя верить тому, что читаешь на «Реддите». Держись подальше от форумов, хорошо?

– Я не пишу туда, только читаю.

– Не заставляй меня вносить их в список блокировки, Коннор.

Он хмуро смотрит на меня:

– Я уже не маленький ребенок, а ты все еще не хочешь, чтобы я что-то знал.

Не хочу. Действительно не хочу. Только не о похищении детей, и уж точно не о тех глубинах ужаса, в которые подобные события ввергают людей. И не о его отце, хотя я понимаю, что Коннор уже знает об этом больше, чем мне кажется.

– Я хочу, чтобы ты знал многое. Но при этом также хочу быть уверенной, что ты готов к этому, – отвечаю совершенно искренне. – Я просто не хочу, чтобы у тебя выработался искаженный взгляд на мир. – «Как у меня, например». – Основную часть времени люди бывают хорошими. Но иногда становятся плохими. Однако, если слишком сильно полагаться на Интернет и позволять ему определять твой взгляд на мир, ты решишь, что худшие стороны в людях слишком сильны.

– Но это неправда, мам, – возражает он. – В Интернете люди делают важные дела, помогают друг другу, участвуют в разных движениях. Незнакомые люди помогают другим незнакомым людям. Это совсем не плохо.

Он, конечно, прав. Мой сын куда более рассудителен и уравновешен, чем я.

– Хорошо. Но вот что я тебе скажу: не попадайся на то, что кажется правильным, но звучит неправильно. Понимаешь?

– Как то вранье, которое говорил мне отец. – Коннор кивает: – Да, я понимаю.

– Прости, милый, – говорю я ему, и он опускает взгляд на книгу, которую вертит в руках. – Он не должен был так поступать с тобой.

Сын вяло пожимает плечами.

– Да, но это, наверное, было не так плохо, как то, что он собирался сделать с тобой.

Я моргаю. И вижу холодный черный объектив камеры, направленный на меня. Горло у меня сжимается, и я понимаю, что должна покончить с этой травмой – чем скорее, тем лучше, и уж точно более конструктивным путем, чем отгораживание от нее. Но сейчас у нас есть более важное дело. Одинокая девушка в Вулфхантере. Ее мертвая мать, которая просила меня о помощи.

– Мне жаль эту малышку, – говорю я. – Я хотела бы помочь и ей тоже. Но сначала нам нужно понять, что мы можем сделать для той девушки, ладно?

Он кивает и добавляет еще пару книг в свою и так битком набитую сумку. Возводит свою собственную стену из книжных историй… Что ж, мой сын мог справиться со случившимся и куда хуже. Как я, например.

Проверяю, как дела у Ланни. Она уже собрала вещи, уместив их в один рюкзак. Он куда меньше, чем моя сумка. Дочь расхаживает по гостиной, сложив руки на груди, и когда я окликаю ее по имени, она подскакивает и поворачивается ко мне с улыбкой на лице – я знаю, что улыбка не настоящая.

– Эй, не надо ко мне так подкрадываться!

Вид у нее неподдельно встревоженный.

– С тобой всё в порядке? – спрашиваю я ее. Ланни отступает на шаг, и я вижу, как она включает защитный сарказм на полную мощность.

– О да, конечно. Со мной всё супер-в-порядке, ведь мы ни с того ни с сего едем никуда, чтобы делать там ничего, а ведь я завтра собиралась встретиться с Далией. Ты же знаешь, как сильно я этого хотела, верно?

Я никогда не бросала ее одну, но сейчас на краткий миг задумываюсь, не оставить ли ее на попечение Мэнди, матери Далии? Вот только если между Ланни и Далией есть какие-то нелады, то оставить их на день или два в одном доме – не лучшая идея: это может навсегда разрушить их отношения. Я не хочу нести ответственность за это. Поэтому говорю:

– Иногда разлука смягчает сердца.

– Что за хрень!

– Ланни!..

– Ладно, ладно, хорошо. Поехали уже!

Моя дочь вся на нервах, и я не понимаю почему. Хочу спросить об этом – но я хорошо ее знаю. Сейчас не время. Она не хочет откровений, она хочет движения. Я оставляю ее и дальше расхаживать по комнате, захожу за Сэмом и Коннором, и мы вместе возвращаемся в гостиную и направляемся к выходу.

Но останавливаемся, когда раздается звонок в дверь. Сэм находится ближе всех к монитору; он отступает назад, чтобы посмотреть на кадр с камеры наблюдения.

– Это Кеция, – говорит он, и я открываю дверь.

Вид у Кец усталый. Она кивает мне, и я отступаю назад, пропуская ее в дом. Кеция обнимает Ланни, стукается кулаками с Коннором, и дети искренне рады видеть ее. Я вот не уверена, что рада. Запираю дверь и бросаю взгляд на Сэма.

– Я тут подумала, что мне нужно к вам заехать, – говорит Кец. – Вы все куда-то уезжаете?

Не нужно быть детективом, чтобы догадаться об этом. У всех нас в руках сумки.

– Да, уезжаем, – говорю. Я наполовину ожидаю, что она будет возражать, но, похоже, это известие ее скорее радует.

– Это хорошо, потому что моя маленькая беседа с полицией Вулфхантера прошла не очень хорошо. Эти славные парни, похоже, решили открыть и сразу закрыть дело, но они хотят, чтобы ты приехала туда и дала показания – не только о том, что произошло, но и о том, почему ты вообще контактировала с той умершей женщиной. – Кеция хочет спросить меня, но понимает, что делать этого не следует. Она знает, какого рода люди звонят мне и просят о помощи и что обычно это случается в весьма неприятных ситуациях. – Позвоните мне, когда будете там, – говорит она вместо этого. – Я не уверена, что можно доверять этим… офицерам. – Если б мы были наедине, она назвала бы их куда более неприличными эпитетами. – Похоже, что поблизости от Вулфхантера найдется не больше двух-трех юристов, так что я переслала тебе их номера для связи. Если не хочешь запоминать эти номера, то запиши их на руке перманентным маркером.

Такие предосторожности предпринимают активисты на разного рода шествиях. Я начинаю задумываться, насколько же плохое впечатление сложилось у Кец от разговора с вулфхантерскими копами – и насколько я рискую, таща своих детей в эту помойку. Смотрю на Сэма и вижу в его взгляде те же самые сомнения. Но он не отпустит меня одну, а я не оставлю детей здесь, в одиночку отбиваться от видеодесантников, которых Миранда Тайдуэлл выслала, чтобы уничтожить остатки моей репутации. Что бы ни произошло в Вулфхантере, мы будем справляться с этим так же, как и со всем прочим: вместе.

Я говорю Сэму и детям, чтобы шли к машине вперед меня. Когда Сэм проходит мимо, я вручаю ему свою сумку, и он кивает. Сэм понимает, что мне нужно поговорить с Кецией наедине. Закрыв дверь, я поворачиваюсь к Кец.

– Когда мы приезжали поговорить с тобой, ты не сказала мне, что съемочная бригада этого так называемого документального фильма уже в городе, – говорю я. – Почему?

– Когда я на работе – я на службе закона, – отвечает она. – Они не нарушали никаких законов, и, честно говоря, я сочла, что не следует лишний раз подпитывать твой гнев. Если ты будешь воевать с ними, то лишь сыграешь им на руку; они получат кучу наград за эту киношку, а твоя жизнь превратится в помойку. Просто держись подальше от них. Это лучшее, что ты можешь сделать: не давать им никакого материала для работы.

Она, конечно же, права.

– Это еще одна причина, по которой нам следует убраться из города, – говорю я. – Потому что я не могу гарантировать, что, если они сунут камеру мне в лицо, я не засуну ее им в задницу.

– Да, примерно этого я и боялась. – Кец пристально изучает меня. Взгляд у нее острый, словно осколок стекла – такой же, как у ее отца. – Ты все еще посещаешь этого терапевта?

– А что, не видно?

– Большинству людей – нет. Ты прошла через ад, Гвен. Сделай перерыв. Дай себе излечиться, прежде чем ввязываться в очередную войну.

– Я ценю твою заботу, но ты же знаешь, что у меня нет даже выбора.

Она качает головой.

– Просто постарайся не влезать в неприятности. Пожалуйста. Ты знаешь, что я поддержу тебя, если смогу, так же, как и Хави, но есть границы, которые я не могу переступать, а ты окажешься далеко за пределами моей юрисдикции.

– Знаю, – отвечаю я. Мы обнимаемся. У каждой из нас под курткой скрывается наплечная кобура, и это многое говорит о том, как мы обе смотрим на мир. – Береги себя.

– Ты тоже.

Включаю сигнализацию, запираю дом и направляюсь к внедорожнику. Кеция идет к своему угловатому патрульному седану. Она провожает нас до развилки дороги, до самого выезда на шоссе, потом сворачивает на проселок, чтобы обогнуть озеро. Фары ее машины скрываются вдали, а мы останавливаемся у обочины шоссе. Сэм смотрит на смартфон, закрепленный на приборной панели, – на нем развернута программа-навигатор.

– Ехать полтора часа, – говорит он и косится на меня при свете приборов. – Ты уверена?

– Уверена, – отвечаю я ему. – Поехали.

Когда мы покидаем Стиллхауз-Лейк, я ощущаю слабый, сдобренный виноватостью прилив облегчения. Как будто я убегаю от своих проблем, оставляя их позади и направляясь в неизвестность, как делала это раньше.

Однако это ложное ощущение. Побег – это ненадолго. Проблемы всегда остаются со мной.

Но я напоминаю себе, что делаю это не для себя.

Не в этот раз.

* * *

Дорога на Вулфхантер узкая и извилистая и, несмотря на свет луны, очень темная. На таких дорогах даже лучи фар словно меркнут, и я рада, что за рулем Сэм, а не я. По обеим сторонам дороги деревья смыкаются все теснее, пока не превращаются в сплошную массу. Это вызывает клаустрофобию.

По пути нам практически не попадается других машин, ни легковых, ни грузовых; две-три обгоняют нас на скорости, сильно превышающей разрешенную, и еще несколько проезжают навстречу. Фура с сильным заносом вбок огибает поворот, и Сэм притормаживает, чтобы пропустить ее. Для большегрузов такие дороги не приспособлены. Даже нашему верному внедорожнику приходится тяжело.

Нигде не видно ни одной работающей заправки, лишь пару раз попадаются прогалины в стене деревьев – там виднеются пустые, изрядно потрепанные непогодой здания и выцветшие вывески. Больше мы почти ничего не видим. Ланни решает подремать, привалившись головой к оконному стеклу позади Сэма. Глядя в зеркало заднего вида, я замечаю, что Коннор читает книгу при свете своего телефона.

– Ты так глаза испортишь, – говорю я ему. Сын даже не поднимает взгляд.

– Это так и близко не работает, – отвечает он.

– И кто это утверждает?

– Наука.

– Ты можешь оказать мне услугу?

Коннор смотрит на меня, и между его приподнятыми бровями залегает легкая складка.

– Какую?

– Набери в поиске «Вулфхантер» и посмотри, что можно найти в Сети про этот город.

Он откладывает книгу.

– Серьезно?

– Да, серьезно. Я хочу знать, во что мы ввязываемся. А ты – один из лучших специалистов по поиску в Сети, кого я знаю.

– Погоди – один из лучших?

– Ну ладно. Может быть, даже лучший.

Это ему льстит, хотя он не хочет, чтобы я это заметила. Закрыв книгу, начинает набирать что-то на своем телефоне со скоростью молнии; я даже не могу надеяться когда-либо достичь такой быстроты – пальцы у меня шире и не такие гибкие. Сэм оглядывается и улыбается мне. Я улыбаюсь в ответ. Важно дать Коннору понять, что он полезен; в последнее время сын часто сомневается в себе. Пусть отвлечется на что-нибудь еще Улыбка Сэма угасает, он снова внимательно смотрит на дорогу. Я знаю, что он испытывает затаенную боль, не только от того, что происходит между нами, но и из-за этого чертова дневника. Мэлвин не стал бы устраивать всю возню с отсроченной отправкой, если б это не было бомбой замедленного действия, предназначенной для того, чтобы причинить вред или даже уничтожить. А я даже не знаю, что было в той записи.

Неожиданно начинаю гадать, взял ли Сэм этот дневник с собой. Эта мысль пугает меня по-настоящему: то, что некая вещь, оскверненная Мэлвином, может сейчас ехать с нами, словно паразит, ждущий своего часа, чтобы внедриться в нас. Но я не могу спросить. Не могу начать этот разговор здесь, при детях.

Слева из темноты возникает «Мотель-6», точно неоновый оазис. Это не в Вулфхантере, но уже близко, в паре миль от того, что можно считать центром города, если у него вообще есть центр. Мы сворачиваем, и Сэм паркует машину перед входом в офис администрации.

– Две комнаты? – спрашивает он.

Кивая, я уточняю:

– Лучше со смежными дверьми. На всякий случай.

– Не думаю, что это будет сложно, – отвечает Сэм. На парковке стоят всего четыре машины, и, скорее всего, одна из них принадлежит тому, кто дежурит за стойкой. Мотель небольшой, номеров на пятнадцать-шестнадцать – одноэтажное здание в форме буквы L, огибающей парковку. Никакого плавательного бассейна, но я полагаю, что большинство мотелей отказались от них, не желая нести дополнительную ответственность, и я в любом случае не хочу, чтобы у моих детей возник соблазн поваляться около бассейна. – Сейчас вернусь.

Он выскальзывает наружу и входит в офис. Я жду, глядя на него сквозь матовые стеклянные двери, и вздрагиваю, когда Коннор неожиданно наклоняется вперед и слишком громко говорит:

– Мам!

– Эй, послушай, прикрути звук! – стонет Ланни и натягивает капюшон на лицо. – Какого черта…

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на сына. Он не обращает никакого внимания на жалобы сестры, полностью сосредоточившись на мне. Протягивает мне телефон, и я беру устройство, чтобы взглянуть на экран.

Он вывел на телефон какой-то блог, «Истинное преступление…» и еще что-то дальше; я не обращаю особого внимания на название сайта, понимая, что здесь в лучшем случае собраны мнения дилетантов… и тут читаю заголовок записи.

УЖЕ ВТОРАЯ ЖЕНЩИНА ПРОПАЛА В ВУЛФХАНТЕРЕ, ТЕННЕССИ.

ТАЙНАЯ ОПЕРАЦИЯ?

Да, это привлекает мое внимание. Я начинаю читать.

Как вы можете помнить, в конце прошлого года я освещал дело Тарлы Дэйвс, восемнадцатилетней девушки, которая вышла из своего трейлера в лесу поблизости от Вулфхантера, чтобы купить продукты… и бесследно пропала. В анамнезе у Дэйвс можно увидеть проблемы с наркозависимостью и весьма напряженную обстановку дома. Полиция быстро закрыла это дело, сочтя его добровольным побегом, хотя полицейское управление Вулфхантера (если считать его таковым) старательно избегает вопросов о том, как девушка могла сбежать с одной лишь сумочкой и даже без сменной одежды. Мать Тарлы не верит, что ее дочь ушла бы по собственной воле, хотя есть много причин полагать, что Тарла и ее безработный девятнадцатилетний муж были на грани развода. В полицейских протоколах отмечен как минимум один случай домашнего насилия.

Но какая восемнадцатилетняя девушка сбежит, не разместив в Сети пост или не написав сообщение подруге? Или, по крайней мере, не позвонив матери?

Теперь мы видим второй случай исчезновения молодой женщины. Бетани Уордрип, двадцать один год. Еще одна девушка с проблемным прошлым и несколькими арестами – обычное дело для окрестностей Вулфхантера: наркомания, пьянство в общественных местах, нарушение порядка. В тот вечер она признавалась коллеге, что хочет покинуть этот город и никогда не возвращаться. Действительно ли она это сделала? У Бетани не было собственной машины, она часто ходила пешком или просила знакомых и соседей подвезти ее. Но никто не сообщил о том, что видел ее в тот вечер или подвозил ее за пределы города. Бетани, как и Тарла, исчезла с одной только сумочкой. Ее вещи остались висеть в шкафу. Остались на месте и три пары обуви, помимо той, что была на ней: сильно поношенные высокие кеды «Конверс», тяжелые ботинки для пешего туризма и пара потрепанных черных туфель на высоких каблуках. Более того, в банке из-под кофе в маленьком кухонном шкафу была найдена заначка наличными на сумму в 462 доллара. Это немалые деньги для женщины, жившей на минимальную зарплату. Сбережения женщины, которая мало что покупала себе и, по словам знакомых, редко куда-то выбиралась со своей старой матерью.

Быть может, это только мои подозрения, но мне кажется, что прогнило что-то в Вулфхантере.

Я дважды перечитываю этот текст и чувствую, как мой пульс ускоряется. Возможно, блогер действительно набрел на что-то важное. Быть может, это именно то, из-за чего Марлин требовалась помощь. Не знаю, каким образом и почему ее дочь могла оказаться причастна к этому спектаклю ужасов, но у меня возникает чувство, что все это неспроста.

– Спасибо, сынок, – говорю я Коннору. – Это важные сведения.

– Знаю, – отвечает он с изрядным самодовольством. – Я же говорил тебе, что умею искать.

– Да, умеешь, – соглашаюсь я. – И отныне это будет твоей задачей, хорошо? Главный исследователь. Я хочу, чтобы завтра ты нашел, не постили ли еще где-нибудь что-нибудь об этих двух женщинах. Завтра, не сегодня. Не сиди допоздна. Обещаешь?

– Обещаю, – говорит он. – Можно мне позаимствовать у Ланни ноутбук?

– Об этом надо спрашивать у Ланни, – отвечает моя дочь, не убирая капюшон с лица. – Я сижу рядом с тобой, олух.

– Хорошо, – сразу же соглашается Коннор и поворачивается к ней: – Можно мне будет завтра позаимствовать твой ноутбук?

– Нет.

– Мам?

– Это ноутбук твоей сестры, – отвечаю я. – Если она не хочет помогать в поисках пропавших девушек, которые, возможно, попали в беду, это ее дело.

Это заставляет Ланни резко выпрямиться, откинуть капюшон назад и сердито зыркнуть на меня:

– Мам, это нечестно!

– Когда вы оба работаете вместе, у вас многое может получиться. Всегда получалось, – говорю. – Завтра я собираюсь отправиться в полицейский участок. Сэм останется с вами. Я знаю, что ему будет легче, если вы двое в течение дня не будете ссориться.

– Мы и не ссоримся, – отвечает Ланни. – Обычно.

– И будете работать вместе.

Оба делают вид, что недовольны этим, однако я знаю, что это не так. Ланни закатывает глаза. Коннор вздыхает.

Я знаю, что они не упустят шанс сделать для меня что-нибудь полезное.

Сэм выходит из офиса, идет обратно к внедорожнику и перегоняет машину на парковку. Свет фар упирается прямиком в две двери: номера шесть и пять.

– Ладно, – говорит Сэм и протягивает Ланни ключи. Прогресс в Вулфхантере еще не дорос до электронных ключей-карточек; это просто обычный ключ, к которому прикреплена пластиковая бирка с номером. – Ланни назначается хранительницей ключа. Потеряешь его – и вы оба будете выплачивать штраф за утерю. Поняли?

– Не потеряем, – говорит Коннор. – А почему ключ должен быть у нее?

– Я старше, – поясняет Ланни и берет ключ.

– Мы займем номер шесть, так что вам…

– Остается номер пять, – говорит Коннор. – Завтрак будет в восемь, да?

– А разве нам не придется охотиться на свой завтрак в лесу? – Ланни вздыхает. – Добывать белку или что-нибудь еще?

– В полумиле отсюда есть «Макдоналдс». Но если ты предпочитаешь беличий окорочок…

– Фу, нет! Сэм, ну ты скажешь тоже!

Мы убеждаемся, что дети разместились в комнате и заперлись изнутри, потом входим в соседний номер. Здесь действительно есть межкомнатная дверь; я удостоверяюсь, что она открывается, и с облегчением вздыхаю. По крайней мере, с другой стороны двери возражений не следует.

– Две кровати, – говорит Сэм. – Романтика еще жива.

Обстановка комнаты совершенно незнакомая, и все же она сильно напоминает мне о том номере, который мы снимали вдвоем несколько месяцев назад, после побега Мэлвина из тюрьмы, до того как все закончилось в зеленом аду заброшенного особняка. Этот номер чистый, аккуратный, очень просто обставленный. Я ставлю спортивную сумку рядом со своей сумочкой. Сэм швыряет свою торбу на кровать, расстегивает ее и достает умывальный набор. Я сажусь в единственное – и очень жесткое – кресло, приютившееся в углу под кондиционером, из которого сочится слегка прохладный воздух.

– Ты хочешь, чтобы я спросила? – стараюсь говорить тихо и спокойно. – Если не хочешь, я не буду.

Он замирает и пристально смотрит на чехол с умывальными принадлежностями, который держит в руках.

– О чем?

– Боже, Сэм, ты серьезно? – Я приглушаю голос. Мои дети прямо за дверью, и я определенно не хочу, чтобы они услышали что-то из того, что будет сказано. – Ты совершенно точно знаешь, о чем речь.

– Да, – угрюмо отвечает он.

– И что?

– И то, что я хотел бы, чтобы ты спросила. Но не хочу.

Я встаю, забираю у него из рук кожаный чехол и кладу на кровать. Потом касаюсь руками щек Сэма. Щетина колет мне ладони. Между нами нет ни дюйма расстояния.

– Что он написал в ее дневнике? – Я клялась, что никогда больше не захочу ничего узнавать о Мэлвине Ройяле, особенно теперь, когда он мертв и похоронен в безымянной казенной могиле, но Сэму нужно выпустить это наружу, словно гной из раны. Мне известно имя человека, который мог отослать эту бомбу замедленного действия, и мы положим конец дальнейшим посмертным рассылкам Мэлвина.

Сэм заключает меня в объятия, словно пытаясь защитить от того, что будет сказано дальше.

– Он поведал мне всю историю, – говорит он. – О том, как похитил ее. О том, как она сопротивлялась. Как он… как долго она…

Во рту у меня пересыхает. Мэлвин словно знал, каким образом, даже будучи мертвым, он сможет причинить нам больше всего боли. Как сможет уничтожить нас.

– Остановись, – говорю я Сэму и поворачиваю голову, прижимаясь губами к нежной коже под самым его ухом. – Сэм, именно этого он и хотел. Я говорила тебе, что один из детективов, допрашивавших его, покончил с собой полгода спустя? Вот насколько ядовитым был Мэлвин – это все равно что вдыхать отравляющий газ. Нельзя впускать это внутрь, Сэм, просто нельзя. Все, что он написал, могло быть просто его больной, безумной фантазией. Нам неоткуда это знать. И незачем. И я всей душой хотела бы, чтобы ты никогда этого не прочел.

Чувствую, как Сэм втягивает воздух – словно хватается за спасательный круг.

– Я должен был прочесть, – говорит он. – Все, что там сказано, кажется правдой, Гвен. Если она действительно испытывала такую боль… я не знаю, что с этим делать. Он мертв. Я не знаю, куда слить эту… тошноту.

Я плакала, когда во время суда надо мной медэксперт зачитывал результаты исследования тела каждой из жертв Мэлвина. Я заставляла себя слушать, знать, как они страдали от рук человека, который сидел за моим кухонным столом, спал в моей постели и был отцом моих горячо любимых детей. Я заставляла себя выдержать это – как пришлось выдержать их родным. Я уже знаю, что произошло с Кэлли, и даже сухого клинического отчета оказалось более чем достаточно. Я никогда не слышала этого в хищном, эмоциональном пересказе Мэлвина. Он наверняка смаковал подробности, тщательно подбирал каждое слово.

– Сливай в меня, – говорю я Сэму. – Расскажи мне.

Мы сидим бок о бок на кровати в пустой, безликой комнате мотеля, и он пытается. Снаружи небо над деревьями становится совсем темным, на нем загораются звезды, и я смотрю на них сквозь слезы, наворачивающиеся на глаза и текущие по щекам холодными каплями. Это ужасно – в безмолвной ярости слушать о том, что сделал Мэлвин и что чувствует Сэм. Я хотела бы, чтобы это оказалось за пределами моего понимания, но все это слишком знакомо. Я могу вообразить себе каждую стадию этого, каждый порез, каждый крик – в ужасающих подробностях. По завершении рассказа Сэм дрожит и тяжело дышит. Я жалею о том, что у нас нет спиртного. Сейчас я чувствую себя грязной, на душе у меня тяжесть и невыразимая скорбь, но я знаю, что Сэму важно было этим поделиться, не держать это в себе.

Несмотря на все наши намерения, Мэлвин все же дотянулся из своей могилы, чтобы причинить нам боль. И я не знаю, когда это прекратится. Вероятно, в этом и заключался его план: заставить нас танцевать под его дудку так долго, как это возможно. Быть может, тот человек из Ричмонда и есть конечное звено этой цепочки.

А может быть, их еще много. У Мэлвина всегда были фанаты.

– Последнее, что он написал, – говорит Сэм, – это то, как она умоляла его убить ее. Умоляла его много часов. Он записал это. Заявляет, что пришлет мне эту запись. – Он сглатывает. – Я говорю о нем так, словно он еще жив. Но, должно быть, он спланировал это, и кто-то другой теперь рассылает за него эти штуки. И это все равно, как если б он остался жив.

Я вздрагиваю, потому что Мэлвин снова нашел способ совершить невероятную жестокость. Жду, пока мой голос перестанет дрожать, потом говорю:

– Я нашла имя этого человека и адрес в Ричмонде. Кец в курсе, и мы не дадим ему больше причинять кому-то вред. Мэлвин надеялся сделать тебя своей последней жертвой. Не позволяй ему этого.

Сэм медленно кивает.

Я не уверена, что он сможет сопротивляться.

После нескольких секунд молчания Сэм встает, берет свои умывальные принадлежности и идет в санузел. Я слышу, как включается душ. Ложусь навзничь на кровать и смотрю в потолок. Он на удивление чистый, без подтеков от воды. Я ненавижу это. Я ненавижу, что Мэлвин по-прежнему стоит между нами, ухмыляясь во все зубы, словно череп.

Снимаю с себя все, кроме трусов и легкой футболки, и залезаю в кровать. Здесь так жарко и сыро, что я отбрасываю одеяло и оставляю только верхнюю простыню. Вода в душевой льется долго, долго. Так легче; я вспоминаю, сколько раз пыталась смыть с себя боль, вину, невысказанный гнев. Сэму нужно снова почувствовать себя чистым, но я сомневаюсь, что душ поможет ему в этом.

Когда Сэм наконец выходит из ванной, то останавливается на пару секунд. Я полагаю, что он пытается рассмотреть, сплю ли я. Поэтому говорю:

– Если хочешь занять другую кровать, то это ничего. Я понимаю.

Он выключает лампу, стоящую между кроватями. Я чувствую, как вес его тела придавливает матрас рядом со мной; потом он придвигается ближе, и я ощущаю тепло. Я лежу на другом боку, поэтому оглядываюсь на него через плечо, а потом поворачиваюсь лицом к нему. Он целует меня – нежно, почти с сожалением. Я сворачиваюсь, прижимаясь к нему, не обращая внимания на жару, царящую в комнате. Его кожа пахнет лимонным мылом, какое обычно выдают в мотелях, и я знаю, что отныне и впредь этот запах будет напоминать мне о скорби и потерях.

Мы молча обнимаем друг друга в темноте. Я почти боюсь дышать. То, что связывает нас, настолько хрупко, что даже самый легкий удар может это разрушить.

Быть может, мы еще никогда не были настолько близки друг другу.

* * *

После обещанного утреннего завтрака и спора с моей дочерью о том, уместны ли пижамные штаны в «Макдоналдсе», Сэм везет нас в Вулфхантер.

В конечном итоге смотреть здесь особо не на что. Деловая часть города – а по сути, сам город – всего лишь сетка десять на десять кварталов, с грязными магазинными витринами вдоль главной улицы и с домами, обшитыми посеревшими досками, за ржавыми заборами.

Выглядит все это так, словно город давным-давно сдался. Я сомневаюсь, что тут насчитывается больше тысячи жителей. Единственная выгода его положения заключается в том, что он расположен поблизости от большого, роскошного национального парка, так что, полагаю, проезжающие туристы позволяют городку выживать, если не жить.

На главной улице представлено всё то же, что и в прочих небольших южных городках. Хламовники, маскирующиеся под антикварные лавки; аляповатые сувенирные магазины с кучей конфедератских флагов и наклеек для бампера – в основном с непристойными надписями. Кафе, где якобы подают «лучшие пироги в Теннесси», – наверняка это вранье. Старые пикапы и внедорожники с бамперами, прикрученными проволокой, не бывавшие на автомойке как минимум год. Судя по облупленному виду всего, что попадается нам на глаза, в городе царит дефицит краски. Для того чтобы поддерживать презентабельную внешность, требуются некоторые усилия.

Полицейский участок расположен всего в одном квартале от географического центра города. С виду он словно сошел с кадров из какого-нибудь старого вестерна; довершает впечатление звезда, намалеванная вручную на огромной оконной панели. Это вам не укрепленный против любых террористических атак бункер, каким сейчас стали отделения полиции в больших городах.

Сегодня утром, после посещения душа, я воспользовалась советом Кец: записала телефонные номера с внутренней стороны предплечья несмываемым черным маркером. Это выглядит немного слишком параноидально, но лучше слишком, чем недостаточно. Являясь сюда, я, по сути, вхожу в темную комнату без фонаря. Я не знаю, кому здесь можно верить. Я даже не знаю, будет ли у меня под ногами пол – метафорически выражаясь. Лучше заранее приготовиться к падению.

Сэм паркуется прямо у входа и говорит:

– Я – твой единственный телефонный звонок, если в конечном итоге тебе это понадобится. Верно?

– И мой поручитель, – добавляю я, пытаясь улыбнуться. Неожиданно у меня возникает плохое предчувствие относительно всего этого. – Всем остальным – вернуться к работе над операцией «Вулфхантер». Я позвоню вам, когда буду выходить из участка. Ладно?

– Договорились, – отвечает Сэм и целует меня. Потом убирает назад волосы с моего лица. – Будь осторожна, Гвен.

– Будь осторожен, – отвечаю я ему, потом перегибаюсь через спинку сиденья и целую детей, прежде чем выскользнуть во влажную утреннюю жару. Здесь царит сильный древесный запах, забивая даже вонь автомобильных выхлопов. Впрочем, на дороге не так уж много машин. Сначала этот запах кажется даже приятным, но потом, когда я привыкаю к нему, в нем начинают чувствоваться темные нотки чего-то мертвого, гниющего под лиственным покровом. Или, быть может, запах стоячей воды, порождающей тучи комаров. И мне это не чудится.

Этот город пахнет смертью.

Я стараюсь дышать неглубоко. Заставляю себя улыбнуться и помахать рукой Сэму и детям, пока он задним ходом выводит внедорожник обратно на улицу. Смотрю им вслед, пока они не скрываются за холмом, направляясь обратно в мотель. На улице совсем немного народа, и я понимаю, что привлекаю внимание. Или, быть может, недобрые взгляды. Трудно понять разницу, но меня определенно заметили.

Открываю дверь в полицейский участок и вхожу внутрь. Приемная маленькая, величиной едва-едва с мою гостиную. У стены стоят старые деревянные стулья и скамья, явно начинавшая свою жизнь в качестве церковной скамейки. Еще здесь наличествует деревянная конторка, за которой сидит женщина, печатая что-то на компьютере, выпущенном еще в доинтернетную эпоху. Ей лет пятьдесят с небольшим, европеоидного типа, седеющие волосы собраны в строгую прическу, идеальный макияж, очки с линзами в форме кошачьего глаза.

– Вам помочь? – спрашивает она, не прекращая печатать.

– Я здесь как свидетель, – говорю я. – По делу Марлин Крокетт.

Щелканье клавиш прекращается. Она разворачивает свое кресло так, чтобы оказаться ко мне лицом, тщательно изучает меня, потом проезжает на кресле немного вперед, чтобы дотянуться до телефона.

– И как же вас зовут, милая?

Я подавляю желание сказать ей, что не следует давать мне вот так, с порога, нежные прозвища.

– Гвен Проктор.

Женщина узнаёт это имя. Я вижу, как она медленно моргает, и лицо ее резко застывает – словно опускается решетка ворот в средневековом за́мке.

– Присядьте, – говорит она. – Я сообщу детективу.

Занимаю один из деревянных стульев, который выглядит немногим удобнее скамьи. Женщина бормочет в телефон что-то, чего я не слышу, потом кладет трубку и совершенно неискренне улыбается мне.

– Подождите минутку, – говорит она и возвращается к своему компьютеру. Если на этом антиквариате есть электронная почта, то, несомненно, сейчас женщина повсеместно разошлет новость о моем приезде.

Я рада, что у меня на руке записаны номера адвокатов. Понятия не имею, что может случиться здесь; вероятно, обвинить меня в преступлении не смогут. Но я на собственном горьком опыте поняла, что быть невиновной – не значит избежать ареста.

Проходит даже меньше минуты; потом прочная деревянная дверь в задней стене отворяется, и из нее выходит человек, которому приходится пригнуться, чтобы пройти под притолокой. Я смотрю на него во все глаза; полагаю, ему это уже привычно, потому что с таким ростом он мог бы играть в национальной баскетбольной сборной… шесть футов семь дюймов, а может быть, даже девять или больше [10]. Тощий, с длинными ногами; костюм, вероятно, сшит на заказ, потому что сидит хорошо; сам костюм светло-серого цвета – уступка давящей жаре.

– Мисс Проктор? Я детектив Фэйруэзер из Теннессийского бюро расследований. – Я встаю, он протягивает мне руку, и, пожимая эту руку, я чувствую себя карлицей. Ведет он себя с профессиональной сдержанностью. Кожа у него бледно-розовая, на нее явно не ложится летний загар; светлые волосы подстрижены по-военному коротко. – Как у вас дела, мэм? Надеюсь, поездка была не слишком трудной.

Надо отдать ему должное: он назвал меня «мисс», а не «миссис»; обычно мне приходится поправлять людей на этот счет. У него явный южный акцент, однако не совсем теннессийский. Вирджиния? Трудно сказать.

Он придерживает передо мной дверь и жестом приглашает меня войти. Я подчиняюсь не сразу.

– Вы ведь на самом деле не из вулфхантерской полиции? – спрашиваю я его.

– Мы вместе работаем над этим делом, – отвечает он. – Я – ведущий следователь. Прошу вас, мэм, проходите.

Он невероятно вежлив. Полагаю, это должно меня успокаивать, но, напротив, настораживает. Однако у меня нет особого выбора. Он не позволит мне уйти отсюда, пока не побеседует со мной. Я прохожу мимо него в узкий, тускло освещенный коридор. Как и ожидалось, коридор такой же ободранный и облупившийся, как и все остальное здесь. Следователь проводит меня по коридору в один из кабинетов и закрывает за мной дверь.

Типичная допросная. Я устраиваюсь на том месте, которое мне положено занимать: там, где меня удобнее всего запечатлевать на видео. Может быть, такая моя готовность к сотрудничеству будет оценена следствием.

Детектив Фэйруэзер опускается в кресло по другую сторону маленького стола – так осторожно, словно боится, что оно развалится под его весом.

– Мэм, вы не будете против того, чтобы наш разговор записывался? Это нужно для следствия. – Он кладет на стол свой смартфон. В этом нет никакой необходимости – разве что камера в допросной плохо работает… или детектив не вполне доверяет местной полиции. В ответ я киваю, и он нажимает красную кнопку на сенсорном экране.

– Хорошо. Для протокола: назовите, пожалуйста, ваше имя, мэм.

– Гвен Проктор.

– Изначально вы были Джиной Ройял, верно? Женой Мэлвина Ройяла?

Дешевый приемчик, детектив.

– Да, это мое прежнее имя в замужестве.

– Для общих сведений, мэм: где вы проживаете в настоящее время?

– В поселении Стиллхауз-Лейк поблизости от Нортона.

– В штате Теннесси?

– Да.

– Вы проживаете там одна?

– Нет, – отвечаю я. – У меня двое детей, Ланни и Коннор. Также в нашем доме проживает Сэм Кейд.

– Сэм Кейд. – Детектив подается вперед, опирается локтями на стол и сплетает длинные пальцы. – И в качестве кого именно он там проживает?

– Я не уверена, что понимаю этот вопрос. – На самом деле отлично понимаю. Но я хочу, чтобы он задал его прямо.

– Он снимает у вас комнату или…

– У меня с ним общая спальня, – говорю я. Полагаю, более обычной формулировкой было бы «мы любовники» или «мы партнеры», но даже сейчас мне не хочется заходить так далеко. Полагаю, это глупо.

Впрочем, не важно, насколько тщательно я подбираю слова, потому что детектив сразу же осознаёт их смысл.

– Что ж, это несколько необычно, не так ли? Учитывая, что ваш бывший муж жестоко убил его сестру…

Я позволяю этим словам на несколько секунд повиснуть в воздухе. Мое молчание подобно острым иглам. Когда я отвечаю, мои слова звучат резко, словно я – сама того не замечая – обороняюсь от нападок:

– Каким образом все это относится к тому, что я слышала по телефону?

Фэйруэзер вскидывает ладони, то ли сдаваясь, то ли извиняясь.

– Прошу прощения. Это просто общие вопросы о вашем прошлом.

Нет. Это был тщательно разработанный план, предназначенный для того, чтобы вывести меня из равновесия, и мы оба это знаем.

– Хорошо, давайте продолжим и двинемся дальше. Мне нужно задать вам кое-какие вопросы относительно Марлин и Ви Крокеттов.

– Я их не знала, – отвечаю я. Абсолютно честно. Заставляю себя расслабиться. Язык тела говорит не менее отчетливо, чем слова. Особенно на камеру.

«Камеры!»

Я невольно бросаю взгляд на камеру, закрепленную в углу. Она замаскирована, но не очень тщательно: покрашена так, чтобы сливаться со стенами. На ней нет светового индикатора, указывающего на то, работает она или нет, но я все равно чувствую ее пустой, безличностный взгляд.

Моргаю, гоня прочь кошмарные воспоминания, и пытаюсь снова сосредоточиться на лице Фэйруэзера. Он задал мне какой-то вопрос, который я пропустила.

– Прошу прощения?

– Вы разговаривали с миссис Крокетт, мы это знаем. Ее звонок вам длился значительное время. Непохоже, чтобы она просто ошиблась номером.

– Я не сказала, что она не звонила мне. Я сказала, что не знала ее.

Его соломенного цвета брови изгибаются дугой.

– Вы часто разговариваете с посторонними людьми, которых даже не знаете?

Несмотря на эту фразу, построенную со старомодной сельской вежливостью, я распознаю́ акул, таящихся под этой гладкой поверхностью.

– Иногда, – отвечаю я, стараясь сохранять спокойствие. – Когда у них проблемы.

– И какую же именно помощь вы можете предложить им?

– Советы. – Меня подмывает остановиться на этом и предоставить ему думать над тем, что же это значит, но я этого не делаю. – Послушайте, вы знаете, кто я и кем был мой бывший муж. Люди – в основном женщины – иногда ищут помощи на стороне, чтобы справиться с трудной ситуацией.

– Например?

– Мужа одной из таких женщин должны были арестовать за насилие над детьми. Она не знала, как пережить это – и последствия этого. Другая хотела сделать то же самое, что и я: сменить имя, чтобы защитить своих детей от преследования. Иногда я могу помочь им. Чаще всего – нет. Время от времени мне звонят те, кому нужно просто выговориться.

– А миссис Крокетт?

– Она не указала, в чем именно заключалась ее проблема. Она явно чувствовала какую-то беду, хотя мне не показалось, будто она ощущала угрозу конкретно для себя. Она хотела, чтобы я приехала в Вулфхантер. Сказала, что обсудит всё лично со мной. – Я делаю вдох, потом выдыхаю. – Честно говоря, я думала, что она, возможно, подозревает кого-то из своих знакомых в преступлении. Обычно именно в этом бывает дело.

– Вы приезжали сюда? Встречались с ней?

Я вижу, как в его глазах проскакивает искра – словно включилось зажигание. Какой карьерный рост его ожидает, если он каким-то образом сможет повесить убийство женщины на бывшую жену Мэлвина Ройяла?

– Нет, не приезжала и не встречалась, – отвечаю я с прежним спокойствием. – Я с радостью предоставлю вам возможность проверить геолокацию моего сотового телефона, которая точно покажет вам, где я находилась с тех пор; могу также предоставить вас полный ответ о своем местопребывании в эти дни – в письменном виде. Я никогда не бывала в Вулфхантере, пока мы не приехали сюда вчера вечером.

Если следователь и разочарован, то никак не показывает этого.

– Если сможете записать всё это для меня, вы окажете большую помощь следствию, – говорит он. Открыв боковой ящик своего стола, достает оттуда стопку разлинованных желтых листов и фломастер. – Мне нужно будет также расспросить мистера Кейда о том, что он делал с тех пор, как Марлин позвонила вам в первый раз, и до тех пор, пока вам не поступил второй звонок.

– Конечно. Он с радостью сделает это и тоже даст вам доступ к данным о локации своего сотового телефона. – Обычно я не стала бы давать таких обещаний от имени Сэма, но этот детектив явно не глуп; он так или иначе собирается добыть судебные постановления на этот счет и предъявить их нам. Если мы пойдем ему навстречу, может быть, это повысит кредит доверия к нам?

– Так что именно сказала миссис Крокетт, когда звонила вам? – спрашивает он меня и слегка подается вперед. Приглашение к откровенности, к конфиденциальному разговору между нами. Надо отдать ему должное, он хорошо владеет языком тела.

– Не очень много. Она звонила мне после ужина – после того как мы вернулись из Ноксвилла.

– Из Ноксвилла, – повторяет он. – А зачем вы ездили в Ноксвилл?

– Я участвовала в «Шоу Хауи Хэмлина». Оно снималось там.

Мой тон снова становится резким. Детектив слегка кивает:

– Да, мэм, теперь я это припоминаю. – Должно быть, он «нагуглил» обо мне все, что только смог; это рутинная процедура перед допросом свидетеля. – И что именно она сказала, когда позвонила?

Я начинаю вспоминать. Память у меня не идеальная, но достаточно хорошая, и, кажется, я достаточно точно воспроизвожу ему ту беседу. Когда умолкаю, он спрашивает:

– И почему вы не приехали в Вулфхантер, когда она вас об этом попросила?

– Потому что я не дура. Я не собираюсь бегом бежать на тайную встречу с человеком, которого не знаю. Я могу сделать такое только на своих условиях. Иначе это может оказаться ловушкой.

– Ловушкой? – Он откидывается на спинку кресла. – И кто же может подстроить вам ловушку?

Я начинаю перечислять весь список:

– Фанаты и последователи моего бывшего мужа. Участники «Авессалома», ускользнувшие от ареста. Случайные сетевые преследователи, которых у меня десятки. Не говоря уже о семьях жертв моего бывшего мужа; многие из этих людей до сих пор считают меня его сообщницей. Ах да, и еще все те сумасшедшие, которых воодушевил мой разгром в прямом эфире на «Шоу Хауи Хэмлина»; ведь теперь Миранда Тайдуэлл снимает документальный фильм, и ее подручные тоже преследуют меня. Так что… подозреваемых множество.

– Звучит так, словно у вас довольно тяжелая жизнь, мэм.

– Далеко не настолько тяжелая, как у людей, которые столь ужасным образом потеряли тех, кого любили, – отвечаю я. – И далеко не настолько тяжелая, как жизни моих детей, которым пришлось перенести больше, чем я могу вообразить. Я не впадаю в жалость к себе или в паранойю. Я просто реалистично подсчитываю, сколько людей желает унизить меня или причинить мне вред. Может быть, даже убить меня. Но я еще не мертва, верно? Быть может, вернемся к Марлин?

Он соглашается со мной:

– Хорошо. Итак, после первого звонка вы больше не контактировали с ней, верно?

– Совершенно верно.

– Пока с ее телефона вам не позвонили снова.

– Да. – Я помню тошнотворное ощущение того, насколько плохо все обстоит на другом конце линии.

– Я хотел бы, чтобы вы детально описали и этот звонок, мэм. Пожалуйста, будьте как можно более точны.

Я так и делаю. Пересказываю ему то, что сказала Ви Крокетт, – настолько точно, насколько могу вспомнить. Описываю ее странный тон. Свою панику при звуке выстрела и мысли о том, что она, возможно, тоже убита.

– Ах да, – говорит он. – На крыльце стоял почтальон, принесший им посылку. Хорошо, что он как раз наклонился, чтобы положить ее, когда девушка выстрелила.

– Он не ранен?

– Убежал, спасая свою жизнь, – говорит Фэйруэзер. – В двери прямо над ним оказалась прострелена дыра размером с его голову. Ему невероятно повезло.

Я соглашаюсь с этим. Ви была намерена убить любого, кто стоял по другую сторону двери.

– Однако это не обязательно значит, что она убила свою мать.

– Я ничего не сказал об этом, – напоминает Фэйруэзер. – И я здесь не затем, чтобы пересказывать вам свои соображения. Продолжайте. Что случилось после этого?

– Я сказала ей положить дробовик на пол, переключить телефон на громкую связь, потом открыть входную дверь и высоко поднять обе руки.

– Почему вы не сказали ей завершить звонок? И сами не повесили трубку?

– Потому что чувствовала, что нельзя оставлять ее одну, – отвечаю я ему. – Ей пятнадцать лет. И она пережила травму.

– Вы только что описали, насколько мало это беспокоило ее.

– Я знаю, что иногда люди странно реагируют на подобные травмы. Она позвонила мне. Я решила, что мне нужно проследить за этим – настолько, насколько смогу. Я боялась… – Делаю паузу, размышляя, говорить об этом или нет. – Я боялась, что она совершит ошибку и кто-нибудь слишком резко отреагирует на это.

– Или что она спровоцирует кого-нибудь? Совершит самоубийство, заставив копов выстрелить в нее?

– Этого я сказать не могу. Я просто чувствовала, что она не в состоянии ясно мыслить. Ей нужна была помощь.

Он меняет тему:

– Жители Вулфхантера и окрестностей говорили, что у Марлин были плохие отношения с дочерью. Та выпивала и принимала какие-то таблетки. У нее были проблемы в школе. Она говорила вам об этом?

– Нет, – отвечаю я ему. – Никаких подробностей, как я вам и рассказала. В этом я вам ничем помочь не могу. Но если говорить честно – под это описание подходят многие дети, верно?

– И ваши тоже?

Что ж, это был точный укол.

– Нет. – По крайней мере, в том, что касается выпивки и наркотиков. – Давайте придерживаться темы, прошу вас.

Следователь снова углубляется в раскладку по времени, и я пункт за пунктом рассказываю ему, что делала до той самой минуты, когда телефон выпал из руки Веры, а потом описываю то, что сделала после этого. Часть этих действий, конечно, невозможно подтвердить, но я думаю, что проверка местонахождения моего телефона в это время обеспечит мне алиби.

Потом он просит записать меня все это. Я знаю этот план: задать вопросы вслух, потом сличить с расписанием, запечатленным на бумаге, и найти неточности. Потом еще раз всё проверить.

– Детектив, – спрашиваю я, – как она?

– Марлин? Она мертва.

– Вера.

– Осмотр в больнице показал, что с ней всё в порядке. Просто она не хочет сотрудничать.

– Вы обвинили ее?

– Я был бы идиотом, если б не сделал этого. Ничто из того, что она сказала вам по телефону, не свидетельствует, будто она этого не делала. Но даже если б обстояло иначе – есть масса улик. Отпечатки ее пальцев на оружии, кровь на ее одежде и коже, свидетельство того, что из оружия стреляли.

– Но это был тот выстрел, который я слышала!

– Может быть. А может быть, почтальон был ее второй мишенью. Два ствола – и оба были разряжены, когда мы забрали ружье.

Хотя я и не была убеждена в невиновности девушки, это меня тревожит.

– У нее хотя бы есть адвокат?

– Мэм, я предостерегаю вас: не вовлекайтесь слишком глубоко в это дело. Возможно, мы никогда не узнаем, почему ее мать звонила вам; быть может, причиной этому было именно то, что случилось с ней, и боялась она не кого иного, как собственную дочь.

– Я спрашивала не об этом.

– Суд назначил ей адвоката, – говорит он. – Гектора Спаркса. Он из местных.

Скорее всего, ему принадлежит один из двух телефонных номеров, записанных у меня на руках.

– Могу я увидеть ее?

Следователь откидывается на спинку кресла, словно хочет как можно дальше отстраниться от этого вопроса.

– Зачем вам это делать, мисс Проктор? Вы не знаете эту девушку. Вы даже не знали ее мать.

– Она ровесница моей дочери, – говорю я. – И… и, может быть, она поговорит со мной. Говорила же она по телефону.

Он обдумывает эту идею – мне кажется, соблазн велик, – однако потом качает головой:

– Я не могу позволить такие визиты кому-то без должного правового положения, пока она не предстанет перед судом.

– А если в присутствии ее адвоката?

– Что ж, – говорит он, – если ее адвокат будет присутствовать при этом и вы получите его разрешение, то это будет расценено как помощь следствию в извлечении конфиденциальных сведений – если вы согласитесь сотрудничать с ним. В противном случае ни один честный адвокат не допустит этого.

Он говорит это, как-то странно подчеркивая слова, и я не могу до конца расшифровать смысл его фразы.

– Хорошо, – произношу я. – А если она захочет увидеть меня?

– Не вкладывайте идеи в голову этой девушки, – предупреждает он меня. – Она вовсе не тот нежный цветочек, которым вы ее, похоже, считаете. И я гарантирую, что ей не нужна ваша защита.

– Забавно, – откликаюсь я. – Помню, как то же самое говорили обо мне, когда я сидела в тюрьме, ожидая суда.

Фэйруэзер никак на это не реагирует. Он отключает запись на своем телефоне, кладет его в карман и встает, чтобы открыть дверь.

– Хорошо, мэм, – говорит он. – Я от всей души благодарю вас за вашу помощь. Вы не против, чтобы я снова связался с вами, если у меня возникнут еще какие-либо вопросы?

– Нет, сэр, я совсем не против.

Можно сказать, сейчас мы являем собой идеальную картину южного добросердечия.

Он дает мне свою визитку.

– Не забудьте отправить мне по электронной почте разрешение на проверку геолокации вашего сотового телефона. И попросите мистера Кейда прислать мне такое же разрешение, вместе с раскладкой его действий по времени. Это значительно ускорит дело.

– Я не уверена, что ускорение дела – в интересах этой девушки, – отвечаю я. – Мне кажется, что вы и так уже движетесь ужасно быстро.

– Одно лишь то, что это дело кажется совершенно ясным, не означает, что я не вкладываюсь в работу. Но я не ожидаю никаких неожиданных поворотов в этой истории, мисс Проктор. Дурная кровь. Марлин даже просила у вас помощи в своей ситуации, но всё случилось до того, как она смогла получить помощь. – Выражение его лица теряет каплю «деревенского шарма». – И чем дольше я занимаюсь этим делом, тем меньше времени у меня остается на поиски другой девочки.

– Элли Уайт? – уточняю я. – Похищение. Вы были в следственной команде?

– До того, как все это стряслось, – подтверждает он.

– Надеюсь, вы ее найдете.

– При всем моем уважении, мэм, я почти надеюсь, что найду ее не я, – отвечает он. – Потому что эта девочка уже почти наверняка мертва.

8. Сэм

После того как мы высаживаем Гвен – и мне совершенно не хочется оставлять ее одну, – я отвожу детей обратно в мотель. Коннор вслух размышляет о том, хочется ли ему браться за порученную задачу: просмотреть все, что известно о женщинах, пропавших в Вулфхантере. Ланни пытается притвориться, будто ей совершенно не интересно, но я знаю, что это не так.

К тому же она задает много вопросов о Ви Крокетт, и это слегка тревожит меня. Обычно Ланни скептична и довольно хорошо судит о людях, но что-то во всей этой ситуации с Ви смогло пробиться сквозь ее естественную защиту. Может быть, тот факт, что она боится, будто Далия Браун устала от их отношений; подростки могут быть в одну минуту горячими, как ад, а в следующую – уже холодными, как лед; и это нормально. Но я не пожелал бы, чтобы Ланни пленилась такой девушкой, как Ви. Напоминаю себе, что в этом вопросе мне слова не давали. Я живу в их доме, но я не принадлежу к этой семье.

И не важно, как сильно мне этого хочется.

Ланни, что было вполне предсказуемо, говорит Коннору, чтобы тот обождал час, хватает свой ноутбук и спрашивает меня, можно ли пойти в мою комнату, чтобы позвонить Далии. Я отвечаю «да» и оставляю ее наедине с разворачивающейся драмой. Коннор, ворча, утыкается в книгу, а я проверяю сообщения на своем телефоне, усевшись в кресло в углу их комнаты.

* * *

Не проходит еще и часа, как Ланни возвращается через дверь, соединяющую номера, и протягивает свой ноутбук Коннору.

– Вот, – говорит она. – Держи. – Потом падает на другую кровать и отворачивается к стене.

Голос у нее сердитый и обиженный, и я сосредотачиваю внимание на ней, в то время как Коннор просто пожимает плечами и начинает добывать в Интернете золотые крупицы сведений. Ланни плакала, в этом нет сомнений. Подводка у нее размазана, щеки горят, и судя по тому, как покраснели ее глаза, она довольно долго проливала слезы.

Сажусь на ее кровать, но на достаточном расстоянии, чтобы она не чувствовала, будто я вторгаюсь в ее личное пространство.

– Так что? – спрашиваю. – Что случилось?

– Ничего. – Она хлюпает носом и бросает на меня косой взгляд. – Тебя когда-нибудь посылали?

Ого, она все же решила поговорить! На миг я жалею о том, что ее мамы здесь нет – но это так, а я здесь. Поэтому отвечаю:

– Да, было дело.

– И что?

– Это была девушка. Ее звали Джиллиан.

– Когда это было?

– В колледже.

– Она была красивая? Ты ее любил?

– Она была шикарна, и да, некоторое время я был от нее без ума. Потом она сказала, что я ей больше не интересен. А после этого я узнал, что она встречается с каким-то парнем из бейсбольной команды.

– Да, неловко получилось, – соглашается Ланни.

– Особенно когда она начала рассказывать, что я изменял ей направо и налево.

На этот раз она смотрит на меня уже открыто.

– А ты изменял?

– Нет. Но она так утверждала. – Я пожимаю плечами. – Так бывает. Моя приемная мать однажды рассказала мне, что ее парень как-то вытолкнул ее из машины во время свидания, и ей пришлось возвращаться в город пешком – идти целую милю по темноте, на каблуках. Вот так они разорвали свои отношения.

– Серьезно? – Ланни моргает. – Он просто бросил ее?

– Ну ты же сама говоришь – бросил. Вот так взял и бросил. Прямо у дороги. Она говорила, что после этого никогда больше не надевала на свидания туфли на высоких каблуках. Так что после этого я понял, что мне пришлось не так уж плохо.

– Наверное. – По тону, которым Ланни говорит это, понятно: она не верит, будто когда-нибудь снова почувствует себя хорошо. Я помню свои подростковые годы, когда эмоции накатывали на меня сокрушительными волнами, и мне казалось, будто они будут длиться вечно. В чем-то это круто. Но еще более – опасно.

– Что-то не ладится у вас с Далией, – говорю я. – Об этом нетрудно догадаться.

Ланни делает глубокий вдох и понижает голос до напряженного шепота. Она явно не хочет говорить это в присутствии Коннора.

– Далия сказала, что больше не может видеться со мной. Ее мама вне себя из-за всех этих слухов, из-за фильма и прочей фигни и думает, что я плохо влияю на Далию, и всё такое прочее. А я даже ни в чем не виновата!

– Может быть, это не навсегда. Пусть ситуация немного уляжется. – Но это взрослый совет, и я знаю, что ей он кажется бесполезным. – А она сказала, что по-прежнему будет говорить с тобой?

– Да. – Ланни пытается сморгнуть новые слезы. – Когда ее мамы нет дома.

– Тогда, может быть, все наладится.

– Может быть. – Голос у Ланни не слишком бодрый. Она подползает ближе и кладет ладонь мне на плечо. Я обнимаю ее одной рукой. – Спасибо.

– Если что – обращайся. Кстати, эти слухи, о которых она упоминала… Какого рода слухи?

– О том, что мама помогала Мэлвину убивать людей. Что она какая-то психопатка. – Далия сглатывает, когда на последней фразе голос изменяет ей.

– Твою маму судили, и судили честно. Она была оправдана. Признана невиновной.

– Да? Скажи это типам из «Сайко патрол», которые преследуют нас по всему Интернету. – Ланни фыркает: – Они всё еще верят, что она виновата. И это портит нам всю жизнь.

Я думаю о Миранде. О «Погибших ангелах». Ланни абсолютно права.

Некоторые вещи оставляют пятна, даже после применения всех моющих и чистящих средств в мире. Я чувствую это, словно нож, медленно вонзающийся мне в живот. Потому что знаю, как много вины за это лежит и на мне тоже.

– Сэм? – раздается голос Коннора. Я поворачиваюсь к нему. – Э-э… наверное, тебе нужно взглянуть на это.

Я целую Ланни в волосы над ухом и подхожу к Коннору, чтобы посмотреть, что он нашел. Парень разворачивает ноутбук ко мне.

– Это важно, верно?

Еще одна девушка, судя по сообщениям, пропала не в Вулфхантере, а в Национальном парке Дэниела Буна, на краю которого притулился Вулфхантер – вцепился, как репей в собачью шкуру. Я ставлю ноутбук на колени.

Это еще одна запись, такая же, как те, которые Коннор нашел прежде. В том же блоге.

ЕЩЕ ОДНА ДЕВУШКА ПРОПАЛА ВБЛИЗИ ОТ ВУЛФХАНТЕРА

Ранее я рассказывал о подозрительном исчезновении восемнадцатилетней Тарлы Дэйвс и Бетани Уордрип – двадцать один год.

И вот еще одна. Сандра Клегман, живущая в Су-Сити, штат Айова, приехала провести отпуск поблизости от Национального парка Дэниела Буна. Вечером одного дня ее друзья видели, как она ушла в палатку, застегнув ее на «молнию», но утром девушки в лагере не оказалось. Все ее вещи остались на своих местах, включая бумажник с наличными деньгами.

Люди могут заблудиться в лесу. Но Сандра Клегман была деревенской девчонкой с богатым опытом лесных походов, и мысль о том, что она забрела в чащу, где ее бесследно съели медведи, выглядит очень странной, если хотите знать мое мнение. Лесные рейнджеры провели тщательные поиски, действуя в связке с полицией и даже с ФБР. Никаких следов не было найдено: ни капли крови, ни клочка ткани на ветке.

Сандра Клегман, так же как Тарла и Бетани, просто исчезла.

Если, взяв за точку отсчета центр Вулфхантера в штате Теннесси, очертить круг радиусом в десять миль, то вы обнаружите, что все три случая исчезновения окажутся внутри этой окружности. Я позвонил в полицейское управление Вулфхантера и спросил, что они об этом думают.

Они сказали мне, что я спрашиваю о двух беглянках и о туристке, которая, вероятно, заблудилась, покалечилась и погибла в чаще. Здесь нечего рассматривать, забудьте об этом.

Что ж, я не забыл. Потому что что-то здесь не так.

– Это странно, верно? – говорит Коннор. – Уже три женщины. Это не может быть случайностью, да?

– Достаточно странно, но случайностью быть вполне может, – отвечаю я. – Иногда случаются очень необычные вещи. Но, более того, полиция на самом деле может полагать, будто здесь что-то не так, однако не желает пока что извещать об этом людей. Они могут вести следствие, о котором этот блогер ничего не знает.

Коннора, похоже, эти рассуждения не удовлетворяют.

– Я все равно считаю, что это странно.

– Я и не спорю, – говорю я ему. – Продолжай искать. Возможно, это действительно что-то важное.

Он кивает, слегка приободряется, и я отдаю ему ноутбук обратно. Потом смотрю на часы. Гвен провела в полицейском участке уже два часа, и я до сих пор не получил от нее звонка. Гадаю, не решила ли она воспользоваться традиционным звонком адвокату (если ей это предложат; могут и не предложить) и полагает, что я сам позвоню и спрошу о ней.

– Надо проверить, как там ваша мама, – говорю я детям и ухожу в другую комнату.

Закрыв межкомнатную дверь, набираю номер сотового телефона Гвен и попадаю на автоответчик. Оставляю сообщение, прося ее связаться со мной, а потом ищу в крошечной телефонной книге, лежащей на прикроватном столике, номер центрального участка полиции Вулфхантера. Голос с мягким южным акцентом спрашивает, на кого переключить мой звонок, и я спрашиваю, могу ли я поговорить с Гвен Проктор.

Секретарша колеблется, потом, не сказав больше ни слова, переключает меня. На этот раз в трубке звучит мужской голос:

– Детектив Бен Фэйруэзер. Кто говорит?

– Сэм Кейд, – отвечаю я. – Я ищу Гвен Проктор.

– Здравствуйте, мистер Кейд, рад вас слышать. У меня состоялся приятный разговор с мисс Проктор, но она ушла отсюда примерно десять минут назад.

Мне это не нравится.

– Куда она могла направиться?

– Скорее всего, к адвокату Веры Крокетт, – говорит он. – У вас есть время заехать сюда и дать мне показания? Насколько я понимаю, когда мисс Проктор получила звонок от Веры, вы находились в той же самой комнате. Я хотел бы получить ваше описание происходящего, а также список того, что вы делали и где находились в последние сорок восемь часов.

Голос его звучит дружелюбно и рассудительно. Мне это не нравится, и я ему не доверяю.

– Конечно, – отвечаю. – Сегодня, попозже, когда Гвен вернется. Я не могу оставить детей одних.

– Конечно. – Он делает паузу. – Значит, вы приехали все вместе?

– Семейная поездка. Возможно, на обратном пути мы посетим лес.

Почти наверняка нет, но это дает нам хороший предлог. Если Гвен не упомянула о том, почему мы покинули Стиллхауз-Лейк, я не хочу, чтобы он копал в этом направлении. Я надеюсь, что съемочная бригада Миранды все еще в Нортоне. Они-то могут рассказать многое. И кое-что из этого может даже быть правдой.

– Хорошо, – говорит он. – Может быть, в два? Вас это устроит?

– Я перезвоню вам. Мне просто нужно сначала увидеть Гвен.

Мы вежливо завершаем разговор, и я нахожу на том же прикроватном столике записку Гвен с телефонными номерами двух адвокатов, присланными Кецией. Звоню по первому номеру, и автоответчик старческим голосом извещает меня, что адвоката нет в офисе.

По второму номеру трубку снимает секретарь и деловито говорит:

– Офис Гектора Спаркса. Это миссис Полл. Чем могу быть полезна?

Есть в этом что-то, что слегка ставит меня в тупик, и лишь через секунду я понимаю, что именно. «Миссис Полл». Немногие офисные работницы в наши дни представляются по телефону таким образом. Обычно они просто называют свое имя.

– Здравствуйте. Я хотел узнать, не назначена ли у мистера Спаркса встреча с женщиной по имени Гвен Проктор? Она намеревалась поговорить с ним. Она сейчас там?

– Могу ли я узнать, кто звонит? – Голос ее звучит очень напряженно.

– Сэм Кейд, – отвечаю я.

– Мне очень жаль, мистер Кейд, но все встречи мистера Спаркса строго приватны, и я не могу подтвердить ваш запрос.

– Тогда могу я поговорить с ним?

– Боюсь, что нет, – заявляет она. – Он попросил меня, чтобы его не тревожили. Однако я передам ему, что вы звонили.

– И если Гвен там, пожалуйста, попросите ее позвонить мне, – говорю я. На это она никак не реагирует. – Спасибо.

– Пожалуйста, – отвечает миссис Полл без малейшей теплоты и вешает трубку.

Я снова открываю межкомнатную дверь. Ланни лежит на своей кровати, надев наушники; вид у нее жалкий. Увидев меня, она поворачивается ко мне спиной. Я ни на чем не настаиваю.

– Коннор, – говорю я, – ты можешь кое-кого поискать для меня? Провести небольшое исследование?

– Конечно.

– Гектор Спаркс, – называю я имя. – Он адвокат, живет здесь, в городе. Я просто хочу узнать побольше, прежде чем…

Прежде чем что? Для этого нет никакой подлинной причины, но что-то в этом разговоре насторожило меня. Так же, как в беседе с Беном Фэйруэзером. Может быть, это просто сама обстановка в городе. Пропавшие девушки. Убитая мать и арестованная дочь. Вулфхантер выглядит небезопасным для Гвен. И у меня возникает чувство, будто я бросил ее одну в опасности.

– Хорошо, – отвечает Коннор. – Сейчас займусь.

Примерно через пятнадцать минут он сообщает, что Гектор Спаркс – действительно адвокат, проживающий в Вулфхантере. Называет мне адрес. Отец Гектора тоже был юристом. Коннор находит пару статей в местной газете и показывает их мне. Статьи старые, поскольку местная газета закрылась несколько лет назад, но содержание их кажется на удивление нормальным. В одной из них даже есть фотография, на которой изображен неожиданно красивый и большой дом, выстроенный, похоже, куда более прочно и основательно, чем большинство частных домов в Вулфхантере. Это старый дом, возведенный, вероятно, в начале двадцатого века. Перед ним расположилось семейство: старик в кресле на колесах, рядом с ним стоит его высокий сын. Мать и дочь также присутствуют на фото, но они где-то сбоку, явно просто посторонние на важном моменте в жизни мужчин. Лицо матери не выражает ничего, дочь смотрит в сторону. Странный снимок для размещения в газете, пусть даже в такой любительской публикации. Статья написана неуклюжим языком; она объявляет о том, что отец – Дональд – уходит в отставку и что адвокатский бизнес наследует его сын Гектор.

О женщинах упомянуто лишь в подписи к фотографии: «…а также его жена и дочь». Датирована статья 1992 годом, однако ощущение от нее такое, словно ее писали в пятидесятых годах.

Но смысл в том, что Гектор Спаркс действительно адвокат и мне не следует беспокоиться за Гвен.

И все же я беспокоюсь.

Пишу ей текстовое сообщение. Даже если ее телефон в беззвучном режиме, обычно она отвечает через несколько минут.

А потом я выпрямляюсь, глядя в телефон, потому что, пока я звонил, мне пришло голосовое сообщение.

Я знаю этот номер на память. Это номер Миранды Нельсон Тайдуэлл, и, посмотрев на экран, я сразу же ощущаю себя так, словно падаю с обрыва в бездну.

– Послушай, – говорю я Коннору, – мне нужно еще раз кое-куда позвонить. Я буду в соседнем номере, ладно?

Он кивает, не отрывая взгляд от страницы, но когда я иду прочь, мне кажется, будто парень смотрит мне вслед. Вероятно, замечает моё напряжение.

Выхожу быстрым шагом в нашу с Гвен комнату и делаю несколько глубоких вдохов. До меня доходит, что здесь слишком тепло, поэтому я снова включаю кондиционер.

А потом делаю звонок, который отправит меня прямиком в ад.

Миранда не здоровается. Она никогда не здоровается.

– Сэм, ты прослушал мое сообщение?

– Нет, – отвечаю я ей. Когда я разговариваю с этой женщиной, голос мой звучит по-другому. Я не помню, всегда ли было так. – Какого черта ты творишь?

– А по-моему, истинный вопрос заключается в том, какого черта творишь ты, Сэм. Ты живешь в ее доме, спишь в ее постели. Это, вне всякого сомнения, самая чудовищная и извращенная вещь, о которой я слышала за много лет, а это, Бог свидетель, кое о чем говорит.

Ее голос… Это одновременно мед и лед. И еще намек на хрипотцу; когда Миранда лечилась от нервного срыва после гибели ее дочери, она кричала так много, что голос ее навсегда изменился. Это лишь поверхностный признак того, насколько с ней все неправильно, намек на ту бездну, что лежит под этой поверхностью.

Миранда богата. Мультимиллионерша, бывшая жена управляющего хеджевым фондом. Бывшая участница Женской благотворительной лиги, которой все в жизни преподносилось на серебряном блюдечке… до того дня, когда ее дочь, Вивиан, пропала из торгового центра. Вторая из известных жертв Мэлвина Ройяла.

Когда я вернулся из командировки, Миранда встретила меня в аэропорту. Я все еще был в военной форме. Она выглядела как безупречно сработанный манекен, облаченный в дизайнерскую одежду, и держала в руках табличку с моим именем.

«У нас есть кое-что общее, мистер Кейд, – сказала она. – Моя дочь и ваша сестра. Разрешите подвезти вас. Нам нужно поговорить».

В тот момент своей жизни я был потрясен, измучен, зол, опустошен и уязвим. И Миранда была куда в худшем состоянии, чем я. Токсичные отношения, которые установились между нами… я видел ее неопрятной, непричесанной, в одежде, вонявшей многодневным запоем. Я приносил ее обратно в ее трехэтажный особняк площадью в шесть тысяч квадратных футов и помогал ей добраться до туалета, когда ее тошнило. Я выслушивал ее припадки ярости. Я учил ее стрелять.

Вместе мы творили ужасные вещи.

– Где ты добыла этот номер? – спрашиваю я ее. Это не самый срочный вопрос, но единственный, который я могу задать сейчас.

– Деньги и связи, – говорит Миранда, и я слышу в ее словах усмешку. Так она отвечает на большинство вопросов. – Я знаю, ты не дома. Я побывала там вчера вместе с моей съемочной бригадой. И оставила записку. Даже подписалась, видел? Ты сказал ей об этом?

Я не сказал. Я взял эту чертову записку и пропустил ее через шреддер.

Я не отвечаю, и она продолжает:

– Где именно ты прячешься, Сэм?

– Я не прячусь. – Это как минимум наполовину правдиво. – И нам не о чем говорить – за исключением того, когда ты намерена отвалить подальше и оставить нас в покое.

– «Нас». – Презрение и насмешка, звучащие в этом слове, подобны удару хлыста. – Боже мой, Сэм, ты серьезно? Ты с ума сошел.

– Это не твое дело, – говорю я. – Возвращайся домой, в Канзас-Сити, Миранда. Оставь это.

– Я продала дом в Канзас-Сити. Я занимаюсь… как это нынче модно говорить? Сёрфингом недвижимости. Хотя, надо признать, я провела весьма неприятную ночь в этом местном отеле в Нортоне и не хочу больше останавливаться там. Насколько я понимаю, в Стиллхауз-Лейк можно снять довольно неплохой дом. Может быть, ты порекомендуешь мне тот, в котором жил прежде?

Я не отвечаю. Не могу. Мысль о том, что Миранда, с ее миллионами, которые она может свободно тратить, с кучей свободного времени, которое она тратит на ненависть, Миранда, подобная ядовитому пауку, окажется на расстоянии удара от нас… это искренне ужасает. Я знаю Миранду. Знаю, что она была вне себя, когда я оставил ее. Если она бросила свою прежнюю жизнь в Канзас-Сити, весь этот тщательно созданный уют, всех своих сторонников и сочувствующих ей друзей… то бог весть, что она замышляет.

– Ты не ответил мне, – говорит она. – Может быть, ты играешь в какую-то игру, притворяясь, будто состоишь в отношениях с ней? Я очень надеюсь, что это так, потому что от альтернативы меня тошнит.

– Хватит об этом, – говорю я. – Перестань.

– Так это правда? Ты действительно спишь с ней? Черт возьми, она была женой Мэлвина Ройяла! Причиняй ей боль любыми средствами. Но не смей так унижать себя!

Я не хочу говорить с Мирандой о Гвен. Мое прошлое – это ядро для сноса здания. Я всегда знал, что оно рано или поздно ударит по мне. Я лишь не представлял, насколько болезненным будет этот удар.

– Я скажу это только один раз и повторять не буду, – говорю я, – так что поверь каждому моему слову. Если ты придешь за ней, тебе придется пройти через меня. Если ты хоть как-то попытаешься причинить вред этим детям – я прикончу тебя. Они не заслуживают этого. И Гвен, и дети – они невиновны. Просто оставь их в покое. Просто остановись.

Миранда молчит так долго, что мне кажется, будто я и вправду достучался до нее. Потом произносит:

– Она действительно запудрила тебе мозги. Боже мой, она отлично умеет заставлять мужчин, адекватных во всем остальном, поверить ей – включая тех, кто судил ее… Мы клялись, что заставим ее поплатиться. Я думала, ты веришь в это.

В ее голосе звучит что-то похожее на жалость ко мне.

Она права. В то время, когда встретил ее, я верил каждому слову из того, что она говорила. Я преодолел это, но в жизни Миранды ничего не изменилось. Она застыла в янтаре своей скорби и гнева, одержимая местью за смерть дочери.

Но я не могу жить местью. Я не хочу этого – больше не хочу. Даже после того, как я прочитал дневник Кэлли… особенно после этого, потому что вижу: если я шагну за край этого обрыва, то стану таким же, как Миранда – сломленным, пустым изнутри; и эту пустоту будет наполнять только ярость.

Я не хочу причинить ей боль, когда говорю:

– Мне жаль тебя, Миранда. Мне тебя очень жаль. – Но, судя по резкому, свистящему вдоху на другом конце, это ее задевает. Сильно. – Пожалуйста, остановись. Я прошу тебя – пожалуйста. Если между нами когда-нибудь были какие-то чувства, пожалуйста, не делай этого.

– Я разговариваю с тобой лишь потому, что между нами действительно были эти чувства, – отвечает она. – Даю тебе единственный шанс. Ты заслуживаешь большего. Даже если не будешь мне помогать – просто уйди от этой женщины. Или, клянусь, ты дорого заплатишь за это. Очень дорого.

Я вспоминаю, как Гвен плакала в моих объятиях. Как просыпалась от кошмаров, о которых не могла рассказывать. Как защищала своих детей, несмотря на грозящую ей самой опасность. И как спасала меня. Гвен не идеальна – по любым меркам. Но она куда более настоящая, живая и человечная, чем Миранда, чья злоба – единственное, что заставляет ее разбитое сердце стучать.

– Хорошо, ты можешь считать, что дала мне шанс, если это позволит тебе крепче спать по ночам, – говорю я. – И если ты явишься ко мне, можешь попробовать взыскать свою долбаную высокую цену.

Я обрываю звонок. Вероятно, это злит ее; Миранда не против ругательств, но только тогда, когда ругается она. К тому же она нарцисс – терпеть не может, когда ее игнорируют. Всю свою жизнь прожила в золотой коробочке, укутанная ватой, с ней обращались бережно, точно с хрупким сокровищем; и когда на нее обрушилась реальность, она сумела лишь поверить в то, что ее боль, ее потеря тяжелее и важнее, чем чьи-либо еще. И это не изменится никогда.

В прошлом я испытывал к ней что-то. Не нежность. Не любовь. Просто общее заблуждение, которое выражалось в жестокости, почти более интимной, чем любовь.

Миранда Тайдуэлл вернулась. И я знаю, что она не уйдет. И все, что я построил, все, что я люблю, вот-вот рухнет у меня на глазах.

– Сэм?

Я поднимаю взгляд. В дверях нашей с Гвен комнаты стоит Ланни.

В руке она держит телефон. Поворачивает экран ко мне, и я вижу на нем открытый звонок. Она протягивает телефон мне.

Я подношу его к уху, и голос Миранды произносит:

– Ты действительно считал, что это будет так легко?

Я знаю, что Ланни увидела, как я вздрогнул. Быстро поворачиваюсь к ней спиной и говорю:

– Ты только что позвонила на телефон ребенка, чтобы сказать это… Что ж, я понял, поверь. Какого черта тебе нужно? Чего ты добиваешься?

– У меня есть все ваши номера, – заявляет она. – Может быть, мне лучше позвонить Джине, или же ты предпочтешь вылезти из укрытия и поговорить со мной лицом к лицу?

Она упорно называет Гвен только по старому имени. Я с трудом сглатываю. Меня трясет, я чувствую это.

– Ты где?

– Снаружи, на парковке перед вашим мотелем, – говорит Миранда. – Во взятом напрокат «Бьюике». Определенно не мой стиль, но, понимаешь, тут трудно арендовать «Лексус».

Черт, черт, черт! Она отследила наши телефоны. Конечно, она это сделала: в последнее время мы слишком небрежно относились к их смене. А если она заполучила наши номера, то отследить наше местоположение ей было раз плюнуть. Нортон не так уж далеко, а мы застряли в этом мотеле, словно сидячие мишени.

– Я мог бы потребовать твоего ареста за преследования, – говорю я.

– Правда? – Она смеется полубезумным смехом. – И ты собираешься объяснить полиции, что именно нас связывает? Может быть, заодно сознаешься во всех незаконных вещах, которые делал, пока был со мной? Насколько я помню, в их число входит и преследование.

Я оглядываюсь через плечо. Ланни все еще здесь; она хмурится, пытаясь расслышать разговор. Подхожу и закрываю дверь, пытаясь как-то разрулить происходящее.

– Уезжай, – говорю я Миранде.

– Нет. Ты не просто подвел меня, Сэм. Ты предал свою мертвую сестру, мою мертвую дочь и всех этих остальных мертвых девушек тоже. Вот какой ты подлец. И какой ты презренный трус. Выходи и встреться со мной.

Я подхожу к двери, ведущей на парковку. Касаюсь дверной ручки. Она теплая, словно кровь. Ее так легко повернуть… Заставляю себя остановиться и, все еще держась за эту клятую ручку, сгибаюсь и тяжело дышу, сопротивляясь желанию выйти туда, разбить окно в ее машине, сделать отбивную из этого поганого прокатного «Бьюика». Если не из женщины, сидящей в нем.

Потому что именно этого она хочет. Стычки, которая даст ей то, чем она сумеет воспользоваться.

– Сэм? – Я едва слышу ее сквозь звон в ушах. Господи… Она знает, на какие мои кнопки нажать. Она научилась этому за те годы, пока мы вместе лелеяли нашу боль, вскармливая ее ненавистью, спиртным и кровью из постоянно растравляемых ран. Она помнит это. – Чем дольше ты ждешь, тем хуже вам всем придется, понял?

Выпрямляюсь и открываю дверь. Да, вот она, Миранда, сидит за рулем синего «Бьюика» с включенным мотором. Она права, эта машина слишком проста по ее меркам, даже для поездки в глушь. Волосы Миранды уложены в безупречную прическу, макияж идеален. Я видел ее растерзанной, в отчаянии и слезах, рыдающей и кричащей. Но сейчас это та Миранда, которую видит публика. Миранда богатая, признанная многими и гордая этим.

Я не выхожу. Она сидит в машине. Мы смотрим друг на друга в течение долгих-долгих секунд, и между нами дрожит завеса горячего воздуха. А потом я подношу телефон к уху и говорю:

– С меня хватит.

Закрываю дверь и кладу трубку. Потом прислоняюсь спиной к деревянной двери и сползаю по ней на пол; так и сижу, словно живой щит между ней и детьми, потому что первым делом она придет за мной – должна. Я не знаю, чего жду. Выстрела через дверь, быть может. Я знаю, она на это способна.

Но я слышу лишь, как мотор «Бьюика» меняет частоту. Машина сдает назад.

А потом я слышу, как она уезжает прочь.

Ланни встревоженно стучит в межкомнатную дверь:

– Сэм! Сэм, ты в порядке?

Я встаю и открываю ей, потом протягиваю ее телефон обратно и говорю:

– Заблокируй этот номер. И сделай то же самое на телефоне Коннора, ладно? Я не хочу, чтобы вы разговаривали с ней.

– Кто она? – Ланни смотрит на меня настороженно, и я не могу сказать, что виню ее за это. Наверное, я выгляжу совсем не тем человеком, который выслушивал историю ее расставания. – Она… она же не…

– Прежняя любовница? – заканчиваю я за нее, потому что она, естественно, клонит к этому. Ланни кивает. – Нет. Просто кое-кто… кое-кто, с кем я когда-то работал.

– Но ты говорил с ней так сердито!..

– Да, эта работа закончилась плохо.

Не то чтобы она вообще закончилась. Миранда права в одном: рано или поздно мне придется встретиться с ней лицом к лицу.

И рано или поздно мне придется рассказать Гвен то, что я до сих пор скрываю от нее, – пока Миранда не рассказала это за меня.

9. Гвен

В Вулфхантере до любого места идти недалеко, даже по жаре. Гектор Спаркс обитает в роскошном старом доме, вероятно, одном из самых красивых в этом городе. При этом частном доме находится великолепно ухоженный сад, пестрящий цветами. Кусты подстрижены по линеечке. Даже каждый лист на деревьях занимает четко отведенное ему место. Поскольку я не представляю, каким образом у адвоката – даже в таком маленьком городишке – найдется столько свободного времени, чтобы ухаживать за подобным садом, значит, у него есть либо гениальный садовник, работающий круглыми сутками, либо супруга с талантом к выращиванию растений и кучей досуга. У входа на лужайку красуется до блеска надраенная – но при этом скромная – латунная пластинка, надпись на которой гласит: «Гектор И. Спаркс, эсквайр», – а ниже, еще более скромно: «Лицензированный адвокат». Он явно не из тех людей, кому нужно наклеивать свою фотографию на каждую садовую скамейку или давать рекламу в ночном эфире. Он должен брать высокие гонорары, чтобы позволить себе такой стиль жизни.

И при этом живет в Вулфхантере?

Интересно.

Я останавливаюсь, сверяюсь с адресом в своем телефоне и вижу, что пропустила пару звонков – покрытие в этом городишке скверное; оно то появляется, то исчезает через каждый квартал. Один звонок от Сэма, второй от Ланни. Сначала я выслушиваю голосовое сообщение от Ланни. Она, всхлипывая, рассказывает мне о том, что больше не может встречаться с Далией – я боялась, что именно так и случится. Я хочу перезвонить ей, вернуться к ней, но сначала переключаюсь на сообщение от Сэма. Он тревожится, не зная, где я нахожусь. Поэтому я звоню ему.

Сэм отвечает после первого же гудка.

– Гвен? – В голосе его звучит адское напряжение.

– Да, – отвечаю я. – Со мной всё в порядке. Собираюсь поговорить с адвокатом Веры Крокетт.

– Слава богу, – говорит Сэм, если мне не почудилось. Произносит он это слишком быстро и почти себе под нос. – Ладно, я пытался позвонить туда, но леди-дракон, которая отвечает по телефону адвоката, отказалась даже подтвердить мне, там ты или нет. Она только сказала, что у него встреча.

– И ты беспокоился, потому что… думаешь, что я не могу сама позаботиться о себе? – Это меня странно задевает.

– Нет, я беспокоился, потому что мы находимся в городе, где пропадают женщины. И я не хочу, чтобы ты попала в этот список, Гвен.

Теперь я очарована, но при этом слегка обижена.

– Ты серьезно думаешь, что я могу попасть в этот список?

– Нет. – Он делает глубокий вдох, потом выдыхает, словно не решаясь мне что-то сказать. – Коннор работает над тем, что ты ему поручила. От меня что-нибудь требуется?

– Просто присматривай за ними, – говорю я. – Спасибо. Я знаю, что ты защитишь детей, что бы ни случилось.

Я мало о ком могу сказать такое – если точнее, еще о двух людях; и, по правде сказать, я доверила присмотр за Коннором и Ланни Хавьеру и Кеции лишь потому, что Сэм не мог остаться с детьми. Он считает, что моя безопасность не менее важна… и я должна почаще напоминать себе об этом.

– С ними всё в порядке? – спрашиваю я, когда он не отвечает мне.

– У Ланни небольшой приступ разбитого сердца, – сообщает Сэм. – А энтузиазм Коннора в расследовании преступлений слегка пугает меня. Но они молодцы. Как обычно. – Я чувствую, как сжимается мое горло. У меня сильные дети, которые заботятся о других, несмотря на всё то, что случилось с ними. Они насторожены и внимательны, но, помимо этого, способны на подлинное сочувствие. Должно быть, это дар свыше, поскольку я не настолько самоуверенна, чтобы полагать, что они могли унаследовать это от меня.

– Сэм…

– Да?

– А с тобой всё в порядке? – спрашиваю я, потому что чувствую, что он что-то скрывает. Я слышу это напряжение, пусть даже не вижу его. – Что-нибудь случилось?

– Нет, – отвечает он, и на этот раз его голос звучит почти нормально. – Просто… у меня плохое предчувствие, так что будь осторожна. Пожалуйста.

– Буду, – обещаю я ему.

– Я хотел бы уехать отсюда сегодня.

– Но мы уже заплатили за ночлег.

– Знаю. Просто… – Сэм вздыхает без слов, но с явным раздражением. – Черт возьми, я не знаю даже, даст ли нам что-нибудь возвращение домой. Эти киношники не собираются отступать.

Долбаная Миранда. Неудивительно, что он на взводе.

– Ладно, давай останемся сегодня на ночь, а завтра решим, – говорю я ему. – Сэм, всё будет хорошо, я обещаю.

Он не спрашивает, с чего я вдруг берусь обещать такое, и я рада, потому что сама этого не знаю. Говорю ему, что люблю его, и он отвечает, что тоже любит меня.

Я лелею это тепло внутри себя, шагая по широкой чистой дорожке и поднимаясь по ступеням на веранду, окружающую дом. Между цветами лениво перелетают пчелы, собирая нектар; густой запах гиацинтов и роз собирается в опьяняющее облако.

Я звоню, и через десять секунд дверь открывает костлявая женщина средних лет, которая смотрелась бы куда более уместно в фермерском домке посреди прерии во времена экспансии на Запад – или, если давать этому настоящее определение, вторжения на Запад. Длинные волосы уложены узлом на макушке, угловатое лицо с резкими чертами; на ней полноразмерный фартук, из тех, которые надеваются на шею и доходят до колен. Это похоже на театральный костюм. Под фартуком она носит цветастое платье с высоким воротником и длинными рукавами, несмотря на летнюю жару.

– Да? – с подозрением спрашивает эта женщина, разглядывая меня так же пристально, как и я ее.

– Здравствуйте. Мне нужно поговорить с мистером Спарксом, – говорю я ей.

– Мистер Спаркс в настоящее время не ищет новых клиентов…

– Я не новый клиент, мэм. Я приехала в город всего на один день, и мне нужно поговорить с ним о Вере, Ви, дочери Марлин Крокетт.

– Мистер Спаркс не беседует с журналистами без заблаговременной договоренности.

«Тьфу ты!»

– Я не журналистка. – Ненавижу это делать, но бывают случаи, когда моя мрачная слава оказывается полезной. – Меня зовут Гвен Проктор. Я бывшая жена Мэлвина Ройяла. Быть может, вы спросите мистера Спаркса, могу ли я поговорить с ним?

Она моргает раз, потом другой и, не меняя выражения лица, говорит:

– Пожалуйста, подождите пару минут.

Дверь снова закрывается, но довольно мягко, без стука, и я послушно жду. Менее чем через минуту дверь открывается снова, но на пороге стоит уже не дракон-домоправительница. Я вижу перед собой пожилого мужчину с серебристо-седыми волосами, слегка более темными на макушке, чем по бокам. Он одет в безупречно отглаженную, ослепительно белую рубашку и костюмные брюки; на шее у него повязан галстук с узором «пейсли». Даже подтяжки у него в тон галстуку. И всё это, вероятно, стоит больше, чем я потратила на свой гардероб за всю жизнь.

Мужчина улыбается и протягивает мне руку.

– Мисс Проктор, – произносит он, поднимая брови. – Я правильно помню, вы предпочитаете, чтобы вас называли «мисс»? Признаться, я читал о вашем… скажем так, прошлом. Но никогда не думал, что мы встретимся лично.

Я пожимаю ему руку и киваю.

– Я здесь насчет Марлин и Ви Крокетт.

Его улыбка угасает, и он, в свою очередь, тоже кивает.

– Да, входите, пожалуйста. Боюсь, это будет долгий разговор.

В коридоре свежо пахнет средством для полировки с лимонным маслом, на деревянном полу ни пятнышка. На стенах висят на удивление яркие картины, в основном изображающие сады, но у меня нет времени рассматривать их; следом за мистером Спарксом я прохожу по коридору в просторный кабинет. Почти весь пол закрыт огромным персидским ковром красного цвета, на нем стоит огромный старинный рабочий стол и три кожаных кресла ему под стать. В комнате стоит все тот же успокаивающий запах полироли со слабыми нотками табака, и я, помимо собственной воли, глубоко вдыхаю его. Моя мать когда-то применяла то же самое средство для полировки с лимонным ароматом. Мое детство было пропитано им наряду с запахом трубочного табака, который курил мой отец.

Мистер Спаркс вежливо предлагает мне занять одно из кресел, а сам садится за свой стол. Несколько секунд он сидит, слегка раскачиваясь, потом произносит:

– Где мое воспитание… Могу я предложить вам кофе? Чай со льдом? Кажется, миссис Полл испекла сливочный торт, если вы его любите.

– Спасибо, ничего не нужно. – Хотя «сливочный торт» звучит соблазнительно.

– Хорошо. Пожалуйста, объясните, каким образом вы оказались причастны к этому делу, мисс Проктор.

Как всякий хороший юрист, он просит меня подтвердить то, что ему и так уже известно.

– Мне позвонила ее мать, – говорю я. – И я беспокоилась о том, что происходит здесь, поскольку, судя по тому, что я поняла из этого телефонного разговора, Марлин, похоже, боялась того, что ее собственная дочь собирается убить ее.

– Вы также были свидетелем – точнее, послухом, если можно так выразиться, – того, что случилось с Верой, разве не так? Детектив Фэйруэзер сказал мне, что намеревался взять у вас показания. – Мистер Спаркс говорит с акцентом, похожим на обычную вулфхантерскую манеру тянуть гласные, но не настолько застарелым. Вероятно, он учился где-то за пределами города и сознательно старался отделаться от этого. В некоторых местах южный акцент способен стать настоящей помехой. Я оглядываюсь в поисках диплома; почти у каждого юриста он висит на стене в рамочке. Да, вот он, правее стола, но стекло слишком сильно отражает свет, падающий в окно, и я не могу прочитать, какое учебное заведение он посещал.

– Да, и сегодня утром я дала эти показания, – говорю я. – Полагаю, ими поделятся с вами.

– Всегда приятно знать, что искать, на случай если кто-то это проглядит. Позвольте задать вам конкретный вопрос: считаете ли вы, что эта девушка совершила столь ужасное преступление?

– Я не знаю. Детектив Фэйруэзер не позволил мне поговорить с ней, и это очень плохо, потому что мне кажется… что по телефону мы в некотором роде нашли контакт. По крайней мере, в достаточной степени, чтобы мои указания позволили ей остаться в живых.

– Вы, вероятно, действительно спасли ей жизнь, – подтверждает Спаркс. – Наша местная полиция не так уж хорошо обучена. Вере повезло, особенно потому, что…

– Потому что люди уже знали, что между ней и ее матерью были трения? – довершаю я за него, потому что он, кажется, именно на это пытается намекнуть, не говоря этого вслух. – Знаю.

– Интересно, – говорит Спаркс, подкатываясь в своем кожаном кресле чуть ближе к столу и складывая ладони вместе.

Я рассматриваю его невероятно аккуратный стол. Ящик для входящей (или исходящей) корреспонденции, в котором лежит всего одна папка. Миниатюрная бронзовая статуэтка Правосудия с повязкой на глазах и весами в руке. Маленький молоток с чем-то вроде памятной таблички. Письменный набор с подставкой для ручек и кожаный защитный коврик для стола – то и другое выглядит совершенно чистым. В подставке стоит всего одна ручка. Не знаю почему, но мне это кажется эксцентричным, почти странным.

– Давайте вернемся назад. Когда Марлин Крокетт позвонила вам, она говорила так, словно боится кого-то?

– Да. Или какой-то ситуации. Она не вдавалась в подробности, – отвечаю я.

– И вы даже не можете предположить?..

– Мне просто показалось, что Ви переживает некий кризис; она отказалась сообщать мне, какой именно, если я не приеду, чтобы поговорить с ней лично.

– Но вы этого не сделали.

– Нет.

Он слегка склоняет голову набок:

– Почему?

Я могу привести миллион веских причин, но вместо этого говорю:

– Честно? Я не хотела ввязываться во что-то непонятное. После того, что было в прошлом году…

– Да, могу понять ваше желание держаться подальше от внимания общественности. – Он не упоминает о моем провале в студии Хауи Хэмлина, хотя я уверена, что он в курсе этого. – Полагаю, вы также решили, что это может быть ловушкой, расставленной для того, чтобы заманить вас в Вулфхантер… в это глухое местечко, где вы окажетесь отрезаны от всякой помощи.

– Ну… да, я об этом думала.

– Но теперь вы не считаете, что дело в этом?

Я моргаю.

– Марлин мертва. Ей явно было чего бояться.

– Это не означает, что вас все же не ждет ловушка. Просто приманка стала больше. – Гектор Спаркс откидывается на спинку своего кресла и рассматривает меня, слегка склонив голову. Он собирается что-то сказать, когда я слышу отдаленный стук. Ритмичный, словно кто-то забивает гвоздь. Водопроводчик проверяет трубы? На лице адвоката мелькает раздражение. Он берет трубку телефона, стоящего на углу его стола в тщательно выверенной позиции, и набирает номер. – Миссис Полл, пожалуйста, свяжитесь с рабочими и попросите их не шуметь так, будьте добры. – Кладет трубку. – Прошу прощения. Это старый дом, и ремонт здесь, кажется, идет постоянно.

– Конечно, – говорю я. – Но это красивый дом. И вы поддерживаете его в отличном состоянии.

– Спасибо. Мой род владел им очень долгое время. – Похоже, что-то в этих словах заставляет его усмехнуться, но потом он снова становится серьезным. – Я просто хочу пояснить, что ждет Веру Крокетт в здешних местах. Ее намереваются обвинить в предумышленном убийстве и судить как взрослую. Возможно, линию защиты построить так и не удастся, если только я не найду свидетельств того, что она не могла совершить это преступление.

Стук резко прекращается. Миссис Полл сработала эффективно. Мистер Спаркс заметно расслабляется.

– Да, так лучше. Мисс Проктор… у меня к вам несколько необычная просьба.

– А именно?

– Я хотел бы, чтобы вы поговорили с Верой. Я буду сопровождать вас, и всё, что она скажет, будет расцениваться как сведения, переданные клиентом адвокату, а вы станете считаться моим агентом по этому вопросу. Будете нашим посредником. Я даже готов заплатить вам щедрый гонорар как моему помощнику, если вы поможете мне узнать от нее всю эту историю. – Он качает головой, на лице его появляется озабоченное выражение. – Боюсь, что я ей не нравлюсь, но другого адвоката у нее нет. Она разговаривала с вами. По сути, тянулась к вам. У меня не так много времени на то, чтобы искать ей алиби.

– Вулфхантер не настолько велик, – напоминаю я ему.

– Вы не знаете этот город. Репутация Веры уже… скажем так, была подорвана. Здесь быстро выносят суждения и объединяются против кого-нибудь. Если я не найду свидетелей в ближайшее время, то, возможно, вообще не смогу внести их показания в протоколы.

Я не хочу, чтобы меня втягивали в это еще глубже. Я не уверена, что действительно хочу помочь Вере Крокетт. Во время того звонка она изрядно нервировала меня. Но ей всего пятнадцать лет, она одинока, и мистер Спаркс прав: в таких маленьких городках ничего не прощают и не забывают.

– Мистер Спаркс, этот случай может привлечь внимание СМИ, а я не хотела бы попадаться им на глаза.

– Ваше желание понятно, учитывая вашу, так сказать, нынешнюю славу. Обещаю, всего один разговор, после чего наше общее дело будет завершено и вы сможете предоставить мне заниматься дальнейшей защитой Веры. Это для вас приемлемо? – Я не отвечаю сразу же, и он немного понижает голос, добавляя в него теплоты и растяжки. – Она – ровесница вашей дочери; по крайней мере примерно. И она оказалась заперта в кошмаре, совсем одна, не считая той помощи, которую я могу ей предложить. И если я хочу дать ей какую-то надежду на то, что она избегнет обвинения и, возможно, даже смертного приговора… мне понадобится ваша помощь. Сейчас я знаю лишь то, что эта девушка находилась в одной комнате со своей мертвой матерью, на ее коже и одежде была кровь ее матери, отпечатки ее пальцев были на оружии, из которого убили Марлин. И, я полагаю, она не сказала вам ничего, что позволило бы оправдать ее.

Я качаю головой:

– И учитывая все это, вы по-прежнему полагаете, что она этого не делала? – Я формулирую это как вопрос.

Спаркс старательно сохраняет нейтральное выражение лица.

– Я полагаю, она заслуживает шанса доказать, что не делала этого, – говорит он. – Но Ви не хочет говорить со мной даже для того, чтобы я смог ее защищать. Вы можете стать ключевой фигурой в том, чтобы я сумел помочь ей.

– Не думаю, что полиция будет рада моему новому визиту.

– Мне кажется, что вас не очень-то заботит, чего хочет полиция. Я проведу вас внутрь. Если вы приложите все усилия, но Ви по-прежнему откажется говорить, то я выдам вам гонорар, и вы сможете с чистой совестью уехать.

Я думаю над этим, потом спрашиваю:

– Почему вы взялись за ее дело? Вы должны были знать, что против вас будет целый город.

Адвокат молчит несколько секунд. Несколько долгих секунд. Потом медленно подается вперед, скрипя пружинами своего кожаного кресла, и бросает на меня взгляд, который я не могу расшифровать.

– Я не брался за это дело, – говорит он. – Меня назначили вести его. Поверьте мне, я предпочел бы не брать на себя такую ответственность, но мы имеем то, что имеем. Итак, договорились?

– Договорились.

Когда он выписывает мне чек на тысячу долларов из толстой чековой книжки в кожаной обложке, у меня возникает очень странное чувство – как будто он покупает не только мое время. Но штука баксов – это не то, от чего я стану отказываться, особенно теперь. Понятия не имею, на какое возмещение он надеется – если вообще надеется, – но если он готов платить, то я приму эту плату. И кроме того, я действительно хочу, чтобы Вера поведала свою историю. Я хочу знать.

Поэтому я беру чек – и теперь я нанята в посредники.

– Могу я попросить номер вашего сотового телефона? – спрашивает он, и я записываю номер на листке бумаги. Когда передаю листок Спарксу, мой рукав задирается, и он видит надпись маркером на моем предплечье. Его серебристые брови ползут вверх: – Это номер моего телефона?

– На тот случай, если б копы задержали меня, – объясняю я ему.

– Как предприимчиво с вашей стороны… Я полагаю, что беседа будет назначена на послеобеденное время. Спасибо вам, мисс Проктор. Я ценю вашу готовность помочь.

Когда я ухожу, миссис Полл стоит в вестибюле, словно она робот, включенный здесь в розетку. Она провожает меня взглядом, и я не могу устоять перед желанием поддразнить ее:

– Я слышала, что вы испекли сливочный торт. Есть ли у меня шанс получить кусочек в подарок?

Она, не говоря ни слова, смотрит на меня, но я и не ожидала щедрого прощального дара. Мне просто хотелось слегка поднакрутить ей хвост.

Неожиданно она улыбается и говорит:

– Очень хорошего вам дня, миссис Ройял.

– Проктор, – поправляю я ее.

– Ах да, конечно, я совсем забыла.

В яблочко.

Потом дверь закрывается, и я не могу понять, кто из нас выиграл в этой стычке. Некоторое время хмуро смотрю на блестящую дверную панель. Что-то с этой женщиной не так. Я понятия не имею, что именно, не считая общей непривлекательной странности. Но на самом деле это не моя проблема.

Единственная разумная вещь, которую я могу сделать в ожидании звонка от Гектора Спаркса, – это вернуться в мотель, поговорить с Сэмом и, может быть, хотя бы отчасти понять, что заставляет его так нервничать.

* * *

Когда я звоню ему, он немногословен, но голос у него нормальный, да и разговариваем мы недолго. Я жду возле безупречно ухоженного газона Гектора Спаркса в течение пяти минут, пока не подъезжает внедорожник. Сэм в машине один. Я быстро залезаю внутрь и пристегиваю ремень, пристально глядя на него.

– Ты оставил их одних?

– Да, – отвечает он. – Мне нужно поговорить с тобой. Всего на десять минут, Гвен. И Ланни на страже.

– Хорошо, – говорю я, хотя на самом деле ничего хорошего нет. – Личный разговор? Это звучит подозрительно.

Он сразу переходит к сути:

– Гвен… мне надо, чтобы ты серьезно подумала об отъезде из Стиллхауз-Лейк. Потому что Миранда Тайдуэлл не собирается отступать.

– Ты говоришь так, как будто хорошо знаешь ее. – Он отвечает не сразу. – Ты ее знаешь?

Я захвачена врасплох. Я не знаю, как на это реагировать. Я, конечно, не вправе диктовать ему, с кем можно знакомиться, но эта женщина…

– Я ее действительно знаю. – Сэм говорит это тихо, и я вижу, насколько ему не хочется признавать это. – Мы познакомились после того, как я вернулся из командировки. Она встретила меня в аэропорту. Помогла заново приспособиться к гражданской жизни и… понять, как пережить смерть Кэлли.

Я чувствую нешуточный приступ ненависти – и подавляю этот приступ. Или пытаюсь подавить.

– Сэм, если вы с ней были любовниками, просто скажи уже об этом, наконец. – Я ненавижу, когда меня охватывает ревность. Но не могу и отрицать ее.

– Нет, между нами ничего такого не было, – отвечает он. – Послушай, я и раньше рассказывал о том, что был одним из той стаи преследователей, которая травила тебя в Интернете, но… это далеко не всё, что я делал и как делал. Она знает. И собирается использовать это.

– Использовать каким образом?

– Чтобы уничтожить нас, – говорит Сэм. Я поворачиваюсь и бросаю на него долгий пристальный взгляд.

– А она может?

Он лишь мимолетно косится на меня, потом сосредотачивает внимание на дороге. Мы уже поворачиваем на главную улицу. До мотеля примерно пять кварталов. Неожиданно этот путь кажется мне невероятно длинным.

– Она способна сделать всё что угодно, лишь бы заполнить ту бездонную дыру, где когда-то была ее душа, – говорит Сэм. – Это сделал с ней Мэлвин. Она опасна, Гвен. Для тебя и, быть может, для детей. Мне нужно, чтобы ты поняла это и подумала, как нам защититься от этого.

– Опасна ли она физически?

– Я не знаю, честно. Мне кажется, что я уже не понимаю, с какой стороны ждать неприятностей. Недостаточно просто приглядывать за тобой и за собой; нужно следить вообще за всем.

– Мы всегда это знали, – возражаю я. – Всегда. Триста шестьдесят, триста шестьдесят пять. – Это означает «360 градусов обзора, 365 дней в году». Наш личный шифр. И он пока не подводил нас. – Такое ощущение, что ты чего-то недоговариваешь. Я ошибаюсь?

– Нет, – говорит Сэм и делает глубокий вдох. – Еще я получил предложение от одной компании во Флориде. Им нужен частный пилот, который будет всегда наготове. Хорошее жалованье, премии за переработку, полный социальный пакет.

Мне стыдно, но первым делом я ощущаю глубокий ужас при мысли о том, что он нашел настоящую причину для того, чтобы бросить меня. Бросить нас. Я быстро загоняю этот страх внутрь и говорю:

– Поздравляю. Ты думаешь о том, чтобы принять это предложение? – Тон мой звучит обвиняюще, но я ничего не могу с этим поделать.

– Я не думал об этом всерьез. До тех пор, пока не появилась Миранда.

– Ты и вправду думаешь, что она не сможет найти тебя во Флориде? Она выследила нас даже в Стиллхауз-Лейк. – Я отворачиваюсь и смотрю на обветшавшие, выцветшие дома Вулфхантера, проплывающие за окном. Отчаяние, которое излучает этот город, действует мне на нервы. – Я сказала, что не собираюсь больше убегать.

– Я знаю, что ты это сказала. Но обстоятельства изменились.

– Разве? Ты действительно думаешь, что я боюсь какую-то рассерженную скорбящую мать сильнее, чем своего бывшего мужа, который свежевал девушек заживо? Я сказала, что не буду убегать, и я не буду. – Я говорю это жестко. Мне кажется, что сейчас я должна говорить именно так, поскольку это неопровержимая правда: если Сэм примет эту работу во Флориде, если он покинет нас… я не знаю, что это значит. Мы так старались не давать ничему имен и не навешивать ярлыки на то, что было между нами, и теперь я даже не знаю, что теряю; разве что… всё.

Я с трудом сглатываю.

– Сэм… я не могу сделать это. Только не сейчас.

– Мы можем поговорить об этом позже, – произносит он, и я понимаю, что ему тоже тяжело. Быть может, тяжелее, чем мне, если это возможно. – Ладно. Как прошло утро?

– Интересно, – отвечаю я, чувствуя невероятное облегчение от того, что мы сменили тему. – Сегодня после обеда я иду побеседовать с Верой Крокетт – вместе с ее адвокатом. У него некоторые сложности с тем, чтобы получить показания, и возможно, мне удастся ее разговорить.

– Ясно. – Похоже, он от этого не в восторге. – Значит, мы уезжаем завтра?

– Да. – Я делаю паузу. – Это нормально?

– Отлично, – отвечает Сэм. Мне почему-то кажется, что он лжет. Или, по крайней мере, подавляет в себе что-то важное. – Ланни будет рада поговорить с тобой. Я сделал всё, что мог, но разбитое сердце…

– Это то, чем должна заниматься мать? – заканчиваю я. – Вероятно.

Я не говорю, что единственным, кто действительно разбил мое сердце, был первый мужчина, которого я, как мне казалось, любила. Ничто больше не сможет сравниться с чудовищным предательством, которое совершил мой бывший муж, и уж точно ничто не причинит мне такой боли.

Хотя думать о том, что Сэм оставит нас, почти так же больно. Как и о том, что он и Миранда Тайдуэлл были… кем бы они ни были друг для друга. Я гадаю, не солгал ли он мне про то, был между ними секс или не был. Сэм не так часто лжет, но делает это на удивление искусно.

К этому моменту мы уже проезжаем «Макдоналдс», где завтракали утром, а потом сворачиваем к мотелю и паркуемся. Большинство других машин, торчавших на стоянке, уже уехали – я предполагаю, что туристы отправились в лес. Или, быть может, это были парочки, снимавшие номер на одну ночь. Двери в наши комнаты закрыты, но я вижу, что занавески в той, где поселились мои дети, слегка подергиваются. Это слегка ослабляет тугой узел у меня в груди. Сейчас мне кажется, что десять минут – это слишком долгое время для того, чтобы оставлять их одних.

У меня такое чувство, будто кругом враги, и я уже не знаю, кто эти враги.

Мы оба заговаривает одновременно:

– Сэм, я не знаю…

– Извини, что я…

Наши фразы буквально сталкиваются в воздухе, и мы оба умолкаем, ожидая, когда другой продолжит. Он молчит, поэтому заговариваю я:

– Я не знаю, хочу ли вообще сейчас думать об отъезде из Стиллхауз-Лейк. Дети – они только-только начали чувствовать себя в безопасности, а теперь… – Голос мой прерывается. Сэм кивает. – Я не говорю, что ты не должен принимать эту работу. Если хочешь, соглашайся. Я не буду тебе препятствовать.

Выхожу из машины прежде, чем он успевает придумать ответ. Я не хочу слышать этот ответ. Направляюсь прямо к двери комнаты Ланни и Коннора и стучу. Не успеваю стукнуть во второй раз, как дверь распахивается и Ланни бросается мне в объятия. Не разрывая этих объятий, я вместе с ней делаю шаг в комнату.

– Я волновалась, – говорит она и всхлипывает. – Тебя не было так долго!

– Со мной все хорошо, – заверяю я ее. Потом слегка отстраняю ее и окидываю внимательным взглядом. Она либо плакала, либо пыталась не заплакать; глаза у нее распухли, да и в целом вид довольно жалкий. Я снова обнимаю ее и глажу по шелковистым разноцветным волосам. – Ты же меня знаешь. Я тебя не брошу, даже если ты этого захочешь. Потому что я самая несносная мать в мире.

Она тихо смеется и крепче прижимается ко мне. Я смотрю на своего сына, который молча следит за нами поверх экрана ноутбука.

– Привет, приятель, – говорю я, – как дела?

– Отлично, – отвечает он. – Это же не я боялся.

– Не будь злюкой, – укоряю я его.

– Да, – говорит Ланни и поворачивает голову в его сторону, все еще прижимаясь ко мне. – Не будь злюкой, болван.

– И ты тоже. – Я слегка шлепаю ее по макушке. – Хватит обзываться.

– Она весь день так, – сообщает Коннор. – Мне все равно.

Но ему далеко не все равно. Они с Ланни были друг для друга всем, пока я торчала в тюрьме, потом под судом. И даже когда вернулась, они все равно остались близки друг другу.

Так и должно быть. Мы были одни против всего мира. Я знаю, что когда-нибудь это закончится… но не сейчас. «Это невыносимо».

– Но вообще этот город действительно странный, мам. Начался он с того, что здесь ловили и убивали медведей, волков и прочих зверей; потом тут основали железную шахту. Но в некоторых историях говорится, что тут жили банды воров, которые когда-то грабили людей и закапывали их в лесу.

– Ясно. – Я сажусь на край его кровати. – Это интересное прошлое. А что насчет более современных событий?

– Пропали три женщины, – говорит сын. Мне нравится, что он так тщательно подбирает слова. Даже в таком возрасте он называет их «женщинами», но не «девицами» и тем более не «бабами». – И еще две, помоложе, которые то ли сбежали, то ли нет. И пропавшие следы аварии! Это круто, мам, посмотри.

Коннор разворачивает ноутбук ко мне, на лице его читается нездоровый интерес. Это сайт о паранормальных явлениях; пост рассказывает о недавней страшной аварии вблизи Вулфхантера – две машины столкнулись лоб в лоб. Похоже, это видел охотник из леса на холме, но к тому времени, как он поймал прием и вызвал копов, а потом спустился вниз к месту аварии… то остовов машин не нашел. И трупов тоже. Следы шин и обломки, валяющиеся на обочине, с тем же успехом могли быть тут уже не первый день. Статья скатывается в обсуждение местной легенды о смертельной аварии в сороковых годах, когда погибло несколько человек, и с тех пор призрачная машина якобы раскатывает по этой дороге.

Странно. Марлин упоминала о «том, что осталось».

– Когда это было?

– На прошлой неделе, – отвечает Коннор. – Но уже много лет ходят истории о призрачной машине, которая ездит по той же самой дороге. Некоторые люди считают, что именно так и пропали те женщины. Может быть, они сели в призрачную машину и она увезла их куда-то…

– Ты серьезно, Коннор? – Ланни презрительно морщится. – Призраки в наши дни? Что, правда?

Я вижу, как ощетинивается мой сын.

– Можно подумать, ты не повторяла три раза «Кровавая Мария» перед зеркалом в полночь!

– Я этого не делала!

– А я видел, что делала!

– Прекратите! – На этот раз я повышаю голос, чтобы перекричать их, и сердито гляжу на них обоих, пока они не отводят взгляд. – Хватит. Спасибо, Коннор. Я не уверена, что эта призрачная машина нам чем-то поможет, но все возможно. И чтоб вы оба…

– Я хочу свой ноутбук обратно, – заявляет Ланни.

– Отлично, забирай. – Коннор фыркает: – Надо бы и тебе заняться чем-нибудь полезным, а то ты только льешь слезы из-за того, что твоя тупая девушка тебя больше не любит.

Лицо моей дочери резко бледнеет, потом так же резко краснеет. Она хватает ноутбук и выскакивает в соседнюю комнату, захлопнув дверь с такой силой, что пол вибрирует. Я поворачиваюсь к сыну.

– Ты считаешь, это было необходимо? – спрашиваю его.

– Но это правда. Она целыми днями хандрит и ведет себя так, как будто, кроме нее, никого на свете и нет. Меня уже тошнит от этого!

– Ты помнишь, что было после того, как она узнала о твоих разговорах с отцом? – спрашиваю я. – Что она сделала?

Коннор отводит глаза:

– Но это другое…

– Никаких «но». Что она сделала, когда обнаружила, что ты пошел встретиться с ним?

Голос его становится тихим.

– Она пошла за мной. Помогла мне спастись. Защитила меня.

– Она сражалась за тебя, малыш. Она – твоя старшая сестра и всегда будет защищать тебя. А ты должен защищать ее. Даже от себя самого, когда ты ею недоволен.

– Она первая начала.

– Сейчас ей больно. Так что прости ее за это, ладно?

Коннор кивает и скрещивает руки на груди. Жест защиты, но я знаю своего сына и вижу: он думает. И сожалеет. Крепко обнимаю его и шепчу ему «спасибо».

– И все равно она глупая, – ворчит он.

– Ей положено иногда быть глупой. Как и тебе. Но сейчас мне нужно, чтобы ты ее поддерживал, понимаешь? Спасибо тебе за то, что нашел все это. Оно нам пригодится. – Я понятия не имею, каким образом это может пригодиться, но собрать побольше сведений о Вулфхантере, вероятно, не помешает. Если Марлин действительно что-то видела – что-то настоящее, – то нам уже есть что искать. – Послушай, я пойду проверю, не надо ли поговорить с Ланни. Хорошо?

Он кивает. Я выжидательно смотрю на Сэма, и тот говорит:

– Знаешь, Коннор, я собираюсь добыть нам обед, и мне пригодится лишняя пара рук. Пойдем, прокатимся.

– Ладно. – Коннор слезает с кровати и идет за ним. Закрывая дверь, Сэм бросает на меня взгляд. Я артикулирую: «Спасибо», – и он кивает. Нам многое нужно обсудить, но его любовь к моим детям для меня бесценна.

Стучу в межкомнатную дверь. Не получив ответа, выхожу наружу и открываю дверь другого номера собственным ключом.

Ланни сердито фыркает и резко поворачивается на бок, спиной ко мне. Я закрываю дверь и спрашиваю ее:

– Ты не хочешь поговорить об этом со мной?

– Зачем? Тебе наплевать.

– Ты знаешь, что это неправда, солнышко.

Она тихо всхлипывает, и я притворяюсь, будто не слышу этого. Мое сердце болит за нее, но в то же время я понимаю, что она должна пройти через это. Нарастить броню, необходимую, чтобы защититься от следующего удара, и следующего…

Когда я ложусь на кровать рядом с ней, она поворачивается и прижимается ко мне, и я глажу ее по волосам и говорю, что все будет хорошо, и Ланни плачет, словно ребенок, разбивший коленку. Наконец она всхлипывает в последний раз, и я спрашиваю:

– Ты разговаривала с Далией сегодня?

– Нет, – говорит она. – Не совсем. Она просто позвонила мне – не по «Скайпу», как обещала, а теперь… теперь она даже не сможет ничего написать мне. Ее мама… ее мама не хочет, чтобы я была рядом с Далией. – С трудом сглатывает. – Это потому, что она не хочет, чтобы Далия была лесбиянкой?

– Не знаю, – говорю я ей. – Может быть. Но, может быть, это не имеет к тебе никакого отношения. Может быть, это из-за меня и этого документального фильма. И если это так, мне очень, очень жаль, Ланни. И я сделаю все, что смогу, чтобы изменить это к лучшему, ладно?

Она сглатывает слезы, кивает и минуту спустя бормочет что-то, чего я не улавливаю. Я переспрашиваю ее, и она говорит уже отчетливее:

– Как я могла когда-то любить своего отца? Что со мной не так? Как я могла это делать?

Я крепче обнимаю ее.

– Он был твоим отцом. Мы все любили его… по крайней мере некоторое время. Тьма у него внутри принадлежала только ему, и нам неоткуда было знать, что она там есть. С тобой всё так. Понимаешь?

– Понимаю. – Ланни встает и идет в ванную. Я слышу, как она сморкается, умывается, а когда возвращается, вид у нее уже более уверенный. – Извини.

– Всё в порядке. Мне жаль, что ситуация сейчас не очень хорошая. Хотела бы я знать, как ее исправить.

Дочь испускает длинный, прерывистый вздох.

– Мне нужно что-то сделать, чтобы от этого отвлечься. Можно я пойду с тобой? Я не хочу оставаться здесь.

– Нет, Ланни. Я собираюсь посетить тюрьму.

Она вскидывается:

– Ты имеешь в виду – повидать Веру Крокетт?

Я жалею, что вообще сказала об этом.

– Да. Но…

– Я могу помочь!

– Нет, солнышко, извини. Я не думаю, что тебе разрешат.

– Но я могу быть твоей ассистенткой! Я могу делать заметки и все такое.

– Нет, – говорю я ей твердо.

– Серьезно? Серьезно? Теперь ты просто велишь мне сидеть здесь и ждать, словно… словно я еще ребенок! Вроде Коннора. Ви – моя ровесница, мама! И ей нужна помощь. Я хочу помочь!

– И сможешь помочь, – говорю я. – Обещаю. Но не…

– Я иду с тобой, – прерывает меня Ланни. – И это не обсуждается.

Вздрогнув, я понимаю, что мне знаком этот тон. Именно его я использую, чтобы положить конец спору. Ланни встает с кровати, идет в ванную и закрывает дверь. Я слышу, как течет вода. Она принимает душ.

Потом раздается стук в запертую межкомнатную дверь. Я открываю и вижу Сэма и Коннора, нагруженных едой. Это, конечно, фастфуд – в городе больше ничего нет, кроме одной маленькой столовой, которая, похоже, обслуживает только местных.

Я не намереваюсь брать с собой дочь. Ни за что на свете.

А потом, когда я наполовину съедаю свой гамбургер, звонит мой телефон, и я отхожу в сторону, чтобы ответить на звонок Гектора Спаркса.

– Я договорился о беседе, – говорит он мне. – Детектив Фэйруэзер был не очень доволен, но я считаю это хорошей идеей. Ви с большей вероятностью даст нам какие-либо сведения, если будет чувствовать себя комфортно, – а с вами ей, похоже, более комфортно.

Я делаю вдох и прежде, чем успеваю подумать как следует – и передумать, – выпаливаю:

– Со мной будет моя дочь.

– Ваша дочь?

– Атланта. Ей пятнадцать лет, она примерно одного возраста с Верой. Я думаю, что ее присутствие может оказаться полезным; возможно, оно успокоит Ви.

– Вы… э-э… не беспокоитесь о том, что ваша дочь может услышать то, что скажет Вера?

– Она слышала и худшие вещи, – заверяю я его. – Поверьте мне.

– Что ж, я точно не захотел бы, чтобы моя дочь участвовала в подобном. Но… речь идет о жизни такой же юной девочки. Они почти наверняка решат судить Ви как взрослую. И в Теннесси не отменена смертная казнь.

– Мы будем там вместе. Хочу пояснить: моя дочь будет молчать. Говорить буду я. Она моя… ассистентка.

– Понимаю, – соглашается адвокат. – Спасибо, мисс Проктор. Ваша помощь очень важна. Нас ждут у входа в окружную тюрьму в три часа дня. Ехать туда примерно полчаса. Я встречу вас там.

Я проверяю время. Час дня. Потом оборачиваюсь и смотрю на свою семью. На Сэма, который улыбается каким-то словам Коннора и с неподдельной любовью смотрит на моего сына. На Ланни, которая демонстративно ворчит из-за того, что в ее гамбургере слишком много латука; с кончиков ее волос все еще капает вода. На Коннора, который, судя по сиянию в его глазах, говорит о чем-то, чем он страстно увлечен.

– До встречи, – говорю я мистеру Спарксу.

Надеюсь, что я поступила правильно. И сейчас могу лишь молиться о том, чтобы я не совершила серьезной, быть может, смертельной ошибки.

10. Гвен

Сэм сразу соглашается, что мы должны поехать все вместе, и пока все собираются, он рассчитывается с администрацией мотеля. Честно говоря, Сэм как-то слишком охотно съезжает отсюда, но этот мотель и мне кажется угнетающим. Коннор нашел местечко – коттеджный отель – под названием «Вулфхантер-ривер-лодж» неподалеку от леса; это звучит мило и выглядит более уютно.

Фотографии не лгут. Коттедж расположен примерно в пяти милях от Вулфхантера; это скромных размеров строение в деревенском стиле, с большими комнатами, из окон открывается великолепный вид на лес, а приветливый владелец, похоже, искренне раз нашему приезду. Когда мы вселяемся в наши смежные комнаты, Сэм отводит меня в сторону, чтобы поговорить.

– Я беру Ланни с собой на этот допрос, – говорю я ему первым делом. – Поверь мне. Я думаю, это важно, иначе не сделала бы этого. Сейчас Ланни нужно чувствовать себя полезной.

Я вижу, что Сэму это не нравится, однако он смиряется с этим – похоже, тут есть что-то еще.

– Дай мне свой телефон.

Я в замешательстве подчиняюсь, и он протягивает мне другой, новенький. Я смотрю на него, хмурясь. Еще один «расходный» мобильник.

– Что это?

– Пора сменить телефоны, – говорит Сэм. – Может быть, у меня легкая паранойя по поводу этих киношников, но мы уже довольно давно не меняли номера. Ты мне веришь?

– Конечно. Детям тоже?

– Да. Я уже заменил их сотовые. Внес туда номера, которые им могут понадобиться, плюс оба этих. У тебя в телефоне уже есть мой номер, Коннора, Ланни, Кец, Престера, Хавьера, Майка и твоей мамы.

– Наверное, нужно еще добавить номера Спаркса и Фэйруэзера, – говорю я. – На всякий случай.

Сэм отдает мне мой телефон обратно, я добавляю номера в контакт-лист и возвращаю ему свой старый телефон.

– Ты избавишься от них? – спрашиваю. Он кивает. – Сэм… что не так?

– Не сейчас, – говорит он, глядя на мобильник, который держит в руках. – Поговорим об этом вечером.

Я проверяю время. Он прав: если я хочу успеть в тюрьму вовремя, нужно хватать Ланни и мчаться туда немедленно. Если, конечно, считать, что указания Спаркса точны. Я стучусь в межкомнатную дверь, и мне открывает Ланни. Она заново нанесла макияж и выглядит куда более спокойной, чем прежде.

– Пора ехать?

– Если ты готова.

– Я готова. – Она оглядывается через плечо и понижает голос: – Кстати, Коннор извинился.

– Он не хотел задеть тебя. Во всяком случае, не так сильно.

– Знаю. – Дочь вздыхает: – Общаться с ним – все равно что обниматься с перекати-полем.

– С тобой тоже.

Ланни усмехается, и я не могу не улыбнуться в ответ.

– Это семейное, – заявляет она. – Только ты больше похожа на клубок колючей проволоки.

– Чертовски верно, – отвечаю я и поднимаю кулак, предлагая стукнуться. Ланни закатывает глаза. – Что, это уже не круто?

– Просто поехали, – говорит она. – Коннор сказал, что Сэм возьмет его на прогулку в лес.

– Ты уверена, что не хочешь пойти с ними, вместо того чтобы…

– Вот еще! Я же накрасилась.

Ланни права: если пройти всего полмили по такой жаре, то все эти тщательно нанесенные тени и подводка превратятся в размазанную потную маску.

– Тогда поехали.

Всю поездку до окружной тюрьмы меня терзают сомнения в принятом решении. Какой бы сильной и смелой ни была моя дочь, она еще не взрослая. Если прошлый год и все наши разборки с «Авессаломом» и моим бывшим мужем чему-либо меня научили, так это тому, что мои дети отважны и умны, но не всегда поступают мудро. И безопасно.

И, вероятно, они набрались этого от меня.

Тюрьма округа выглядит более солидно, чем полицейское управление Вулфхантера, и прежде чем получить разрешение припарковаться, я предъявляю документы охраннику; он просматривает их, возвращает мне и жестом велит проезжать. На парковке стоит еще минимум тридцать машин; большинство выглядят довольно побитыми жизнью. Я как можно ровнее встаю в первый ряд и поворачиваюсь к дочери.

– Итак, – говорю, – теперь ты должна воспринимать все происходящее всерьез, понимаешь? Это не игра. И то, что мы собираемся сделать, – не самое безопасное предприятие.

Она медленно кивает:

– Знаю.

– Точно знаешь? – Я всматриваюсь в ее лицо. – Я не шучу с тобой, Ланни. Ты должна делать то, что скажу тебе я или охранники или адвокат. Никаких споров, никаких колебаний. Если возникнут какие-то проблемы, ты должна просто убежать и найти безопасное укрытие и ни в коем случае не задерживаться ради меня. Понимаешь?

Я вижу, что это ее пугает. Хорошо. Мне нужно, чтобы она сейчас боялась. Дочь ничего не говорит, лишь еще раз кивает.

– Ладно, – говорю я. – Идем. И не заставляй меня жалеть о том, что я согласилась на это, хорошо?

Мы проходим через раскаленную парковочную площадку к тяжелым дверям окружной тюрьмы. Оказавшись внутри, попадаем в хорошо освещенный вестибюль с пугающе массивной стойкой, которая тянется через всё помещение. Стойка сделана из старого дерева, и не столь давно к ней добавлена стена из пуленепробиваемого стекла, тянущаяся от столешницы до потолка. Открыто только одно окошко, и впереди нас стоит очередь из четырех человек. Движется она медленно.

Я нигде не вижу ни Гектора Спаркса, ни детектива Фэйруэзера. Мы получаем пропуска – хотя женщина за конторкой бросает на мою дочь долгий оценивающий взгляд – и усаживаемся на скамью. Довольно скоро выкрикивают номера, обозначенные на наших пропусках, и мы направляемся к двери в конце конторки; замок на двери жужжит. На табличке указано: «Открывать только при подаче звукового сигнала. Автоматически включается сирена!» Я гадаю, как часто им приходится выслушивать вой сирены. Наверное, достаточно часто, чтобы повесить такую табличку. В коридоре нас ждет детектив Фэйруэзер. Он действительно выглядит недовольным, а когда видит рядом со мной Ланни, на лице его появляется раздражение. Однако потом он усилием воли прогоняет это выражение и кивает нам обеим.

– Здравствуйте еще раз, мисс Проктор. Кто это с вами?

– Ланни, – отвечаю я.

– Ее ассистентка, – говорит дочь, словно подзадоривая его возразить что-нибудь. Следователь окидывает ее долгим взглядом, потом снова смотрит на меня, явно снимая с себя всю ответственность и возлагая ее на меня.

– Это не место для детей, – говорит он.

– Странно, ведь вы держите здесь девочку точно такого же возраста, – отвечаю я. – Моя дочь может оказаться полезной, если мы хотим, чтобы Ви действительно поведала о том, что случилось в том доме.

– И вы считаете, что вашей дочери следует это слышать?

Я даже не моргаю.

– Гарантирую вам, детектив, с ней все будет в порядке.

По крайней мере, Фэйруэзер не утруждает себя дальнейшими спорами. Не то чтобы он мог запретить ей доступ, даже если б захотел, потому что как раз в этот момент в коридоре за его спиной появляется Гектор Спаркс. Адвокат одет в рубашку с короткими рукавами, без пиджака, но все равно выглядит так, словно ему жарковато.

– А вот и вы, – говорит Спаркс и умолкает. Я вижу, как он оценивающе смотрит на мою дочь, стоящую позади меня. – Проходите сюда. Время посещения ограничено.

– Чем? – спрашивает Ланни, опередив меня.

– Моими встречами с клиентами, – отвечает Спаркс, и это странно слышать: несомненно, остальные дела, которые он ведет, не могут быть столь же срочными, как дело пятнадцатилетней девушки, которой, возможно, грозит смерть. Но прежде чем я успеваю спросить, он поворачивается и идет прочь. Мы следуем за ним. Детектив Фэйруэзер остается на месте.

– Я поговорю с вами позже, – бросает он мне вслед, и я поднимаю руку, давая понять, что услышала его. Если он попытается позвонить мне на сотовый, то ничего не добьется; мне нужно будет самой позвонить ему. На самом деле так для меня даже предпочтительнее.

Мы идем по длинному прямому коридору к запертым воротам; по левой стороне тянутся кабинеты – голые комнаты без окон, только рабочие столы и шкафчики для каталогов, абсолютно ничего, допускающего хоть какую-то человечность. Даже ни одного календарика с какой-нибудь пушистой игрушкой, ни одной семейной фотографии. Я полагаю, что это логично: создает строгую деловую обстановку и не предполагает никаких личных связей, которые могут возникнуть у персонала – особенно с заключенными.

Но это угнетает.

Подойдя к воротам, мы нажимаем кнопку звукового сигнала и ждем, пока охранник, стоящий по ту сторону двери, пропустит нас. Это похоже на шлюзовую камеру: по ту сторону находятся еще одни ворота, а охранник сидит в будке из пуленепробиваемого стекла. Округ может быть маленьким и бедным, но копы не желают рисковать. Пройдя за вторые ворота, мы видим справа длинный ряд камер. В первой из них я замечаю пожилую женщину в неоново-желтом спортивном костюме, которая лежит на койке лицом к стене и, похоже, спит.

Вера Крокетт находится во второй камере.

Она сидит на узкой откидной койке-кровати, но, увидев нас, медленно поднимается. Смотрит на Гектора Спаркса, потом переводит взгляд на меня. Потом на Ланни, которая стоит чуть дальше от решетки. Не буду лгать: девочка выглядит сломленной. Я узнаю этот взгляд, в котором оцепенение в равных долях смешано с тупым непониманием. Ее темные волосы спутаны и всклокочены, а глаза у нее самого чистого зеленого цвета, какой я когда-либо видела. И в них нет ничего. Я не знаю, во что она впутала нас, и сейчас не рискну даже строить догадки.

Охранник, сопровождавший нас до камеры, говорит:

– Итак, вы все трое, отойдите назад, к дальней стене. Стойте там.

Я с радостью вижу, что Ланни немедленно подчиняется; отстаю на нее на полшага. А вот Гектор Спаркс словно не слышит указаний. Охранник направляется к камере Ви, намереваясь отпереть ее, но останавливается и повторяет сказанное лично адвокату. Спаркс присоединяется к нам у стены.

У меня возникает чувство, что ему, возможно, в первый раз велели это сделать.

– Вот что сейчас будет, – объясняет нам охранник, стоя рядом с камерой Ви. – Я открою ее камеру, надену на заключенную оковы, и мы проследуем впереди вас в допросную комнату. Вы должны постоянно держаться в десяти футах позади меня. За вами наблюдают видеокамеры. Если нарушите правила, то будете немедленно сопровождены наружу.

– Мы понимаем, – говорю я.

– В допросной комнате ее кандалы будут пристегнуты к столу. Вам не разрешается заходить на ту сторону стола, передавать заключенной какие-либо предметы и прикасаться к ней. Мои указания вам понятны?

– Да, – отвечаю я, и моя дочь вторит мне. Спаркс некоторое время колеблется, но в итоге тоже подтверждает согласие.

Мы делаем так, как велено. Я иду первой; не хочу, чтобы Ланни от волнения сделала что-нибудь не то или чтобы Спаркс в своей самоуверенности решил, будто адвокатский статус делает его исключением из правил. Поэтому они идут позади меня, и я старательно слежу за тем, чтобы всю дорогу между пятками охранника и носками моей обуви оставалось не менее десяти футов коридора. Это довольно легко отслеживать, потому что на пол через каждые десять футов нанесены отметки. Охранник останавливается у очередных ворот, и я застываю на месте, чувствуя, как Ланни едва не врезается в меня.

– Эй, милашка, – доносится голос из камеры справа от нас, – ты просто персик сладкий!

Ланни смещается ближе ко мне. В мягком, врастяжечку, южном говоре женщины звучат резкие интонации, и у меня нет сомнений в том, что она обращается к моей дочери.

– Судя по виду, ты не прочь поразвлечься.

Не глядя на узницу, я говорю:

– Заткнись, а то я тебе язык через задницу вытяну.

– Да успокойся ты ради бога, сучка драная, – мрачно отвечает женщина.

Я оглядываюсь на нее. Это белая женщина с непричесанными высветленными волосами, вся какая-то помятая и неухоженная, тощая, как скелет в медицинском кабинете. Не требуется особого воображения, чтобы понять – она тут за наркотики.

– Сядь, – приказываю я ей. Должно быть, арестованная различает нечто в моем голосе или в моем взгляде, потому что сразу поднимает руки и отходит от решетки. Я бывала в тюрьме. Я понимаю, как это работает.

Ворота в конце коридора отворяются. Охранник проводит Ви в тамбур, а нам приходится ждать.

Никто больше не окликает мою дочь.

Пройдя через двойные ворота, мы оказываемся в крыле для допросов, поделенном на маленькие комнаты. Ви находится в первой из них; цепь от ее ножных кандалов пристегнута к кольцу в полу, а цепь от наручников пропущена через толстый металлический крюк на ее стороне стола.

Охранник снова повторяет нам правила – голос у него невыразительный и скучающий, – потом выходит и запирает дверь. С нашей стороны стола стоят три стула. Я занимаю тот, что дальше всех от двери, и усаживаю Ланни посередине. Ви просто смотрит на меня, потом на Ланни; Спаркса она игнорирует, будто его вовсе не существует. Но под этим я вижу намек на некое движение. Может быть, злость. Или надежду. Нечто глубокое и инстинктивное.

– Мисс Крокетт, я Гектор Спаркс, мы уже встречались, – начинает адвокат. Никакого ответа, словно Ви оглохла. – Я разговаривал с вами, но вы притворялись, будто не слышите. Я подумал, что следует привести кого-то, кто вам уже знаком, чтобы они помогли нам обоим в этом деле.

Неожиданно Ви переводит взгляд на него и говорит:

– Уходите.

– Он не может, – говорю я ей. – Он твой адвокат. Если он уйдет, нам тоже придется уйти.

Ей это не нравится – я вижу, как на ее лице мелькает раздражение; потом оно снова становится пустым.

– Отлично, – говорит она и откидывается назад. Ее цепи громко лязгают о стол. Смотрит Ви куда-то вверх, на потолок. Я жду, но она больше не произносит ни слова.

– Ничего, если я задам тебе несколько вопросов, Ви? Я хочу понять, что случилось с тобой и твоей мамой, – говорю я.

– Вы слышали, – отвечает она, по-прежнему глядя куда-то поверх моей головы. – Я знаю, что вы слышали всё, что случилось.

– Только часть – после того как ты позвонила мне. Мне нужно узнать, что было до того.

Ви на долю секунды встречается со мной взглядом, потом смотрит на Ланни.

– Это ваша дочь? – Голос у девушки тихий, на удивление обычный.

– Да, – говорю я. – Она помогает мне сегодня.

– И что делает?

– Записи, – отвечает Ланни, лезет в свою сумку и достает ручку и бумагу. Проставляет дату. Руки у нее дрожат, но голос совершенно спокойный. – Продолжай.

– Вы откуда-то не отсюда, – произносит Ви с бархатисто-гладкой, уникальной теннессийской растяжечкой, которой нет ни у меня, ни у моей дочери. – Откуда?

– Мы не сможем долго говорить с тобой, – вмешиваюсь я, когда Ланни открывает рот. Я не хочу, чтобы эта девушка-заключенная знала о нас больше, чем это необходимо. Так, на всякий случай. – Что произошло в тот день, когда погибла твоя мать, Ви? Просто расскажи мне про тот день, как ты его помнишь, – допустим, начиная с того, как проснулась утром.

Я говорю так мягко, как только могу, потому что пытаюсь поверить: это странное безразличие Ви вызвано потрясением и травмой, и я не хочу усугублять их. Полагаю, что полицейские были далеко не так заботливы.

Ви не говорит ничего. Совсем ничего. Только мотает головой и смотрит вниз, на свои ноги. Спутанные волосы падают вперед, затеняя ее лицо.

– Обещаю тебе, я попытаюсь помочь, – говорю я еще мягче. – Ничто из того, что ты скажешь, не будет рассматриваться в суде как признание; это нужно только твоему адвокату, чтобы он мог защищать тебя. Все будет хорошо. Ты можешь мне доверять.

Если Ви и слышит меня, то никак этого не проявляет. Она слегка раскачивается, словно ивовая ветка на холодном ветру, и я чувствую, как у меня по позвоночнику ползут мурашки.

Потом Ланни неожиданно говорит:

– Это неправильный вопрос, верно?

Я бросаю на нее взгляд, в котором, как я надеюсь, явственно читается: «Не вмешивайся». Но ее слова, как ни странно, действуют. Ви снова поднимает на нас взгляд. Нет, на Ланни. Она даже убирает с лица несколько прядей.

– Ты права. Я не просыпалась, потому что даже не ложилась спать. Я была не дома, а на вырубке у реки.

– У какой реки? – спрашиваю я.

– Вулфхантер-нивер, тут другой реки нет.

– Ты была там с кем-то еще? – уточняю.

– Нет, – отвечает Ви, и я понимаю, что это ложь, потому что взгляд прозрачно-зеленых глаз смещается куда-то в сторону, а потом снова устремляется на мою дочь. Мне не нравится этот взгляд. Совсем не нравится. – Ну, может быть, там были и другие, но мы не обращали внимания друг на друга. Мы занимались своим делом, вот и всё.

– Каким своим делом? – спрашивает Ланни. Я прикусываю язык, чтобы не сказать ей «молчи» – по моим прикидкам, если она будет молчать, мы вообще ничего не добьемся.

Но даже Ланни в ответ на свой вопрос получает лишь вялое пожатие плеч, обтянутых тюремной униформой.

Гектор Спаркс внимательно следит за всем этим. Он смотрит на Ви Крокетт поверх очков – пристально и весьма заинтересованно, судя по выражению его лица. Честно говоря, мне от этого слегка неуютно. Ви полностью игнорирует его – как будто долго практиковалась в этом.

– Тогда расскажи мне о том, что было предыдущим вечером, – говорю я, – и до тех пор, пока ты не нашла свою маму.

Я полагаю, что она совсем замкнется в себе, но вместо этого она говорит:

– Я пошла на вырубку. Тайлер принес «окси» [11], который купил у какой-то бабки – ей деньги были нужны. Мне тоже перепало. Шерон принесла большую бутылку виски и еще водку. Мы зажгли костер и сидели вокруг, кайфовали. Дикки предлагал мет, но эту дрянь я не употребляю. – На миг в ее голосе пробивается гордость. – Потом Тайлер сказал, что за «окси» я должна отсосать ему, вот же падла… После этого я валялась у костра, от «окси» и виски мне захреновело, поэтому я осталась. Когда меня перестало мутить, Тайлер и Шерон уже ушли и костер погас.

Я чувствую, как вздрагивает моя дочь, когда ее ровесница так небрежно упоминает о сексуальных действиях.

– И что ты делала после этого? – спрашиваю я. Снова пожатие плечами, еще более вялое, чем прежде.

– Пошла в школу, отсидела несколько уроков, – отвечает Ви. – Потом стало скучно.

– И куда ты отправилась?

– Никуда.

– Вулфхантер не такой уж большой. Здесь почти некуда пойти. Постарайся вспомнить.

Вера закатывает глаза.

– Какое-то время ошивалась на заброшенной стекольной фабрике. У меня там припрятан спальный мешок и еще кое-что на те случаи, когда мне не хочется идти в школу.

Я полагаю, что «кое-что» означает или таблетки, или алкоголь, или то и другое разом.

– Ты видела там кого-нибудь еще?

– Нет.

– И что ты делала? – спрашивает Ланни.

Ви неожиданно улыбается. Эта улыбка потрясает меня, потому что выглядит так… нормально. Как будто девушки просто дружески болтают и вокруг нет тюремных решеток, и одна из них не обвиняется в убийстве собственной матери.

– Хорошо проводила время. Пила, слопала последний свой «окси». Ну и меня просто унесло ненадолго.

Мне не нравится этот ответ.

– А что потом?

– Пошла домой. Это недалеко. – Ви отворачивается, и я не вижу, улыбается ли она по-прежнему, но мне представляется, что да, и я отгоняю очередной приступ странного предчувствия. – Мама лежала на полу, ружье валялось рядом с ней. Полагаю, они прикончили ее, как она и думала. Я схватила его, потому что услышала, что снаружи кто-то есть. Выстрелила, чтобы прогнать их. Думала, что они убьют меня так же, как и ее. – Она смеется. Смеется. – Да ладно, это был просто почтальон, и я в него не попала.

– Детектив Фэйруэзер сказал, что ты была испачкана в крови. Можешь сказать мне, как это произошло? – На это она не отвечает. Просто замирает. Я пропускаю это, потому что время уходит. – Ты сказала – «они». О ком ты говорила?

Ви качает головой.

– Мама на самом деле никогда этого не говорила. Только о том, что что-то неправильно и ей нужно найти помощь. Я никогда особо не обращала на нее внимания. Она вечно нервничала то из-за одного, то из-за другого. Ей нравилось читать про всякие теории заговора. – Говорит она медленно, почти печально. Я гадаю, испытывает ли она сожаление.

Я задаю еще несколько вопросов, но Ви, похоже, устала и почти засыпает. Отвечает она односложно или просто качает головой. Даже Ланни ничего не удается добиться от нее.

Наконец Гектор Спаркс говорит:

– Мисс Проктор, полагаю, нужно завершать этот разговор. Я действительно должен ехать по делам. – Как будто его клиентка отрывает его от чего-то более важного.

Я чувствую жгучий прилив неприязни и напоминаю себе, что сейчас он, по сути, мой босс. Нужно следовать заданным правилам. Адвокат кивает стоящему снаружи охраннику, и тот отпирает дверь. Спаркс встает и выходит. Ланни медлит, глядя на меня.

Время вышло. Я подаюсь через стол так далеко, как только осмеливаюсь:

– Ви, посмотри на меня. Мне нужно, чтобы ты сказала правду. Это ты убила свою мать?

Она медленно поворачивает голову и убирает волосы назад.

– Нет, мэм. Я не стала бы этого делать. Она не была плохой женщиной. Просто по большей части находилась где-то не здесь. Не со мной.

Я не знаю, верю ли ей. Я не знаю, кто сидит передо мной. Или что.

– У тебя все будет в порядке? – спрашивает Ланни у Ви. Та улыбается ей – грустно, едва заметно.

– Это самая лучшая спальня, какая у меня была.

И это ужасно до тошноты, потому что я совершенно уверена: она имеет в виду именно то, что говорит.

– Надо идти, – торопит нас охранник, придерживая дверь.

Мы с Ланни поднимаемся, чтобы уйти. Уже делаем пару шагов к двери, когда Ви произносит:

– Погоди. Тебя зовут Ланни, верно?

Я поворачиваюсь к ней, моя дочь тоже. Ви наклоняется вперед, глядя на свой сорванный ноготь. Под ним набухает ярко-алая капля крови, и она поднимает палец, чтобы эта капля скатилась по коже.

Я инстинктивно встаю между ней и своей дочерью – несмотря на то, что Ви прикована к месту.

– Я знаю, кто ты, Ланни, – говорит Ви и смотрит мимо меня. – Твой папа был насильником и убийцей. Все это знают. И, наверное, думают, что ты тоже плохая.

– И что ты хочешь этим сказать? – К чести Ланни, голос у нее не дрожит.

– Только то, что ты знаешь, каково это. Я этого не делала. Я не хорошая девочка, но и не убийца. Только не маму. Только… – Глаза ее неожиданно наполняются слезами, но Ви не плачет. Она моргает, и капли катятся по ее щекам. Я гадаю – нет ли у нее природной актерской способности плакать по собственному желанию. – В доме было темно. Я споткнулась, упала на нее и вся перемазалась в крови. Моя рука провалилась в нее. – Мне кажется, что меня ударили в живот. Она делает мучительный вдох и склоняет голову. – Вот что там произошло. Вы хотели знать. Вот вам правда.

– Мисс Проктор, – строгим тоном окликает нас от двери охранник. Я киваю Ви и веду Ланни прочь. Все еще держусь позади нее, словно щит между моей дочерью и девушкой, о которой я не знаю, могу доверять ей или нет.

– Мам? – Пока мы стоим в тамбуре между допросными и камерами, Ланни поворачивается ко мне. – Как ты думаешь, она врет?

– Врет о чем? – спрашивает Спаркс, проверяя свой телефон.

Он пропустил последнюю часть разговора. Слишком уж был занят. Я говорю:

– Если вам нужно что-то, что вы можете использовать для защиты, так вот: она сказала, что споткнулась в темноте о труп своей матери и упала на него. Отсюда и кровь на ее одежде. И вы знали бы это, если б не спешили так на свою следующую встречу.

Он моргает.

– Мисс Проктор, она далеко не единственный мой клиент.

– А другие ваши клиенты тоже находятся под судом за убийство?

Он оскорбленно выпрямляется:

– Это несправедливо…

– Несправедливо – когда невиновного человека запирают в таком месте, – говорю я ему. – Поищите ударное разбрызгивание.

– Что?

– При выстреле из дробовика на близком расстоянии возникает ударное разбрызгивание – мельчайшие капли крови разлетаются широким кругом. Невооруженным глазом этого можно не увидеть. Если на ее коже или одежде нет этого круга из брызг, значит, Ви никак не могла застрелить свою мать с близкого расстояния. – Я делаю паузу и понижаю голос: – Она сказала, что, когда упала на труп, ее рука провалилась в рану. Чтобы проделать в теле такое отверстие, выстрел должен быть произведен с очень близкого расстояния. Чем дальше, тем сильнее разлет дроби.

– Спасибо. – Он записывает это в блокнот. – Я боюсь даже спрашивать, откуда вы это знаете.

– Я обычно стараюсь узнать побольше, особенно о работе патологоанатомов.

Спрашиваю его о людях, о которых упоминала Ви – о тех, которые видели ее предыдущим вечером, – и Спаркс обещает, что проверит их. Я в этом не уверена.

– Мистер Спаркс, – говорю я, – вы действительно намерены защищать ее? Или просто делаете это все для галочки?

Адвокат смотрит на меня, и его взгляд за изящными очками, водруженными на нос, выглядит… очень холодным. Я часто слышала, как юристов именуют акулами, но редко видела у кого-то из них настолько акулий взгляд. Потом он моргает, и это впечатление исчезает.

– Я сделаю всё, что смогу. Важно то, что мы верим в ее невиновность, так?

Верю ли я?

Честно говоря, понятия не имею.

* * *

Спарксу кто-то звонит. Разговор получается резкий и короткий, а я оглядываюсь назад, в сторону допросной, где Веру Крокетт отстегивают от стола. Она поднимает голову и смотрит на меня. И в эту секунду ко мне приходит знание.

Я знаю, что Ви Крокетт не убивала свою мать. Это ощущение на уровне инстинктов. Мне не нравится эта девушка, у нее куча проблем, и то глубокое впечатление, которое она, похоже, произвела на мою дочь, заставляет меня нервничать. Но я вижу, что Ви в шоке, она реагирует на все странным и непредсказуемым образом. Но под этим лежит глубокая, болезненная травма. Я вижу это.

– Мисс Проктор?

Спаркс неожиданно оказывается рядом со мной. Я не слышала, как он подошел, и его голос заставляет меня вздрогнуть. Вижу, что он замечает это, однако извиняться не собирается.

– Что вы планируете делать дальше?

– Взять детей и Сэма и уехать из города, – отвечаю я ему. – Я сделала то, что обещала. Помогла вам разговорить Веру. Теперь вам известна ее история.

Похоже, он испытывает облегчение, услышав это, хотя это не совсем то, чего я ожидала. Я думала, Спаркс будет просить и дальше помогать ему. Но он не просит, только кивает.

– Что ж, доброго пути. Желаю вам удачи, мисс Проктор.

– Вам тоже. Как вы думаете, у нее есть шанс?

– Больше, чем было у ее матери.

Мне это не нравится. Мне не нравится его незаинтересованный вид. Пятнадцатилетняя девушка заслуживает большего. По выражению лица Ланни я вижу, что она чувствует то же самое.

Спаркс идет впереди нас. Глядя на него, моя дочь говорит:

– Нам же не нужно уезжать прямо сегодня, верно?

Я не отвечаю ей, но про себя думаю, что мы, наверное, сможем заехать еще кое-куда, чтобы кое-что прояснить.

Проблема в том, что, по-моему, никто в этом городе не будет рад ни мне, ни моим вопросам.

* * *

Когда мы выходим из блока с камерами и идем обратно по унылому коридору с кабинетами, детектива Фэйруэзера нигде не видно – как и в вестибюле. Так что, как только мы садимся в машину и включаем кондиционер, чтобы разогнать удушливую жару, я беру свой новый телефон и набираю его номер.

– Фэйруэзер слушает, – отвечает он.

– Проктор, – представляюсь я. – Извините, у меня новый номер. Мне жаль, что некогда было поговорить раньше…

– Это мило с вашей стороны, мэм, но ситуация поменялась. Я получил другое задание.

– Другое задание? – На секунду я впадаю в ступор. – Но… вы только что начали.

– Увы, должен сказать вам, что иногда так случается. Улики накапливаются и говорят сами за себя. У нас нет других подозреваемых, кроме Ви Крокетт. Учитывая это, мой начальник перебросил меня на работу с похищением Элли Уайт, так что через пару часов я покидаю Вулфхантер.

– Но…

– Мисс Проктор, я знаю, что вы в некотором роде восприняли это близко к сердцу. Но ничто в ваших показаниях не дает мне повода считать, будто Ви Крокетт не убивала свою мать. Напротив, эти показания склоняют меня к мысли, что она сделала это.

– Она только что сказала мне, что упала на труп своей матери в темноте, – выпаливаю я. Знаю, что не должна раскрывать эти сведения: это конфиденциальная информация для адвоката. Но инстинктивно знаю, что не хочу, чтобы Фэйруэзер бросал это расследование. Не сейчас. – Это объясняет кровь на ее одежде. А психологическая травма, полученная при этом, – причина того, что она схватила ружье и выстрелила на шум за дверью. Она была в ужасе, детектив.

Несколько секунд он молчит.

– Вы понимаете, что она могла придумать это объяснение тем уликам, которые мы нашли при ней?

– Да. Но когда я говорила с ней по телефону…

– Вы сказали, что тон ее был отстраненным. Как будто ее не волновала смерть матери.

– Да, я так сказала. Но иногда подобная отстраненность бывает побочным эффектом сильного потрясения. Помните случай девочки из Техаса, вся семья которой была убита посторонним, ворвавшимся к ним на ферму? Она просто вышла во двор и стала кормить скотину. Люди по-разному переживают шок. Я считаю, что Вера сделала это, отгородившись от любых эмоций. То, что она при этом, вероятно, была пьяна и на таблетках, кажется отягчающим обстоятельством, но также помогает объяснить ее странную реакцию.

– Может быть, – говорит следователь. – Но вы излагаете теории. А я имею дело с уликами.

Я слегка смещаюсь на сиденье, не осмеливаясь взглянуть на дочь.

– Если я найду улики или свидетельства, вы учтете их?

– Не могу вам ничего обещать. Мне нужно искать пропавшего ребенка. Дело Веры Крокетт, скорее всего, проиграно, и вы это знаете.

– Может быть, – соглашаюсь я. – Но я не из тех, кто сдается.

В голосе его проскальзывает мимолетное веселье.

– Да, я определенно это заметил. Но обещать ничего не могу.

– Вы говорили с кем-нибудь на работе Марлин? – спрашиваю я.

– Марлин работала практически одна: сидела в конторе авторемонтной мастерской, принимала звонки, заполняла бумаги. Там я не узнал ничего. Ее не особо любили в городе, и друзей у нее почти не было.

– Почему?

– Во-первых, поведение ее дочери; но еще задолго до этого, в шестидесятых, ее дед был мошенником, обманувшим многих людей.

– Дед. В шестидесятых.

– Маленький город, – говорит детектив. – Долгая память.

– Полагаю, вас послали заниматься этим делом исключительно потому, что Бюро совершенно не верило в то, что вулфхантерская полиция что-то сделает. Этой девушке по-прежнему нужна ваша помощь.

Когда он наконец отвечает, голос его звучит совершенно невесело:

– Тогда – да поможет ей Бог. И вы. Если хотите мой совет, Гвен, просто оставьте это. Этот город – нехорошее место. И всегда таким был. Мой совет… не оставайтесь здесь. – Он делает паузу. – Я бы не оставался. А у меня есть удостоверение, и за моей спиной – вся сила закона. Этот город прогнил насквозь. Просто уезжайте.

Потом звонок завершается, и я просто сижу и думаю, пока воздух в машине медленно охлаждается. Дочь поворачивается ко мне и спрашивает:

– Он не хочет даже попытаться помочь ей, верно?

– Не знаю, солнышко, – говорю я. – Я действительно не знаю, что у него на уме.

* * *

В четыре часа дня эта часть Вулфхантера довольно уныла. Большинство магазинов – из тех, что еще не разорились, – уже закрыты. На улицах мало людей, почти все они кучкуются возле той столовой, которую мы проезжаем по пути к авторемонтной мастерской, где работала Марлин. Мне не нужно смотреть название, авторемонтная мастерская здесь одна – обветшавшее, довольно большое строение из шлакоблоков. Над закрытыми воротами неровными квадратными буквами намалевано от руки «Авторемонт». В здании несколько окон, но все они закрыты посеревшими жалюзи. Судя по объявлению, торчащему в большом окне по переднему фасаду, здесь все еще действует древняя скидка на замену покрышек.

– Выглядит заброшенным, – говорит Ланни. Выцветшая на солнце табличка в одном из окон гласит: «Открыто»; я смотрю на часы и вижу, что до закрытия мастерской еще час – если верить расписанию.

– Оставайся здесь, – говорю дочери. – Запри двери.

– Как обычно, – ворчит она. – Ты же знаешь, я могу тебе пригодиться.

В этом странном месте, смахивающем на пещеру, полную тупых предметов и людей с неизвестной мотивацией… Нет, не может.

– Если я не вернусь через пятнадцать минут, позвони Сэму, – говорю я ей. – Если кто-то попытается под любым предлогом вытащить тебя из машины…

– Звонить Сэму, да, я поняла… Мам, у тебя пистолет с собой?

– Когда мы вышли из тюрьмы, мне его вернули, – заверяю я ее. – Со мной все будет хорошо. Запри дверцы, я скоро вернусь.

Выйдя из внедорожника и ожидая, пока щелкнут замки, окидываю взглядом улицу. Мы недалеко от окраины города, примерно в паре миль от мотеля, в котором мы недавно останавливались. Всё выглядит обычно… а потом я снова присматриваюсь.

Вижу на улице еще один внедорожник. Он припаркован у здания суда, парой кварталов дальше, и выглядит так, словно ему здесь не место, особенно в такое время дня. Туристы, приезжавшие на денек в лес, должно быть, уже отправились по домам, а те, что ночуют на природе, вернулись в свой лагерь. Мне кажется, что эта машина взята напрокат; чистенькая, гладко отполированная, с тонированными стеклами, через которые практически невозможно заглянуть внутрь. «Должно быть, приехали по делу», – говорю я себе. Но выглядит этот внедорожник как-то неуместно.

Больше я ничего не могу вычислить по виду этой машины и просто отворачиваюсь прочь. Затем направляюсь к двери мастерской, распахиваю ее и ступаю в темноту, пахнущую старым маслом, ржавчиной и плесенью. Моргаю. Контора мастерской, маленькая и скудно обставленная, тускло освещена потолочной лампой. Пыльная деревянная конторка, к ней прикручен кассовый аппарат времен семидесятых годов; под окном, закрытым жалюзи, стоит деревянная скамья. Никаких современных излишеств наподобие кофемашины или кулера с водой. Тюрьма выглядела более приветливо.

Никого не видно, звонка на конторке тоже нет. Я подхожу и заглядываю за нее. Там расположена дверь, ведущая в мастерскую, тоже тускло освещенную – далеко не идеально для места, где ведутся точные работы. Может быть, когда ворота открыты и внутрь проникает солнечный свет, дело обстоит лучше, но я сомневаюсь, что это место так уж часто проветривается. Оно пахнет, словно заброшенное здание, – отвратительными нотками подтекающей канализации.

Я уже собираюсь позвать кого-нибудь, но тут слышу голоса. Справа от меня – деревянная дверь, вероятно, ведущая в служебные помещения. Я дергаю ее, и она открывается. Ожидаю скрипа петель или звука сигнализации, но ничего не происходит.

Определенно где-то звучат голоса. Я вижу на стене плакат, гласящий: «Осторожно – опасная зона!» – с могучим карикатурным рабочим в строительной каске, который указывает на эти слова. Выглядит этот плакат таким же древним, как и всё здесь. Трудно разобрать, откуда доносятся голоса, – откуда-то слева, наконец понимаю я, и когда смотрю в ту сторону, то вижу, что в конторе, помимо собственно приемной, есть еще помещение, откуда тоже можно выйти в рабочую зону. Эта дверь закрыта, но по краям неровного, покореженного дверного полотна сочится свет.

Я направляюсь в ту сторону и останавливаюсь, когда начинаю разбирать слова.

– …поганая девчонка заговорила, – произносит незнакомый мне хриплый голос. – Ты сказал, что она ничего об этом не знает. Так что же она могла сказать этой сучке?

«Эта сучка» – видимо, я, а «поганая девчонка» – Ви Крокетт. Полагаю, что в этом нет ничего неожиданного; должно быть, Вера, Марлин и мое участие в этом деле сейчас так или иначе всплывает в разговорах всех вулфхантерцев. Но звучит это настораживающе.

– Понятия не имею, – отвечает другой мужской голос, и вот он уже звучит знакомо. Я где-то слышала его прежде, но не могу вспомнить, где именно. Может быть, в полицейском участке. – Чертовы окружные идиоты не стали подслушивать, так что мы не знаем.

– Не надо было вообще допускать, чтобы ее забрали в окружную тюрьму, Уэлдон.

– У меня не было выбора. Это сделал тот человек из ТВР! Если б я мог оставить ее здесь, мы уже покончили бы с этим.

Вступает новый голос:

– Парни, парни, спокойно. Всё в порядке. Скорее всего, Вера все равно не сказала ничего важного, а Марлин знала, что не следует распускать язык, верно?

– Ну да, – Уэлдон мрачно фыркает, – только она наверняка об этом забыла, иначе почему вообще позвонила этой чужачке? А теперь нам приходится иметь дело с этой чертовой бабой. И ее мужиком и детьми… Полный бардак, Карл. А предполагалось, что все будет просто.

– Все и есть просто, – отвечает Карл. Говорит он так, словно привык быть главным. – Со всем можно справиться.

– Ну тогда тебе лучше побыстрее заняться этим, – заявляет первый голос. Его еще никто не назвал по имени. – Когда придут наши денежки?

– Завтра или послезавтра, – отвечает Карл. – Я вам уже говорил. Нужно время, чтобы обработать перевод. Если вы не хотите, чтобы его отследили, приходится прогонять через три или четыре офшорных банка.

Мой мозг лихорадочно работает. О чем они говорят? Какие деньги? Что такого знала Марлин?

Не важно. Я услышала достаточно. Нам нужно убираться отсюда. Немедленно.

Я отступаю к двери, через которую вошла, и открываю ее. Она во что-то упирается.

За ней стоит мужчина ростом около шести футов [12], одетый в заляпанный маслом рабочий комбинезон, и вытирает с рук смазку. Сложением он вдвое шире меня, да и выше на несколько дюймов. Бицепсы впечатляюще выпирают сквозь рукава. Я замечаю все это раньше, чем вижу его лицо, скрытое тенью. Как и большинство жителей этого города, он белый и выглядит так, словно в качестве хобби плющит металл.

– Что вы здесь делаете? – резко спрашивает он меня. – Клиентам не позволено туда заходить!

– Я просто искала кого-нибудь, кто сможет мне помочь, – отвечаю я, выдавливая примирительную улыбку. Не уверена, что это работает; поза его все еще остается враждебной. – Может быть, вы сможете? Сколько стоит замена масла?

Это первое, что приходит на ум – самая обычная вещь. И это действует, потому что он слегка расслабляется и отступает назад, чтобы выпустить меня обратно в приемную.

– Вам нужно поговорить с… – Мужчина смотрит в сторону стойки, и взгляд его мрачнеет. Я не знаю почему, пока он не продолжает: – Ну вот, теперь здесь некому работать. Наверное, вам нужно обратиться к боссу.

– А кто здесь босс?

– Мистер Карр, – отвечает он и громко зовет: – Эй, босс, тут с вами какая-то дамочка хочет поговорить!

Это последнее, чего я хотела, однако сбежать уже не могу: механик стоит между мной и выходом наружу. Я пытаюсь обогнуть его; он смещается, преграждая мне дорогу.

И я слышу за своей спиной шаги, быстрые и тяжелые.

– Мисс Проктор, – произносит первый голос, который я слышала из-за той двери, низкий и хриплый. Я поворачиваюсь к обладателю этого голоса лицом.

Он почти так же высок, как его механик, но более худой. Тощий – на тот манер, который встречается только в провинции. Пожилой, возможно, чуть за шестьдесят, с буйной седой шевелюрой, которая, по идее, должна смягчать впечатление от длинного узкого лица – но не смягчает. Он бледнее, чем я ожидала, с невероятно яркими голубыми глазами – словно у куклы.

Карр улыбается, но я вижу, что это просто движение мимических мышц, за которым не стои́т эмоция. Эмоции у него есть, однако они надежно спрятаны за этими пронзительными глазами.

– Мистер Карр, – отвечаю я и протягиваю руку. Он игнорирует этот жест, и я опускаю руку.

– Давно вы ждете? – спрашивает он. И явно имеет в виду – подслушала ли я его разговор с двумя другими мужчинами.

– Не так давно, – отвечаю.

Пусть понимает это, как хочет. Больше я не говорю ничего – жду, что он сделает. Я остро осознаю́, что мне, возможно, не удастся покинуть эту комнату без борьбы. Или вообще покинуть ее живой. Я умею быстро выхватывать оружие, но даже самого быстрого стрелка можно одолеть прежде, чем он выстрелит. Этому человеку достаточно лишь дать знак механику, стоящему у меня за спиной, чтобы тот скрутил меня. Но у меня есть скрытая карта.

– И что привело вас сюда? Машина плохо работает? – Он играет со мной. Я слышу, как механик отходит прочь – вероятно, выглянуть в окно. Вижу, как взгляд жутковатых голубых глаз Карра перебегает с меня на него и обратно. О господи! Они знают, что в машине сидит моя дочь. Я знаю Ланни, знаю, что она не откроет двери никому, кроме меня, Сэма или Коннора… но эти люди могут разбить окно. Вытащить ее наружу. Сделают ли они это? Прямо на глазах у всех, на главной улице?

– Я слышала, что Марлин Крокетт прежде работала здесь.

– И что?

– На самом деле я просто хотела спросить: упоминала ли она когда-нибудь, что ее дочь, Вера, угрожает ей? – говорю я, зная, что Карр ухватится за самый простой ответ. И он не разочаровывает меня:

– Марлин до смерти боялась этой чертовой девчонки. Никакой дисциплины – у них в доме не было мужчины, чтобы мог навести порядок. Вера делала все, что хотела – пила, жрала таблетки, трахалась. Это все, что вы хотели знать? Можно было спросить об этом кого угодно.

Его смех звучит, словно скрежет ножа по бетону.

– Спасибо, – отвечаю я. – Копы уже спрашивали об этом?

– Это мое дело. Вам лучше уйти, – говорит Карр, – миссис Ройял. Будьте осторожны на темных дорогах по пути домой.

Я поворачиваюсь к нему спиной и иду на механика, который все еще загораживает мне выход. Я не останавливаюсь. Вижу, как он, щурясь, смотрит мимо меня на Карра и в последний момент отодвигается в сторону.

Я выхожу из темной мастерской под яркое солнце. Это место. Этот запах. Ржавчина, масло, канализация и застарелая гниль.

И эти мужчины, бесстрашно угрожавшие мне. Мое слово против их слов, конечно. Но я чувствую, что все шансы просчитаны, все решения хладнокровно приняты.

Нам нужно уезжать. Немедленно.

Брелоком разблокирую дверцу внедорожника и забираюсь внутрь. Через десять секунд я уже пристегнута и включаю двигатель, а потом задним ходом вывожу машину обратно на главную улицу. Карр прав. И я вижу, как он смотрит нам вслед в окно, подняв жалюзи. Черный внедорожник все еще припаркован в паре кварталов от мастерской. Но теперь на другой стороне улицы стоит еще один. Я наблюдаю за ними, но они не преследуют нас.

– Мам… – Ланни пристально смотрит на меня. – Что не так?

– Всё, – отвечаю я ей.

И тут звонит мой телефон. Это Коннор.

Он говорит мне, что Сэм арестован.

11. Сэм

Управляющий коттеджным отелем показывает нам лучшую тропу для безопасной и несложной пешей прогулки; тропа эта изгибается петлей и через пару часов просто приведет нас обратно. Изначально Коннора эта прогулка, похоже, не очень интересовала, хотя он был рад, что я взял его с собой. Но, как оказалось, лесная тишина – это именно то, что было ему нужно, да и вибрирующее напряжение у меня внутри слегка ослабевает. Есть что-то в этом свежем, зеленом запахе, игре света и тени, чириканье птиц – все это на некоторое время заставляет забыть о гадостях. Даже если эти гадости – твоих собственных рук дело.

Мы проходим по тропе некоторое расстояние, и я останавливаюсь, чтобы показать Коннору почти не заметную на лесной почве змею – неядовитую, поэтому я позволяю ему подойти поближе. Змея, не выражая ни малейших признаков гнева, уползает прочь, а мы идем дальше.

– Это было круто, – говорит Коннор.

– Ага.

– Я хотел бы держать дома змею. Это было бы интересно.

– Конечно, – отвечаю я. – Ты же знаешь, что их нужно кормить тем же самым, что они едят на воле, верно? Жуками, мышами и всем прочим.

– Я мог бы ловить их у озера, – говорит Коннор. – Ничего особенного.

Я пытаюсь предположить, что подумала бы на этот счет Гвен, но не преуспеваю. Хотя есть шанс, что, если Коннору действительно интересно, она поддержит его энтузиазм, даже если это будет означать наличие в доме живых мышей.

А вот Ланни может воспротивиться. Мне не нравится мысль об эпических битвах или о неизбежной кампании по спасению мышей.

Но пока я размышляю об этом, Коннор говорит:

– Можно задать тебе настоящий вопрос? По-настоящему?

– А зачем задавать ненастоящие вопросы?

Он бросает на меня взгляд, свидетельствующий, что его хозяин не настроен веселиться. И очень серьезно спрашивает:

– Вы с мамой останетесь вместе или нет?

– Ничего себе!

– Так ты ответишь мне или нет?

– Приятель, я бы ответил тебе, если б сам знал этот ответ.

– Только не говори мне «это сложно». Ничего сложного тут нет. Или ты любишь ее, или нет. А если ты ее не любишь, то не должен заставлять ее думать, будто любишь.

Я размышляю об этом. Некоторое время мы идем в тишине. Коннор молча указывает на лягушку, которая сидит у тропы и смотрит на нас немигающим взглядом. Когда мы проходим, она прыгает в кучу листьев.

– Хорошо, – говорю я ему наконец, – это не сложно. Но это тяжело. Ты понимаешь почему, да?

– Из-за твоей сестры, – отвечает он. – Да.

– И потому, что Гвен не может забыть об этом и я не могу. Так что… будем ли мы вместе? Надеюсь, что будем. Но я не могу обещать тебе этого. – Особенно сейчас. Особенно с учетом того, что Миранда и все это уродливое, грязное прошлое вернулось обратно – словно поток из прорванной канализации, грозящий захлестнуть нас.

– Ну, тебе следовало бы пообещать, – говорит Коннор. – Потому что тогда ты останешься, несмотря ни на что. Ты не нарушаешь своих обещаний.

Чувствую, как мое сердце крепко сдавливает костлявый кулак.

– Я хотел бы пообещать это, – говорю я ему. – И это было действительно легко, потому что я люблю твою маму, люблю тебя и твою сестру.

– Но ты не станешь обещать, – заключает Коннор и пинает камешек.

– Пока еще нет, – подтверждаю я. – Спроси меня снова в конце недели.

Он бросает на меня странный взгляд:

– Почему? Что будет в конце этой недели?

– Просто так, – отвечаю я. – Черт меня побери, если я знаю. В этом-то все и дело.

Коннор слегка подталкивает меня локтем, я подталкиваю его в ответ. Он смеется ясным смехом, какой от него редко можно услышать.

– Ты иногда бываешь тупым, ты это знаешь?

– Только иногда? – Я принимаю неожиданное решение: – Иди за мной.

– Но… – Он указывает прямо вперед, в то время как я сворачиваю вбок. – Тропа идет туда.

– Ага, – подтверждаю я. – Пойдем, заблудимся ненадолго.

Мы идем через лес минут примерно пять, а потом Коннор замечает оленя и собирается что-то сказать, но я прикладываю палец к губам и плавно присаживаюсь на корточки за кустом. Коннор старательно повторяет за мной. Я остаюсь совершенно неподвижным, глядя, как олень подходит ближе. Ближе. Я гадаю, брал ли кто-нибудь когда-нибудь Коннора на охоту; когда я был подростком, именно это помогло мне и моему приемному отцу сдружиться. Но потом мне приходит в голову, что задавать такие вопросы не следует, учитывая неизбежную ассоциацию с той «охотой», которой занимался его отец. Учитывая то, как Мэлвин убивал своих жертв.

В жизни этого мальчика и так уже было достаточно смертей.

Мы сидим в кустах, пригнувшись, и наблюдаем за оленем, который жует траву, а потом наклоняется и тянется за новым пучком. Точнее говоря, это самка, красивая лань, и мы некоторое время просто любуемся ею. Когда она убредает прочь, мы встаем, и я понимаю, что перед нами новая тропа, едва заметная, ведущая в другом направлении. Эта тропа не отмечена на официальных картах – скорее всего, она не туристическая, а охотничья.

– Можно? – спрашивает Коннор, указывая на нее.

– Конечно, – отвечаю я. – А если мы заблудимся, что ты будешь делать?

Он достает из кармана компас, прикрепленный к цепочке с карабином на конце, и застегивает карабин на поясной петле своих штанов.

– Пойду на юго-восток, – отвечает он.

– Почему?

– Это проверка?

– Да. Итак?

– Потому что ближайшее жилье – это коттедж, а коттедж сейчас к юго-востоку от нас. Правильно?

У этого парня хорошее чувство направления и ориентации в пространстве. Отлично.

– А что у тебя в рюкзаке?

– Питательные батончики, фонарик, вода, аптечка и книга. Я знаю, ты не говорил мне брать книгу…

– Молодец. И нет ничего неправильного в том, чтобы взять с собой книгу. Можно найти хорошее место, чтобы сесть и почитать.

У меня с собой тоже облегченное туристическое снаряжение: компас, еда, вода, карта района. И тонкий томик Гаррисона Кейллора, но Коннору я этого пока не говорю. А еще девятимиллиметровый «Глок» и охотничий нож, карманный рыболовный набор и теплоизолирующие одеяла – на тот случай, если мы застрянем здесь на ночь. Пребывание в Афганистане научило меня одному: никуда не ходи, если не готов столкнуться с тем, что тебя там ждет.

И хотя, по идее, это дружественная территория, никогда нельзя загадывать наперед. В этом мы с Гвен похожи.

Мы идем по охотничьей тропе примерно полчаса, когда я улавливаю запах какой-то мертвечины. Это сильная, кисло-сладкая вонь, от которой к горлу подкатывает ком. Коннор тоже чует его и зажимает нос.

– Что это? – спрашивает он. – Скунс?

– Надеюсь, что да, – отвечаю я. Но это не так.

Ветер меняется, и запах исчезает. Я проверяю, в каком направлении склоняются листья, потом схожу с тропы, чтобы снова найти запах. Он обрушивается на меня, точно порция жира со сковороды: горячий, жирный, тошнотворный. Это не скунс, живой или мертвый. Это что-то побольше.

Мы делаем несколько шагов в сторону, и я останавливаюсь.

– Коннор, сверься с картой, – говорю. Он послушно достает карту из рюкзака. – Отметь то место, где мы сейчас находимся.

Он отмечает, и я проверяю. Мы недалеко от Вулфхантер-ривер, бокового русла более крупной реки. Сейчас это скорее широкий ручей, но во время разлива он, скорее всего, опасен. Мы проезжали его по пути в коттедж. Небо синее и ясное, но дожди, вызывающие разлив, могут пройти в десятках миль выше по течению, и шутить с этим не следует.

– Мы собираемся найти его? – спрашивает Коннор. – Ну это, мертвое?

– А ты хочешь найти его?

Некоторое время он размышляет, потом кивает:

– Да.

– Ты же понимаешь, что оно может выглядеть ужасно, верно?

– Понимаю, – отвечает Коннор. И он, конечно, понимает. Он достаточно взрослый, чтобы пользоваться «Гуглом» и отключать «родительский контроль» так, чтобы Гвен не заметила. Парень смотрит на меня снизу вверх. – Но, я думаю, это будет правильно. Я имею в виду, что это может оказаться какое-нибудь животное – а если нет? В этих местах пропадали люди.

Гвен возненавидит меня за это, но я не собираюсь обращаться с этим отважным мальчиком так, словно он сделан из стекла.

– Хорошо, – говорю. – Отмечай наш путь на карте.

Достаю маркер и делаю пометки на стволах деревьев, проходя мимо них. Здесь они растут густо, но подлесок достаточно редкий, и нам удается пробираться сквозь него. Мы спугиваем птиц, которые взлетают, крича и трепеща крыльями, но эти звуки почти теряются в шелесте листьев на ветру. Под покровом леса темнеет, и я на всякий случай останавливаю Коннора и говорю ему достать фонарик, а сам добываю свой. Галогеновые лучи рассекают сумрак, точно скальпели. Я делаю луч своего фонаря шире. Теперь он не бьет так далеко, но зато я лучше вижу, что происходит по сторонам.

Кругом спокойно и тихо, не считая шелеста деревьев и отдаленных птичьих криков. Ни шума автомобильных моторов, ни гула самолетов над головой. Чем дальше мы забираемся, тем более глухими становятся места, и я начинаю беспокоиться насчет диких зверей. Трупы часто привлекают пожирателей падали, в частности медведей.

Но мы зашли не так уж далеко, чтобы наткнуться на медведя. Видим лишь мелкую пятнистую рысь, которая беззвучно ускользает прочь, едва я успеваю ее заметить.

Запах становится всё сильнее, но я не сразу вижу тело – или, по крайней мере, не сразу понимаю, что это оно. Тело лежит на берегу Вулфхантер-ривер, и зеленая вода плещет о его бок. На секунду мне кажется, что это олень, потому что оно какой-то неестественной, перекошенной формы, темное даже в свете наших двух фонариков.

Но олени не носят сандалий. И уж точно у них не бывает скобок на обнаженных белых зубах.

– Отойди назад, – говорю я Коннору и становлюсь впереди него. – На десять футов назад, немедленно.

– Это… – Голос у него дрожит. – Это не… это же не труп, верно?

– Коннор, делай, как я сказал. Отойди назад на десять футов. И не смотри.

Утыкаюсь носом и ртом в сгиб своей руки и подхожу чуть-чуть ближе. На ней нет ничего, кроме сандалий. «Он заставил ее прийти сюда», – думаю я. Может быть, она умоляла оставить ей обувь, и он оказал эту маленькую милость. Я не вижу поблизости даже обрывков одежды. Не могу сказать, как она умерла, как могла выглядеть при жизни и даже к какой расе принадлежала: тело настолько раздуто и искажено, что напоминает голливудскую куклу-монстра. Но у нее светлые волосы – были. Их выдранные клочья застряли в ближних кустах, пряди мягко покачиваются на речных волнах. Здесь побывали животные, и я резко выпрямляюсь, осознав, как много опарышей кишит вокруг тела – целая армия. И повсюду мухи.

Ее пустые глазницы смотрят прямо вверх, на темные кроны деревьев, словно она надеялась увидеть что-то в небе.

– Сэм? – Голос Коннора дрожит еще сильнее. – Сэм!

Я возвращаюсь к нему. Он выключает свой фонарик, его частое дыхание сбивается. Я разворачиваю его к себе.

– Коннор, прошу, послушай меня. Дыши глубже, ладно? Это хорошо. Хорошо, что мы пришли сюда и нашли ее. Теперь нам нужно вернуться и позвонить в полицию.

– Ее кто-то убил? – Парня бьет дрожь. Я кладу руку ему на лоб, покрытый холодным липким по́том. Достав из рюкзака одно из теплоизолирующих одеял с фольговым покрытием, заворачиваю в него Коннора. – Кто-то оставил ее здесь? Так же, как мой отец…

– Это может быть совсем другое, – лгу я ему, потому что мне кажется, что он нуждается в таком утешении. – Может быть, она просто туристка, которая заблудилась и умерла от сердечного приступа – что-то вроде этого… Но хорошо, что она больше не будет лежать здесь совсем одна, брошенная, верно?

Это заставляет его собраться. Он кивает и плотнее заворачивается в одеяло.

– Ладно, давай пойдем обратно к нашей тропе, – говорю я ему. Достаю свой телефон и проверяю связь. Сигнал есть, но слабый и медленный. Тем не менее, пока мы идем, я набираю 911. Коннор смотрит на карту, словно это GPS-устройство; сейчас он не особо соображает. Я при помощи встроенной в телефон ультрафиолетовой подсветки проверяю метки, оставленные маркером на деревьях. Достаточно хорошо видно, куда нам нужно идти.

– Полицейское управление Вулфхантера. Что случилось? – спрашивает меня женский голос в трубке. Он слабый и призрачный – связи почти нет.

– Мне нужно сообщить об обнаружении трупа, – говорю я ей. – На южном берегу Вулфхантер-ривер, примерно в двух милях от «Вулфхантер-ривер-лодж».

– Я не расслышала, сэр. Не могли бы вы повторить…

Звонок обрывается. Черт! Я пробую снова; мне отвечает тот же самый голос.

– Я звоню, чтобы сообщить о найденном трупе. Южный берег Вулфхантер-ривер, примерно две мили от…

– Сэр, пожалуйста, назовите свое имя.

– Сэм Кейд. Примерно две мили от «Вулфхантер-ривер-лодж».

– Этот человек дышит, сэр?

Я думаю о раздутом, почерневшем трупе.

– Нет.

– Вы пробовали применить искусственное дыхание?

– Нет. Она разлагается. – Знаю, что они обязаны задавать эти вопросы, но сейчас это бесит. Как и Коннор, я все еще пытаюсь справиться с увиденным, но, в отличие от мальчика, я видел и худшие вещи, причем лично, а не на экране. – Мы направляемся обратно к коттеджу. Вышлите полицию, я проведу их к телу. Мы оставили метки на тропе.

Я завершаю звонок прежде, чем сигнал снова прерывается, и кладу телефон в карман. И тут слышу хруст сломанной ветки, потом шорох. Здесь кто-то есть.

Может быть, это все-таки медведь.

Я молча останавливаю Коннора. Металлическое одеяло шуршит, но с этим ничего не поделать. Медленно опускаю рюкзак на землю и достаю пистолет. Мы выключаем фонарики. Я пригибаюсь, и Коннор повторяет мое движение.

Подношу палец к губам. Лицо у мальчишки бледное, трясется он еще сильнее, однако кивает.

Сначала я отмечаю сам факт выстрела, потому что дерево рядом со мной брызжет щепками во все стороны, и одна из них впивается мне в плечо. Сначала я осознаю это, а мгновение спустя – отчетливый хлопок выстрела, и одновременно приходит понимание, что мы оказались в отчаянном положении. Я хватаю Коннора за плечо и тащу его вправо, за толстый узловатый ствол старого дуба, и шепчу ему:

– Оставайся здесь. Прячься. Понятно?

– В нас стреляли? – Дрожь не прекращается, хотя слегка затихает.

– Будь здесь, – приказываю я ему. Мне нужно увести их прочь от него. Сейчас парень ничего не может сделать – он в шоке. – Коннор, понимаешь?

Он кивает. Я перемещаюсь к соседнему дереву и прислушиваюсь – не слышно ли шагов. Всё тихо. Тот, кто стрелял, сидит где-то в засаде. Ждет.

Так что я предоставляю ему то, во что можно выстрелить. Сняв свою ярко-оранжевую бейсболку, запускаю ее в воздух, словно «летающую тарелочку» в игре. Она пролетает добрых двадцать футов, потом меняет направление и планирует прочь под углом. Я не вижу выстрел, который разрывает ее в клочья, но слышу его мгновение спустя.

Он довольно хороший стрелок, но медленный. Быть может, в первый раз выстрелил слишком быстро, на адреналине, потому что поторопился – и промахнулся мимо моей головы на пару дюймов. Будь он спокоен, я и охнуть не успел бы.

Снова смотрю на Коннора. Мне не хочется оставлять его одного, дрожащего и испуганного, но сейчас у меня нет другого выбора. Мне нужно отвлечь этого типа. И разобраться с ним, потому что он угрожал моему ребенку. «Моему ребенку!» Я никогда не ощущал этого так сильно, как сейчас, – эту потребность защитить Коннора любой ценой; однако эта потребность исходит из самых глубин моей души.

Пригибаюсь, перебегаю к следующему укрытию, ставя на то, что он не очень-то умеет стрелять быстро и при этом метко. Так и есть. Его выстрел запаздывает и попадает в дерево, за которое я уже нырнул. Между этим деревом и следующим – густые заросли подлеска, и я распластываюсь на земле и ползу по-пластунски, цепляясь за землю предплечьями и носками ног, тихо и быстро. Потом сворачиваю и приподнимаюсь. Здесь деревья растут густо, и с той стороны их строй выглядит непроходимым. С этой стороны они кажется реже, и я пробираюсь дальше по широкой дуге, так, чтобы стрелок оказался в поле моего зрения.

Так и получается.

Их двое: в лесном камуфляже, никаких ярких нашивок или жилетов. Стрелок и наводчик. Они не хотели, чтобы их заметили. Мне приходит в голову, что у них есть армейский опыт. Если это так, то наводчик начнет осматривать периметр… сейчас.

Точно по моему отсчету, более низкорослый из этих двоих отводит взгляд от направления, в котором они стреляли, и совершает медленный разворот, тщательно осматривая местность. Я не шевелюсь. Я совершенно уверен, что он меня не заметит.

Ломаю веточку. Тихий звук, как будто пробежала полевка или землеройка. Добавляю тихий шорох, возя по земле носком ботинка.

Второй мужчина должен прикрывать тыл стрелку; это тоже его задача. И он подходит, чтобы проверить. Я мог бы пристрелить их обоих из укрытия, без малейших проблем, и я уверен, что Гвен так и сделала бы. Но если я это сделаю, то не узнаю, кто натравил на нас этих мерзавцев.

Я выжидаю, а потом, когда человек проходит мимо меня, делаю шаг вправо и впечатываю дуло своего пистолета ему в затылок. Он замирает на долю секунды, и этого достаточно, чтобы ударить его под колени и заставить рухнуть на землю.

– Лежать, – приказываю я ему и хватаю его ружье. Потом поворачиваюсь и стреляю в сторону его дружка, который перекатывается, чтобы прицелиться в меня. Делаю три выстрела, один за другим, аккуратно смещая их по направлению к нему. Наглядное предупреждение. Это высокий бородатый мужчина, и я надеюсь, что если он достаточно профессионален, чтобы осознать ситуацию, то бросит оружие и сдастся.

Он этого не делает. Поднимает ствол и стреляет. Это выстрел наугад, без возможности прицелиться, но он сделал свой выбор и лишил выбора меня.

Я стреляю ему в голову, не моргнув и глазом. Он умирает почти мгновенно; я вижу, как его глаза сначала широко распахиваются, потом закатываются, и тело его обмякает. Одна судорога – и всё кончено.

Я снова поворачиваюсь к его дружку, который разумно сохраняет неподвижность, и прижимаю дуло к его затылку. Волоски у него на шее встают дыбом.

– Не двигайся, понял?

– Да, да, ясно, – говорит он, лежа ничком и раскинув руки в стороны.

Я обыскиваю его со спины, потом переворачиваю и прижимаю все еще горячее дуло к его лбу, одновременно проверяя, нет ли у него другого оружия. Он вздрагивает. Когда я заканчиваю обыск и выпрямляюсь, на его загорелой коже остается маленький ровный красный кружок ожога.

– Ты морпех или типа того? – спрашивает он меня. Акцент у него местный.

– Пилот, – отвечаю я ему.

– Черт. Не знал, что в летных школах теперь учат таким фокусам.

– Армия? – угадываю я. Он кивает. – Извини, братан. Кто вас послал?

– А кто говорит, что нас кто-то послал?

Я пожимаю плечами:

– Насколько я знаю, сезон охоты на детей еще не открыт.

– Слушай, мы приняли вас за оленей, вот и всё.

– Врешь. Вас кто-то послал.

– Ты застрелил Трэвиса?

– Если это твой приятель – то да. У меня не было выбора, – говорю я ему. – Он мертв.

– Тогда отвянь, мужик, я тебе ни хрена не скажу. – Это худой крепкий мужчина лет тридцати пяти, ветеран войны, но его глаза наполняются слезами, и я вижу неподдельную ярость в его взгляде. – Ты только что убил моего кузена.

Я снова направляю на него ружье:

– Кто вас нанял?

– Да. Пошел. Ты.

Он ожесточился, я это вижу. Иногда люди именно так реагируют на горе. Я надеялся, что это заставит его расколоться, но вместо этого его броня становится бетонной. Может быть, копы что-нибудь добудут из него. Я не смогу.

Слышу тихий металлический шорох и поворачиваю голову в ту сторону. Коннор скинул одеяло и теперь обходит деревья. Я поднимаю руку, приказывая ему остановиться. Потом достаю свой телефон и снова набираю 911. Говорю им, что в лесу была перестрелка со смертельным исходом и одного человека я сейчас держу под прицелом. Надеюсь, это заставит их пошевелиться.

– До добра тебя это не доведет, – говорит мне пленник.

Оператор 911 сказала мне не прерывать звонок, и я этого не делаю. Кладу телефон на землю рядом с собой.

– Почему? – спрашиваю. – У тебя что, есть друзья на высоких постах?

Он продолжает злобно смотреть на меня: ему очень хочется меня убить. Я чувствую ненависть, которая исходит от него, как пар от кипятка.

– Не у меня, – говорит он и неожиданно скалит зубы в неком подобии улыбки. – Трэвис был копом. А ты только что хладнокровно прикончил его. Я видел это, ты, долбаный убийца! – Он повышает голос.

– Он никого не убивал, – возражает Коннор. – Это вы пытались нас убить.

– Ты свихнулся, сынок. За каким чертом людям, которые пошли поохотиться, пытаться вас убить? Этот гад просто ни с того ни с сего набросился на нас.

Я понимаю, что происходит. Он хочет, чтобы это попало на запись в диспетчерской 911.

Протягиваю руку и обрываю звонок. Слишком поздно. Мы влипли. Конечно, я могу предъявить улики того, что Трэвис стрелял в нас, включая мою изрешеченную оранжевую бейсболку, но в таких вещах всегда есть такая штука, как недостаточность улик, и ее обычно трактуют в пользу местных жителей или копов. А Трэвис был и тем и другим.

Я снова направляю ружье на своего пленника:

– Как тебя зовут?

– Отвали.

– Ладно, Отвали, вот что будет дальше. Или ты скажешь правду, или я устрою тебе натуральный ад на земле. Натравлю на тебя полицию штата, ФБР, кого угодно, но докажу, что ты – чертов лжец, которого наняли, чтобы прострелить мне башку, и тогда тебя закатают в тюрягу на двадцать лет, если ты по-быстрому не поумнеешь. Кто вам заплатил?

Он закрывает рот, опускает подбородок и смотрит на меня пристальным взглядом, в котором читается, что он ни за что не намерен сотрудничать – только не со мной и, скорее всего, ни за что на свете. Им заплатили достаточно много, чтобы они держали рот на замке. Или, быть может, он боится, что окажется следующим в списке. И то и другое может быть правдой.

Коннор спрашивает:

– А теперь мы можем вернуться в коттедж? – Голос у него усталый и все еще сильно дрожит.

– Извини, но нет. Мы должны ждать здесь, – говорю я ему. – Завернись в одеяло, чтобы не мерзнуть, хорошо? Сядь и съешь что-нибудь.

Коннор кивает. Через несколько минут он уже выглядит лучше – после того как съедает энергетический батончик и запивает его водой из фляги. Завернутый в одеяло, он похож на буррито в блестящей фольге. «Боже, – снова обрушивается на меня мысль, – он же еще ребенок!» И за несколько часов Коннор видел безобразный гниющий труп, потом в него стреляли, а потом он присутствовал при убийстве. И даже если не видел, как я застрелил Трэвиса – а я надеюсь, что этого не видел, – он знает, что произошло.

Я должен был защищать его. Это должна была быть безобидная прогулка по лесу.

Могу представить, что скажет мне Гвен… и это напоминает мне о том, что лучше позвонить ей. Немедленно. Но когда я набираю ее номер, то слышу только гудки и автоответчик. Я не оставляю сообщения. Я понятия не имею, как рассказать ей об этом. Она сама перезвонит мне, когда увидит, что я пробовал связаться с ней.

Надеюсь, с ней всё хорошо. На меня обрушивается жестокое, тошнотворное осознание того, что если кто-то пытался устранить меня и Коннора, то Гвен и Ланни тоже в опасности. Мне следовало прийти к этому выводу раньше, но сейчас я, как и Коннор, соображаю не лучшим образом. Я только что убил человека. Спокойствие и сосредоточенность, которые я испытывал во время сражения, начинают отступать, и последствия кажутся мне все более тяжелыми.

«Перезвони мне, Гвен».

Но она не звонит. Я хочу сказать ей, что делал всё возможное. Я хочу сказать ей… сказать ей, что люблю ее.

Но такого шанса мне не дают.

Когда приезжают копы, я кладу оружие на землю, встаю на колени, сплетаю пальцы на затылке – но меня все равно швыряют наземь лицом вниз. Чье-то колено давит мне на позвоночник, полицейские перекрикивают друг друга. Тип, лежащий на земле, тоже орет: что я хладнокровный убийца, что я застрелил его кузена. Я не вижу Коннора и молюсь, чтобы с ним не обошлись грубо, однако сейчас ничего не могу сделать. Ничего.

Я слышу, как Коннор кричит «Отпустите его!» таким надрывным голосом, что мне больно.

Поворачиваю голову в его сторону.

– Эй, – окликаю я его. – Коннор, перестань. Успокойся. Всё хорошо. Всё в порядке.

– Ты убил копа, урод, – говорит мне полицейский. – Поверь, это вовсе не «всё в порядке». Тебе кранты. Захлопни пасть.

Что-то бьет меня по затылку, и мир вокруг становится мягким и расплывчатым. Я пытаюсь удержаться в сознании, но всё куда-то ускользает.

Я еще успеваю подумать о том, что будет с Коннором, – а потом падаю с обрыва в темноту.

12. Гвен

Когда мы приезжаем в коттеджный отель, там царит хаос; на парковке разместились четыре полицейские машины, две «Скорые помощи» и один автомобиль без маркировки. Сердце у меня колотится, во рту пересохло. Ланни задает мне вопросы, на которые я не могу ответить, и я паркую машину и выскакиваю наружу. Пока бегу к коттеджу, дочь догоняет меня:

– Мама! Мама, что происходит?

Я не знаю. И это ужасает меня.

Путь мне преграждает полицейский в форме – здоровенный мужчина, который хмуро смотрит на меня из-под козырька своей фуражки.

– Вы не можете пройти туда, – говорит он. – Отель закрыт.

– Где мой сын? – Я знаю, что нужно вести себя спокойнее и рассудительнее. Но я не могу. – Коннор Проктор – где он?

– Отойдите назад, – велит он мне. Я не отхожу. Когда полицейский делает шаг ко мне, мы сталкиваемся грудь в грудь. Он медлит, потому что ему нужно заставить меня отойти назад, и он силится понять, насколько плохо это может обернуться.

– Мама! – Ланни хватает меня за руку. – Где Коннор? Он тоже арестован? Что тут творится?

– Я пытаюсь узнать, милая, – говорю я ей, и это почему-то заставляет копа сделать шаг назад. Может быть, то, что рядом со мной находится моя встревоженная, испуганная дочь, затрагивает что-то в его душе. Я снова перевожу на него взгляд и пытаюсь начать сначала:

– Я Гвен Проктор…

– Я знаю, кто вы такая, – отвечает он; глаза у него невыразительные, словно речная галька. – Отойдите назад.

– Там мой сын! Он еще ребенок!

– И его приведут… – Он умолкает, потому что в этот самый момент из леса появляется группа. Санитары катят носилки, на которых кто-то лежит. Я вижу ярко-красную кровь, и мое сердце просто… останавливается. Я шатаюсь. Ланни крепче вцепляется в меня, и я каким-то образом ухитряюсь устоять на ногах.

Это не Коннор. Но это Сэм. Он без сознания. На простыне под ним кровь, но я не вижу раны. Господи, они что, стреляли ему в спину? Коп снова оттесняет меня назад, но когда носилки везут мимо меня, я бросаюсь к ним. Там стоит полицейское заграждение, но на секунду я пробиваюсь сквозь него и вижу, что Сэм дышит.

И что он прикован к поручням носилок.

Полицейский теснит меня назад. Я взрываюсь:

– Убери от меня свои чертовы лапы! – ору. – Вы что, застрелили его?

– Мэм, успокойтесь, он просто был легко ранен, поскольку сопротивлялся, – говорит полицейский. Глядя ему в лицо, я вижу, что он совсем мальчишка, едва достигший возраста, когда можно легально покупать спиртное. Выглядит честным парнем, и ему, кажется, не по себе, так что я сдаю назад. Чуть-чуть. – С ним всё будет в порядке.

– Не обещайте, – говорю я. – Где мой сын? Коннор Проктор?

– Мам? – раздается позади меня голос Коннора. Я вижу, как он идет к нам в сопровождении одного-единственного полицейского. Коннор завернут в металлизированное одеяло, лицо у него очень бледное. Я бросаюсь к нему и обнимаю его. По крайней мере, он не в наручниках, и это хорошо, потому что иначе я разорвала бы в клочья всех этих полицейских. Выглядит Коннор так, как будто находится в шоке.

– Милый? – Я целую его в щеку и слегка отстраняю, чтобы осмотреть его. Никаких ран или синяков. – Они не сделали тебе больно?

Он качает головой.

– Нет, я в порядке. – Голос его звучит тише и мрачнее, чем обычно. – Но они ранили Сэма. Я видел.

Стоящий рядом с ним коп хмурится, и я быстро говорю:

– Расскажешь об этом позже, хорошо? – Снова заключаю Коннора в объятия и смотрю прямо в глаза полицейскому: – Я хочу отвести его в наш номер. Немедленно.

– Мэм, ему нужно отправиться в участок и дать показания.

– Посмотрите на него! Он не в том состоянии, чтобы…

– Нет. – Коннор делает шаг назад и скидывает с себя одеяло. Мне кажется, что за этот момент мой сын вырос на несколько дюймов и повзрослел на несколько лет, и это разрывает мое сердце. – Мам, я должен ехать. Сэму нужно, чтобы я рассказал правду обо всем этом. Я в порядке.

Он не в порядке, но я понимаю, что не могу протестовать против сказанного.

Снова смотрю на копа и заявляю:

– Он несовершеннолетний. Я должна ехать с ним. Моя дочь тоже едет: она не останется здесь одна.

Он не то чтобы возражает против всего этого, но словно ищет способ отказать мне. Я не даю ему времени на это.

– Я отвезу сына в участок.

– Мэм, он должен ехать со мной. – И я вижу, что в этом пункте полицейский не уступит. Потому что может настоять хотя бы на такой мелочи. – Он – главный свидетель по делу об убийстве офицера полиции.

– Отлично, – рычу я. – Тогда везите нас всех.

Он не может найти веских причин, чтобы отказаться, так что мы все втискиваемся на заднее сиденье патрульной машины. От переднего сиденья нас отгораживает стальная сетка, и я по опыту знаю, что задние дверцы не открываются изнутри. Теперь мы в клетке. Именно там, куда они и хотели нас загнать.

Но ничего больше сделать нельзя, только начать действовать самой.

Пока мы едем обратно в Вулфхантер и над этим депрессивным, отталкивающим городком сгущается вечерняя мгла, я начинаю рассылать текстовые сообщения всем своим контактам.

Каждому из них.

* * *

Я сижу в допросной, пока Коннор дает показания, и то, что я слышу, лишает меня дара речи. Обнаружение трупа. Засада на обратном пути в отель. Действия Сэма. Коннор не лжет, он прям и открыт, даже когда говорит детективу – местному, которого я не знаю, – что не видел собственно выстрела, в котором обвиняют Сэма; Коннор выглянул из-за дерева только тогда, когда этот выстрел уже прозвучал.

Это не слишком поможет Сэму, но я рада, что мой сын не стал ничего придумывать. Для них было бы слишком легко расколоть ребенка такого возраста.

Каким бы отважным ни притворялся Коннор, но, когда детектив выходит из комнаты, мой сын опускает голову, и я понимаю, что он плачет. «Наконец-то», – думаю я. Хватаю пачку бумажных платочков, сую ему и просто позволяю ему выплеснуть это всё. Я рада, что мой сын может плакать.

Когда слезы у него иссякают, я говорю:

– Не чувствуй себя виноватым, сынок. Сэм не хотел бы, чтобы ты лгал. Ты сказал правду. Именно это важно.

– Знаю, – отвечает он. – Но, мама… то, как они обращались с ним…

Он все еще помнит, как полицейские обращались со мной во время моего ареста. Вероятно, мягче, чем то, как действуют местные копы, однако это было достаточно травматично, чтобы надолго оставить шрамы в памяти моих детей.

– С ним все будет в порядке, – говорю я ему. – Я попросила Гектора Спаркса прийти в больницу и защищать его на тот случай, если копы захотят получить показания слишком быстро. Майк Люстиг приедет в Вулфхантер, как только освободится. Кеция и Хавьер знают о том, что происходит. Всё будет хорошо, обещаю.

– Не обещай, – говорит он и грустно улыбается мне. – Сэм этого не делает.

Я гадаю, что бы это могло значить, однако не позволяю себе задерживаться на этих размышлениях. Сейчас я не могу себе этого позволить.

– Мне жаль, что тебе пришлось пройти через все это, – говорю. – Я знаю, как это плохо. Я знаю, что это напоминает тебе о вещах, с которыми трудно справиться.

– Всё в порядке, – говорит Коннор, хотя это явно не так. – Я рад, что мы нашли ее. Было бы неправильно, если б она просто… осталась там. Как будто всем на нее плевать.

– Теперь она найдена, – мягко говорю я ему. – Вы с Сэмом сделали это для нее.

– Наверное, она одна из них. Из тех пропавших женщин.

– Может быть. Но мы этого не знаем.

Он только качает головой:

– Я думаю, что это так.

Я не пытаюсь разубедить его. Спрашиваю, хочет ли он пить, и, когда сын кивает, стучу в запертую дверь и прошу бутылку воды. Воду приносит всё тот же детектив. Помимо этого, в руках у него распечатка показаний, и он ставит бутылку на стол перед моим сыном, а рядом кладет распечатку и ручку.

Коннор машинально берет ручку, а я хватаю бумаги.

– Что это?

– Мы транскрибировали его показания, мэм. Нужна только его подпись, – говорит детектив.

Я начинаю читать. Не прочтя и двух предложений, беру ручку из пальцев Коннора и начинаю вносить правки в распечатку. Эта «транскрипция» скорее напоминает вольный пересказ. Закончив, я сую ее обратно детективу. Он недоволен:

– Мэм, мы составили это непосредственно с аудиозаписи…

– Ну да, – отвечаю я и достаю свой смартфон. – Вот. Ну что, сыграем в эту игру? Потому что я тоже вела запись.

Он откашливается, несколько секунд смотрит на меня, потом встает и без единого слова выходит. Коннор смотрит на меня:

– Ого! Ты серьезно? Ты правда это записывала?

На всякий случай я не подтверждаю и не отрицаю это. Лишь улыбаюсь.

Когда распечатку показаний приносят снова, она совпадает с тем, что я помню из отчета Коннора. Я прошу его прочесть ее и исправить всё, что в ней неверно. Он исправляет одно предложение, потом подписывает бумаги. Прежде чем передает их обратно, я быстро их фотографирую.

Детектива это, похоже, радует еще меньше. Я совершенно уверена, что они собрались прибегнуть еще к какому-нибудь трюку, но теперь, когда у меня есть фотографии, они не могут этого сделать. Особенно если у меня есть и запись. Ее у меня нет, но они не могут быть в этом уверены.

Мы обмениваемся мрачными взглядами, и детектив выходит.

Коннор открывает бутылку и жадно пьет, как будто у него целый день во рту не было ни капли. Я хочу сказать ему, чтобы пил медленнее, но не говорю этого. Когда бутылка пустеет, забираю ее, но не выбрасываю. Меньше всего мне хочется, чтобы они проделали какой-нибудь фокус с фальсификацией ДНК, чтобы впутать моего сына во что-нибудь. Я убеждена, что за этим мерзким планом, скорее всего, стоит начальник полиции. И дело вовсе не в моем сыне.

А в том, чтобы показать мне, кто здесь главный.

Понимаю, что снова уступаю своей природной паранойе – они могут взять образец ДНК с ручки, которую Коннор держал в руках, или с подписанной им бумаги, – но я должна следить за его безопасностью. Тот факт, что сейчас мы заперты в этой комнате, доводит меня до безумия.

Мой телефон звонит. Я проверяю номер. Это Гектор Спаркс.

– Мисс Проктор? Да, я хотел сообщить вам, что нахожусь здесь, в больнице. Мистер Кейд пришел в себя. Его только что увезли, чтобы сделать рентгеновский снимок его черепа, но он говорит, что чувствует себя нормально. На его скальп наложили пять стежков. Зная начальника полиции Уэлдона, я совершенно уверен, что тот тут же заготовил историю о том, как мистер Кейд яростно сопротивлялся аресту. На самом деле нет смысла пытаться оспорить это. Не в этом городе, когда единственные свидетели – коллеги-полицейские.

Мне становится легче дышать, хотя услышанное снова заставляет меня разозлиться… а потом я замираю.

– Подождите. Начальника полиции зовут Уэлдон?

– Да, – подтверждает Спаркс. – А что?

Уэлдон был одним из тех, кто разговаривал в автомастерской с ее владельцем, Карром. Мне не нравится то, что из этого следует. Совсем не нравится.

– Вы задержитесь там до моего приезда?

– Я могу остаться здесь еще на… – Я почти вижу, как он сверяется с часами. – …два часа. Однако, по словами офицера Хелмера, как только мистера Кейда отпустят из больницы, его сразу же отвезут в полицейское управление. Полагаю, вы уже там?

– Да.

– Превосходно. Значит, как только его отпустят, я приеду. Не хочу заставлять миссис Полл откладывать ужин.

Видит небо, мне хочется рявкнуть на него, но я каким-то образом ухитряюсь сдержаться. Юридическая помощь Спаркса прямо сейчас, вероятно, не очень нужна, но я не могу позволить себе настроить против нас единственного адвоката, которого знаю.

Снова стучу в дверь. Ее открывает тот же самый коп.

– Моему сыну всего двенадцать лет. У него был тяжелый день. Он уже дал показания. Или принесите ему еды, или отпустите нас.

– Ждите в комнате, – приказывает он мне и захлопывает дверь у меня перед носом. Я жду, расхаживая по допросной, словно львица по клетке, в то время как Коннор ведет себя тихо и спокойно. Я хочу заставить их что-то сделать до того, как Сэма привезут сюда.

Мое желание исполняется, потому что через пять минут коп открывает дверь и говорит:

– Вы можете идти. Но шеф приказывает вам не покидать город.

Это полная ерунда, и я это знаю. Коннор – не подозреваемый, он свидетель, и они не могут отдавать такой приказ в отношении несовершеннолетнего. Однако я не собираюсь испытывать удачу. Вывожу Коннора за дверь, в коридор, а потом в вестибюль. Ланни, сгорбившись, сидит на стуле, закрыв уши наушниками, но вскакивает, едва увидев нас. Подбегает к Коннору и крепко обнимает его.

– Не пугай меня так, – шепчет она ему. Он обнимает ее в ответ. Я чувствую, как у меня щиплет в горле – возможно, это слезы, если я смогу позволить их себе. Для разнообразия, это были бы хорошие слезы.

Ланни подбегает, чтобы обнять и меня тоже.

– Мы уезжаем? Мы сможем повидать Сэма? Он в больнице?

– Нам нужно ждать здесь, – отвечаю я ей. – Сэма должны будут привезти сюда, как только врачи закончат осматривать его. Надеюсь, местные власти постараются поскорее предъявить ему обвинение.

– Ты надеешься на что? Почему? – Вид у Коннора озадаченный. Я улыбаюсь ему.

– Потому что чем скорее они предъявят ему обвинение, тем быстрее он будет отпущен под залог, – объясняю я. – И тем быстрее мы сможем убраться из этого городишки.

– Но… а что, если его не отпустят под залог? – встревоженно спрашивает Ланни. – Что, если…

– По одной проблеме за раз, – говорю я ей.

* * *

Сэма привозят – но нам не позволяют даже подойти к нему близко. По крайней мере, он идет сам. На несколько драгоценных секунд наши взгляды встречаются, и он одними губами произносит: «Всё хорошо», – а я одновременно с этим говорю:

– Я буду здесь.

А потом его уводят прямо в тюремный блок для допроса. Мы ждем до десяти часов вечера, пока мне не удается подслушать, что Сэм арестован за убийство.

Обвинения предъявляют в полночь. Ланни оказалась права – под залог его не отпустят. И шансов поговорить с ним нет. Я, по идее, не должна быть потрясена этим, но все же испытываю потрясение и ужас. Я не хочу, чтобы Сэм провел ночь в тюрьме, в этом городе. Мне следовало понимать, что судьи играют на стороне местных, и строить планы, исходя из этого. Но я устала. И напугана. И чувствую себя в высшей степени беззащитной.

Слава богу, что Майк Люстиг прибывает в здание суда сразу после того, как Сэма уводят. Майк – хороший человек. Чернокожий мужчина со значком ФБР, и это – я совершенно уверена – будет худшим кошмаром для шефа Уэлдона. Мы с Майком шепчемся десять минут, и я передаю ему все достоверные сведения, которые у меня есть, включая подслушанный мной разговор в мастерской – разговор с участием начальника полиции Уэлдона. Я высказываю Майку свои предположения о том, что Марлин Крокетт знала о катастрофе, последствия которой были мгновенно скрыты полицией, владельцем автомастерской мистером Карром и третьей стороной, представленной человеком по имени Карл, которого я пока не знаю. Это действие было оплачено достаточно крупной суммой, чтобы за нее можно было убить.

– Я думаю – а что, если… – начинает он размышлять вслух, но обрывает себя: – Ладно, сейчас это не важно. Давайте просто переживем эту ночь. Послушай, я хочу, чтобы ты увезла детей из этого города. Отвези их домой.

– Но Сэм…

– Оставь Сэма мне. Я найду, чем заняться здесь этой ночью. Он не будет один, обещаю тебе. – Майк умолкает на секунду. – Не оставайся здесь на ночь. Я знаю, тебе хочется это сделать, и я тебя понимаю. Но мне нужно убрать тебя и их подальше от опасности.

Он прав. В мотеле небезопасно, в коттедже тоже. Нам нужно вернуться домой, где у нас есть друзья и союзники, способные прикрыть нам спину.

Однако трудно вот так уехать и бросить Сэма.

– Я могу написать записку? – спрашиваю я Майка. – Ты передашь ее ему?

– Голосовое сообщение будет быстрее, – говорит он и протягивает мне свой телефон. – Воспользуйся диктофоном. Я постараюсь, чтобы он это услышал. Так они не смогут обвинить меня в том, что я пытаюсь передать ему ножик или еще какую контрабанду.

Я понимаю, что у Майка об этом городе сложилось такое же плохое мнение, как и у меня; это зловещий знак.

– Если тебе нужна будет помощь, позвони этому человеку, – говорю я ему и пересылаю со своего телефона номер Фэйруэзера. Слышу, как вибрирует его смарт, принимая сообщение. – Он из ТБР. Мне кажется, ему тоже не нравится то, чем тут воняет. Вчера он получил другое задание, и мне кажется, это неспроста.

– Это все хреновы тайны, – отвечает Майк и мрачно улыбается мне. – Иди, нашепчи милые признания своему мужчине. Я не буду слушать.

– Лжец, – отзываюсь я, однако не так уж искренне.

Люстиг отходит от меня на пару футов, и я нажимаю кнопку записи. И тут на какое-то время немею. Что я могу сказать? Как оправдаться за то, что я намереваюсь уехать прочь и оставить его здесь, в Вулфхантере, куда он приехал, чтобы защищать меня?

– Сэм, – говорю я, и мой голос звучит странно и эмоционально, хотя я вовсе этого не хочу. Делаю вдох. – Прости. Мне нужно увезти отсюда детей в более безопасное место. Поэтому до завтра я отправляюсь домой, но вернусь так скоро, как только смогу. Надеюсь, Хавьер или Кец смогут принять их на какое-то время, пока мы оба не выберемся из этого адского городишки и не решим, что делать дальше. Майк приехал сюда ради тебя. И я вернусь за тобой, обещаю. – Колеблюсь, закрываю глаза и все же говорю это: – Я люблю тебя, Сэм Кейд. Извини, что… просто извини. Я люблю тебя. Помни об этом.

Завершаю запись и отдаю телефон обратно Майку, который смотрит на меня долгим оценивающим взглядом.

– Ты собираешься разбить сердце моему другу? – спрашивает он.

– Зависит от того, собирается ли он разбить мое сердце, – парирую я.

На это Майк ничего не отвечает.

– Увези детей подальше от опасности. Сэм никогда не простит меня, если в мое дежурство они пострадают.

Я смотрю, как он уходит прочь; потом мы садимся в полицейскую машину, чтобы вернуться в коттедж, около которого остался наш внедорожник. Мне не хочется заезжать за нашими вещами, но Ланни непреклонно настаивает на том, что не оставит здесь свой ноутбук. Я даю администратору понять, что вооружена и готова к любым неприятностям, и мы собираемся меньше чем за десять минут, а потом выезжаем на дорогу, ведущую к дому.

Мы будем спать сегодня в собственных постелях, и что бы ни принес нам завтрашний день, по крайней мере, мы сможем перед этим отдохнуть с комфортом.

Я как раз выезжаю на главную дорогу, когда мой телефон звонит. Дети ворчат спросонья и засыпают снова почти сразу же, как я отвечаю на звонок.

– Да? – Голос мой звучит настороженно. Время уже позднее, я устала, я еду через лес по темной извилистой дороге. Здесь темно, как в шахте, не считая отблеска моих фар на асфальте. В их лучах мелькает то желтая центральная линия дороги, то зелень проносящихся мимо деревьев.

– Мисс Проктор?

Я узнаю́ этот вежливый голос с вирджинским выговором.

– Детектив Фэйруэзер? Довольно поздний час для звонка.

Уже почти час ночи, я знаю это, потому что сверялась с часами, хотя уже могу отсчитывать время по тупой боли в костях.

– Верно, – отвечает он. Голос его звучит так же устало, как мой. – Я только что вернулся с поисков в поле примерно в пятидесяти милях от Вулфхантера. У нас был намек на то, что Элли Уайт может находиться там. Но все, что мне удалось добыть, – это грязь на руках и ломоту в спине.

– Но вы звоните мне…

– Потому что я слышал о том, что случилось с мистером Кейдом. – Голос у него мрачный. – Вы внесли за него залог?

– Я не могу. Они не принимают залог.

– Окружная тюрьма?

– Нет, – отвечаю я. – Он в Вулфхантере.

– О, черт… – Поразительно слышать из его уст даже такое мягкое ругательство. – Утром я смогу кое-что сделать, но боюсь, что за эту ночь в камере с ним может что-то случиться.

– Вы хотите сказать, что они способны на такое? Полиция Вулфхантера?

– Всякое случается, – расплывчато отвечает он. Это не совсем подтверждение, большинство копов не станут пересекать эту черту, и я не удивлена. – Может быть, утром мне удастся провернуть кое-что, но…

– Но вы опасаетесь, что ночью он может, допустим, повеситься на простыне в камере?

– Что-то вроде того. С детьми всё в порядке? Я слышал, кто-то из них был с мистером Кейдом во время перестрелки…

– Коннор, – подтверждаю я и смотрю в зеркало заднего вида. Мой сын крепко спит, прислонившись к боковому окну. – С ним всё в порядке. Мы едем обратно, в Стиллхауз-Лейк.

Я слышу в голосе Фэйруэзера бесконечную усталость, когда он говорит:

– Тогда, думаю, мне лучше вернуться в Вулфхантер и найти какой-нибудь предлог, чтобы посетить заключенного. Дать им понять, что ТБР присматривает за этим.

Я чувствую глубокую признательность… а затем настороженность. Я не настолько хорошо знаю Фэйруэзера, и, хотя он кажется достаточно достойным доверия, возможно, это не так. А возможно, Вулфхантер пропитал меня своим ядом и исказил мой взгляд на всё, что мне встречалось с тех пор, как я пересекла его мрачную границу.

– Не нужно. Друг Сэма из ФБР приехал, чтобы помочь ему.

– Друзья на высоких постах?

Я не подтверждаю этого.

– Сэм переживет эту ночь. И я вернусь утром – как только смогу. Мы вытащим его оттуда. Он застрелил человека, который пытался убить его и Коннора. Самозащита, всё просто и ясно.

– Если убитый – из правоохранительных органов, просто не бывает никогда. Я слышал, что его обвинили в непредумышленном убийстве. Придется потрудиться, чтобы перевести это в разряд самозащиты. Вы собираетесь нанять Гектора Спаркса?

– А у меня есть особый выбор?

Мы проезжаем мимо дорожного указателя, который гласит, что мы уже на пять миль отъехали от черты Вулфхантера. Я начинаю слегка успокаиваться. Мне еще предстоит пара напряженных часов за рулем, а потом – короткий сон, но уже то, что мы выехали из душной тени этого города, заставляет меня почувствовать себя лучше.

– Спасибо, что связались со мной, детектив. Это очень многое значит – знать, что вы пристально следите за происходящим в этом городе.

– О, поверьте, я слежу, – говорит он. – Хорошо, мисс Проктор, удачной вам поездки, и я еще поговорю с вами, когда…

Ружейный заряд ударяет в заднее окно нашей машины и вылетает сквозь лобовое. Я вижу льдистые осколки стекла за мгновение до того, как слышу треск выстрела.

Первый жгучий, инстинктивный импульс заставляет меня крутануть руль в сторону. Машина тошнотворно рыскает, и я, уже сознательно планируя свои действия, вдавливаю педаль газа в пол и выравниваю внедорожник, чтобы не слететь с дороги. Слышу, как Ланни кричит что-то, и только тогда сосредотачиваю внимание на круглом отверстии в лобовом стекле и на паутине трещин, разбегающихся от него. Заднему стеклу пришлось хуже. Я втягиваю воздух и смотрю в боковое зеркало.

Позади нас мчится пикап, и человек, стоящий в его кузове, наклоняется вперед, чтобы удержать равновесие. В руках у него охотничье ружье, и он снова целится в нас. Мы едем быстро, но преследователи настигают нас.

– Коннор! – кричу я. – Ты в порядке?

– Да, – говорит он.

– Ланни?

– Мама, они стреляют в нас!

– Вы, оба, лягте на пол и держитесь!

Пара драгоценных секунд уходит на то, чтобы они спрятались, и я компенсирую эти секунды тем, что виляю через разделительную линию и обратно, чтобы сбить этому ублюдку прицел. Удостоверившись, что с детьми всё хорошо, делаю еще один глубокий вдох, на долю секунды возношу молитву и изо всех сил жму на тормоз.

Мой внедорожник скрипит, сопротивляется, пытается уйти в занос. На асфальте остается длинный след паленой резины.

Пикап, едущий позади, вынужден резко затормозить, потому что они ускорились, чтобы догнать нас. Стрелка бросает на кабину с такой силой, что он теряет ружье. Оно с лязгом улетает куда-то прочь с дороги, в кювет. Еще до того как они успевают полностью остановиться, я снова рву внедорожник с места и тянусь за своим телефоном. Я намерена позвонить 911, но понимаю, что совсем забыла про детектива Фэйруэзера. Он кричит мне в ухо:

– Гвен! Гвен, какого чёрта…

– Звоните «девять-один-один», – говорю я ему. – Мы в пяти с небольшим милях от Вулфхантера по главной дороге. Нас преследует пикап, и человек в кузове стреляет из ружья…

Еще один выстрел разбивает остатки стекла. «У него есть запасной ствол». Я едва вижу дорогу впереди, но могу пригнуться и посмотреть сквозь незадетый участок окна. Мы не должны съехать с дороги. Я не осмеливаюсь сбросить скорость. Фэйруэзер что-то говорит, но я не понимаю его. Всё мое внимание приковано к проблеме у нас за спиной. Наконец я осознаю, что он твердит про номер той машины – точнее, кричит.

– Я не вижу номер, – отвечаю я. – Здесь нет света. Это определенно пикап. В кузове один стрелок. Господи, со мной дети…

Я слышу, как он повторяет мои слова – должно быть, разговаривает сразу по двум телефонам.

– Хорошо, оператор выслал в вашу сторону патрульную машину окружного шерифского управления. Они поедут вам навстречу. Они хотят, чтобы вы остановились, когда увидите их. Понимаете?

– Я не остановлюсь, пока этот пикап едет за мной! – возражаю я. – Бен, мои дети… – Я делаю глубокий вдох. – Его водитель – белый мужчина, чисто выбрит, с виду худощавый, примерно тридцати лет…

Опять звучат выстрелы. Я смотрю назад и вижу, что стрелок снова стоит в кузове: бородатый мерзавец в камуфляжной куртке и бейсболке козырьком назад. У него больше нет ружья, но в руке он держит полуавтоматический пистолет и посылает в нас пулю за пулей – так быстро, как только может. Впереди поворот, мне придется или сбросить скорость, или рискнуть опрокинуться, а пули все лязгают по металлу машины. Я слышу это и ощущаю удары по кузову. Но, по крайней мере, из пистолета он стреляет не так метко, как из ружья. Пройдя поворот, я снова прибавляю скорости – рабочая мощность у моего внедорожника выше.

Я не вижу на дороге других машин. Мы совершенно одни.

– Когда здесь будет чертов патруль? – кричу я Фэйруэзеру.

– Через пять минут, – отвечает он. – Держитесь, Гвен. Они едут.

Через пять минут мы можем быть уже мертвы, если стрелок пробьет нам шину, что он и пытается сделать.

– Дети, вы в порядке? – Мой голос дрожит – не знаю уж, от ярости, от ужаса или от того и другого сразу.

Следует секундное молчание, и я ощущаю тошнотворный прилив страха, но потом Коннор говорит откуда-то с пола возле заднего сиденья:

– Я в порядке, мам.

– Я тоже в порядке, – вторит Ланни. Она свернулась под приборной панелью с пассажирской стороны, сжавшись в комок, чтобы максимально уберечься при возможной аварии, однако сейчас поднимает голову и смотрит на меня с явным вопросом в глазах: «Почему это происходит с нами?»

Я действительно не знаю этого. Пытаюсь сглотнуть свой страх, но во рту у меня сухо, словно в Долине Смерти [13]. Стараюсь полностью сосредоточиться на дороге впереди и пикапе позади. С моими детьми всё в порядке, с нами всё будет хорошо, должно быть всё хорошо.

Я вижу приближающийся поворот – не такой крутой, как предыдущие. Идеально.

– Подождите, – говорю Фэйруэзеру, который все еще пытается что-то сказать мне. – Я попробую кое-что предпринять.

Роняю телефон на сиденье рядом со мной, потом резко сворачиваю, и пикап следует за мной через двойную желтую линию. Стрельба на какое-то время прекращалась – видимо, на перезарядку, – но теперь она возобновляется: отрывистое «бах-бах-бах» – так быстро, как только стрелок может нажимать на спуск. Я слегка сбрасываю газ, и пикап настигает нас.

А потом я снова вдавливаю педаль в пол и резко огибаю поворот.

Они не заметили этот поворот. Водитель был сосредоточен на том, чтобы догнать меня, и слишком сильно ускорился; теперь они не могут быстро изменить линию движения, и, когда я отворачиваю к обочине, он понимает, что летит прямо в кювет. Когда пытается вывернуть руль, задние шины теряют сцепление с дорогой. Я вижу, как пикап опасно кренится, а потом начинает вращаться, потому что кузов по инерции тянет кабину вбок.

Стрелка, стоящего в кузове, с размаху швыряет прочь, и в свете фар пикапа я вижу, как он летит по воздуху; и лишь потом до меня доносится его короткий, полный паники вскрик. Мужчина исчезает из виду, я слышу, как его тело ударяется о землю; похоже, приземление не было мягким. Я продолжаю гнать машину дальше, глядя в зеркало заднего вида на пикап, который в итоге остановился на полосе встречного движения, носом в противоположную сторону от нас. Спустя пару долгих секунд он неожиданно срывается с места, возвращается на свою полосу и уносится обратно, туда, где находится Вулфхантер.

Они даже не останавливаются, чтобы подобрать своего дружка.

Я смотрю вперед, но по-прежнему не вижу полицейских мигалок, не слышу успокаивающего звука сирены. «Пикап может повернуть обратно. Они могут вернуться». Однако не думаю, что они это сделают. Они потеряли по дороге ружье, пистолет и одного из своих приятелей, и они не знают даже, ранили ли кого-то из нас, однако знают, что мы можем удирать и дальше.

Я сбрасываю газ, настороженно всматриваясь, не мелькнут ли снова сзади огни фар. Ничего. Непроницаемая, давящая темнота. И я знаю, что нужно продолжать ехать дальше. Там, позади, ублюдок, который стрелял в нас. И возможно, пистолет все еще при нем.

Но он может и лежать у дороги, истекая кровью и умоляя о помощи. Я – параноидальная сволочь, когда речь идет о выживании моей семьи, но я также и человек. Я не могу оставить кого-то умирать в одиночестве. Даже того, кто пытался убить нас.

Особенно если он мог бы ответить на вопрос, почему делал это.

– Мама?

Я смотрю на дочь сверху вниз.

– Они уехали? – Голос ее звучит твердо и спокойно. Но в отблесках приборов на панели я вижу дорожки от слез, блестящие на ее щеках.

– Да, милая, они удрали. Всё хорошо. Коннор, солнышко, ты в порядке?

Он уже взбирается обратно на заднее сиденье и смотрит в разбитое заднее окно. Я гляжу в боковое зеркало. Никакого движения.

– Да, – отвечает Коннор. И ни слова больше. Наверное, чтобы я не слышала, насколько он испуган. Сегодня в моего сына уже стреляли. Сочувствие, временно охватившее меня, отступает бесследно, и я хочу убить этих негодяев, включая того, который лежит на дороге.

– Пристегнитесь оба. – Я проверяю скорость. Всё еще в полтора раза выше разрешенной, но мне плевать. Мне нужна полиция. Наконец я вижу красно-синий проблесковый маячок, мигающий в просветах между деревьями. Должно быть, впереди дорога снова поворачивает.

Я вспоминаю, что разговаривала по телефону с Фэйруэзером, но когда ищу свой смартфон, его нигде не видно. Скорее всего, провалился в зазор между пассажирским сиденьем и дверцей, но до него мне сейчас не дотянуться.

Притормаживаю и останавливаю машину у обочины. После того как я выключаю двигатель, мне требуется выждать несколько секунд, чтобы обрести контроль над собой. Руки у меня трясутся так сильно, что я едва не роняю ключи, когда передаю их Ланни.

– Найди мой телефон, он должен быть где-то за креслом с твоей стороны. Надеюсь, детектив Фэйруэзер все еще на линии. Если нет, перезвони ему. Расскажи, что случилось и что происходит сейчас. Заприте дверцы и будьте внимательны. Если меня арестуют или со мной случится еще что-нибудь, немедленно увози Коннора отсюда; просто садись за руль и гони. Понимаешь? Позвонишь Хавьеру и Кеции, попросишь помощи и направишься куда-нибудь в безопасное место. Не останавливайся, пока не убедишься, что ты в безопасности, на остальное плевать.

Она кивает. Я прошу от нее многого, но я знаю Ланни. Знаю, что она может это сделать – и сделает.

– Мама… – говорит дочь, когда я начинаю закрывать дверь. Наши взгляды встречаются. – Я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя. Вас обоих, очень сильно. Коннор, пожалуйста, слушайся сестру, пока я не вернусь.

– Буду, – обещает он, что весьма редко. – Я тоже люблю тебя, мама.

Я закрываю дверь и слышу, как защелкивается замок. Потом прислоняюсь к внедорожнику и поднимаю руку. Шерифская патрульная машина выныривает из-за поворота, сбрасывает скорость, сворачивает к обочине и тормозит. Потом следует короткая пауза – я полагаю, они сообщают свои координаты и номер моей машины, – а затем одинокий помощник шерифа вылезает наружу и медленно идет ко мне, окидывая взглядом внедорожник, двух детей, сидящих в машине, мои поднятые руки. Сам он держит в руке пистолет.

– Как ваше имя, мэм? – спрашивает он. Не «это вы вызывали подмогу?». И на самом деле это умный ход.

– Гвен Проктор, – отвечаю я и вижу, как он заметно расслабляется. Но документы у меня все же требует. Я предъявляю водительское удостоверение. Помощник шерифа – полноватый мужчина средних лет, афроамериканец, с бритой головой и коротко подстриженной бородой. – Не знаю, что произошло, но нас преследовали и стреляли в нас из ружья, а потом из пистолета.

– Кто-нибудь ранен?

– Нет, мы все целы.

– Вы можете попросить детей выйти из автомобиля? Будьте добры.

Я не хочу, чтобы они выходили. Пока нет.

– Я предпочту оставить их там, пока вы не убедитесь в безопасности этого места.

Он хмурится:

– Мэм…

– Человек, который стрелял в нас, в конце этой погони оказался выброшен из кузова пикапа, но я не знаю, способен ли он еще открыть огонь. Пока я не буду знать, что он обезоружен, им лучше оставаться в безопасности.

Он принимает это объяснение и спрашивает:

– Где его выбросило?

– Вот там, на повороте, – указываю назад. – Я пойду с вами. Похоже, его отшвырнуло к северной обочине.

– Нет, мэм, я прошу вас остаться здесь, у вашей машины, и не двигаться с места. Я вернусь как можно скорее. Через пару минут должна прибыть вторая патрульная машина, подождите их. – С этими словами он скрывается в темноте, и его местонахождение выдает лишь подрагивающий луч фонарика.

Стучу в окно. Ланни, сидящая теперь на месте водителя, опускает стекло.

– Телефон, – говорю я ей. Она протягивает его мне. – Спасибо, солнышко. А теперь закрой окно.

Проверяю сигнал и обнаруживаю две «палочки». Слава богу. И что еще лучше, Фэйруэзер каким-то образом все еще на связи.

– Гвен? Боже всемогущий, вы меня напугали.

– Да, извини, – говорю я на чистом рефлексе. Я не сожалею – напротив, довольна, как слон, что по счастливой случайности он оказался свидетелем всего этого. – Я предприняла кое-какие защитные действия. Пикап уехал прочь, в сторону Вулфхантера. С нами всё в порядке, первая патрульная машина уже здесь. Помощник шерифа ищет стрелка, которого выбросило из кузова.

– Вы смогли как следует разглядеть цвет и модель пикапа?

– Да, когда его занесло. Красный «Форд F-150», я совершенно уверена. Думаю, его не сложно будет найти, выглядит он новым.

– Как дети?

– Испуганы до смерти. Они и так уже испытали достаточно, без таких вот сюрпризов. Если нужны улики, то мой внедорожник продырявлен несколько раз, а может быть, они смогут найти для сверки и сами пули. Это было не случайное сельское развлечение. Эти люди хотели моей смерти, детектив. И я хочу знать, почему именно и кто они такие.

Мне кажется, что я уже знаю это, но я не совсем уверена в Фэйруэзере. По крайней мере, не настолько, чтобы делиться с ним такими соображениями.

Я понимаю, что голос мой звучит слишком высоко и что меня бьет крупная дрожь. Адреналин постепенно выходит из организма, поскольку обстановка сделалась менее опасной. В моем воображении проносятся жуткие картины – дети ранены, истекают кровью, умирают… И насколько спокойной я была прежде, настолько же не могу сейчас сдержать подступающий гнев. Я хочу убить этих людей за то, что они угрожали моим детям.

Детектив Фэйруэзер что-то говорит, и я пытаюсь разобрать его слова:

– …номер пикапа?

– Нет, – отвечаю я ему. – Как я уже говорила вам… здесь на дорогах очень темно. И почти все время в мое зеркало заднего вида светили их фары.

– Грузовик не опрокинулся? Повреждений на нем нет?

– Нет. Его просто закрутило, но он выровнялся. И уехал обратно в сторону Вулфхантера.

Детектив прикрывает телефон ладонью и с кем-то разговаривает – наверное, снова с диспетчером. Я слышу голоса, но не разбираю слов.

– Хорошо, – произносит он. – По этому пикапу будет объявлен всеобщий розыск. Вы не заметили никаких отличительных особенностей? Наклейки на бампер, вмятины, ржавчина?

– Он был довольно грязный, но в хорошем состоянии, – говорю я. – Кажется, на заднем стекле была наклейка в виде американского флага. Но у меня не было времени на то, чтобы разглядывать его, – я пыталась остаться в живых.

Между деревьями мелькают красно-синие огни второй патрульной машины, поэтому я заканчиваю разговор с Фэйруэзером и откладываю телефон. Когда из машины выходит второй помощник шерифа, я повторяю ритуал поднятия рук. Этот человек выглядит куда более агрессивным, чем первый.

– Держите руки выше! – кричит он. Свет галогенового фонарика резко освещает меня, мою машину, дорогу. – Выше!

– Если я подниму их выше, то вывихну плечо, но я попытаюсь. – Я стою совершенно неподвижно, потому что он, похоже, из тех, кто способен убить даже за подергивание века. Полицейский разворачивает меня лицом к капоту моего внедорожника.

Я мгновенно оказываюсь в прошлом. Мои руки лежат на раскаленном металле старой машины, принадлежащей Джине Ройял, мои маленькие беззащитные дети смотрят на происходящее через лобовое стекло, широко раскрыв глаза. Разрушенная стена гаража в нашем прежнем доме. В проломе, в проволочной петле лебедки, покачивается мертвая девушка.

Это картины прошлого. Жуткие картины. Желание дернуться назад, ударить этого помощника шерифа по бесцеремонным рукам почти непреодолимо. «Дыши, – говорю я себе. – Это другое. Это не прошлое. Ты в безопасности. Ты в безопасности».

Но разницы совершенно не чувствуется.

Наконец полицейский делает шаг назад, но продолжает давить одной рукой мне на спину.

– Не двигаться, – приказывает он. – Скажите этим детям…

«…выйти из машины», – намеревается произнести он, но не успевает. Его коллега зовет его, и помощник шерифа в последний раз толкает меня в спину, подтверждая приказ оставаться на месте. Потом я слышу его тяжелые шаги, удаляющиеся прочь. Смотрю и вижу, как он включает фонарик и направляет луч на своего темнокожего коллегу.

Я понимаю, что оба они стоят над человеком, лежащим у обочины дороги; верхняя половина его тела свесилась в кювет. Должно быть, он мертв или без сознания – не шевелится, даже не пытается изменить свою неестественную позу. Помощники шерифа молча смотрят на тело сверху вниз. Наконец один из них садится на корточки и наклоняется над кюветом, в то время как второй придерживает его за ремень, не давая упасть. Я предполагаю, что они проверяют признаки жизни у стрелка. Очевидно, впустую – судя по тому, как первый выпрямляется и качает головой.

Оба они направляются обратно ко мне. На этот раз я не поднимаю руки, а скрещиваю их на груди.

– Проверь переднюю часть ее машины на предмет вмятин, – приказывает белый помощник, и я вижу, как чернокожий смотрит на него искоса долгим взглядом, но решает не спорить и выполняет распоряжение.

– Ничего, – говорит он. – Никаких признаков столкновения.

«Они ищут свидетельства того, что я сбила этого типа», – понимаю я.

– Его выкинуло из кузова пикапа, когда тот занесло на дороге. Я не вреза́лась ни в него, ни в пикап, – говорю я. – Полагаю, можно назвать это несчастным случаем в ходе покушения на убийство.

Помощник шерифа, осматривавший нос моей машины, обходит ее сзади и говорит:

– Боже, ты глянь на это… Сюда попало не меньше пяти пуль, и это не считая разбитого окна.

Белый коллега присоединяется к нему, и я вижу, как свет фонариков скользит по разбитому, покрытому трещинами стеклу.

– Ха, – говорит белый. – Как знать, может, оно так было и до того?

Я слышу в его голосе холодное недоверие.

И тогда мне становится ясно, что этот человек точно знает, кто я такая. В отличие от первого помощника, он не спросил у меня документы, не спросил, что произошло. Он уже решил, что я каким-то образом виновата даже в том, что вообще существую. И я чувствую, как во рту у меня возникает тошнотворный металлический привкус.

Гвен Проктор. Джина Ройял. Кем бы я ни была, всегда найдется тот, кто подозревает меня в самом худшем и пытается усложнить мою жизнь даже в мелочах.

– Послушай, там по всей дороге раскиданы стреляные гильзы, – говорит черный помощник шерифа, и я понимаю, что у него иссякает терпение. – Она все это время была на связи с детективом Фэйруэзером. Я слышал выстрелы, когда принял звонок от него. А ты разве нет?

– Мы можем обсудить это позже. Я вызову детективов. Пусть они расхлебывают эту кашу.

С одной стороны, это хорошие новости: я боялась, что он отошлет первого помощника прочь, а потом пристрелит меня, когда дети не будут этого видеть, и заявит, будто я пыталась выхватить у него пистолет. Паранойя? Конечно. Но на меня кто-то явно охотится.

С другой стороны, то, что в это дело вмешаются еще и детективы, может означать все что угодно. Они не обязательно будут на моей стороне.

Я могу надеяться лишь на приезд Фэйруэзера.

* * *

И Фэйруэзер действительно приезжает. Он отвозит меня и детей в окружной шерифский участок, примерно в получасе езды от места происшествия. Мой внедорожник буксируют куда-то, чтобы изучить на предмет снятия улик.

Я знаю, что мне придется в течение долгих мрачных часов твердить одно и то же. И моим детям тоже. Я не говорю им, что нужно сказать. Они знают, что надо говорить правду.

По пути в участок я смотрю в черное небо. «Сэм, – думаю я. – Пожалуйста, пусть с тобой всё будет хорошо».

Я оказываюсь права насчет долгих часов, а может быть, просто сказывается усталость; дав показания, я ухитряюсь подремать, положив на стол скрещенные руки и уронив на них голову, а когда просыпаюсь, обнаруживаю, что дети заняли раскладной диван и крепко спят на нем.

– С ними всё в порядке, – говорит мне Фэйруэзер. – Пара мелких царапин от битого стекла. А с тобой?

– Голова болит, – отвечаю я. – Но это от стресса и недосыпа. Я уверена, что ты чувствуешь себя так же.

Он молча протягивает мне флакончик ибупрофена, и я запиваю две таблетки глотком плохого кофе.

– Как Сэм? – спрашивает детектив, и на секунду я задумываюсь о том, когда мы от настороженных отношений перешли к обращению на «ты» и по именам? Раньше мы были для него «мисс Проктор» и «мистер Кейд», а теперь – «Гвен» и «Сэм». Полагаю, это случилось примерно в то время, когда он слушал, как в меня стреляют, – это была слишком яркая демонстрация того, как далеко способны зайти люди, чтобы избавиться от меня. Я перешла в категорию людей, о которых он по-настоящему заботится.

– Майк написал мне, – говорю я ему. – Похоже, ночь проходит спокойно.

– Майк – это тот агент ФБР, о котором ты говорила?

– Да. Майк Люстиг.

– Это он раскрыл дело «Авессалома», – замечает Фэйруэзер. Я поднимаю брови. – Время от времени я слежу за новостями. Он даже получил какую-то благодарность за это.

– Да, это он, – говорю я. – Сейчас Майк довольно заметная фигура среди федералов, и шеф Уэлдон наверняка это знает.

– Да. Касательно Уэлдона. – Фэйруэзер помешивает свой кофе. – Когда пять лет назад занял свой пост, он был довольно честным человеком, но в последнее время…

– …скурвился, – заканчиваю я.

– Давай просто скажем так: в городе есть некоторое количество людей, которые, по мнению местных жителей, всегда поступают правильно, что бы они ни делали.

– Но Ви Крокетт к ним не относится.

– Нет. И Марлин тоже.

Я решаю рискнуть:

– Она работала в автомастерской? У мистера Карра, верно? Ты знаешь о нем что-нибудь?

– Карр – странный тип. У него за городом есть дом – точнее, укрепленное логово.

Выбор слов говорит сам за себя.

– Полагаю, посетителей туда не приглашают.

– Он огородил это место стеной, – подтверждает Фэйруэзер. – Понатыкал камер и прожекторов. Не думаю, что он особо любит гостей. У меня никогда не было повода проникнуть внутрь.

Я так и подумала, что детектив любит совать повсюду свой нос.

– И они с шефом Уэлдоном друзья.

– Кузены.

– У них есть здесь другие родственники?

– Это маленький город, Гвен. С обширными родственными связями.

– А финансисты среди них есть? Банковские служащие, например?

Детектив несколько секунд смотрит на меня, прежде чем ответить:

– Карл Уэлдон работает в банке. Его отец – родной дядя шефа Уэлдона. А почему ты спрашиваешь?

Не думаю, что я хочу излагать ему подробности: если я сделаю это и ошибусь, то мои дети окажутся еще в большей опасности. Фэйруэзер и так знает достаточно, чтобы быть настороже, – если он не замешан во всем этом. Я просто качаю головой и оставляю этот вопрос в стороне.

– Скоро они нас отпустят?

Смотрю на часы, висящие над кофемашиной; уже полчетвертого утра. Несмотря на кофе, я падаю от усталости, а желудок мой урчит, напоминая мне о том, что я ничего не ела вот уже много часов. Я проследила, чтобы детей хоть чем-то накормили, но сама пропустила пару трапез и теперь расплачиваюсь за это.

– Ну все вы можете уехать, когда захотите, но ваша машина должна остаться здесь – как источник улик. У вас есть другой способ добраться домой?

Другого способа нет. И я даже не уверена, что сейчас имеет смысл добираться до дома.

– Я не знаю, куда нам ехать отсюда, – говорю я ему. – Скажу честно – я ужасно устала. И очень боюсь, что то место, где мы останавливались – «Вулфхантер-ривер-лодж», – могло быть как-то причастно к нападению на Сэма и Коннора. Мы не можем вернуться туда.

– Всегда есть «Мотель-Шесть»… не слишком роскошное место, но я могу гарантировать, что его хозяин не из клана Уэлдонов. Могу отправить вас туда на патрульной машине и попросить их остаться там на какое-то время, чтобы убедиться, что вы в порядке. По крайней мере, вам троим можно будет нормально поспать несколько часов.

Мне это не нравится, но он прав.

– Если я не получу свою машину обратно, мне все равно понадобится на чем-нибудь ехать.

– У меня есть приятель в Фонтейн-Ридж, он сдает машины напрокат и может пригнать одну из них примерно через час. Но он требует довольно большой залог.

– Ладно. – Честно говоря, я ощущаю огромное облегчение: ужасно оказаться без средств к побегу. – Устрой мне это, я сообщу тебе номер моей карточки. Спасибо.

Фэйруэзер кивает, явно имея в виду «не за что». Пусть будет так.

Пока он звонит, я сижу, нянча в ладонях стаканчик с кофе. Мои дети по-прежнему спят, и больше всего мне хочется повалиться на диван рядом с ними и тоже уснуть. Но я не могу. Даже здесь, в окружении предположительно непричастных к делу помощников окружного шерифа, я не могу расслабиться. Не знаю почему, но у меня возникает чувство, будто ничего еще не закончилось. Впереди нас ждет еще что-то.

Мне нужно найти способ побыстрее вытащить Сэма из этой заварухи. И нужно защитить моих детей от этого жуткого шторма, ходящего кругами. Сейчас эти две цели кажутся совершенно несовместимыми. Но что-то в глубине моего рассудка подсказывает, что это на самом деле не так. Что ключ ко всему – этот городишко, куда я предпочла бы не возвращаться, и люди, с которыми предпочла бы не сталкиваться снова.

Вулфхантер еще не покончил с нами.

* * *

Патрульная машина отвозит нас в «Мотель-6». Офицер входит в здание вместе с нами и, когда мы берем две смежные комнаты, говорит нам, что будет ждать на парковке, пока мы не будем готовы вернуться в офис окружного шерифа за арендованной машиной. Я намереваюсь поспать. Действительно намереваюсь.

Дети от усталости едва стоят на ногах и сразу же падают на кровати в своей комнате. Но я не могу последовать их примеру. Не могу остановиться. Я измотана до предела, но продолжаю двигаться. Думать о Сэме. Думать о Ви Крокетт. Думать о гибельной спирали, которая и есть моя жизнь.

Некоторое время я держу межкомнатную дверь открытой, но растущая паника внутри меня требует выхода, и наконец я закрываю дверь, иду к кровати и ложусь на бок, свернувшись калачиком. Взяв подушку, прижимаю ее к лицу.

И кричу.

Подушка заглушает этот крик, бьющий из меня, как пар из перегретого котла. Это чистое горе. Чистый страх. Чистый ад.

Когда крик наконец смолкает, это не потому, что мне больше не больно, а потому, что уже не хватает дыхания, чтобы кричать. Я хватаю ртом воздух. Сжимаюсь в комок и молюсь, молюсь, молюсь о том, чтобы найти способ пережить все это хотя бы еще один раз. Я имела в виду именно то, что сказала Сэму: я не стану убегать из Стиллхауз-Лейк. Я не могу. Что бы ни случилось, мы должны встретить это здесь. В доме, который действительно стал нашим домом, в поселении, которое не хочет нашего присутствия. Я думала, что последние следы Мэлвина Ройяла в нашей жизни утонут в этом озере – навсегда. Но он никуда не исчез. И не исчезнет никогда. Вред, который он причинил мне, неизгладим.

Мэлвин рассмеялся бы, увидев меня такой. Парализованной. Израненной. Это именно то, чего он хотел.

Я откладываю подушку в сторону. Меня все еще бьет дрожь. Моя душа ободрана и кровоточит. Но мысль о довольной улыбке Мэлвина заставляет меня сесть, сделать несколько глубоких вдохов и собраться – собраться, я сказала! Тропа, по которой из этого предстоит выбираться, будет темной и полной острых камней, но я найду путь.

«А Сэм? Как насчет Сэма?» Я знаю, что он блуждает по тем же темным землям, что и я. Он скрывает что-то от меня. Но Сэм – тот человек, который пошел со мной, когда я была одинока, полна боли и отчаяния. Человек, который помог мне найти моих детей, когда они пропали. Человек, который вычислил «Авессалом». Человек, который только вчера спас Коннора.

Разве это не считается? Разве не может быть выхода, хоть какого-нибудь выхода, обратно к свету – для нас обоих?

Голова у меня болит от эмоций и стресса, и я поднимаюсь и иду в ванную. Изучаю себя в зеркале. На лбу и в уголках век залегли тонкие неглубокие морщинки. Отстраненный, потрясенный взгляд и покрасневшие глаза. Я вижу ту, которая видела ад и выжила.

Нужно на какое-то время отрешиться от всего этого.

Мой сотовый телефон звонит, и я кладу его на край раковины, чтобы посмотреть, кто это. Номер мне незнаком, но я все равно отвечаю.

– Мне нужно поговорить с вами, – произносит холодный, полный изящества голос. – Я хотела бы войти внутрь.

«Внутрь?»

Секундой позже я понимаю, кто это, и ледяной комок у меня внутри превращается в целый ледник. Я обрываю звонок и снова смотрю на себя в зеркало.

Потом иду к двери и открываю ее, чтобы оказаться лицом к лицу с Мирандой Нельсон Тайдуэлл.

Помощник шерифа выходит из своей машины, стоящей на парковке, и направляется к нам. Миранда, должно быть, знает, что он идет, но не оборачивается. Она выше меня. И худее – так, как бывают худыми богатые люди; как будто диетами она наполовину убрала объем грудной клетки. Одета Миранда в черную рубашку и джинсы. Единственное ее украшение – брошь в виде золотой птицы, и я знаю, что она носит ее, потому что ее дочь любила птиц и училась на ветеринара.

– Всё в порядке, мисс Проктор? – спрашивает меня офицер. Его рука лежит на рукояти пистолета. Он не может понять, что происходит между мной и этой женщиной.

Я не уверена, что и сама это понимаю.

Миранда поднимает брови идеальной формы. Холодный, спокойный вызов.

– Всё в порядке, – говорю я ему. – Она просто зайдет выпить кофе.

Ему это не нравится, но он кивает и возвращается к своей машине.

– Кофе, – произносит Миранда. Голос у нее насмешливый. – Представить не могу, какую дрянь можно раздобыть в этом месте, но, как бы то ни было, давайте будем цивилизованными людьми.

В течение нескольких долгих секунд мы просто смотрим друг на друга. У нее примечательные глаза, того оттенка голубого цвета, который напоминает арктический лед и может меняться со сменой настроения. Светлые волосы, кое-где уже подернутые сединой, уложены изящными локонами.

Я отхожу назад, и она переступает порог. Не сводя с нее взгляда, закрываю и запираю дверь. Это ей следует бояться. В конце концов, сейчас она заперта здесь наедине со мной.

Но, насколько я могу уловить, Миранда не боится. Она методично окидывает взглядом комнату и с легким отвращением на лице спрашивает:

– Ваши дети здесь?

– Не в этой комнате, – отвечаю я. – В соседней.

– Хорошо. – Неожиданно она смотрит мне в глаза. – Мне жаль, что они оказались втянуты в это.

– Вы лжете, – возражаю я. – Вы хотите, чтобы я ощутила вашу боль. Боль матери, потерявшей своих детей. Вы думали, я этого не знаю? Я видела это на вашем лице каждый день, пока шел суд надо мной. Надо признать, я полагала, что вы оставили это позади и живете дальше. Но вот вы здесь – с тем же выражением на лице.

– Я здесь. – Она рассматривает меня, пытаясь заглянуть глубже. – Я считаю отвратительным, что они оставили детей с вами, учитывая, что вы сделали.

Я по-прежнему не повышаю голоса, как бы мне этого ни хотелось.

– И что же я сделала, помимо того, что пережила человека, которого даже вы признали монстром?

– Вы покрывали его. Поддерживали его. Помогали ему.

– Я пережила его.

– А моя дочь не пережила. – Выражение ее лица не меняется. Я не уверена, что оно способно меняться. Пластическая хирургия выполнена блестяще, но она создает эффект неестественности. И тем не менее я вижу под этим нечто затаившееся. Словно зверь в норе.

– Как далеко вы уже продвинулись со своим… документальным фильмом? – спрашиваю я ее. – Следить за мной – это одно дело. А вовлекать в это моих детей… нет. Вы теперь планируете преследовать и Сэма тоже?

– Сэм? Что ж, он сам выбрал, в какой постели спать. Похоже, в буквальном смысле. – Ее слова прямо-таки курятся отвращением. – Сэм определенно знал, кем на самом деле была Джина Ройял, – по крайней мере, пока не отправился в Стиллхауз-Лейк. И все же вы сумели сбить его с толку, запутать его.

– Я очень устала, Миранда. Зачем вы здесь? – прямо спрашиваю я, потому что меня уже тошнит от ее игр, и я испытываю сильное желание вырвать клок-другой этих идеально уложенных волос.

– Вы помогали убить мою дочь. И я хочу знать, как женщина, сама являющаяся матерью, могла сделать это. Как она могла сделать это и не перерезать себе глотку.

Наконец-то, вот оно. Прямо и открыто. Откровенное утверждение, не замаскированное даже гневом. Она просто излагает факты – так, как видит их. И требует объяснения.

– Вашу дочь убил Мэлвин Ройял, – говорю я ей. – Мэлвин Ройял не нуждался в моей помощи и не желал этой помощи. Он был серийным убийцей. Он придумывал, строил планы, преследовал, похищал и убивал их всех исключительно сам. Я осталась в живых лишь потому, что была глупа. Потому что верила ему, когда он говорил мне, что работает допоздна, что делает в своей мастерской столы и полочки. И знаете, почему я верила? Потому что на каком-то глубинном уровне боялась его. Боялась даже попытаться узнать, чем он меня пугает. – Я перевожу дыхание. – Вы понятия не имеете, как больно оглядываться на это. Как мне горько, что я не… не была той, кем нужно было быть, чтобы спасти все эти жизни.

Если Миранда ожидала от меня признания, она, должно быть, разочарована, но я не могу сказать, что она сейчас чувствует. Это не женщина, а замерзшее озеро, под поверхностью которого скользят какие-то темные тени.

Она поворачивается и идет к столику. Я заставляю себя сохранять спокойствие, хотя все мои инстинкты работают на полную мощность.

– Вы знаете, как долго я желала этого – поговорить с вами лицом к лицу? – спрашивает Миранда и берет в руки один из дешевых пластиковых стаканчиков. – Кажется, вы упоминали что-то о том, что здесь можно выпить кофе?

Я вкладываю фильтр, вскрываю пакет, добавляю воды. Пока кофемашина медленно заваривает напиток в емкости на два стакана, мы молчим. Я разливаю кофе. Миранда встает, чтобы сделать первый изящный глоток, совсем крошечный. Ее взгляд скользит по комнате, не упуская ничего.

– Я хотела видеть ваше лицо, когда задам вам вопрос о Мэлвине, – произносит она.

– И что же вы увидели? – интересуюсь я.

– То, что вы отлично умеете лгать. – Она пьет кофе. Я жду. – Достаточно хорошо, чтобы убедить даже Сэма, – а я никогда бы не подумала, что это вообще возможно. Если б вы знали его в те времена, когда я познакомилась с ним, вы были бы в шоке от того, насколько он был зол. Насколько полон ненависти. И насколько решительно настроен причинить вам боль. Он рассказывал вам об этом?

Миранда прислоняется к стойке. Помимо горячего кофе в ее стаканчике, я не вижу другого оружия, не считая броши, которую она носит. Это странно, ведь я чувствую ее ожесточенность. Я чувствую внутри нее безграничную ненависть, от которой воздух между нами словно наполняется гарью. Хуже всего то, что я знаю: ненависть Миранды порождена еще более глубоким горем. И поэтому мне трудно желать причинить ей вред. А ей так легко желать видеть меня мертвой…

– Почему вы впустили меня? – спрашивает она. – Вы могли оставить меня стоять на крыльце. Вы могли и вовсе не выходить ко мне. Но вы меня впустили.

– Мой муж убил вашу дочь, – говорю я. – Поэтому я пошла вам навстречу. Я знаю, что вы вините себя за то, что не смогли защитить своего ребенка. Я много лет пытаюсь защитить своих детей – и отлично понимаю ваш гнев. Просто не хочу, чтобы он был направлен на меня.

Миранда не отвечает. Но отставляет стакан с недопитым кофе. Я слежу за ее руками. Одна рука ныряет в карман. Я напрягаюсь всем телом. Не могу представить, что у нее в кармане что-то есть; я не вижу очертаний чего-либо опасного. Но и не могу позволить себе ошибиться.

– Вы вообще понимаете, почему одержимы мной, а не Мэлвином? – спрашиваю я ее.

– Ваш муж мертв. Я не могу причинить ему боль.

– Он не стал вашей мишенью и тогда, когда был еще жив, – возражаю я. – Вы охотились за мной. Почему, как вы думаете?

– Потому что вам все сошло с рук.

– Потому что в вашем маленьком уютном мирке это была моя задача – делать моего мужа счастливым, да? Моим долгом было удовлетворять его – так, чтобы он и не подумал о вашей дочери. А я этого не сделала. Но я не была нянькой Мэлвину. Его грехи принадлежат только ему.

Миранда вздрагивает. Едва заметно, но я это вижу.

– Вы знали. Ваша соседка видела, как вы помогали ему. Существовала видеозапись, на которой вы вместе с ним вносите девушку в гараж.

– Соседка солгала, чтобы получить свою толику внимания. Видео было фальшивкой, и ФБР доказало это. Вы действительно верите в каждую безумную теорию, лишь бы вам казалось, что эта теория подтверждает вашу правоту?

– Я намерена увидеть ваше падение.

– Занимайте очередь, Миранда. Вы даже не в курсе, сколько времени нужно затратить на получение приказа о запрете на приближение к нам.

Она сердито смотрит на меня.

– «Погибшие ангелы» продолжат портить вам жизнь. Если я не могу добиться законного возмездия за Вивиан, то, по крайней мере, найду некоторое утешение в том, что вы всю оставшуюся жизнь будете страдать за свои деяния.

Она быстра, надо отдать ей должное. Я вижу, как в ее холодных глазах вскипает ярость, а рука выныривает из кармана. Я вижу что-то в этой руке, ныряю вбок и бросаюсь на пол, одновременно выхватывая пистолет из наплечной кобуры. Миг спустя ствол его нацелен прямо ей в сердце.

Я не могу умереть здесь. Я нужна моим детям.

Мне нужно лишь нажать на спуск чуть-чуть сильнее, чтобы убить ее, но я понимаю, что, хотя обе ее руки занесены в угрожающем жесте… у нее нет ножа, только сотовый телефон. Лицо у нее мертвенно-бледное, но вид ликующий, словно у мученицы, готовой вручить душу Господу. Она планировала это. Она пришла сюда, готовая умереть. Умереть с радостью, если это поможет отправить меня в тюрьму.

Я убираю палец со спускового крючка.

Ликование пропадает с лица Миранды, она замыкается, и в течение секунды мы обе не двигаемся. Потом она говорит:

– Я действительно думала, что это сработает.

Это спокойное, беспечное замечание. Миранда опускает руки.

Меня ужасает то, как близко она подошла к этому. Если б я ее застрелила, это выглядело бы преднамеренным убийством – ведь у нее не было оружия. Скорее всего, меня признали бы виновной. Я сама сказала помощнику шерифа, что Миранду следует впустить внутрь. У правосудия было бы лишь мое слово в оправдание стрельбы. И никаких доказательств. На суде показали бы запись нашей с ней перепалки на телешоу. Дело закрыто.

Дрожа от прилива адреналина, я вкладываю пистолет в кобуру.

– Но не сработало же, верно? – говорю, поднимаясь на ноги. – Теперь можете уходить, и я не желаю больше никогда видеть вас. Ни здесь, ни где-либо еще поблизости от меня, ни вблизи от моих детей. Какая бы мерзость ни связывала вас когда-то с Сэмом, это позади. Оставьте в покое и его. Понятно?

– Мы не забываем, – отвечает Миранда. – «Погибшие ангелы» никогда не остановятся. Никогда, пока вы не получите то, что заслуживаете. И если Сэм встанет у нас на пути – пусть будет так.

– Единственное, чего заслуживаем мы с Сэмом, – это покоя. И вы, кстати, тоже. Я надеюсь, что вы сумеете обрести этот покой. А теперь выметайтесь на хрен из моей комнаты.

При этих словах губы ее слегка сжимаются.

– У вас все еще такой вульгарный язык… – говорит Миранда. – Хорошо. Мне не хочется, чтобы вам кто-то сочувствовал. – Прежде чем уйти, она наносит самый подлый удар, какой только может: – Передайте Сэму, что я скучаю по нему.

Мне хочется вытащить пистолет и разрядить весь магазин в ее дерзкую прямую спину. Я этого не делаю. Жду, пока она уйдет. А потом снова падаю на кровать, дрожа всем телом.

«Она так близко подошла к этому…»

Нет.

Не она – я.

13. Сэм

Мне не нравится в тюрьме. Для меня это впервые – и ощущается хуже, чем я себе представлял. У меня нет клаустрофобии – с ней пилотом не станешь, – но стены все равно слишком близко одна к другой. Несмотря на то что я сказал Гвен, прежде чем меня увели, сейчас я чувствую себя потерянным. Совсем одиноким в этом месте, похожем на желудок хтонического зверя.

Вот уже два часа я пытаюсь закрыть глаза, но не осмеливаюсь уснуть по-настоящему, и тут по ту сторону решетки раздается голос:

– Откройте камеру номер шесть.

Номер шесть – это моя камера. Я слышу лязганье замка и быстро сажусь, протягивая руку за самодельным кастетом.

И чувствую себя довольно глупо, когда в камеру входит Майк, пригнувшись в слишком низком дверном проеме. Дверь за ним запирают, но он словно не замечает этого и кивает на мое оружие:

– Это у тебя мыло в носке или ты просто рад меня видеть?

– Господи, приятель… – Я откладываю «кастет» и сажусь на низкую узкую койку. Судя по ощущениям, матрас набит раздавленными скорпионами. – Какого черта ты здесь делаешь?

– Ты в тюрьме. Дурацкий вопрос.

– Я не думал, что ты захочешь рисковать своей новенькой блестящей репутацией, связываясь с преступником.

– Во-первых, я ни с кем не связываюсь, а веду расследование. Во-вторых, захлопни пасть. Ты разговаривал с ними?

– Только изложил факты, – говорю я ему, когда он прислоняется к двери. Майк – крупный чувак, настолько, что кажется, будто он вряд ли поместится в пилотскую кабину, но, несмотря на телосложение, Люстиг чертовски хороший пилот. Он занимает ужасно много места в этой тесной камере. – И ничего, кроме фактов.

– И даже это зря, – отвечает он. – Они могут исказить любое слово, услышанное от тебя. И исказят, можешь не сомневаться.

Я молчу и смотрю на него. Внимательно смотрю. Вид у него усталый. Он проделал весь этот путь из Вашингтона – и, вероятно, за свои собственные деньги, – чтобы помочь мне.

– Тебе звонила Гвен, – угадываю я.

– Да, черт побери. И это хорошо, потому что я гарантирую: в этой змеиной яме к утру с тобой произошел бы «несчастный случай» и тебя нашли бы мертвым или избитым до полусмерти. – Он заключает слова «несчастный случай» в пугающие кавычки. – Убить копа – это уже достаточно плохо, но убить копа в маленьком городке, где считается, что война Севера и Юга была только на прошлой неделе… Хуже этого было бы, если б ты вдобавок был черным. Но, по счастью, ты не черный.

– Зато ты – черный, – замечаю я. – Может быть, здесь тебе не место.

– О нет, сынок, здесь мне самое место, – возражает Майк. – Я – твой лучший друг, пока судья, которого я не разбудил, не начнет слушания о внесении залога за тебя.

– Эти слушания уже провели. Мне отказали в освобождении под залог.

– Мы добились пересмотра.

– Вот как? – Я качаю головой. – Спасибо, но даже не смей вкладывать в это деньги.

– Почему? Ты намерен сбежать от меня?

– Нет, если только они не обяжут меня не покидать город. Но ты меня слышал. Не делай этого. – Агенты ФБР небогаты, а Майк и так из-за этого наверняка влез в долги. – Гвен и дети – они в порядке?

Люстиг меняет позу, и я немедленно настораживаюсь, а когда он заговаривает, меня охватывает ужас, потому что тон его тоже изменился, сделавшись профессионально-успокаивающим.

– С ними всё хорошо, приятель. Послушай, у них были проблемы, но с ними всё в порядке, сразу тебе говорю.

Я встаю. Это неосознанное движение, я просто не могу сидеть дальше.

– Что произошло?

– Кто-то гнался за ними по дороге. Машина изрешечена в хлам, но они не пострадали.

– Кто? – Костяшки пальцев у меня ноют, и я осознаю́, что изо всех сил сжимаю кулаки. – Кто, мать их…

Майк вскидывает обе руки, чтобы усмирить мою ярость.

– Пока неизвестно, – говорит он. – У нас есть описание пикапа и мертвый тип на дороге. Она не убивала его – он вылетел из кузова, когда машину занесло. Довольно скоро мы найдем водителя и расспросим его.

– Кто это – «мы»?

– Для начала – я. И кроме того, здесь есть достаточно честный детектив из ТБР.

– Фэйруэзер?

– Ага. У него хорошая репутация. Мы привлечем еще людей, когда найдем честных. Не то чтобы в Вулфхантере таких было много. Гниль расползается, а этот городишко воняет так, словно прогнил до основания.

Майк описывает это почти поэтическим слогом, но я не сомневаюсь в его чутье. Ни на долю секунды.

– Скажи мне еще раз, что с ними всё в порядке.

– Да, приятель, точно так. Они сейчас во вспомогательном офисе окружного шерифа, примерно в получасе езды на запад. Скорее всего, пробудут там всю ночь. Как только я узнаю больше, сообщу тебе.

Медленно опускаюсь обратно на койку. От этого мне не становится лучше, но я все равно ложусь и вытягиваюсь во весь рост.

– Им нужна защита.

– Фэйруэзер занимается этим. Я его попросил.

– Тебе нужно идти.

– Я никуда не пойду без тебя.

Я вздыхаю. Глубоко, словно этим могу прогнать усталость.

– Спасибо, Майк.

– Ага, как-нибудь вспомни обо мне в свободное время.

– Как будто у меня когда-нибудь бывает свободное время…

– Еще один добросердечный ублюдок. – Он достает из кармана телефон и пару наушников. – Вот, слушай.

Я кошусь на него и надеваю наушники, не совсем понимая, что делает Майк, – а потом он включает сообщение от Гвен. Я закрываю глаза и слушаю, улавливая в ее голосе настоящие эмоции, а когда она говорит: «Я люблю тебя», мои глаза распахиваются, и я устремляю взгляд на темный потолок. Призрачный свет телефона превращает малейшие неровности в резкий рельеф.

Она и не знает, насколько сильно я не заслуживаю этого. И насколько сильно мне нужно было это услышать.

Вынимаю наушники и отдаю телефон обратно Майку.

– Не удаляй это, – прошу его. – Перешли мне.

Он не спрашивает зачем. И это еще раз доказывает, что я могу выбирать себе хороших друзей, если стараюсь.

Мы делаем шахматный набор из мелочи, завалявшейся у него в карманах, и всего, что есть под рукой, и играем, пока охранник не возвращается, чтобы отпереть дверь.

– Судья готов, – говорит он. – Идем.

– Я поведу его, – говорит Майк и берет меня за руку выше локтя. Выглядит это так, словно он вполне способен оторвать мне руку, и, вероятно, поэтому на меня не надевают наручники, как по пути в камеру. По крайней мере, так легче идти.

– Постарайся выглядеть жалко… А, погоди, ты уже так и выглядишь.

– Заткнись.

Он проводит меня через ворота.

До здания суда ехать примерно две минуты. Я гадаю, испытывает ли Майк такую настороженность, как и я, потому что стоит прохладный предрассветный час, от земли поднимается туман, словно стая спасающихся бегством призраков… а мы едем в полицейской машине наедине с двумя местными копами, которые выглядят не особо дружелюбно. Мы можем исчезнуть бесследно, стать лишь трупами на берегу Вулфхантер-ривер, как та женщина, которую нашли мы с Коннором. Нас вообще могут никогда не найти. И все же исчезновение известного агента ФБР может оказаться слишком крупным фокусом для такого маленького городка.

Надеюсь.

В этот час утра автомобилей на улицах почти нет, не считая трех патрульных машин… и странного количества черных внедорожников. Я указываю на тот, что припаркован вблизи здания суда:

– Это твой?

Майк кивает.

– А что?

– Ты притащил с собой компанию?

До него доходит секунду спустя, когда он видит другие, почти такие же автомобили.

– Нет. И они не очень-то похожи на местные.

– Не похожи, – соглашаюсь я. – Прямо сейчас я вижу их три штуки.

– Многовато тут посторонних…

– Ты уверен, что они не из ФБР или ТБР?

– Уверен, – отвечает Майк. – Как ты думаешь, сколько народа нужно, чтобы захватить этот город?

– Весь город? – Секунду мне кажется, что он шутит. Но он не шутит. – Э-э… одна главная дорога ведет в город и из города, так что… пары машин должно хватить. А если ты имеешь в виду «подавить сопротивление», то сначала нужно атаковать полицейский участок. Верно?

– Верно, – подтверждает он.

– Но здесь же творится совсем не это.

– Пока еще.

Больше Майк ничего не говорит. Мы слишком далеко, чтобы в тусклом предутреннем свете можно было прочитать номера этих машин, иначе, я уверен, он записал бы их или сфотографировал.

Мне кажется, у Майка есть какая-то теория. Просто он не говорит мне какая.

Когда мы выходим из машины и входим в здание суда, мне становится немного легче дышать. Судья – ворчливый старик, живущий где-то за городом. И еще более он сердит потому, что какой-то важный тип в высоких государственных чинах выволок его в такой час из постели и заставил заниматься делом. Он дает знак зевающей судебной секретарше, и та оглашает дело; я понимаю, что моего адвоката здесь нет. О, черт… Впрочем, это, кажется, совершенно не важно, потому что судья уже выносит решение, и звучит это так, словно он зачитывает его по бумажке.

– Основываясь на рассмотрении дополнительных свидетельств, я отменяю ранее принятое решение и освобождаю подсудимого под залог суммой в двести пятьдесят тысяч долларов. Условия обычные.

Должно быть, он несколько сократил оглашение, потому что секретарша печатает, похоже, больше слов, чем было сказано вслух, и длится это довольно долго. Судья ждет, пока она закончит, потом ударяет молотком и спешит прочь. Такое впечатление, что под мантией на нем все еще надета пижама. Мне кажется, что следующему обвиняемому, который предстанет перед этим судьей, не очень-то повезет.

– Двести пятьдесят тысяч? – спрашиваю я Майка, когда он подходит, чтобы забрать меня. – Только не говори мне, что ты прихватил их с собой на всякий случай.

– Приятель, я вообще их не прихватывал. Но тебе повезло. Кое-кто это сделал.

Это не Гвен. Конечно, у нее есть кое-какие сбережения, но уж точно не настолько большие. Майк выводит меня наружу, и я не знаю, чего ожидаю, когда мы ступаем на тротуар, однако резко останавливаюсь, опознав машину, которая нас ждет. Это взятый напрокат «Бьюик».

Люстиг открывает дверцу и жестом приглашает меня сесть рядом с Мирандой Тайдуэлл.

– Ты что, издеваешься? – спрашиваю я его. – Майк, какого хрена?

– Просто забирайся в машину. Тебе нужен был добрый ангел.

– Она на другой стороне.

Миранда наклоняется вбок и говорит:

– Сэм, не заставляй меня пожалеть о том, что я вложилась в тебя. Садись в машину. Пожалуйста. Послушай то, что мы скажем.

Я смотрю на нее, потом на Майка Люстига:

– Значит, теперь уже «мы»?

Я чувствую, как внутри у меня закрываются двери. Обрываются связи. Я долгое время рассчитывал на Майка и его дружбу – куда дольше, чем знаком с Мирандой. Я никогда не думал, что что-то сможет пошатнуть это доверие или подорвать его. Но сейчас чувствую, как эта цепь рассыпается, звено за звеном.

– Залезай, приятель, – снова говорит он мне. Я мог бы уйти прочь, но факт есть факт: куда мне идти? Гвен здесь нет, к тому же сейчас ей приходится намного труднее, чем мне.

Я сажусь в машину. Майк забирается на пассажирское сиденье, и весь седан скрипит и слегка проседает.

– Что ж, – говорю я Миранде, – по крайней мере, ты не сделала его своим шофером. Даже для тебя, наверное, это слишком дорого.

– Твою мать! – Майк фыркает. – Ты полагаешь, я сделал это за деньги?

– Не знаю. Почему бы тебе не сказать мне – с чего ты решил заключить союз с женщиной, которую я ненавижу, и ты в курсе этого?

– Мистер Люстиг действует в твоих лучших интересах, Сэм, – заявляет Миранда. Она трогает машину с места и куда-то выруливает. Я не знаю, куда мы едем. И мне это не нравится. – Кто-то должен помочь мне спасти тебя от тебя самого. Если мы с Майком заключили союз, честное слово, это потому, что нам не все равно.

– Вот как, теперь тебе не все равно, – говорю я без всякого выражения и надеюсь, что она ощутила эту пощечину.

Миранда откидывается на спинку своего сиденья и смотрит прямо вперед.

– Да, – отвечает она. – Не все равно. Почему-то. Даже учитывая все, что ты сделал, чтобы оттолкнуть меня.

Я помню этот тон, этот голос. Низкий, с легкой хрипотцой, похожий на шершавый кошачий язычок. Все равно что рухнуть в прошлое… И это адски пугает меня.

Миранда сейчас не особо похожа на себя. Ее волосы распущены и ровными волнами струятся ей на плечи. Она одета в простую черную рубашку и синие джинсы. Дорогие, конечно же: она ни за что не позволила бы, чтобы ее увидели в одежде какого-нибудь массового бренда. Но в таком относительно простецком виде я никогда ее не наблюдал – по крайней мере, в трезвом состоянии… и в этот момент я понимаю, что она пьяна. Не до упаду пьяна, как бывало когда-то, но в достаточной степени.

– Что ты творишь? – спрашиваю я ее. Голос мой звучит напряженно.

– Я видела Джину, – говорит она мне. – Не беспокойся. Я не выдала твои секреты. Просто хотела… слегка испытать ее.

– Ты что-то сделала ей? – Я даже не осознавал, насколько я зол, пока не услышал, как звучит мой голос. Майк кладет ладони мне на плечи: ему знаком этот тон. И то, как я подаюсь вперед, готовясь к броску. – Не лезь, Майк. Ты что-то сделала ей?

– Ничего, – отвечает наконец Миранда. – Она в полном порядке. И дети, очевидно, тоже. Я не видела их.

Это уже что-то. Это заставляет меня отступить от края глубокого обрыва.

– Зачем ты это сделала?

– Она тащит тебя на дно вместе с собой, – говорит Миранда. – Этого не должно случиться. Я не хочу, чтобы это случилось, Сэм. И никогда не хотела. Я слишком забочусь о тебе, чтобы видеть, как ты… унижаешь себя подобным образом.

– Значит, не смотри. Возвращайся обратно в Канзас-Сити и оставь нас в покое, – говорю я ей. – Оставь все как есть.

Лицо ее вспыхивает, на щеках и лбу проступают мелкие красные точки. Когда Миранда пьяна, она не может сохранять свое ледяное спокойствие.

– Ты не мать. У меня была дочь, которую я носила под сердцем, – а потом она была безжалостно убита. Кто-то должен заплатить за это.

– Кто-то и заплатил, – напоминаю я ей. – Мэлвин Ройял получил пулю в лоб.

– Ты, как никто другой, знаешь, что она тоже виновата. А теперь хочешь, чтобы ей всё сошло с рук.

– Да. Я был зол. Я заблуждался. Но мне стало лучше. Попробуй последовать моему примеру.

– Документальный фильм будет снят, – заявляет Миранда. – Рано или поздно вам придется расстаться. Потому что, когда Джина вышла из тени, это стало началом конца того, что ты считал вашими отношениями. Мне казалось, ты достаточно умен, чтобы осознавать это.

Она лезет в карман и достает сложенный листок бумаги. Потом протягивает его мне.

Это распечатка статьи из Интернета. В этой статье кто-то искренне говорит о Гвен Проктор как о полноправной соучастнице преступлений ее мужа. И этой статье не пять лет. Она совсем недавняя.

– Я не стала распечатывать комментарии, – говорит Миранда. – Но поверь, там тысячи постов, и они так же полны ярости, как и прежде, если не сильнее. Никто не верит в ее невиновность. Никто, кроме тебя. А когда фильм будет выпущен, никто уже и не поверит. Отныне ей нигде не найти покоя. Мы получим хотя бы какое-то правосудие.

Боже мой… Монстр в этой раскладке – совсем не Гвен. Этот монстр сидит сейчас рядом со мной, и это я его создал.

– Отзови их.

– Ты сам начал это, Сэм. Это ты основал «Погибших ангелов». Это ты сделал плакаты «Разыскивается», которые мы распространяли по всей округе каждый раз, как только находили ее. Ты поощрял нас следить за каждым ее шагом, прослеживать ее псевдонимы, продолжать разоблачать ее и выживать отовсюду. Это тебе пришла в голову идея раз и навсегда доказать подлинную степень ее вины, и для этого ты поселился по соседству с ней в Стиллхауз-Лейк. Зачем же мне теперь отзывать их? Я доверила тебе завершить это дело ради всех нас. А ты вместо этого влюбился в нее!

Последние слова звучат особенно резко. О боже, нет… Не говорите мне, что дело именно в этом. Я вижу красные ободки вокруг глаз Миранды, ее едва контролируемый гнев и скорбь. И эти чувства относятся ко мне не в меньшей степени, чем к ее потере. Я обманывал себя, считая, будто мы всего лишь союзники, но для нее это всегда было чем-то бо́льшим. Это были отношения. Просто я никогда не рассматривал это таким образом. Она была для меня всего лишь инструментом. И сама в той же мере использовала меня.

Я поворачиваюсь и неверяще смотрю на Майка:

– И ты участвуешь в этом вместе с ней.

Лицо его похоже на каменную маску, но я знаю, что внутренне он чувствует себя виноватым.

Должен чувствовать.

– Послушай, приятель… мне нравится Гвен. Правда, нравится. Но на первое место я все же ставлю своего брата по оружию – а Гвен никогда не сможет отделаться от своего прошлого. Оно просто слишком тяжелое. Я не хочу, чтобы ты пошел на дно вместе с ней.

– Значит, тебя устраивает, что ее будут преследовать, оскорблять, может быть, даже убьют. А вместе с ней и детей.

– Нет, – отвечает он. – Не устраивает. Но меня не устраивает и то, что ты можешь стать жертвой всего этого заодно с ними. Послушай эту женщину. Это всё, о чем я прошу.

– Ты не знаешь ее, – говорю я ему. – Господи, Миранда, неужели ты не поняла? Я никогда не любил тебя. И даже почти не испытывал к тебе симпатии. Всё, что у нас было общего, – наши потери. Но это уже прошлое.

Она отвечает не сразу; сначала притормаживает, потом сворачивает на знакомую парковку. «Мотель-6».

– Я предоставляю тебе выбор, Сэм. Ты принимаешь предложение работы во Флориде, шанс начать всё заново и сделать свою жизнь куда более светлой. Просто… сделай это.

И тут я наконец понимаю. И это хреново.

– Меня на эту работу рекомендовал вовсе не Майк, верно? Ты подергала за какие-то рычаги среди глав корпораций, чтобы обеспечить мне славную и денежную работу подальше от Гвен…

– Я действительно рекомендовал тебя, – возражает Люстиг. – Я хотел, чтобы ты остался в живых, приятель. И я не знаю, что будет, если ты и дальше пойдешь по этой дорожке.

Похоже, все это его искренне расстраивает. По крайней мере, я думаю, что искренне. Ему никогда не нравилась Миранда и ее крестовый поход. Ему не нравилось то, каким я был, когда участвовал в этом, хотя даже тогда Майк не отрекался от меня. Я понимаю, почему он делает это сейчас.

Но он полностью неправ, чтоб его.

Слушаю, как двигатель работает на холостом ходу, и считаю удары пульса, потому что это помогает мне сохранять спокойствие, в то время как мне хочется разорвать эту машину на куски.

– У тебя есть шанс изменить свою жизнь, – говорит Миранда. – Я собираюсь отвезти Майка обратно в аэропорт Нэшвилла. Если ты скажешь «да» – у меня наготове стоит частный самолет, который отвезет тебя во Флориду. Мы с Майком проследим, чтобы с тебя были сняты все обвинения, потому что каждому ясно, что ты не убийца: ты просто защищался, и расследование полиции штата наглядно это подтвердит. Ты примешь эту работу. Ты найдешь себе кого-нибудь еще. Ты излечишься от того, что она с тобой сделала. И никогда, никогда не вернешься назад.

– Или? – напряженным тоном спрашиваю я.

– Или ты вылезешь из этой машины и будешь ждать Джину. И клянусь богом: если ты сделаешь этот выбор, то я сделаю своей личной задачей уничтожить вас обоих. Я утоплю тебя и Джину Ройял в таком море яда, что любой, кто прикоснется к вам, будет уничтожен только по этой причине.

Тактика выжженной земли. И она собирается сделать это. Я слышу, как Майк возражает ей, но не прислушиваюсь к его словам: может быть, он и не понимал ее намерений, но купился на это и поддержал этот план.

– Ты не можешь этого сделать, – говорю я ей. Я даже ухитряюсь произнести это мягко. – Ты не можешь вот так карать невинных детей.

– Я предвкушаю тот день, когда кто-нибудь убьет этих детей так же, как Мэлвин убил мою дочь. Тогда я смогу уйти на покой, потому что последний след Мэлвина Ройяла будет стерт с лица земли.

Это ужасно, но она имеет в виду именно то, что говорит. Я знаю эту женщину. Когда-то я поддерживал ее. И видеть этот фанатизм, эту жестокость… всё равно что смотреть в зеркало и видеть самого себя два года назад.

– Ты безумна, – говорю я ей. Мне действительно жаль ее. Но при этом я ее боюсь. – Ты зашла слишком далеко.

– Я дошла бы до самого ада, лишь бы покарать Джину Ройял, – заявляет она. – И если ты выйдешь из этой машины, Сэм… именно туда ты и попадешь.

Я перевожу взгляд с нее на Майка. Сейчас он выглядит неприкрыто шокированным. Он не знал, что она способна на подобное – и до какой степени. На долю секунды мне становится жаль его, но потом я вспоминаю, что он пытается разлучить меня с людьми, которых я люблю.

– Значит, увидимся в аду, – говорю я им обоим, открываю дверцу и выхожу наружу.

Смотрю, как машина уезжает прочь. На восточном краю горизонта разгорается рассвет, но утро на удивление холодное для этого времени года. Призраки спасаются бегством с земли.

Я сажусь у стены «Мотеля-6» и жду того, что настанет для меня теперь. Если это вулфхантерская полиция, я умру до того, как увижу солнце.

Но если выбор таков – или видеть страдания Гвен, или страдать вместе с ней… я буду с ней. Всегда.

* * *

Я сижу здесь примерно полчаса, прежде чем они появляются в поле зрения. Трое мужчин, явившихся сюда явно не по каким-то своим делам, – потому что они оглядываются по сторонам, видят меня и направляются прямо ко мне. Посередине идет долговязый рыжий тип с густой неухоженной бородой; другие двое пониже, с темными волосами и бородами, однако под всеми этими зарослями наблюдается явное сходство. Я их не знаю. И они уж точно не должны знать меня.

– Парни, – говорю я, не поднимаясь. Я слишком устал. – Вам действительно так нужно это прямо сейчас?

Я ожидаю, что они начнут с самого очевидного – с убийства их местного героя Трэвиса, – однако они меня удивляют. Рыжий тип спрашивает:

– Где она?

– Гвен? – Я пожимаю плечами. – А что?

– У нас назначено свидание, – говорит он и ржет по-ослиному. – Мне сказали, что эта сучка хочет пососать мой хрен. – Он прекращает смеяться, потому что видит, что это не действует. Я действительно не хочу этого делать. Очень не хочу. Я чувствую себя больным, потерянным и совершенно не в настроении. Пока он не продолжает: – Не мамаша, с ней я не стал бы ничего делать и в тысяче презиков. Я про ее красотку-дочурку.

Всё остальное отходит на задний план. Усталость. Подавленность. Страх, который я не могу окончательно прогнать. Я встаю.

– Ты хочешь сказать – про мою дочь? – Потому что это действительно так. И я не позволю, чтобы этот скот остался безнаказанным. – Ну и поганый же у тебя рот! Как ты им целуешься со своим братом?

Как и следовало ожидать, они кидаются на меня. Им нужен был только предлог.

Это не так, как в дурацких киношках, где двое вежливо ждут, пока первый разбирается с тобой. Они наваливаются на меня всей кучей, и двое из них хватают меня за правую руку, а третий – высокий – впечатывает мне в живот кулак размером с банку из-под кофе с такой силой, что я чувствую удар позвоночником. Я позволяю это, потому что пытаюсь разглядеть их слабости – помимо отсутствия дисциплины. Высокий неуклюж и смещает вес тела на правую ногу. Этим легко воспользоваться. Я подавляю боль от его удара, поднимаю ногу в тяжелом рабочем ботинке и бью его по боковой стороне правого колена. Слышу хруст разрывающегося хряща, и высокий крик рыжего эхом отдается от бетонных стен мотеля.

Рыжебородый с воем отскакивает назад и врезается в стену, прислоняясь в ней и продолжая подвывать. Не повержен, но пока что выбыл из схватки.

Двое темноволосых, продолжая держать меня за правую руку, в шоке смотрят на своего дружка. Мне только и остается, что впечатать левый кулак над ухом первого из них, схватить за волосы и познакомить его лицо со своим выставленным коленом; оно ломает ему нос, он откатывается назад и падает в углу двора.

Остался один. Меня уже никто не держит. Сейчас я не ощущаю боли. Я испытываю глубокую, почти тошнотворную радость от того, что покалечил этих типов. И третий видит это.

Он поднимает обе руки и отступает.

Я удивляюсь тому, что, когда заговариваю, мой голос звучит почти ровно:

– Ну что ж, парни, теперь позвольте задать вопрос вам. Кто подписал вас на это?

Тот, что со сломанным носом, пытается обругать меня, но вместо этого заходится кашлем, разбрызгивая кровь. Я морщусь, одновременно чувствуя приступ жестокого удовлетворения.

Рыжебородый говорит хриплым голосом – словно в глотке у него трутся друг о друга камни:

– Урод. – Он ухитряется даже два этих коротких слога произнести с теннессийской растяжкой. – Все знают, что ты участвовал в этом.

– Участвовал в чем? – Я жду что-то, относящееся к этому городу, к убийству Трэвиса. Но слышу совсем другое.

– Ты был на побегушках у Мэлвина Ройяла, – говорит он. – Все это знают. Вы вместе с ней помогали ему ловить этих девчонок. Тебе все равно капец.

Когда он это говорит, в ушах у меня возникает странный шум, как будто меня ударили по голове. Я смотрю на него, не в силах осознать смысл этих слов. Потом к горлу подкатывает тошнота. «Господи боже…» Я делаю вдох, потом выдыхаю. Мне трудно стоять на ногах.

– И где ты это услышал?

– В баре, – отвечает Рыжебородый.

Человек, который все еще держит руки поднятыми, говорит:

– Кто-то сказал это в «Фейсбуке».

Я поворачиваюсь к нему:

– И кто это сказал?

– А что? – Третий, со сломанным носом, сплевывает кровь и улыбается, показывая розовые зубы. – Ты собираешься трахнуть и ее тоже?

«Ее». Первая, тошнотворная мысль – что это исходит непосредственно от Миранды. Она вполне могла запустить такой слух, чистую пропаганду без единой капли правды. Обвинение без доказательств, без выгоды, расползающееся с неимоверной быстротой… и по глубокому личному опыту я знаю одно: люди с радостью ухватятся за любой повод для ненависти, если это позволит почувствовать себя долбаными героями.

Я хватаю уцелевшего парня за плечо и говорю:

– Покажи мне.

Он достает на удивление хороший смартфон, тычет в экран дрожащими пальцами, потом сует его мне.

Я читаю пост. Его разместила не Миранда. По крайней мере, это так выглядит. Автором его указана женщина, назвавшаяся Дорин Андерсон. Аватарка с пухлой блондинкой, в качестве места проживания указан город Атланта. Вот Дорин в кондитерской со своими детьми. На церковном мероприятии. Позирует вместе с двумя мужчинами, один из которых кажется мне знакомым, хотя я не сразу вспоминаю его, пока на размытом фоне не вижу белый автофургон. Все они улыбаются и показывают поднятые большие пальцы.

Все встает на место. Она – одна из съемочной бригады. Я проверяю подробности ее трудовой биографии. Дорин была банковским служащим, и ее, как и многих, уволили из-за распространения автоматических голосовых устройств. В качестве нынешнего рода занятий гордо проставлено «документалист».

Ее пост недвусмысленно намекает на то, что я – подручный Мэлвина Ройяла, который сошелся с Гвен из-за общего прошлого. Но ничто из этого не прописано достаточно прямо, чтобы можно было подать в суд за клевету, – чего я все равно не сделаю, потому что это лишь подольет масла в огонь. Множество «что, если он» и «может быть, эти двое» – всего лишь предположения. В современном мире такое сходит за журналистскую работу.

Деготь прилипает. Если она намеревалась доставить неприятности, миссия выполнена.

И, как сказала мне Миранда, всё только начинается.

Я сую телефон обратно владельцу, тот спотыкается и роняет его. Надеюсь, что экран треснул.

– Вы, идиоты, расскажите всем и каждому в том баре, о котором вы упоминали: если кто-то еще раз сунется ко мне, к Гвен или к детям, то своими ногами уже не уйдет. Вам повезло, что я не поубивал всех вас троих. А теперь свалите в туман.

– Пидор. – Рыжебородый плюет в меня, но промахивается, потому что рефлексы у меня все еще хорошие.

– Как ни обзывайся, лучше тебе от этого не станет. Кстати, связка у тебя порвана. Тебе лучше побыстрее зафиксировать ее, а то так и останешься хромым на всю жизнь.

– А у меня нос сломан, – встревает второй, как будто это и так не очевидно. Теперь его голос звучит уже не задиристо, а жалко. – Сломан, мать твою!

Я просто киваю. Все трое ковыляют куда-то за угол. Небитый помогает Рыжебородому прыгать на одной ноге, а Сломанный Нос пытается остановить текущую кровь рукавом своей джинсовой куртки. Безуспешно. С хорошими шансами они сейчас отправятся прямиком в полицию, и мое освобождение под залог будет отменено. Но я ничего не могу с этим поделать. Если вулфхантерская полиция захочет меня найти, я никак не смогу этому помешать. По крайней мере, я обошелся Миранде в четверть миллиона. Это мелкая месть, но все же месть.

Направляюсь в сторону леса, чтобы найти место, где можно помочиться, когда на стоянку отеля въезжает не знакомый мне белый угловатый седан. Я не обращаю на него особого внимания, потому что адреналин уже начинает выветриваться и усталость снова берет свое. Но седан резко останавливается прямо передо мной. Я делаю шаг назад и нашариваю пистолет, которого у меня на самом деле больше нет. Потом замечаю, что за рулем сидит Гвен. Мы смотрим друг на друга в течение нескольких долгих секунд, потом я перевожу взгляд на заднее сиденье. Дети тоже в машине – тихие и подавленные.

– Залезай, – говорит Гвен. – Поехали отсюда.

– Некуда ехать, – отвечаю я ей. – И нам нужно поговорить. Сейчас.

14. Гвен

Выглядит Сэм плохо. Вид у него бледный, усталый и глубоко несчастный, на лице пролегли морщины, которых я не замечала прежде. Не знаю, что он видит, когда наклоняется, чтобы взглянуть на меня через открытую дверцу машины, но он садится внутрь и захлопывает дверь. Я немедленно трогаю машину с места.

– Куда мы едем? – Даже голос у него усталый.

Сэм так и не спал, я уверена в этом. Как и я, он измотан до предела.

– Подальше от всей этой гадости и этого проклятого городишки. Мне звонил Майк. Он сказал, что тебя выпустили под залог, и сообщил, где тебя подобрать. А где он сам? – Сэм не отвечает. – Не важно. Поехали домой.

– Дом нам больше не убежище, – говорит Сэм. – Останови машину.

Я еще не выехала со стоянки мотеля, только развернулась. Ставлю арендованный седан на ближайшее свободное место.

– Что такое? – У меня возникает такое чувство, что мне это не понравится. Совсем.

Он колеблется несколько долгих секунд, потом говорит:

– Я не хочу, чтобы дети это слышали.

– А я совершенно уверена, что нам нужно это слышать, – заявляет моя дочь. – Хватит секретов! Мы уже не младенцы.

Но для меня они всегда будут младенцами: крошечными пищащими свертками с розовой кожей, с беспокойно пинающимися пятками и мельтешащими ручонками. Младенцами, которых нужно защищать от всего мира.

Мне не хватает дыхания, потому что Сэм не сказал бы этого, если б предстоящий разговор не был настолько серьезным.

Если б этот разговор не был способен изменить всё.

Однако Сэм смиряется с тем, что сказала Ланни. Он приваливается к дверце, чтобы видеть меня и их тоже.

И рассказывает правду.

– Мы с Мирандой Тайдуэлл были близко знакомы, – говорит он. – Некоторое время я жил вместе с ней. Пока вы не начали строить предположения, я скажу, что мне просто… нужно было где-то жить, и она предоставила мне комнату в своем доме. Гостевую комнату.

– И как долго это длилось? – спрашиваю я его.

– С того момента, как я вернулся из командировки, и до тех пор, пока не перебрался в Стиллхауз-Лейк. Я рассказывал вам, что отправился туда, думая доказать, что ты причастна к преступлениям Мэлвина Ройяла. Это правда. Я лишь не сказал вам, что меня финансировали.

– Финансировали, – повторяю я. – Миранда…

– И, полагаю, в конце концов она осознала, что не получает отдачи от своих вложений.

Я чувствую, как что-то вонзается в меня, острое, словно рыболовный крючок. Сэм всегда говорил об этом как о своем собственном решении, а не как об общем с кем-то замысле. Общим с ней.

– Она знала, что ты едешь в Стиллхауз-Лейк. Чтобы причинить мне вред. Чтобы отправить меня в тюрьму, если сможешь.

– Да.

Коннор спрашивает:

– Та женщина с телешоу? Та самая? Ты жил у нее?

– Да. – Голос Сэма прерывается. Он не хочет признаваться в этом моему сыну. – Есть и еще кое-что. Это я собрал группу «Погибшие ангелы». Она начиналась с нас двоих, потом подтянулись родные и друзья других жертв Мэлвина. Если мы собрали и не всех, то почти всех. Это должно было стать средством для исцеления. Но превратилось совсем в другое.

– Сэм… – Я знаю о группе «Погибшие ангелы». И ощущаю, как липкий ужас ползет по моей коже. – Нет. Нет.

– Я положил этому начало, – продолжает он. – Мы с Мирандой сделали это с тобой. Боже, Гвен… – Я вижу, как долго Сэм носил в себе эту тайну и какую боль она ему причиняет. Я чувствую жалость к нему, даже сейчас, когда он разрезает мое сердце надвое. – Сначала это были просто разговоры, всякая сетевая чепуха, просто чтобы почувствовать себя лучше. Потом… потом я сделал объявления о розыске. Я нашел, куда ты переехала после того, как сменила имя. – Теперь он выглядит совсем больным. – Мы каждый день приезжали, чтобы распространить их. В течение многих недель. Мы выслеживали тебя.

Меня тошнит. Я изо всех сил вцепляюсь в рулевое колесо. Вспоминаю, как счастлива я была, что мои дети снова со мной, каким безопасным и теплым казалось нам наше новое убежище после того, как меня оправдали. Мы начали все сначала. Тогда мы еще верили в доброту людей и их способность прощать. Я действительно думала, что мы сможем жить дальше и смрад деяний Мэлвина не последует за нами.

А потом всю округу наводнили объявления о розыске с моей фотографией, обвиняя меня в насилии, пытках и убийствах. Их пихали в наш почтовый ящик. Приколачивали к нашей входной двери. К дверям школы, где учились мои дети.

И когда я слышу, что это делал Сэм… что-то внутри меня превращается в пепел. Он разрушил нашу безопасность, он заставил нас бежать, заставил спасаться, потому что после первого раза это стало эпидемией, которую не мог контролировать уже никто. «Реддит» бурлил предположениями на тему того, насколько глубокой была моя причастность к убийствам; в итоге они пришли к выводу, что я и задумала их, а Мэлвин был просто моим подручным.

С этого момента мы подвергались неутомимым гонением. Для нас не осталось безопасных мест. «Погибшие ангелы» и армия бешеных мерзавцев, примкнувшая к ним, начали присылать нам все более и более жестокие картинки и словесные описания того, что они сделают с нами…

Вздрогнув от ужаса, я понимаю, что Сэм тоже участвовал в этих рассылках. Должен был участвовать, хотя бы вначале. И этот поток никогда не прекращался. Каждый день папка с моими входящими сообщениями наполнялась ссылками на «Сайко патрол».

Сэм – подлинный творец наших несчастий.

Я даже не знаю, как уложить в голове всю глубину этого предательства, пусть даже оно было совершено задолго до того, как мы встретились.

В моих глазах стоят слезы, холодные, как льдинки. Они причиняют мне боль. Болит всё. «Как ты мог не сказать мне этого? Как ты мог заставить меня поверить тебе? В какую мерзкую игру ты играешь сейчас?» Я едва ощущаю собственное тело. Мне так плохо, словно я вот-вот упаду в обморок. Но я не падаю. Я с мрачной решимостью цепляюсь за мир, за этот уродливый, расколотый мир и говорю:

– Ты просил меня выйти за тебя замуж. Это она велела тебе сделать это? Жениться на мне, а потом сломать меня? Или, может быть, просто убить…

Я не могу продолжать; мне слишком больно. Мой голос дрожит. Я вся дрожу. И осознаю: о боже, я не говорила своим детям о том, что он сделал мне предложение. Теперь они – свидетели и жертвы этого всего. Надо было сделать то, о чем он просил, и выйти из машины, чтобы выслушать его признание, потому что это… это убьет их. Они верили ему.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на них. Коннор сидит, опустив голову, и мне знакома эта поза: так он защищается от боли. Ланни смотрит на Сэма, и на лице ее написан неприкрытый ужас.

А потом этот ужас переходит в ярость.

– Ты ублюдок, – говорит Ланни. – Ты монстр!

Она цитирует письмо своего отца: «Ты не знаешь, кто он такой, Джина. Ты не знаешь, на что он способен. Я смеюсь при мысли о том, что ты приводишь в свою постель одних только монстров. Ты этого заслуживаешь».

Может быть, я и заслуживаю этого. Но мои дети – нет.

Лицо у Сэма сейчас мертвенно-белое, взгляд все еще прикован ко мне.

– Изначально я приехал сюда, чтобы навредить тебе, и да, Миранда знала об этом, но потом всё изменилось, совсем изменилось, и когда я говорю, что люблю тебя и этих детей, это правда, одна только правда. Я понимаю, почему ты сказала мне «нет». Я понял. Но пожалуйста… пожалуйста, поверь мне.

Я слышу боль в его голосе. Я вижу боль в его глазах, блестящих от слез, таких же, как те, что катятся по моим щекам. Все это было сказано тихо, но я хочу закричать – и кричать до тех пор, пока весь мир не остановится. До этого момента я и представить себе не могла, что Сэм окажется таким же монстром, каким был Мэлвин, но теперь все слишком ясно. Всё слишком реально.

Потому что он принес нам не меньше боли.

– Я не верю тебе, – говорю я ему. – Миранда только что внесла за тебя залог. Не так ли?

Сэм хрипло выдыхает, словно я ударила его ножом в живот. Несколько мгновений он не шевелится, только склоняет голову и пытается дышать. Я жду. Если он протянет руку ко мне или к любому из моих детей, я сломаю эту руку. Я буду выкручивать ее, пока он не согнется, и тогда я перебью ему гортань прямым, сильным ударом кулака. Я отчетливо представляю себе эту последовательность действий, но не вижу его лица на этой картинке. Просто пустое место. Потому что в этот момент я не могу осознать, кто же на самом деле тот человек, который сидит напротив меня.

Сэм распахивает дверцу машины и выскакивает наружу, словно ему не терпится убраться от меня подальше. Но, не успев сделать и шага, он шатается и прислоняется к машине с той стороны, где сидит Ланни. Согнувшись пополам, упирается руками в колени и хватает воздух широко открытым ртом.

– Поехали, – говорит Ланни. – Просто уезжаем отсюда, мама. – По лицу моей дочери струятся слезы. – Я хочу домой!

Я подвела их. Снова. И даже не знаю, как теперь исправить это.

– Хорошо, – отвечаю я ей. – Сейчас поедем.

Но прежде чем я успеваю переключить передачу, Коннор распахивает свою дверь и выходит наружу. Я замираю, потому что не знаю, что он собирается делать, пока он не обходит машину и, встав перед Сэмом, не спрашивает:

– А теперь ты говоришь нам правду? Всю правду? Точно?

Сэм кивает. Он все еще дрожит и пытается дышать. Я представить себе не могу, что чувствует сейчас мой сын, но я не хочу останавливать его. Не могу.

– Мама! – Ланни изо всех сил бьет кулаком по спинке моего кресла. – Сделай что-нибудь! Усади его обратно в машину, и поедем!

– Коннор! – Он не слушает меня. Я распахиваю свою дверцу и ступаю наружу. – Коннор, вернись в машину!

Но мой сын игнорирует меня – и Ланни, которая мечется внутри. Он сосредоточенно смотрит на Сэма.

А потом говорит:

– Я понимаю. – Он обращается не ко мне. Он обращается к Сэму. – Они злы на тебя. Я тоже зол. Но кто-то запросто может сбить человека с толку, сказав ему то, что он хочет услышать. Я слушал моего… моего отца, даже когда знал, что не надо этого делать. – Коннор сглатывает, и я вижу, как он нервничает. И насколько ему трудно говорить все это. – Мы и раньше знали, кем ты был. Это не другое. Это просто… больше, чем было.

– Малыш… – Сэм опускает голову. – Ты должен вернуться в машину. Твои мать и сестра хотят ехать домой.

Я хочу сказать что-нибудь, но не могу. Здесь и сейчас что-то происходит, и это что-то очень важное.

Коннор говорит:

– Когда-то ты нас ненавидел. Но потом ты исправился. И я всё еще тебе верю.

Это больно. Внутри у меня царит полный хаос, кружащийся стальной вихрь, который режет, режет и режет. «Коннор – ребенок, он всего лишь ребенок, он не может понять». Но в некоторых вещах мой сын понимает больше, чем я когда-либо смогу осмыслить.

Сэм мучительно-хрипло выдыхает, а потом сгребает моего сына в такие неистовые объятия, что мне становится больно. Коннор обнимает его в ответ. И я знаю этот взгляд. Я прочувствовала его от начала до конца. Мне знакомо это чувство потери, этот страх и, самое главное, эта любовь.

Сэм любит моего сына.

Действительно любит.

– Мама! – Ланни тоже вылезает из машины. Она бледна, испугана и не совсем понимает, что происходит. Я обнимаю ее одной рукой и привлекаю к себе. – Мама, Коннор не может просто… не может просто взять и простить его!

Но она ошибается, и я вижу это, словно неожиданный отблеск солнечного света. У нас на глазах происходит нечто прекрасное. Нечто драгоценное. Никто не заслуживает этого. Но Сэм этого достоин.

– Ланни, – тихо говорю я, – Коннор прав.

– Мама, мы не можем доверять ему!

Я это знаю. Нет ни единой причины доверять ему, не считая… не считая всего, что Сэм сделал с тех пор, как пришел к нам. Он ни разу не причинил нам боли – не считая тех моментов, когда его прошлое открывалось нам. Он ни разу не сделал нам ничего плохого, но всегда был моим партнером, моим защитником, моим поборником. Это не игра. Это не может быть игрой, потому что прямо сейчас, в настоящий момент, я вижу последствия его откровенности. Он знал, что так будет. И все равно сказал нам.

Это отважный поступок. Это поступок того Сэма, которого я знаю.

Он целует моего сына в макушку и говорит:

– Я люблю тебя, Коннор. Помни это, хорошо?

Тот делает шаг назад.

– Ты не можешь уйти.

– Но я должен, – возражает Сэм. – Верно?

Мы с ним смотрим друг на друга с разных сторон машины. У меня перехватывает дыхание от нового приступа острой боли; я вижу рану в его сердце. Урон уже нанесен.

– Сэм, – говорю я ему, – садись в эту чертову машину.

Он моргает. Я вижу проблеск надежды, которая тут же угасает.

– Миранда…

– Ты говорил, что она уничтожит нас. Не позволяй ей этого.

– Слишком поздно. Так?

Я искренне не знаю этого.

– Ты не можешь просто… уйти. У тебя нет денег, нет никакого способа выбраться из города. Если только Майк…

– Нет, – прерывает он меня. – Майк на ее стороне.

Я не знаю, что сказать. Я не единственная, кого сегодня предали. Ему уже было больно, а теперь стало еще хуже. Он одинок, как никогда раньше.

– Ты права. Она действительно заплатила за меня залог, – говорит он. – Они с Майком предоставили мне выбор. Я выбрал вас. Я выбрал это.

Если он говорит правду, то это самое важное, что кто-либо когда-либо делал для нас. И несмотря на пропасть между нами, несмотря на то что боль от сделанного им до сих пор ощущается остро и сильно, несмотря на все прошедшие годы… я не могу игнорировать этот поступок.

Ланни шепчет:

– Мама? Мама, но… то, что он сделал…

– Считается только то, что он делает сейчас, – отвечаю я ей и поворачиваюсь, чтобы взглянуть прямо на нее: – Ты веришь мне?

Ланни неохотно кивает. В ее глазах блестят слезы. Она испытывает боль и замешательство. Я понимаю это.

Снова поворачиваюсь к Сэму и повторяю уже сказанное, но немного мягче:

– Пожалуйста, полезай в эту богом проклятую машину.

Секунду Сэм смотрит на меня, застыв на месте. Потом втягивает воздух и вытирает лицо ладонью.

– Мне жаль, – произносит он.

– Знаю.

Я жду, пока он снова не сядет в машину, потом присоединяюсь к нему. Коннор залезает на заднее сиденье. Снаружи остается только моя дочь. Она медлит, бросает на меня сердитый взгляд, а потом проскальзывает на свое место.

– Спасибо, – говорю я ей. Ланни скрещивает руки на груди и смотрит в сторону. Она еще не готова, но это пройдет. По крайней мере, я на это надеюсь.

Мы – не семья. Но мы вместе, и это шанс начать все сначала.

– Пожалуйста, скажи мне, что мы уезжаем из этого чертова места, – просит Ланни.

– Тебе можно уехать? – спрашиваю я Сэма. Он пожимает плечами, застегивая ремень безопасности. – А залог…

– Это деньги Миранды.

Этого мне достаточно, чтобы нажать на газ.

* * *

Мы в пути уже пятнадцать минут, когда мой телефон звонит.

Смотрю на имя на экране. Я намеревалась сбросить звонок, но это Гектор Спаркс, и я чувствую себя обязанной ответить. Ставлю звонок на громкую связь.

– Гвен Проктор слушает.

– Мисс Проктор, мне немедленно нужна ваша помощь. Вы должны найти ее! – Голос у него встревоженный.

– Найти кого?

– Веру Крокетт, – объясняет он. – Она сбежала. И мне кажется, она в огромной опасности.

– Что? Как, черт побери, она…

– Полицейские утверждают, что были просто беспечны, – отвечает адвокат. Он явно нервничает и, судя по звукам, расхаживает туда-сюда по комнате. – Но я считаю, что они нарочно позволили ей удрать: ее оставили без присмотра в фургоне, стоящем перед зданием суда. Думаю, что это заговор, призванный заставить ее замолчать. Теперь, когда она в бегах, ее легко могут убить.

– Из-за того, что ей известно? – Мой тон становится резким. – После того как мы поговорили с ней, вся моя семья в том же самом списке, вы это понимаете? Вы знаете, что тот, кто убил Марлин, вероятно, охотится и за нами? Вы же не настолько глупы, верно?

Несколько секунд Спаркс молчит. Потом произносит:

– Я больше ни к кому в этом городе не могу обратиться за помощью. Ни к единому человеку. Если вы найдете Ви и приведете ее ко мне домой, то обещаю, что смогу обеспечить вам всем безопасность, – и сделаю это. Но ее нужно найти. Немедленно. Мисс Проктор, я не преувеличиваю, когда говорю, что без вашей помощи у нее нет ни единого шанса.

«Черт бы тебя побрал!»

Нужно ехать дальше. Я ничего не должна этой девушке. Ничего.

Смотрю на свою дочь в зеркало заднего вида. Губы ее приоткрыты. Вся отгороженность исчезла. Она смотрит на меня так, будто ожидает, что я что-то сделаю.

И сейчас я не могу подвести ее.

Разворачиваю машину.

– Я знаю, куда она пошла, – говорит Ланни.

– Но откуда ты можешь…

– Она пошла в дом своей мамы. Она испугана и знает, что ее хотят убить. Так куда ей еще идти, верно?

Моя дочь умна. Умнее меня, потому что это рассуждение совершенно логично, и это заставляет меня гадать, думала ли Ланни когда-нибудь о том, чтобы совершить суицид. Была ли она когда-нибудь настолько одинокой и отчаявшейся. А потом я понимаю по ее взгляду – да, была. И, конечно, думала об этом, учитывая то, какой жизнью она вынуждена жить. Это рана, которую мы с Сэмом нанесли ей вместе, хотя и по совершенно разным причинам.

Я должна сделать все, чтобы не подвести ее снова.

* * *

Полиция ведет поиск по квадратам, начиная от здания суда, и у них уйдет не так уж много времени на то, чтобы добраться до обнесенного заградительной лентой дома Крокеттов. Я направляюсь прямо туда и останавливаю машину у тротуара. Пока что патрульных машин не видно. Замечаю, что лента, прежде запечатывавшая входную дверь – ту самую, с дырой от выстрела из дробовика, – сорвана и трепещет на ветру, прилипнув в углу.

– Оставайтесь здесь, – приказываю я, обращаясь ко всем, но никто меня не слушает. Бегом приближаясь к двери, оглядываюсь. Сэм идет за мной. И, что еще хуже, моя дочь тоже идет. Всходя на крыльцо, я замедляю шаг. Последнего человека, заставшего ее врасплох, Вера пыталась убить. Я жестом велю своим спутникам держаться позади и подкрепляю это яростным взглядом.

Сэм хватает Ланни за плечо, заставляя остановиться. Я продвигаюсь вперед осторожно, медленно. Дом выглядит хуже, чем мне представлялось. Покосившееся, неухоженное строение, полусгнившее крыльцо без перил. Входная дверь скрипит, когда я приотворяю ее. В нос мне бьет запах застарелой крови, и я пытаюсь не закашляться.

– Ви? – зову я. – Ви, ты здесь? Это Гвен.

Я оглядываюсь на Сэма, все еще придерживающего Ланни, указываю на машину, на Коннора, который в нерешительности стоит рядом с ней, и артикулирую: «Присмотри за ними». Сэм кивает и идет назад. Никаких колебаний. Я посылаю ему безмолвную благодарность за то, что он не усомнился в моих действиях, и осознаю, что так бывает почти всегда. Это дар, который Сэм молча подносил мне все это время, а я никогда этого не замечала.

Ступаю внутрь. Это темное место, пропитанное запахом смерти, и все же, как ни странно, аккуратное. Я думаю, что это заслуга Марлин; ковер на полу истертый, но чистый. На стене висят фотографии Веры в детстве вместе с гипсовым изображением рук, сложенных в молитве, и простым крестом.

Вера, сгорбившись, сидит в старом кресле-качалке и не двигается. Она все еще одета в тюремный желтый костюм, в котором мы видели ее прежде. Волосы безжизненно свисают ей на лицо. Когда мои глаза привыкают к полумраку, я вижу, что она держит что-то в руках.

Нож.

В этот момент в дверь влетает запыхавшаяся Ланни:

– Я не буду ждать в машине!

О боже… Я встаю между потенциальной угрозой и Ланни:

– Ви, пожалуйста, положи нож на пол.

Я слышу, как Ланни резко останавливается. Она понимает ситуацию и, по крайней мере, воздерживается от дальнейших импульсивных действий.

– Вы не можете помочь, – произносит Ви. Теперь ее голос звучит иначе. И выглядит она тоже иначе; я отмечаю это, когда она поднимает голову. Замерзшее озеро тает. Она выглядит как девочка, которая наконец начала что-то чувствовать – и это адски больно. – Они убили мою маму. И собираются убить меня тоже. Я уже умерла бы, если б вы не пытались мне помочь. Простите, я слышала, что они говорили; они сказали, что вы – следующие. Простите. – Ви плачет. По ее щекам текут слезы. Она дрожит. Я хочу завернуть ее в одеяло, но не могу. Я не могу даже успокоить ее, пока она держит нож. – Я просто была ужасно испугана.

– Это не твоя вина, – говорю я ей. – Пойдем с нами. Мы можем тебе помочь.

Ви качает головой и прикладывает лезвие ножа к верхней части своей руки; если сейчас с силой резануть вверх, оно рассечет артерию. После такого люди быстро истекают кровью. Я слышу, как ахает Ланни. Вижу, как кожа чуть вдавливается под напором ножа. Ви удерживает лишь крошечный, слабый импульс, и любое действие, любое слово может подтолкнуть ее за грань. Я не смею ничего сказать.

Зато говорит моя дочь:

– Мой отец был маньяком-убийцей, ты ведь знаешь это? И все думали, что моя мама помогала ему. Они хотели забрать ее у нас навсегда. И… – Ланни хватает ртом воздух, – …я не видела никакого выхода. Мне было двенадцать лет, и нас ненавидели очень многие. Ужасно много людей, Ви. Я просто хотела…

Ви не шевелится, но она слушает.

– Ты пыталась? – спрашивает она, когда Ланни делает паузу.

«Пожалуйста, скажи “нет”», – мысленно прошу я. Но моя дочь отвечает:

– Да. Один раз. Когда я жила у бабушки. Наглоталась таблеток, но испугалась и выблевала их. Она так и не узнала.

Я тоже этого не знала, и это потрясает меня до глубины души.

– Ты можешь передумать, – говорит Ланни девушке, сидящей в кресле, девушке, которую отделяет от смерти лишь четверть дюйма. – Я вот когда-то передумала. Ты слишком смелая для такого выхода. И ты не виновата. Моя мама тоже не была виновата. Посмотри на нее. Она сражается каждый день. И ты тоже можешь. Я верю в тебя, Ви.

– Почему? – Теперь Вера плачет сильнее, и ее тихие рыдания переворачивают душу. – Никто никогда в меня не верил.

– Ну, значит, кто-то должен, – говорит Ланни. – Вставай. Пойдем с нами. Борись. Сделай это ради своей мамы.

Ви ахает, роняет нож, и тот со стуком отлетает прочь. Я быстро поднимаю его, а моя дочь направляется прямо к Ви и обнимает ее; девушка, содрогнувшись, обмякает в ее объятиях, словно это именно то, чего она хотела. Чтобы кто-то, хотя бы на миг, поверил в то, что она достойна спасения.

– Идемте, – тихо говорю я им. – Ви, пойдем с нами. Мы отвезем тебя к мистеру Спарксу.

Она апатично слушает меня. Словно опять вернулась в пассивное состояние, но сейчас это не зловещее равнодушие, а скорее облегчение.

Мы выходим наружу. Я вытираю нож и бросаю его в заросший сорняками двор. Лучше не оставлять ни на чем отпечатков моих пальцев, да и пальцев Ви тоже.

Меняемся местами. Коннор садится на переднее сиденье, Сэм и Ланни – на заднее, поместив Ви в середину, на тот случай, если она вдруг снова решит убежать. Я отъезжаю от дома и как раз огибаю угол, когда на улицу выворачивает одна из патрульных машин вулфхантерской полиции. Она не следует за нами, а останавливается у первого же дома.

Поиск по квадратам. Сейчас это нам на руку.

Сейчас домашний офис Гектора Спаркса кажется мне безопасной гаванью. Я останавливаюсь у безупречно ухоженного газона и заглушаю двигатель. Потом оборачиваюсь к Ви Крокетт:

– Прежде чем мы войдем туда, я хочу кое-что услышать от тебя, хорошо? Что такого знала твоя мать? Потому что, мне кажется, ты это знаешь, иначе не боялась бы, что тебя убьют.

– Если я скажу, они вас всех поубивают, – отзывается она. – Вы же это знаете, да?

– Ну они все равно уже пробовали это сделать, – отвечает Сэм. Голос его звучит спокойно и сильно, и я понимаю, что именно это и нужно Ви.

Она медленно кивает. Поднимает голову. Несомненно, у этой девушки есть проблемы, ей нужна помощь. Но внутри у нее есть некий стержень, я вижу и это тоже. Травмы сказываются на поведении человека. И сильный характер – тоже.

– Моя мама видела ту аварию, – говорит Ви.

Коннор поворачивается и смотрит на меня. Кажется, он первым понимает, о чем речь.

– С призрачной машиной?

– Это была не призрачная машина, – совершенно серьезно возражает она ему. – Призрачная машина – это старая «жестянка Лиззи» [14], которая ездит по дороге у реки. А там были две машины, которые столкнулись лоб в лоб. В одной был старый пьянчуга, который живет в холмах. – Она сглатывает. – Он умер. Мама сказала мне, что видела, как у него голова была расколота на куски.

Авария с предполагаемым участием призрачной машины случилась примерно неделю назад, вспоминаю я.

– Ви, – говорю, – твоя мама работала в автомастерской диспетчером. Как она могла видеть саму аварию?

– Им не хватило водителя, и мама вела один из грузовиков. Она помогла оттащить то, что осталось от машин, туда, где их закопали.

– Ты сказала, что старик из холмов погиб. А второй водитель?

– Он тоже умер, – отвечает она. – Но он был в машине не один. Мама сказала, что услышала, как кто-то плачет в багажнике. Сначала она подумала, что это призрак. Но потом они открыли заднюю дверь, и…

– И что? – спрашивает Ланни, взяв ее за руку. Ви, похоже, снова собирается с силами. Затем говорит:

– И нашли там маленькую девочку. Наверное, она все еще где-то в городе.

– Какую маленькую девочку? – спрашивает Сэм, но я уже знаю это.

– Элли Уайт, – говорю я.

Всё совпадает. Марлин, видевшая последствия аварии. Причастность Карра, который владеет автомастерской; плюс начальник полиции и прочие копы, плюс банковский работник, потребовавший уплатить выкуп через офшорные банки. Неудивительно, что они хотят видеть всех нас мертвыми – теперь, когда они так близко к тому, чтобы получить деньги. Они уже решили, что во время допроса в тюрьме Ви рассказала нам всё.

И все они причастны к этому. Большинство копов, если не все. Работники автомастерской. А может быть, это распространяется и дальше…

– Ви, твоя мама не сказала, что случилось с той девочкой? – спрашиваю я.

– Ее забрал мистер Карр, – говорит она. – Он сказал маме, что даст ей десять тысяч долларов, если она будет держать рот на замке.

Но Марлин не держала рот на замке. Вместо этого она позвонила мне, тревожась о том, во что влипла. Тревожась о том, что маленькой девочке может грозить смерть. Должно быть, она услышала нечто, заставившее ее усомниться, что Элли вернут родителям живой и невредимой.

Сейчас нам нужно позвонить в ФБР. Пусть они обрушатся на этот город, словно саранча, и ищут, пока не докопаются до правды. Проблема в том, что, если мы это сделаем, нет гарантий, что местные «похитители» не убьют Элли и не избавятся от трупа, едва заметят жетон федерала. Они, похоже, не боятся ТБР, которое явно ищет не в том месте.

Я прослеживаю эту мысль до конца и понимаю, что забыла кое о чем. Они уже видели жетон федерала. Жетон Майка Люстига. Он сверкал им прошлой ночью, защищая Сэма от того, что с ним может случиться. О господи! Вероятно, они поверили, что все это происходит из-за них.

Мы могли уже погубить бедную девочку.

– Мама? – произносит Ланни. Я осознаю́, что слишком долго сижу и молчу. – Так мы идем в дом? Нам не следует торчать здесь слишком долго, верно?

Неожиданно все становится очень, очень сложным. Насколько я знаю, через Вулфхантер ведет только одна дорога. Всё, что нужно этим людям, – подождать, пока мы попытаемся покинуть город, и тогда они могут захлопнуть ловушку и прижать нас всех разом. Неожиданно я задумываюсь о том, что случилось с Майком Люстигом. И Мирандой Тайдуэлл, если она была с ним.

Если местные воротилы хотят получить в качестве выкупа целое состояние и не поплатиться за это, им нужно устранить множество людей. И сделать это быстро.

И мы первые в этом списке.

– Выходим из машины, – приказываю я. – Идем в дом.

15. Гвен

Я с силой стучусь в дверь. Мне открывает миссис Полл. Мрачно глядя на меня, она говорит:

– Его нет дома. Вам следовало позвонить. Придется зайти позже.

Миссис Полл почти закрывает тщательно отполированную дверь, но я порчу эту полировку, приложив ладонь к блестящему дереву и с силой надавив.

– Где он?

– Он не принимает.

– Мне плевать. Он звонил нам.

Мой тон дает ей понять, что не надо играть со мной. Я не собираюсь оставаться снаружи, на виду у всех, рискуя не только собой, но и Ви, и детьми.

Миссис Полл неприязненно смотрит на меня, но отступает назад. Она одета в такое же платье, как и прежде, но другого цвета, и в такой же фартук в стиле девятнадцатого века. Пока я прохожу мимо нее, она смотрит на мою прокатную машину и наконец произносит:

– Теперь я должна приглядывать и за вашими детьми тоже?

Это явный намек на то, что социальным службам следовало бы давным-давно забрать их.

– Нет, – отвечаю я. – Но спасибо за такое щедрое предложение.

Направляюсь прямо в коридор, ведущий к кабинету адвоката, и вижу Спаркса, сидящего за столом. Он поднимается с места, когда миссис Полл неожиданно забегает вперед меня, и я вынуждена остановиться, чтобы не врезаться в нее.

– Вам придется подождать в салоне, – заявляет она. – Это позади вас, слева.

Гектор Спаркс подходит и начинает закрывать свою дверь.

– Извините, – говорит он. – Мне нужно несколько минут, чтобы завершить телефонный звонок.

Я не слышу голоса по громкой связи, и телефона в руке у него нет. Но прежде чем я успеваю сказать ему, что мы нашли его пропавшую клиентку, он захлопывает дверь у меня перед носом.

«Если это ловушка…» Меня снова охватывает паранойя. Но, по сути, особого выбора у нас нет. Да, у меня есть пистолет; полагаю, оружие Сэма отобрали в качестве улики во время ареста. Запасное мое оружие заперто во внедорожнике, стоящем возле окружного шерифского участка. И я уже не уверена, что Майк сможет помочь нам. Вспоминаю все эти черные внедорожники в городе. Если Карр и его сообщники наняли чужаков, чтобы те приехали сюда и блокировали дороги, устраняя любого, кто не причастен к заговору… то помощи сейчас мы вряд ли дождемся.

– Что это была за хрень? – вопрошает Ланни. Она все еще держится за Ви, или Ви держится за нее, трудно сказать. – Я-то думала, он хочет, чтобы мы пришли сюда. – Голос ее звучит одновременно нервно и рассерженно. Я не виню ее. Я все еще стою лицом к лицу с миссис Полл. От нее, словно черное облако, исходит неприязнь.

– Позади вас, – повторяет она. – Слева.

Каждое слово подчеркнуто отдельно. Мне не особо хочется следовать этому приказу, но я слышу, как остальные направляются в ту сторону. Я последняя сдвигаюсь с места, однако иду за ними.

– Что, правда салон? – фыркает Ланни, когда миссис Полл закрывает за нами раздвижную дверь. – Мне казалось, они устарели еще сто лет назад.

Она права. Все это давным-давно вышло из моды: комната для формальных приемов с жесткой викторианской софой, набитой конским волосом, кожаным креслом у пустого камина, древними бумажными обоями, блестящими сервантами, в которых стоят чайные сервизы. У камина стоит кочерга. Я на всякий случай отмечаю это. Спаркс утверждал, что мы здесь в безопасности, но как он собирается оборонять этот дом? Если вообще собирается…

– Ты уверена насчет этого типа? – спрашивает меня Сэм. Он оглядывается по сторонам, словно, как и Ланни, находит это место странным и чуждым. Вера жмется к моей дочери, и Ланни, вскинув голову, ведет ее к софе. Они садятся. На кресле лежит вязаный плед, и Ланни берет его, чтобы закутать Ви, которая все еще дрожит.

– Сейчас я не уверена уже ни в ком, – отвечаю я Сэму. – Нам нужно найти что-нибудь для Ви, чтобы она могла переодеться. От этой тюремной формы нужно избавиться.

– Но… я думала, вы собираетесь вернуть меня в тюрьму? – Вид у Веры озадаченный. Я не могу ее винить. – Зачем же мне переодеваться?

– Мы здесь не для того, чтобы Спаркс вернул тебя обратно. Я собираюсь убедить его, что нам нужно вывезти тебя из города. Значит, нам нужна другая машина, которую никто не сможет связать с нами, и нам нужно замаскировать тебя.

– Мама, это… как это называется? Пособничество и содействие беглому преступнику? Разве за это нас всех не отправят за решетку? – Похоже, мой сын в курсе, какие именно законы мы собираемся нарушить.

– Могут отправить, – говорю я ему. – Но штука в том, что если мы позвоним в ФБР и ТБР, сумеем вывезти Ви отсюда живой и невредимой и передать под их ответственность, то получится, что мы не помогаем и содействуем преступнику, а действуем в интересах похищенного ребенка. Все, включая Ви, которая располагает непосредственными сведениями, даже если она сама этого не знала.

– И ты считаешь, этот тип нам поможет? – спрашивает Сэм. – Нам следовало позвонить Майку.

– Я думала, ты больше не доверяешь ему, – говорит Ланни. По тому, как хмуро она смотрит на Сэма, я понимаю, что моя дочь теперь не совсем доверяет и ему тоже.

– Не доверяю, – соглашается он. – Но только в том, что касается меня. А речь идет о жизни ребенка. В этом я могу ему верить.

Я не хочу признаваться в своих подозрениях относительно того, что Майк – и Миранда тоже – возможно, могли и не выбраться из Вулфхантера.

– Тогда сообщи ему текстом то, что нам известно, – предлагаю я Сэму. – Чем быстрее они вступят в дело, тем лучше. Но не говори ему, где мы находимся.

С облегчением вижу, что телефон у него есть; должно быть, при освобождении ему его вернули. Сэм быстро набирает текст. Пока он этим занят, я открываю раздвижную дверь. Миссис Полл стоит у входа, как будто прислушивается. Или ждет. Это жутко.

– У вас есть что-нибудь, во что могла бы переодеться Вера Крокетт?

Она несколько секунд размышляет, затем улыбается. Кажется, это выражение лица нравится мне ничуть не больше, чем ее обычная кислая гримаса.

– О да, кажется, есть, – говорит она. – Я сейчас вернусь. Пожалуйста, подождите здесь.

Миссис Полл направляется по коридору на противоположную сторону лестницы. Я смотрю в сторону закрытой двери кабинета Спаркс. Я не слышу голосов, но полагаю, что он действительно беседует по телефону.

– Мама? – Это Коннор. Я закрываю раздвижную дверь и смотрю на него. – А полиция не будет искать и здесь тоже?

– Конечно, будет. Но он может отказаться впустить их, если только у них нет ордера на обыск, выписанного специально для этого дома… а у них он вряд ли будет, – отвечаю я ему. – Всё зависит от того, насколько сильно начальник полиции захочет форсировать события. Но нам лучше найти, куда спрятать машину. Она не зарегистрирована на меня, но они могут в конечном итоге отследить ее. И когда они это сделают, нам лучше убраться из города.

Сэм заканчивает набирать сообщение. Не поднимая взгляда, он спрашивает:

– У тебя есть номер Фэйруэзера?

– Есть, а что?

– Наверное, нам лучше предпринять все меры предосторожности.

Он прав. Если мои подозрения оправданны, нам понадобится поддержка на месте. Фэйруэзер не местный житель, но, по крайней мере, и не совсем чужак. И покамест всё свидетельствует о том, что он не в сговоре со старыми добрыми заправилами Вулфхантера.

Миссис Полл шумно отодвигает дверь и протягивает нам стопку одежды. Все предметы безжалостно сложены в идеальные квадраты. Не могу сказать, что я удивлена. Она, вероятно, умеет складывать даже простыни на резинках.

– Это должно подойти, – говорит миссис Полл, сует стопку мне в руки и исчезает прежде, чем я успеваю выразить благодарность.

Я чувствую некоторое облегчение от ее ухода. Встряхиваю одежду, разворачивая поочередно. Джинсовые шорты. Выцветшая футболка ржаво-красного цвета. Джинсовая курточка в тон шортам. Обувь не прилагается. Я гадаю, не сохранились ли все эти предметы со времен детства миссис Полл, однако они кажутся более новыми, да и она не выглядит особо сентиментальной.

Я протягиваю их Ви.

– Вот, вылезай из этого спортивного костюма. Примерь это. Вон там есть шкаф, если ты стесняешься. Но Коннор и Сэм будут джентльменами и отвернутся.

По сути, они уже отошли в другой угол и осторожно выглядывают на улицу через окно, слегка отодвинув плотную штору. Ви кивает и, прикрываясь пледом, расстегивает свой спортивный костюм и стягивает его. Ланни протягивает ей шорты, и Вера надевает их, потом берет в руки футболку.

Я посылаю Фэйруэзеру эсэмэску, сообщая ему, что мне нужно, чтобы он как можно скорее прибыл в дом Спаркса. Обдумываю, не добавить ли к сообщению что-нибудь еще, потом пишу: ЭЛЛИ УАЙТ В ВУЛФХАНТЕРЕ.

Это заставит его поторопиться.

Ланни замирает и смотрит на меня:

– Что это?

– Что?

– Этот шум.

Я прислушиваюсь – и на самой грани слышимости различаю неравномерные удары, как будто колотят чем-то металлическим. Звучит знакомо, но я не совсем уверена в этом.

Я слышала что-то подобное здесь и раньше, но Спаркс сказал, что это ведутся какие-то ремонтные работы. Вряд ли сейчас это объясняется теми же самыми причинами.

– Может быть, это та девочка, – не оборачиваясь, говорит из угла комнаты Коннор.

Ви к этому времени уже вышла из-за софы и сбросила одеяло. Шорты ей слишком велики, они чересчур свободно сидят на ее бедрах и далеко не украшают ее, однако сойдет и так. Футболка чуть тесновата, но налезает без проблем, как и куртка, которую она натянула поверх футболки. Пришлось оставить ей выданные в тюрьме парусиновые тапки и носки, но они совершенно непримечательные.

– Что? – переспрашиваю я сына. – Какая девочка?

– Элли, – объясняет он. – Может быть, она здесь?

Я застываю. «Может ли такое быть? Неужели я настолько ошиблась в Спарксе?» Не то чтобы этот человек не казался мне эксцентричным, а миссис Полл – жутковатой. Но если он причастен к делу, может быть, сейчас он беседует по телефону с местной коррумпированной полицией? Может быть, мы все сидим в ловушке, которая вот-вот захлопнется?

Может быть, этим стуком Элли Уайт пытается привлечь наше внимание…

«О господи!»

Отодвигаю дверь. Не могу понять, откуда доносится звук. Откуда-то из подвала? Из другого коридора? Я пытаюсь проследить его, но дохожу только до лестницы, так и не поняв, где находится его источник.

Все следуют за мной, хотя я их не звала… даже Ви, которая продолжает жаться к Ланни. Моя дочь одной рукой обнимает ее за плечи. Ви больше не похожа на ту бесстрастную, замкнутую девушку, какой была при первой нашей встрече. Она испугана, уязвима и находится под моей ответственностью.

– Сэм, – говорю я, – напиши Хавьеру, Кец и Престеру. Сообщи им, что мы попали в неприятности в Вулфхантере и, возможно, у нас есть свидетельства того, что Элли Уайт здесь.

И в этот момент Сэм очень спокойным, но настойчивым тоном произносит:

– Гвен.

Я оборачиваюсь.

Гектор Спаркс стоит в дверях своего кабинета. Я не слышала, как дверь открылась. Миссис Полл возникает слева от меня, в проеме, который, насколько я могу понять, ведет в столовую. Меня охватывает жуткое чувство, словно мы оказались под перекрестным огнем, совершенно безоружные.

– Мисс Проктор, я не знаю, о чем вы говорите, – заявляет Спаркс, – но никакой Элли Уайт здесь нет. – Голос его звучит печально и без малейшей обеспокоенности. – Боюсь, вы просто услышали шум стиральной машины. Если пойдете с миссис Полл, то увидите, что я имею в виду.

Миссис Полл говорит:

– Будьте добры, следуйте за мной, – и ведет нас через строго обставленную столовую. Полированный стол, множество стульев; я не обращаю на обстановку особого внимания. Потом мы проходим через какое-то маленькое помещение в аккуратную, сверкающую, безукоризненно чистую кухню. Здесь действительно стоит стиральная машина, она яростно вибрирует – похоже, барабан разбалансирован. Миссис Полл протягивает руку и открывает верхнюю крышку; содержимое машинки прокручивается еще несколько раз с вибрирующим грохотом, потом останавливается.

В доме наступает тишина.

– Боюсь, простыни сбились в комок на одной стороне барабана, – говорит миссис Полл. – Это старая машинка. Прошу прощения за это беспокойство; я уверена, что это показалось вам чем-то… значительным. – Ее тон предполагает, что я истеричка с дикими идеями в голове. – Вы, конечно, можете свободно осмотреть здесь всё. Не хочу, чтобы мистер Спаркс решил, будто я не помогаю вам в вашем расследовании. – В последнем слове звучит явная ирония. – Кем бы ни была эта мисс Уайт, ее вы здесь не найдете, как и сказал мистер Спаркс.

Забавно, но я ей верю. И все же что-то здесь не так.

Я это чую.

Спаркс сопровождал нас на этой маленькой экскурсии, и когда мы отрываем взгляды от затихшей стиральной машинки, он говорит:

– Мисс Проктор, я приношу глубочайшие извинения. Я обсуждал с клиентом весьма приватный вопрос и не мог нарушить конфиденциальность. Вижу, вы нашли Веру. Это очень хорошо. Дорогая Вера, здесь ты будешь в безопасности. Я обещаю тебе свою полную защиту. Прошу вас проследовать за мной.

Мы все возвращаемся в его кабинет. Спаркс выслушивает рассказ Веры, и я испытываю глубокое облегчение, видя, что он, похоже, даже не догадывался прежде, какими сведениями располагала Марлин Крокетт. Но, похоже, всё это беспокоит его. Адвокат откидывается на спинку своего кресла, смотрит сначала на Веру, потом на Сэма, потом переводит взгляд на меня:

– Вы хотите сказать, будто считаете, что бедную похищенную девочку действительно могут держать где-то в Вулфхантере? И что это дело рук шефа Уэлдона и мистера Карра?

– Я не думаю, что у Марлин были причины лгать об этом, – отвечаю я ему. – Вы знаете их?

– Конечно. Моя семья живет в Вулфхантере уже много поколений. Я знаком здесь со всеми. – Он действительно выглядит очень огорченным. – Бедная девочка… Такая юная! Нам нужно привлечь представителей властей извне. Я могу кое-кому позвонить.

Я оглядываюсь на Сэма:

– От Майка что-нибудь есть?

– Ничего, – говорит он. – Я написал и Миранде тоже.

Я хочу рявкнуть на него, спросить, зачем он это сделал, – но уже знаю зачем. Если в последний раз он видел Майка вместе с ней, то следует узнать, не пропали ли они оба. Старательно сохраняя спокойный тон, осведомляюсь:

– От нее тоже нет ответа?

Он мотает головой. Это плохие новости. Кто-нибудь из них обязательно ответил бы ему. Миранда не упустила бы такой шанс.

Я поворачиваюсь к Спарксу.

– Звоните, – говорю ему.

Он смотрит на свой телефон, но не берет его.

– Я предпочел бы вывезти вас в безопасное место за пределами города и назначить встречу там, – говорит он. – Возможно, в окружном шерифском управлении. Где ваша машина?

– Мой внедорожник в следственной лаборатории окружного шерифа, – отвечаю я ему. – А вы не знали об этом?

Вид у Спаркса больной.

– Я думал – по крайней мере, надеялся, – что это окажется нападением ваших личных недругов, никак не связанных с этим городом. Но боюсь, что пикап, использовавшийся для этого, принадлежит местному жителю, который утверждает, что машина была у него угнана. Конечно же. И, увы, он дядя мистера Карра, что, к несчастью, подтверждает вашу теорию…

– Об этом будем волноваться позже. У вас есть место, куда можно загнать арендованную нами машину, чтобы убрать ее с улицы, прежде чем ее заметит полиция?

– Да. Немедленно. – Он открывает ящик своего стола и достает пульт дистанционного управления. – Это открывает каретный сарай с тыльной стороны дома. Там есть два свободных места.

– Сэм? – Я протягиваю ему пульт и ключи от машины. Тот кивает и выходит быстрым шагом. Я слегка расслабляюсь, потому что, судя по языку тела, Спаркс с радостью помогает нам. По крайней мере с готовностью. – Как вы намереваетесь уберечь Веру?

– Не волнуйтесь, – отвечает он. – Даю слово: начальник полиции знает, что не следует вторгаться в мои владения без моего разрешения.

– Возможно, так оно и есть – в обычных ситуациях, – говорю я ему. – Но сейчас ситуация чрезвычайная. Уэлдон вчера отрядил один патруль для убийства Сэма и Коннора, а ночью нас на дороге ждала засада. У меня есть ощущение, что он отчаянно желает утаить всё происходящее от внешнего мира – что бы это ни было. Вам лучше иметь запасной план – помимо расчета на хорошие манеры.

– Поверьте мне, этот дом очень хорошо защищен. Мы можем позаботиться о вашей безопасности. – Неожиданно он поворачивается и протягивает руку Ланни: – Вы мисс Атланта, верно?

Она бросает на меня панический взгляд, но пожимает его руку:

– Э-э… да. Сэр.

– А это мистер Коннор? – Мой сын неуклюже трясет протянутую руку, и Спаркс отходит обратно к своему креслу.

– И мисс Вера, – говорит он, усаживаясь. – Я рад, что ты жива. Искренне рад. Тебе пришлось трудно, дитя мое, но обещаю: я собираюсь сделать все, чтобы ты была в безопасности. Никто больше не причинит тебе вреда.

Неожиданно Вера начинает плакать. Ланни обнимает ее. Это одновременно прекрасное и душераздирающее зрелище: то, как оттаивает эта девочка, как покидают ее нервное напряжение и настороженность, как она позволяет себе хотя бы на несколько минут уступить чувству подлинной безопасности.

Но мы не в безопасности. Пока еще нет.

Отсюда я не могу видеть ни Сэма, ни каретный сарай, который, по идее, находится с этой стороны от дома; однако окна плотно зашторены. «С ним все в порядке. С нами теперь все в порядке». Я позволяю себе дышать глубже. Мой телефон жужжит, и я достаю его из кармана, чтобы прочитать сообщение.

Оно от Кеции Клермонт, короткое и по делу: ЧТО ПРОИСХОДИТ? Я начинаю набирать длинный ответ, объясняющий всё.

На середине этого процесса миссис Полл окликает из коридора:

– Мистер Спаркс! Возле нашего дома остановилась полиция. Они направляются к дверям.

– Позаботьтесь об этом, пожалуйста, – говорит адвокат. – Мисс Проктор, не могли бы вы… э-э… прикрыть миссис Полл на всякий случай? Однако не показывайтесь им на глаза.

– Мы в порядке, – говорит Ланни и тепло улыбается мне. Она обнимает Веру и, кажется, не собирается выпускать ее из объятий. Это сложный вопрос, с которым мне сейчас некогда разбираться.

Я выхожу из кабинета, иду за миссис Полл и, пока она открывает входную дверь, беру кочергу, стоящую у камина в салоне. Эсэмэска подождет.

Притаившись, наблюдаю за выступлением миссис Полл. Ужаса, который она наводит, вполне достаточно для двух полицейских, стоящих на крыльце.

Они говорят ей, что им нужно обыскать территорию дома. Она ледяным тоном отвечает:

– Вы не можете этого сделать. – Когда один из них осмеливается поднести руку к двери, миссис Полл добавляет: – Вы действительно хотите получить штраф на миллион долларов? Я совершенно уверена, что мистер Спаркс без труда может это устроить, если вам так предпочтительнее. Где ваш ордер?

Один из полицейских говорит:

– Мэм, мы должны обыскать этот дом, иначе нам придется позвонить шефу Уэлдону, чтобы он разобрался с этим. У нас приказ.

– Что ж, – произносит она тоном, который способен заморозить масло, – передайте шефу Уэлдону, что я буду рада сделать для него его любимый чай, к тому же у меня есть сливочный торт; пусть приезжает в гости. Но без официального ордера он тоже не сможет обыскивать этот дом, и это окончательный ответ.

Миссис Полл закрывает дверь, запирает ее, закладывает засов и смотрит на меня. Я чувствую себя глупо, стоя здесь с кочергой, поэтому отношу ее обратно, туда, где взяла. При этом осознаю́, что в коридоре что-то изменилось. Дверь кабинета Спаркса опять закрыта.

Что ж, это разумно. Он хотел создать еще одну преграду между детьми и копами, на случай если они сумеют пройти мимо миссис Полл и меня.

Я дергаю дверную ручку. Не заперто. Открываю дверь и говорю:

– Миссис Полл отправила их прочь.

И тут понимаю, что обращаюсь к пустоте. В комнате никого нет.

Это невозможно. Я знаю, что Ланни, Ви и Коннор не проходили мимо салона. Но куда они ушли? Спаркса здесь тоже нет. Что за чертовщина?

Они просто… исчезли.

Я оборачиваюсь и вижу миссис Полл, держащую в руках дробовик. Прежде чем успеваю отреагировать, она разворачивает его другой стороной и бьет меня прикладом по голове.

И я падаю.

16. Сэм

Я ставлю белый седан на первое же свободное место в здании, которое Спаркс называет каретным сараем. Полагаю, им оно и было сто лет назад, а потом перегородки убрали, и их место заняли «Форды» первой модели. Это просторное строение с тремя металлическими дверьми, в каждую из которых может свободно проехать по две машины. Но пульт открывает только одну из них.

Я оставляю ключи в машине и, стоя рядом с ней, снова проверяю свой телефон. Ничего от Майка. Ничего от Миранды, и это выглядит зловеще: она ухватилась бы за любой шанс возобновить контакт, я это знаю. Что-то случилось с ними по дороге из города – я чую это, словно запах крови в воздухе. И не знаю, живы они или мертвы. Всё зависит от того, как далеко способны зайти люди, участвующие в этом заговоре.

Что ж, они зашли довольно далеко, чтобы застрелить женщину по одному лишь подозрению в том, что она их предала. Убить человека в первый раз трудно, но если это сделано, то убийство следующего, как они полагают, будет неизбежным. Я тревожусь за Майка. И даже за Миранду. Они понятия не имеют, во что ввязались.

Я как раз выключаю телефон, когда у меня за спиной раздаются тихие шаги и что-то холодное прижимается к моему затылку. Меня окатывает жаром, потом холодом, потом злостью – на себя самого? Какого черта я не предвидел, что это случится? Почему решил, что здесь мы в безопасности?

– Спокойно, – говорит голос позади меня. Это не Спаркс и не миссис Полл. Я никогда прежде не слышал этот голос. Звучит он ровно, холодно, взвешенно. – Руки назад.

Это не полиция, иначе они уже представились бы. Я пытаюсь оглянуться. Дуло пистолета прижимается плотнее.

– Нет уж, – говорит человек. – Руки. Немедленно. Или я пристрелю тебя прямо здесь. Где она?

– Где кто?

– Девчонка.

– Ты имеешь в виду Ланни? В безопасности. Там, где ты ее никогда не найдешь, – лгу я. Ему нужно всего лишь войти в дом. Боже, почему они охотятся за Ланни? Я не могу этого допустить.

– Какая еще Ланни? – В голосе его прорезается нетерпение. – Та девчонка.

– Вера Крокетт?

– Да чтоб тебя… Заткнись. Разберемся потом. Руки назад. Немедленно. Если будет нужно, я разнесу тебе череп, а потом доберусь до твоей бабы. И до ее детишек. Понял?

Он не шутит. Я завожу руки за спину.

Он защелкивает у меня на запястьях наручники. «Черт!»

– Элли Уайт. Будешь врать и запираться – будешь избит.

– Не Вера? – Я искренне удивлен. Я думал, что мы единственные, кто вычислил связь всего происходящего с Элли Уайт.

– Мне нужна только девочка. Все остальные – побочный урон, ты меня понял? Ты, твоя баба, эти дети… Мне нужно знать, где Элли. И ты скажешь это нам.

«Нам». Он не один. Мне нужно убрать этого типа отсюда, и побыстрее, пока ему не пришла в голову светлая идея обыскать дом. Я не хочу, чтобы он находился поблизости от наших детей.

– Кто сказал тебе, что я это знаю? – спрашиваю я у него. Потому что кто-то должен был сказать. Я предполагаю, что это или полицейские, или Карр, или еще кто-то из участников заговора.

Но вместо этого он говорит:

– Твой дружок.

«Майк. Майк у них».

– Я ничего не скажу, пока вы не отведете меня к нему.

– Годится, – отвечает этот тип. – Нам все равно нужна приватная обстановка.

Он подталкивает меня в дальнюю часть каретного сарая. Раньше я не замечал, но в дальней стене есть дверца, ведущая под стояночный навес. Там на холостом ходу ждет черный внедорожник. Человек запихивает меня на заднее сиденье. Мне впервые удается как следует рассмотреть его; он определенно не местный. Высокий, худощавый, с оливковой кожей, аккуратно подстриженными темными волосами и «мефистофельской» бородкой и усами. Я принял бы его за какого-нибудь хипстера, если б он не держал в руке «ЗИГ-Зауэр». Под его кожаной курткой прячется наплечная кобура, куда он сует свое оружие, как только я оказываюсь в машине.

На заднем сиденье ждет мужчина, который мог бы быть его близнецом, если б не меньший рост и более бледная кожа; он сразу же наставляет на меня пистолет. У него спокойный и бесстрастный взгляд человека, которому случалось убивать и раньше, и я верю, что он сможет сделать это снова. «Я им нужен, – говорю я себе. – И я должен увести их прочь от Гвен, Ланни, Коннора». Прямо сейчас у меня есть веские причины вести себя спокойно и сговорчиво. Возможность у меня еще будет. Она всегда приходит.

– Кто нанял вас найти девочку? – спрашиваю я, когда человек, взявший меня в плен, залезает на водительское сиденье, пристегивается и выезжает на дорогу.

– Слушай сюда, – говорит он и пристально смотрит на меня в зеркало заднего вида. – Держи рот на замке.

– Это ее родители? – Насколько я помню, Уайты богаты. И они в отчаянии. Я очень надеюсь, что эти скользкие сукины дети – наемники, работающие на нужной стороне дела, какой бы сомнительной их тактика ни казалась.

Сидящий рядом со мной человек без единого слова приставляет ствол пистолета к моему колену. Многообещающе. Я умолкаю.

За тонированными стеклами проплывает Вулфхантер. Полицейские машины ведут поиски по квадратам. Нас они игнорируют, и это очень плохо, потому что я хотел бы услышать, как эти мерзавцы объяснят то, что я сижу у них на заднем сиденье со скованными за спиной руками. «Вот только копы, скорее всего, просто убьют всех нас». Господи, что за город! Я больше ни в чем не могу быть уверенным. Здесь всё не так.

По крайней мере, Гвен и дети находятся в безопасном – я надеюсь – месте. Сейчас я ничего не могу поделать, но я знаю Гвен: при первом же признаке опасности она будет сражаться за детей, словно медведица гризли. До самого конца будет сражаться с кем угодно.

«Просто соберись», – говорю себе. Я беспокоюсь о слишком многих вещах, которые не могу контролировать. Сейчас нужно сосредоточиться на этой машине и этих двух вооруженных людях.

Я стараюсь прикинуть, куда они меня везут. Кордон полицейских машин движется нам навстречу; мы направляемся к центру города, потому минуем его и едем к окраинам на противоположной стороне. Не то чтобы огромное расстояние, но достаточно большое. Эта часть города выглядит заброшенной – кругом сплошные участки, заросшие сорняками, и заколоченные гниющие дома. Вряд ли можно надеяться найти здесь помощь. Я не вижу снаружи ни единого человека.

Внедорожник останавливается в пустом грязном переулке, по обе стороны которого тянутся выцветшие от непогоды деревянные заборы. Водитель протягивает руку и открывает дверцу с моей стороны, одновременно доставая пистолет. Его напарник в первый раз открывает рот:

– Вылезай.

«Всегда возникает возможность».

Выбираться из внедорожника со скованными руками, естественно, неудобно. Я ставлю одну ногу на подножку; когда водитель протягивает ко мне руку, наклоняюсь слишком далеко вперед – моя нога соскальзывает – и врезаюсь в него. Он не совсем к этому готов; отшатывается назад и едва не падает. Едва. Я надеялся, что водитель уронит пистолет, но он удерживает его в руке. Он ловок, и когда я перекатываюсь на ноги и ныряю за машину, понимаю, что урвал себе не так много времени. Его напарник уже пытается выбраться наружу – я чувствую спиной, как смещается корпус внедорожника. У меня есть доля секунды на то, чтобы оглядеться и принять решение. Станут ли они стрелять мне в спину?

Скорее всего, нет. Майк убедил их в том, что я для них ценен. Я им нужен. Хотя это не означает, что они не попытаются прострелить мне ногу или плечо – чтобы не насмерть.

Но я все равно бегу.

– Эй!

Не знаю, кто из них выкрикивает это, но не важно. Я не слышу выстрелов, зато слышу за спиной тяжелые шаги. Быстро бежать в наручниках не получается. Я ныряю за забор и крепко прижимаюсь к шершавым покосившимся доскам. Когда первый из них – которого я про себя обозвал «Хипстером» – пробегает мимо, я делаю ему подножку, и он падает плашмя. На этот раз действительно роняет пистолет. Я бросаюсь наземь, перекатываюсь и ухитряюсь одной рукой схватить оружие. Плечи адски болят, но я опираюсь на левый локоть, а правой рукой направляю ствол назад, под углом. Такое ощущение, будто я сейчас вывихну себе плечо, сустав прошивают мощные болевые спазмы. Я смотрю сквозь пролом в ограде в глаза второму мужчине и вижу, что тот подсчитывает шансы. Он, конечно, может убить меня, но нанесение несмертельной раны на таком расстоянии требует более тщательных и медленных расчетов, а его напарник, пытающийся подняться с земли, находится на линии его огня. Я свободно могу выстрелить. Он тоже – если б хотел убить. Но я ставлю на то, что он этого не хочет.

– Брось оружие, – говорю я ему. – Живо.

Он пожимает плечами и наклоняется, чтобы положить пистолет на землю.

– И как ты собираешься выкручиваться? Нас двое, ты один и в наручниках. Нам ничего не стоит пнуть тебя под зад.

– Трудно это сделать, если ты мертв, – отвечаю я. – Я хорошо стреляю.

– Из-за спины? – Хипстер хмыкает. – Сомневаюсь, приятель. – Он уже стоит на ногах, слегка рассерженный, но целый, и достает из кобуры, пристегнутой к лодыжке, еще один пистолет. – Я тоже хорошо стреляю.

Он сделал меня – и знает это. Я тоже знаю. Я по-прежнему нужен им живым и способным говорить, иначе он просто застрелил бы меня – и застрелит, если его вынудить.

Я бросаю пистолет и перекатываюсь на спину; плечи уже не так напряжены, и это само по себе ощущается как шок. Я не сопротивляюсь, когда они вдвоем вздергивают меня на ноги и ведут обратно в переулок. Тот, что пониже, с силой давит мне на локоть, словно пытаясь что-нибудь сломать или вывихнуть. Высокий, похоже, склонен простить и забыть.

Мы не разговариваем. Они проводят меня мимо внедорожника в открытые ворота в таком же покосившемся деревянном заборе. По пояс в сорняках мы проходим к потрескавшемуся заднему крыльцу крошечной хижины, которая выглядит так, словно ее лучшие дни миновали еще в пятидесятых годах прошлого века. Она заметно кренится набок. Однако задняя дверь открывается свободно, и меня вталкивают внутрь.

Это кухня. Я сразу же валюсь вперед, притворяясь, будто споткнулся, и опираюсь о грязный разделочный столик. Это место пустует уже долгое время. Там, где когда-то стояла плита, зияет рваная дыра; холодильника тоже нет. Те двое идут всего в одном шаге позади меня, и я не могу схватить ничего, что мог бы схватить. Они разворачивают меня и ведут по грязному облупленному коридору с дырами в потолке – там, где когда-то были гнезда для светильников. Всё это место воняет плесенью и нечищенным сортиром.

И оно не пусто. В тесной гостиной – по крайней мере, я полагаю, что эта комната когда-то была таковой, потому что у одной стены стоит продавленный диван, а у другой щерятся битым кирпичом остатки камина, – нас ждет еще один человек.

На диване сидят Миранда Тайдуэлл и Майк Люстиг. На долю секунды я думаю, что они соучастники… но потом вижу кляп у Миранды во рту, синяки и порезы на коже обоих и то, как их руки заведены за спину.

Они пленники.

Кто-то пинает меня под колени, и я с размаху валюсь на пол, но едва чувствую это. Вижу глаза Миранды, полные страха и отчаяния. Она плакала. Черные потеки туши тянутся по ее щекам и пятнают пожелтевшую ткань кляпа. На ее руках множество мелких кровоточащих порезов, синие джинсы запятнаны кровью от таких же порезов на бедрах. Левый глаз заплыл огромным красно-черным синяком.

Миранда оказалась в худшем своем кошмаре, беспомощная перед лицом мучительной смерти. Сколько раз, напившись, она рыдала по ночам из-за смерти своей дочери и твердила мне, что ни за что не хочет умереть так же?

У Майка тоже кляп во рту, и выглядит мой приятель, пожалуй, даже хуже, чем Миранда. С ним они не церемонились.

– Вы, ублюдки, – говорю я. – Отпустите их.

Человек, находившийся в комнате, адресует вопрос не мне, а тем двоим, сидящим на диване:

– Это он?

Майк игнорирует вопрос. Миранда кивает. Слезы снова наполняют ее глаза и текут по щекам.

– Ладно. – Этот человек старше и крепче сложением, кожа его напоминает цветом лакированную ореховую древесину. Он одет в простой черный костюм, явно купленный в магазине распродаж, и я думаю: «Тюремная косточка», – потому что он похож на преступника, который пережил тяжелые времена, выжегшие из него все, кроме жесткости и жестокости. В правой руке он держит зловещего вида армейский нож. Когда поворачивается ко мне лицом, я не вижу в его глазах ничего. – Они сказали, что ты знаешь, где Элли Уайт. Ты должен сказать это нам.

Сукины дети пытались выбить это из Майка. Тот ничего не сказал – не то чтобы он вообще знал, где искать девочку. Миранда заговорила, но солгала. Сделала единственное, что, как она думала, могло помочь ей выбраться отсюда живой: послала их за мной в надежде, что я найду способ остановить их. И я не виню ее за это.

Я виню их.

– Дайте угадаю, – начинаю я. – Вы – изначальные похитители, верно? Настоящая банда, которая украла девочку из школы.

Чем дольше я веду разговоры, тем сильнее они расслабятся. Мне нужно, чтобы они потеряли бдительность.

«Крепкий Орех», как я назвал его про себя, слегка кривит губы. Отвращение? Веселье? Не могу разобрать.

– С чего ты это взял?

– Вы хорошо организованы. Вы явно знаете, что делаете, – объясняю я. – Каким же образом вы потеряли девочку?

– Не знаю точно, – отвечает он. – Джи-пи-эс той машины пропал на подходах к этому поганому городишку.

– Может быть, водитель отключил его и увез девочку сам?

– Я хорошо знаю своих людей.

В мгновение ока нож оказывается у моего горла. Я инстинктивно пытаюсь отпрянуть назад, но еще две пары рук хватают меня за плечи и удерживают на месте. Выражение лица Крепкого Ореха не меняется. Не изменится оно, скорее всего, и тогда, когда он перережет мне глотку. А он это сделает. Он только что признался мне в совершении преступления федерального уровня, не говоря уже о похищении агента ФБР, сидящего напротив меня. Никто из нас троих не уйдет отсюда живым. Где-то в глубине моего разума поднимается страх, но я не могу позволить ему управлять мной. Паника здесь не поможет.

– А теперь говори, – командует он, – кто забрал Элли Уайт? Где ее держат?

Я не испытываю никакого желания что-либо говорить ему, но, поскольку у меня есть некоторые догадки о том, где может быть девочка, означает, что я могу разыграть эту карту. Карта, конечно, не козырная, но я должен попытаться.

– Примерно неделю назад здесь случилось столкновение двух машин, – говорю я ему. – Но окраине города, в темноте. Оба водителя погибли. Если хочешь, чтобы я сказал больше, отпусти женщину. Пусть твой человек отвезет ее в больницу.

Секунду он смотрит на меня, потом кивает:

– Ладно. – Что-то не так; я чувствую это, как неожиданный жар на коже. – Договорились.

Крепкий Орех убирает нож от моего горла, вкладывает в ножны, висящие у него на поясе, и тем же самым плавным движением вынимает пистолет из кобуры на другом боку. Полуавтоматический. Но это всё, что я успеваю заметить, когда он отворачивается от меня, наводит ствол и стреляет.

Стреляет Миранде Тайдуэлл в голову.

Это смертельный выстрел. Она смотрит на меня, не на него, – она боится моей смерти. И не успевает заметить собственную смерть; я вижу, что в последний миг ее глаза выражают тревогу. Тревогу за меня.

Пуля оставляет маленькое круглое отверстие у нее во лбу. Предлобная кора, ее способность к обучению – разрушена. Гиппокамп вместе с ее воспоминаниями – разрушен. Осколки костей вместе с пулей проходят через мягкие ткани, перемалывая ее мозг. Высокоскоростная пуля, наподобие этой, на пути своего прохождения оставляет поврежденный участок в десять раз больше своего диаметра.

Я слышу выстрел, пока вся эта бесполезная информация проносится в моем собственном мозгу, но к этому моменту Миранда уже мертва. Ее тело обмякает. Глаза становятся невыразительными, словно пустой стакан. Пули не видно, и единственные видимые повреждения – крошечный кружок с неровными краями и струйка крови.

Ее тело заваливается на спинку дивана. Теперь это просто пустая оболочка.

Майк неистово дергается в наручниках.

На меня обрушивается шоковая волна ужаса, и я кричу. Это вопль боли и ярости, который я не могу удержать, как не могут удержать меня те двое сзади. В момент выстрела они дернулись от неожиданности, и сейчас я кидаюсь на человека, который убил Миранду, ударяю его головой в грудь и толкаю на кирпичи, разбросанные вокруг камина. Он налетает спиной о каминную стенку, его голова задевает выступающий кирпич и ломает его. Крепкий Орех, слегка оглушенный этим ударом, поднимает пистолет и пытается выстрелить, но я приподнимаюсь и плечом бью его по вооруженной руке. Когда он нажимает на спуск, выстрел проходит мимо меня, в другой конец комнаты. Я слышу, как кричит один из его людей. Они были у меня за спиной, и Крепкий Орех случайно подстрелил одного из своих.

Я не знаю, что делает Майк, и у меня нет времени смотреть. Пригибаю голову и изо всех сил отталкиваюсь ногами; я намного ниже Ореха, и мой твердый черепной свод впечатывается ему в подбородок. Сила соударения прошивает все мое тело, словно я оказался в поезде, сошедшем с рельсов, но ему приходится куда хуже. От этого удара мозг сотрясается в его черепе, словно желе в банке. Он вырубается, я чувствую, как подламываются его колени.

Когда он падает, я чувствую, что один из его людей бросается на меня со спины. «Я не могу умереть здесь». Это была бы чертовски горькая ирония, ведь Гвен подумала бы… нет, решила бы, что в конечном итоге я предпочел ей Миранду. Поэтому я резко отшатываюсь назад, на него. Это безрассудно. Но и эффективно. Он кричит. Мы оба падаем на пол, и мне везет: почти вся сила удара достается ему, а для меня его тело срабатывает как подушка. Он извивается и пытается сбросить меня; кончики моих пальцев нащупывают пистолет, который все еще зажат у него в руке. Я хватаю своего противника за запястье и с силой выкручиваю по направлению к нему. Слышу, как в его кисти что-то ломается, он испускает крик боли, инстинктивно нажимает на спуск, и пуля входит ему в бок.

В глазах у меня проясняется, и я вижу, что Крепкий Орех лежит без сознания, но пистолет валяется рядом с ним. Тот, кто только что всадил пулю сам в себя, – Хипстер. Его невысокий напарник прислонился к стене, хватая воздух ртом; половина его рубашки пропитана красным. Не знаю, куда его ранило, но рана явно тяжелая. Майк скатился с дивана и уже стоит на ногах, хотя пошатывается и капает кровью. Я едва успеваю отметить все это, прежде чем Хипстер судорожным рывком скидывает меня, и я падаю на бок.

Он так и не выпустил свой пистолет.

Майк с размаху бьет ногой. Его ботинок ударяет Хипстера по боковой части головы, заставляя ее дернуться в сторону – удар не смертельный, однако определенно заставляющий противника забыть о своих намерениях. Когда он откатывается и неверным движением пытается встать, я тоже пинаю его – по раненому боку.

Он падает обратно и сворачивается в позу зародыша. Я подцепляю носком ботинка его пистолет и отправляю под диван, потом возвращаюсь к Ореху и проделываю то же самое с его пистолетом. Майк без единого слова выбивает ствол у третьего. В этом нет особой необходимости: тот уже потерял сознание и сполз по стене в сидячее положение, оставив за собой красную широкую полосу.

У нас есть секунда на то, чтобы перевести дыхание. Майк садится на пол и, несмотря на свое массивное сложение, ловко проводит скованные руки под своими ягодицами, коленями и ступнями. Потом выпрямляется, держа руки уже перед собой. Он обыскивает карманы наших противников. Ключи от наручников у Хипстера, и Майк отпирает мои оковы, потом я освобождаю его.

Когда он вытаскивает из своего рта кляп, первое, что он произносит, – матерное ругательство. Выражение неприкрытой ярости. Майк прижимает пальцы к горлу Миранды. Естественно, пульса нет. Я мог бы сказать ему это заранее, но не стал. Я мог и ошибиться.

Но я не ошибся. Он со вздохом выпрямляется и качает головой. Я зажмуриваюсь и пытаюсь прогнать из памяти картину того, как она тревожилась за меня, в то время как пуля входила ей в голову. Будь оно все проклято! Внутри у меня бурлит и мечется острая боль, но я подавляю ее.

Пытаюсь сказать себе, что теперь для нее все позади. Вся боль, весь страх, вся ярость. Это правда, но эта холодная правда, не несущая в себе утешения.

– Как они поймали вас? – слышу я вопрос, заданный моим собственным голосом. Это не должно было звучать так обыденно!

– Лента с шипами на дороге за городом, – отвечает Майк. – Всего через пять минут после того, как мы тебя высадили. Очень эффективно и профессионально. Когда они навалились на нас, я сдался. Решил, что могу этим спасти ей жизнь. – Он оглядывается на Миранду, и хотя его лицо сильно распухло от побоев, я вижу под этой маской мрачное выражение. Несколько секунд Майк молчит, потом продолжает: – Они хотели знать, где Элли Уайт.

– А вы этого не знали.

Он качает головой.

– Миранда предположила, что Гвен могла рассказать тебе то, что знала сама. А еще она понимала, что ты, скорее всего, наша единственная надежда. Они пришли бы за Верой Крокетт, если б могли, но она в тюрьме, так что…

– Уже нет, – говорю я ему. Майк умолкает и с изумлением смотрит на меня. – Она сбежала. Скорее всего, они позволили ей это, чтобы можно было охотиться за ней и убить ее.

– Копы?

– Некоторые из них – точно, – говорю я. – Сейчас они ведут поиски. Возможно, до того, как доберутся до этой улицы, осталось минут десять. Или меньше, если тут поблизости остался кто-нибудь, кто мог услышать выстрелы и позвонить.

Неожиданно Майк сгибается пополам и кашляет, сплевывая кровь. Это до чертиков пугает меня, я пытаюсь поддержать его, но он отмахивается:

– Всё в порядке. Бывало и хуже. Легкие целы, только во рту все разбито.

– Там на задворках стоит машина, – говорю я ему и переворачиваю Хипстера – тот без сознания, но определенно жив, – чтобы забрать у него из кармана ключи. Оставляю его лежать на боку и сковываю теми самыми наручниками, которые были на мне. Он истекает кровью, возможно, у него шок, но скоро тут будет полиция, к тому же я не могу вызвать у себя достаточно сочувствия к нему.

Проверяю пульс у Крепкого Ореха, лежащего возле камина. Он все еще дышит, но рана на черепе выглядит плохо. Я обыскиваю его и обнаруживаю в кармане пачку монтажных стяжек. С их помощью фиксирую его обмякшие руки у него за спиной, сопротивляясь жгучему желанию еще раз пнуть его. Потом отхожу, чтобы надеть наручники на второго его помощника, который каким-то чудом еще дышит. Смотрю, нет ли у них в карманах запасных ключей от наручников, а эти кладу к себе. Потом выпрямляюсь и смотрю на Майка.

– Пора убираться отсюда. Добудь пару этих… – Я собираюсь сказать «пистолетов», потому что ему ближе лезть за ними: мы отправили все три под диван, пока еще руки у нас обоих были скованы. Но он заставляет меня умолкнуть, вскинув руку и сжав пальцы в кулак. Я замираю и слышу скрип половиц. Черт!

Мы встречаемся глазами с Майком; безмолвный разговор длится долю секунды, потом он кивает.

Я быстрее.

Бросаюсь на пол, стараясь не шуметь, и шарю рукой под диваном. Нахожу только один из пистолетов и кучу мертвых тараканов. Пальцы мои слегка хрустят, когда я хватаю пистолет, но я едва замечаю это. Остаюсь на полу, прижимаясь к дивану, и смутно замечаю рядом с собой неподвижные ноги Миранды; однако мое внимание сосредоточено на коридоре, ведущем к этой комнате.

Из-за косяка быстро и осторожно выглядывает лицо; оно примерно в шести дюймах выше того места, куда я смотрю. Почти сразу же исчезает снова, и мне требуется секунда на то, чтобы осознать увиденное; я пытаюсь унять свой неистовый пульс. Черт!

– Фэйруэзер?

– Кейд? – спрашивает он, снова выныривая из-за двери, и осторожно, без лишних движений убирает свой пистолет в кобуру. – Что тут творится, черт побери? – Детектив с истинно сыскной дотошностью окидывает взглядом обстановку, на секунду останавливая его на каждом неподвижном предмете, чтобы зафиксировать в голове информацию. – Она мертва?

– Да, – говорит Майк.

Я ничего не могу ответить. Прошлое связало меня и Миранду друг с другом, словно раскаленная колючая проволока, стало ловушкой, – и я знал, что никогда не смогу окончательно сбежать из нее. Но я совершенно не желал такого. Я не хотел, чтобы она умерла в плену, в страхе. Она заслуживала большего. Любой заслуживает большего.

– Ее застрелил вот он. – Люстиг указывает на Крепкого Ореха, лежащего у разрушенного камина. – Эти трое все живы.

Фэйруэзер кивает и снимает со своего пояса маленькую рацию, диктует в нее адрес, говорит, что двое ранены. Потом колеблется, глядя на нас, и добавляет:

– Я нашел двух человек, располагающих сведениями. Мы выезжаем.

Он убирает рацию. До меня доходит, что я все еще целюсь в него из пистолета, и на секунду я задумываюсь о том, почему не убрал оружие; но это просто приступ паранойи, а не какое-то рациональное действие. Я отдаю пистолет Майку, который сует его за пояс сзади, и опять начинаю шарить под диваном. Стискиваю зубы, потому что живые тараканы там тоже есть. Стряхиваю их и достаю еще один ствол. С запозданием осознаю́, что, вероятно, оставил отпечатки своих пальцев на оружии, из которого была убита Миранда; велик шанс, что это один из двух пистолетов, которые я держал в руках. Черт! Не то чтобы я думал, что Фэйруэзер в доле с вулфхантерской полицией или с Карром, но… это меня тревожит.

Фэйруэзер обходит комнату и осматривает каждое из неподвижных тел. Потом смотрит на нас и говорит:

– Идемте. Мой седан у калитки, это официальная машина ТБР. Мне нужно доставить вас обоих в безопасное место. За этими тремя я пошлю полицию округа, но только после того, как удостоверюсь, что вам ничто не грозит.

– Нам нужно забрать Гвен и детей, – говорю я ему. – Остановимся у дома Спаркса, подхватим их и направимся прочь из города.

Я вижу, что ему это не нравится, но детектив кивает.

– Идемте, – говорит он. Я колеблюсь, и Фэйруэзер вздыхает: – Слушай, Сэм, ты веришь мне или нет?

Он смотрит на меня и на пистолет у меня в руке. Я убираю оружие, хотя не хочу этого делать. Вслед за Фэйруэзером мы выходим из дома, и он предпринимает все должные предосторожности, прежде чем жестом подозвать нас к своей машине.

– Пригнитесь, – говорит он мне и Майку, когда мы залезаем внутрь. Майк стонет. Из его порезов все еще течет кровь, а синяки от побоев, должно быть, адски болят. – Как можно ниже.

Я соскальзываю к подножию пассажирского кресла. Майк с изрядным трудом вытягивается на заднем сиденье.

– Не говори никому из местных, – предупреждаю я Фэйруэзера, – мы не знаем, кому можно верить.

Детектив смотрит на меня сверху вниз.

– Тебе лучше начать с самого начала, – говорит он. – Потому что последнее, о чем я слышал, – это что все вы искали способ оправдать Веру Крокетт. Кто эти типы?

– И по-прежнему ищем. Марлин была убита либо Уэлдоном, либо Карром, – говорю я ему. – Она знала об аварии, которая случилась на шоссе за городом, у самого леса. Она помогала прятать последствия.

– И?..

– И в машине был мертвый водитель и связанная маленькая девочка в багажном отделении.

Вид у него делается мрачный.

– Боже! Элли Уайт…

– В планы похитителей не входило лобовое столкновение, и начальник полиции и хозяин эвакуатора решили, что напали на золотую жилу. Когда был уплачен выкуп?

– Тридцать миллионов долларов, – говорит он, – выплачены четыре дня назад. Переведены на счет в офшорный банк.

– Полагаю, эти два гения организовали всё и привлекли кого-то из местных банковских служащих, чтобы отмыть деньги. Они могли предъявить доказательства того, что девочка жива. Изначальные похитители не могли.

Приближается вой сирены, все громче и громче.

– Не высовывайтесь, едет патрульная машина. – Фэйруэзер притормаживает, останавливает машину и опускает стекло со своей стороны. – Привет, что у вас за суматоха? – Ему приходится кричать, чтобы его услышали за воем сирены. Потом она умолкает.

– Побег из тюрьмы, – слышу я другой голос сквозь шум двух двигателей. – Вера Крокетт сбежала, вы не поверите.

– Я ее не видел, но только что вернулся в город, – говорит Фэйруэзер. Это классическая смесь правды и выдумки. – Как раз сейчас направляюсь в участок.

– Осторожнее. Когда поблизости Вера Крокетт, люди так и мрут.

«Тонко, тонко», – думаю я. Этот коп уже готовит почву для того, чтобы избавиться от нас всех.

Этот разговор длится примерно минуту, потом Фэйруэзер поднимает стекло и едет дальше. Я слышу, как на заднем сиденье стонет Майк.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– В полном, – лжет он. Голос его становится немного ниже. – Если бы я остался с тобой, Сэм…

– Вероятно, все закончилось бы точно так же, – возражаю я.

Иронично, что Миранда умерла в противостоянии, которое не имело никакого отношения ни к ней, ни к Гвен, ни к Мэлвину Ройялу. Это была драка за деньги, простая и примитивная. Но мне приятно думать, что Миранда до самого конца готова была защищать эту девочку, Элли. Она в первую очередь была матерью. Всегда.

То, что ее больше нет в мире, кажется мне чем-то необъяснимым. Любовь, ненависть – все это больше не имеет значения. Ее присутствие в моей жизни было таким весомым, что смириться с пустотой ее отсутствия мне удастся далеко не сразу.

– Ты думаешь, что за этим стоят Карр и Уэлдон? – говорит Фэйруэзер. – Что это они забрали девочку?

– Скорее всего, – отвечаю я. – Если только бедняжка еще жива.

– Доказательства этого были предоставлены, но это было до уплаты выкупа. Время на исходе, если уже не истекло, – говорит детектив, потом на какое-то время умолкает. – Я не поеду за Гвен.

– Погоди! – Я начинаю подниматься.

– Сиди на месте. За нами едет еще один такой же черный внедорожник, – говорит он. – Это изначальные похитители, верно? Они приехали искать свою добычу. Им всё еще нужны их деньжата.

– Плевать, – отвечаю я. – Мы должны вернуться за Гвен и детьми.

– Там, где они сейчас, безопасно, верно?

– Не знаю. Они у этого адвоката, Спаркса.

– Значит, пока что они в безопасности. Не высовывайся, черт тебя побери. – Фэйруэзер смотрит в зеркало заднего вида, и я вижу в его позе напряжение. Наконец он говорит: – У Карра за городом есть укрепленное логово. Этот тип утверждает, что он просто фермер, но ходят слухи, что он полагает, будто сам себе хозяин и законы для него не писаны. Он никого не пускает на свою территорию. Это идеальное место для того, чтобы тайно держать там ребенка. Надо передать сообщение.

– А местная полиция может перехватить это сообщение? – спрашивает Майк. – Подслушать нас…

Это заставляет Фэйруэзера, который уже тянется за рацией, остановиться.

– Да. Черт! Нам нужно спешить.

Я беспокоюсь об этом, но не так сильно, как беспокоюсь о своей семье.

– Гвен и дети. Сейчас же. Или я выпрыгну из этой машины ко всем чертям.

– Ты хочешь умереть? – спрашивает он. – Если я не вывезу вас двоих из города, то так и будет. И не только с тобой. С Гвен и детьми тоже.

Мне это не нравится, но, возможно, он прав.

– Скажи честно, Спаркс участвует в этом?

– Я так не думаю, – отвечает Фэйруэзер. – Он – странный тип, но не станет связываться с Карром и Уэлдоном. Спаркс – одиночка по натуре. И не очень хороший юрист. Получил звание адвоката только… с какого там?.. с третьего раза. Много лет он притворялся перед горожанами важной шишкой, но никогда раньше даже не брался за криминальные дела.

Это шок.

– Никогда? Тогда зачем ему поручили дело Веры? – Но я уже знаю это. Они подстроили, чтобы Спаркс получил это дело, потому что Уэлдон знал: тот ничего не сделает и провалит защиту Веры. Вероятно, так и было бы, если б Вера не позвонила Гвен в день смерти своей матери. Никто не понял, что происходит. Поэтому я задаю вопрос, который действительно тревожит меня: – У него они в безопасности?

Фэйруэзер не сразу отвечает на этот вопрос, и это меня отнюдь не успокаивает.

– Я знаю, что он не мог участвовать в планах похитителей. Уэлдон не верит ему, и Карр тоже, – наконец говорит детектив. – Но это не означает, что он мне нравится. Каким человеком надо быть, чтобы заставить свою сестру работать домоправительницей и называть ее вымышленным именем?

Мне требуется секунда, чтобы осознать, что речь о миссис Полл.

– Ты шутишь!

– Хотел бы я, чтобы это было шуткой… Но это скорее какой-то готический триллер, и этот дом – самое подходящее место для такого. Возможно, он со своей сестрой… – Фэйруэзер умолкает и пожимает плечами: – Кто их знает?

– Нам надо вернуться, – настаиваю я. – Немедленно.

Теперь меня еще сильнее терзает необходимость забрать оттуда свою семью.

– Мы уже выехали из города, – говорит он. – И обратно не повернем. – Снимает с пояса рацию и включает ее: – Десять – тридцать четыре [15], десять – тридцать четыре, немедленно отрядите эскорт окружной полиции. Детектив Фэйруэзер, агент ФБР Люстиг и одно гражданское лицо находятся…

Выстрел направлен почти прямо навстречу нам. Он пробивает лобовое стекло; со своего места под панелью я не вижу этого, но слышу. Фэйруэзер роняет рацию, восклицает: «Черт!» – и дергает руль влево, а потом вправо. На секунду мне кажется, что его даже не задело выстрелом… но это не так. Пуля попала ему чуть ниже ключиц, по центру груди, и пробила тело насквозь. Входное отверстие довольно большое. Кровь заливает его рубашку, проступая через хлопковую ткань. Крахмальная белизна прямо на глазах уступает место ярко-алому цвету. Фэйруэзер смотрит сверху вниз на собственное тело, не совсем осознавая, что произошло. Я приподнимаюсь и, когда его руки бессильно падают, перехватываю руль, изо всех сил стараясь выровнять машину, которая начинает рыскать, разворачиваясь по широкой дуге. Детектив убирает ногу с педали газа, но это гибельный инстинкт: если мы сейчас остановимся, нам конец. В лесу кто-то прячется, и если мы не проедем мимо, то они продолжат стрелять, пока не превратят нас в швейцарский сыр.

Глаза Фэйруэзера закатились, дыхания нет; кровь, текущая из раны в груди, уже прекратила пульсировать. Он мертв. Я ненавижу эту математику.

У меня нет времени на то, чтобы оказать ему последние почести. Распахиваю дверцу с его стороны, лихорадочно жму на карабин ремня безопасности и выпихиваю труп из машины, а сам вскарабкиваюсь на пропитанное кровью сиденье. Теплая кровь впитывается в мои штаны, в заднюю часть рубашки. Я стараюсь не думать об этом, как и о том, что бросаю на дороге тело хорошего человека.

Вдавливаю в пол педаль газа и ору:

– Майк, держись!

– Ага, – отзывается он. Теперь его голос звучит тише. Шутки закончились. Этот Майк Люстиг – боец, жесткий, как скала.

Лобовое стекло все в трещинах, разбегающихся от огромной пробоины, но мне некогда разбираться с этим. Я стараюсь смотреть не на это расколотое на фрагменты стекло, а на то, что за ним. Через пять секунд будет крутой поворот. Четыре. Три.

Лобовое стекло пробивает еще один выстрел. И еще. Оба минуют меня, потому что угол стрельбы становится все более и более острым. Потрескавшееся стекло тоже не помогает прицелиться, и я забиваюсь подальше в левый угол, продолжая вести машину. Поворачиваю, не сбавляя скорости, задние шины визжат и виляют, и я корректирую начинающуюся болтанку.

– Вспышка сзади! – кричу я, потому что мы миновали засидку стрелка; у него есть время, чтобы развернуться и попытаться выстрелить нам вслед. В зависимости от того, как высоко сидит, он, возможно, может заметить Майка на заднем сиденье. Сейчас он может прицелиться как следует или просто вести неприцельный огонь.

Я сползаю в кресле пониже и продолжаю давить на педаль газа. Слышу, как новые пули ударяют в металл, разбивают остатки стекла.

– Живой? – кричу я, не оборачиваясь.

– Так точно, – откликается Майк сквозь рев ветра, врывающегося в разбитое окно. Кусочки стекла отрываются и бьют меня в лицо. Я не могу притормозить. Этот мерзавец – отличный стрелок. Мне бы только успеть добраться до следующего поворота…

Я не успеваю.

Шина лопается – то ли от удара пули, то ли просто от напряжения. Не знаю, но машину резко ведет в сторону, когда безжалостная физика рвет резину в клочья.

Я не могу тормозить. Я должен гнать машину дальше. Но я не могу вести ее прямо.

– Держись! – кричу я и сам собираюсь перед ударом, потому что знаю: мы летим в кювет. Не успеваю затормозить. В рулевой колонке что-то лопается и раскалывается. Мы влипли.

А потом машина переворачивается.

17. Коннор

Когда мама уходит с миссис Полл, мистер Спаркс улыбается нам троим – мне, Ланни и Вере – и прикладывает палец к губам. Подходит к двери и тихонько прикрывает ее.

– Идем, – говорит он. – Немедленно. Нам нужно спрятать вас в безопасном месте, на тот случай, если полиция все же войдет сюда, несмотря на наш отказ.

Мистер Спаркс берет со стола пульт управления и нажимает кнопку. Книжные полки с одной стороны беззвучно поворачиваются, отходя от стены. Я могу лишь подумать: «Вот это круто!» – потому что раньше видел такое только в кино. Это как трюки в «Бэтмене».

Он говорит так, словно хочет нам добра, но я в этом не уверен. Почему он не сделал этого, когда мама была здесь? Я не хочу уходить куда-то без ее ведома. Поэтому смотрю на сестру.

– Ланни? – спрашиваю ее, потому что не знаю наверняка, а она должна знать.

Она смотрит на потайную дверь, потом на мистера Спаркса. Хмурится и говорит:

– Наверное, следует подождать маму.

– Некогда, – отвечает Спаркс. – Ты хочешь, чтобы Веру схватили? Или даже убили?

Ланни качает головой. Наконец она сдается и направляется к потайной двери. Мне это не нравится. Я совершенно не понимаю почему; просто не нравится. Поэтому иду к двери кабинета, чтобы позвать маму.

Но я еще не дохожу, когда в двери что-то щелкает. Когда я пытаюсь ее открыть, ручка не поворачивается.

– Мама! – Я стучу по двери. Сильно.

– Тихо! – рявкает мистер Спаркс. – Иди со своей сестрой, мальчик. Там вы будете в безопасности.

Я поворачиваюсь. Он все еще стоит за своим столом.

– Откройте дверь!

Ланни тоже повернулась; они с Верой просто стоят там и смотрят.

– Коннор, – говорит моя сестра. – Идем. Мы должны делать так, как он говорит.

– Пока мы не скажем маме – нет!

Мистер Спаркс вздыхает, открывает ящик стола и говорит:

– Я очень хотел бы, чтобы все прошло без осложнений. Но вы сами вынудили меня. – Он достает пистолет. Это старое оружие – револьвер, какие можно увидеть в старых черно-белых фильмах. Но это все равно оружие, и я замираю. И обе девушки – тоже. – Мне нужно, чтобы вы все немедленно спустились вниз.

– Она действительно у вас! – выпаливаю я. – Элли Уайт! Вы похитили ее.

Мистер Спаркс хмурится, глядя на меня, как будто я сказал большую глупость.

– Не оскорбляй меня. Я никогда не причиню вреда ребенку.

– Мой брат – ребенок, – говорит моя сестра. Голос ее звучит сердито и испуганно одновременно. – Оставьте его в покое.

– Ему больше двенадцати лет, – возражает Спаркс, как будто это имеет значение. – Я не похищал бедную девочку. Я не сделал бы этого. И если вы трое будете хорошими и послушными, обещаю: с вами всё будет в полном порядке. А сейчас идите в эту дверь, иначе, честное слово, я застрелю кого-нибудь из вас.

Он пугает меня.

Я хочу, чтобы мама выломала эту дверь, нашла нас, отобрала у него пистолет и как следует напинала ему, но мне кажется, она даже не знает, что мы в беде. Я бы закричал, но боюсь, что от этого наши дела станут еще хуже. Поэтому тихо говорю Ланни:

– Мама придет за нами. Всё в порядке. Делайте так, как он говорит.

Сестра не спорит со мной. Это происходит едва ли не в первый раз, но это меня совсем не радует. Она ведет Ви в проем за книжными полками.

– Мальчиков должно быть видно, но не слышно, – говорит мистер Спаркс. – Тебя следует научить правильному поведению. Но я верю, что ты очень перспективный юноша. Как только избавишься от влияния своей матери…

Теперь мне страшно, очень страшно. Я смотрю на него и не моргаю.

– Если вы причините вред моей маме или сестре, я вас убью. А я могу. Я знаю как. Отец научил меня.

Это звучит хорошо. Страшно. Я тренировался в этом с тех пор, как понял, что некоторых задир в школе это отпугивает.

Но на мистере Спарксе это не работает. Он качает головой, как будто я сказал что-то ужасно глупое, и нажимает кнопку на пульте. Слышу, как щелкает замок на двери кабинета, и на секунду мне кажется, что он отпустит меня поговорить с мамой… но потом он хватает меня за запястье и тащит в проем за книжными полками. Я кричу и вырываюсь, но мистер Спаркс больше и сильнее меня и вталкивает меня в отверстие, а потом берется за рукоять, которая закрывает полки за нами. Я слышу щелчок. Наверное, я не смогу понять, как снова открыть этот ход. Я думаю о том, что мама вообще ничего этого не знает, она просто нас не найдет. И не узнает никогда. А если у мистера Спаркса есть оружие, то у миссис Полл, наверное, тоже.

Ланни должна быть здесь – но ее нет. Это маленький промежуток за полками, а потом начинается лестница вниз. Я не вижу сестру, но внизу темно.

– Ланни! – зову я. Она не отвечает.

Я пытаюсь освободиться и не могу. Мистер Спаркс берет меня за горло и сдавливает, пока я не поднимаюсь на носочки, хватая ртом воздух, и это больно, это очень больно. Он толкает меня вперед, продолжая сжимать мое горло. Я спотыкаюсь, ковыляю по ступенькам вниз – две, потом еще несколько…

Мистер Спаркс продолжает толкать меня.

– Сейчас я отпущу тебя, – говорит он мне на середине лестницы. Я едва могу дышать и прекращаю сопротивляться ему. – Будь хорошим мальчиком, иначе твоей сестре придется плохо.

Он отпускает мое горло, зато хватает меня за плечи и продолжает толкать меня вниз, ступенька за ступенькой.

– Моя мама все равно придет за нами, – говорю я ему. – Она найдет нас! – Я едва могу произнести это. Горло ужасно болит, меня трясет.

– Нет, я не думаю, что миссис Полл позволит это, – возражает мистер Спаркс. – Смотри, куда идешь. В самом низу темно, надо бы заменить несколько ламп. Три, два, один… и мы на месте.

Вспыхивает свет, очень яркий и жесткий.

Мы в подвале. Едва я понимаю это, мне начинает казаться, будто я задыхаюсь, потому что мы с Ланни были в плену в другом подвале. Неожиданно у меня возникает чувство, словно стены наползают на меня, темнота слишком темная, и я хочу к маме, я хочу к ней так сильно, что едва не кричу. Я ненавижу это, я ненавижу, что мама там, наверху, без нас, и миссис Полл может убить ее, я ненавижу этого улыбающегося человека с уродливыми злыми глазами…

Ланни и Ви прижимаются к стене; едва я это вижу, как сразу же бегу к сестре. Она прячет меня к себе за спину, и я понимаю, что Ланни нашла оружие. Это кусок камня, не очень большой, но у него острый зазубренный край.

– Что это? – спрашивает Ланни и кивает в другой конец подвала. В той стене запертая стальная дверь с окошком наверху, а рядом с ней – большое темное окно, вроде тех, которые в доме. Только через него ничего не видно. Мистер Спаркс стоит на месте, и его улыбка становится шире.

– Это будет ваш новый дом, девушки. – Он держит в руке пульт дистанционного управления и нажимает кнопку.

Черное окно закрыто с другой стороны металлической заслонкой, но сейчас она поднимается, и я вижу в той комнате три кровати. Но там только две женщины. Как только заслонка на окне открывается, они встают, глядя прямо перед собой и сложив руки ладонь к ладони. На них белые платья, волосы у обеих длинные.

Я узнаю́ их, потому что видел в Сети их фотографии: это те самые молодые женщины, пропавшие в Вулфхантере. Болезненного вида блондинка – Тарла Дэйвс, она моложе. Вторая – Сандра Клегман, если я правильно помню; она старше.

Не хватает одной, Бетани Уордрип. Я вспоминаю то жуткое тело, которое мы нашли у реки, и меня едва не выворачивает наизнанку, когда я вспоминаю ее фотографии с сайта. Это была она. Наверняка она.

– Вы убили ее, – говорю я и смотрю на мистера Спаркса. – Бетани.

– Нет, конечно, я этого не делал, – отвечает он, и я почему-то верю ему. Тон у него оскорбленный. – Я очень хорошо забочусь о своих девушках. Она просто очень сильно заболела. Я ничем не смог ей помочь.

– Вы выбросили ее. Как мусор!

– Я оставил ее Богу и природе, чтобы они очистили ее, – говорит мистер Спаркс. – Когда станешь старше, ты поймешь, насколько женщины грязные. Я научу тебя.

– Как научили их? – Я сглатываю тошноту, когда вижу, что эти женщины по другую сторону стекла не шевелятся. Они словно боятся даже дышать. «Он собирается запереть там мою сестру. И Ви».

Но обо мне он ничего не сказал. И это пугает.

– Вы собираетесь убить меня? – прямо спрашиваю я его. Предпочитаю узнать это сразу.

– Конечно, нет! И не помещу тебя туда вместе с ними. Это было бы неприлично. Я буду учить тебя, как нести ответственность за них. Быть им отцом, – говорит мистер Спаркс. Его сотовый телефон жужжит, и он достает его, чтобы прочитать сообщение. Потом с мрачным видом убирает телефон обратно. – Останься пока здесь вместе с девушками. Я сейчас вернусь.

Он направляет пульт на окно, и заслонка опускается. Я представляю, как две женщины в комнате обмякают и садятся. Может быть, даже плачут. Они ужасно напуганы. Я видел это по их лицам – они все время боятся.

Мистер Спаркс – монстр, и я не видел этого, так же как никогда не видел этого в папе; и я ненавижу это, ненавижу, что я не могу разглядеть это. Монстры не должны выглядеть нормально.

Если он только тронет мою сестру… «Нет, нет, ты не позволишь ему. Мама ему не позволит».

Я все еще гляжу в это черное окно, когда слышу шаги. Поворачиваюсь и вижу, что мистер Спаркс уже поднялся на половину лестничного пролета и быстро идет дальше. «Мама!» Я разворачиваюсь и бегу к лестнице. Успеваю туда вперед Ланни, которая тоже мчится сюда, но мы только на половине пути вверх, когда я слышу, как полки снова закрываются и щелкает замок.

– Подожди, – говорит Ланни и берет меня за плечо, заставляя остановиться. – Тут мы не выйдем. Нам нужен план. Должен быть другой выход отсюда.

– Но мама…

– Помоги мне искать! – Я слышу дрожь в голосе сестры, и когда я смотрю на нее, она плачет, но под этими слезами скрывается твердость. Так выглядит мама, когда ей нужно сражаться против чего-то – и она сражается. – Идем.

Мы не успеваем спуститься до конца лестницы, когда слышим, как отпирается замок. Ланни замирает на месте, как и я. Мы оборачиваемся и смотрим.

Мистер Спаркс волочет вниз по лестнице нашу мать, ухватив ее за одно запястье и таща по ступенькам. Она лежит на спине, и за ней остается след свежей крови. Я никогда не видел свою маму раненой – по крайней мере так тяжело. Она не двигается. Она не шевелится!

Я кричу, вырываюсь из рук Ланни и бегу вверх по ступенькам прямо на него. Моя сестра бежит за мной. Спаркс выглядит так, словно не понимает, что ему делать. Сейчас он кажется просто недоумевающим стариком. Но это лишь маска. Как слова моего отца. Как его улыбка.

Он ударяет меня с такой силой, что я врезаюсь в стену и несколько мгновений не могу прийти в себя. Потом понимаю, что стою на лестнице, шатаясь, и в эту секунду вижу, что веки мамы дрожат. Ланни борется со Спарксом.

– Мама! – Я хриплю это едва слышно, потом пробую снова: – Мама, у нас беда!

Глаза ее распахиваются, но еще секунду остаются мутными и непонимающими. Потом они останавливаются на мне, и это выражение пропадает.

– Убери свои поганые руки от моих детей! – кричит она и разворачивается, всё так же лежа на спине, и пинает мистера Спаркса сзади. Не в зад, как сделал бы я, но прямо между его расставленных ног. Она пинает его с такой силой, будто собирается забить решающий гол.

Он кричит, отпускает Ланни и ковыляет вниз на две ступеньки. Потом оступается и падает до самого низа, ударяется о бетонный пол и обмякает, прокатившись по инерции еще два или три фута. И лежит неподвижно, лицом вниз.

Он даже не шевелится. Пистолет выскальзывает из его руки и валяется на полу. Вера подбегает и хватает оружие дрожащими руками, а потом наводит его на мистера Спаркса.

– Не надо! – Голос у Ланни хриплый, но громкий. – Вера, не делай этого.

– Не буду, – говорит Ви. – Хотя он это заслужил. – Голос у нее твердый, но вид такой, словно она вот-вот заплачет. – Он должен был помочь мне…

Я тянусь к сестре, и она берет меня за руку. Кашляет – потому что мистер Спаркс хватал ее за горло, как и меня, и я знаю, что у нее сейчас ужасно жжет в глотке.

– Мама?

Я протягиваю другую руку, и мама принимает ее и поднимается на ноги. Она слегка пошатывается, но я чувствую, что она сразу становится сильнее, когда обнимает нас. На какой-то миг все снова приходит в порядок, все делается правильно. Это длится всего секунду или две, потом мама отпускает нас и идет вниз по лестнице. Там она останавливается, прижимает пальцы к шее мистера Спаркса и говорит:

– Он жив. Помогите мне связать его. Снимите с него ремень.

Я останавливаю ее:

– Это даже не нужно.

Забираю у него телефон и ключи, а потом достаю у него из кармана пульт дистанционного управления. На пульте четыре кнопки. Нижняя левая открывает окно, я запомнил. Верхнюю левую Спаркс нажимал наверху, чтобы запереть дверь своего кабинета на замок, встроенный в ручку. Одна из оставшихся, должно быть, закрывает книжные полки – скорее всего, верхняя правая.

Так что остается правая нижняя. Я направляю пульт на дверь и нажимаю эту кнопку.

Слышится резкое жужжание, и стальная дверь приоткрывается на полдюйма. Ланни подбегает к ней и широко распахивает; яркий свет из комнаты падает на бетонный пол.

– Эй, выходите, – зовет она. – Теперь вы можете выйти. Вы спасены. – Она оглядывается на маму. – Мы можем запереть его здесь. Верно, Коннор?

– Верно, – подтверждаю. – И оставить. – «Умирать», – думаю я, но не говорю этого вслух. Однако на целую секунду мне представляется, как он умирает здесь от голода, как валяется на полу, превращаясь в прах и кости.

Ланни снова заглядывает в комнату. Я нажимаю кнопку и открываю заслонку на окне, чтобы тоже видеть, что там творится.

Две женщины стоят, сложив перед собой ладони. Тарла плачет, но не двигается.

Первой ломается Сандра. Она обмякает, ахает и идет к Тарле, чтобы взять ее за руку.

– Нет! – говорит Тарла. – Нет, мы не можем, не можем, он накажет нас! – Она выглядит испуганной до смерти и продолжает упираться, стоя в изножье своей кровати.

Мама смотрит на это всё, вбирая в свою память. Я вижу это по ее лицу, по ее глазам, по тому, как она выпрямляется. По тому, как смотрит на человека, которому мы доверили свою безопасность. Она хватает его за запястье и тащит безвольное тело по бетонному полу, словно дохлую рыбу. Втаскивает его в комнату, где находятся женщины. Его пленницы. Едва они видят его, низвергнутого и беспомощного, всё меняется. Тарла кричит, и это невероятно больно слышать, как будто из нее рвутся наружу все эти месяцы неволи и страха, превращаясь в ярость. Срывается с места. Мне кажется, что она бежит к двери, но Тарла останавливается и начинает пинать мистера Спаркса – сильно, снова и снова, пока Сандра не хватает ее и не тащит дальше.

Они ступают за порог комнаты, и Тарла шатается, словно от удара. Прислоняется к шершавой стене и сползает по ней вниз. Я слышу, как ее белое платье цепляется за растрескавшийся камень и рвется.

Мама поворачивается и выходит из комнаты. Мистер Спаркс начинает приходить в себя, но делает это не так быстро, как она. Может быть, у него просто нет такого опыта.

Как только она переступает порог, я нажимаю кнопку на пульте, и дверь захлопывается с тяжелым, неотвратимым лязгом.

Мама забирает пистолет у Веры, которая, похоже, рада избавиться от него. Потом подходит ко мне и обнимает свободной рукой за плечи.

Мистер Спаркс встает и кидается к двери. Мы слышим, как он стучит в нее. Потом отбегает к окну и снова и снова бьет по нему кулаками. Бух, бух, бух.

– Это тот звук, который мы слышали, – говорит мама. – Это не была несбалансированная стиральная машинка. Это девушки пытались дать нам понять, что они здесь. Надеялись на спасение.

Я киваю и нажимаю левую нижнюю кнопку.

Оконная заслонка опускается, и мы больше не видим мистера Спаркса. Его как будто даже не существует, если не считать стука. Если он и кричит, мы его не слышим.

Вера Крокетт хочет помочь Тарле подняться по ступенькам, но моя мама останавливает ее.

– Пока не надо, – говорит она. – Оставайтесь здесь, внизу, пока я не вернусь обратно и не скажу, что там безопасно. – Она поворачивается ко мне и протягивает руку за пультом: – Какая из них для чего?

– Верхняя правая – для полок, – отвечаю я ей. – Верхняя левая – для двери кабинета. Ты идешь против нее?

– Да, – говорит она и обнимает меня так яростно, что мне кажется, будто мои ребра сейчас треснут, но это хорошая боль, и я люблю маму так сильно, что от этого тоже больно. Потом обнимает мою сестру. – Я люблю вас обоих. И ужасно горжусь вами. Оставайтесь здесь. – Колеблется, потом протягивает пистолет Ланни. – Ты знаешь, как им пользоваться. Если понадобится, защищай их, солнышко.

– А что, если ты не вернешься? – спрашивает ее Ви. – Что, если придет она?

– Это моя мама, – говорит Ланни. – А моя мама всегда возвращается. – В ее голосе нет ни капли сомнения.

Когда мама уходит вверх по лестнице, к нам подходит Сандра Клегман. Она выглядит все еще испуганной, но собранной.

– Дай мне его телефон. – Я протягиваю его ей. – Я могу помочь.

Телефон заблокирован паролем, но Сандра просто внимательно смотрит на него пару секунд, а потом набирает число. Должно быть, она сто раз смотрела, как мистер Спаркс делает это, – и у нее получается. Экран разблокируется.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я ее.

– Пишу сообщение его сестре, – отвечает она и судорожно смеется. – Я любила писать эсэмэски. Любила вставлять смайлики. Люди еще пользуются ими?

– Да. Теперь их стало еще больше. Но я не знаю, стал бы он вставлять смайлики.

– Нет, не стал бы. – Сандра выглядит более худой, чем на фотографии, как будто ее почти не кормили. Я вижу все косточки в ее запястьях. Она набирает какой-то текст, а потом протягивает телефон обратно мне.

Сообщение гласит: ПОРА УЖИНАТЬ.

Я смотрю на нее. Она пожимает плечами и поясняет:

– Если у нее в руках будет поднос с ужином, значит, она не сможет прихватить дробовик. Он писал это каждый вечер, если мы делали так, как он говорил. Нам давали еду.

Я смотрю на Ланни и Ви. Они слушают.

– А если… вы не делали так, как он говорил?

– Тогда мы не ели, – отвечает Тарла. – Я едва не умерла, пока научилась. Теперь я ем регулярно. – Голос у нее усталый. И почти пьяный. – Там, наверху, еще продают мороженое?

– Да, – говорит Ви и садится рядом с Тарлой. – Мы потом купим.

Я нажимаю кнопку «Отправить». Тарла кладет голову на плечо Ви. Надеюсь, Сандра права. Потому что, если она ошиблась, если я ошибся, отправив это сообщение…

То мама может столкнуться с чем-нибудь очень плохим.