Труд ничей. Труд не является собственностью или выгодой. Труд выходит за пределы физической идентичности индивида или коллектива, что выясняется в эссе.

Природа конфликта, выраженная разделением дающего работу и получающего, формальна, и является следствием предыдущих общественных соглашений. Мы соглашаемся «давать» работу другим; мы соглашаемся «брать» работу от других. В основе этих соглашений лежит положение разделения труда, которое в прошлых эпохах являлось инструментами масштабного увеличения количества и качества физических благ. Настоящее предназначение работы уточняется и утончается: само сотрудничество — благо, психологическая ценность. Сотрудничество предназначено быть актами близости, либо изолированности отношений как к услугам и объектам труда, так и к коллегам, так и к обществу в целом. Для изолированности отношений достаточно невнимательности, тогда как близость основана на внимательности. Разделение дающего и получающего должно пройти психологическую революцию, чтобы наши соглашения и услуги способствовали внимательности. Если мы пристально посмотрим на природу любого конфликта, то заметим их общую черту: в их основе недостаток внимания. Недостаток внимания блокирует психологическую связь с трудом и творчеством, поэтому со временем в таком положении человек теряет чувства новизны, а его рутина становится подавляюще рабочей. Нам необходима психологическая революция разделения дающего и получающего не чтобы избежать этой участи, но чтобы понять природу разделения и объединения, ведь понимание — это творческий акт труда.

21 апреля 2026 года

Введение

Представьте себя спящего. Вам снится всё самое желанное; вы находитесь там, где хотите; делаете то, что заблагорассудится... И тут вы просыпаетесь. Возможно, вы помните, что произошло, но те вещи и события остались там; вы были там, но то не ваша реальность. Какова реальность восприятия сна, такова действительность найма труда.

Страшно не жить во сне, страшно проснуться в чужом сне.
— Мераб Мамардашвили

Введение

Приведу известную притчу.

В притче три человека занимаются одним делом, но первый работает, второй зарабатывает, третий трудится. Каждый из них возит камни, но «по-своему». Следовательно, их различие не в том, чем они занимаются, а в том, как они к этому относятся.

Несчастными нас делают не проблемы, а наше к ним отношение.
— Марк Аврелий, «Наедине с собой»

Содержание

• Предисловие
• Различия труда и работы
• Метафизика труда. Для кого я человек?
• Ценности порождают потребности
• Своё дело всегда совместное
• Любить, чтобы творить
• Послесловие

Предисловие

Эта статья — философский трактат о понятиях труда и работы.

По своему содержанию статья состоит из двух частей: возведение инструментов восприятия и применение этих инструментов на действительной критике.

Я не придумываю ничего нового. Это моя точка зрения с применением диалектики. Точки координат — существующие наблюдения, размышления и аргументы. Статья проводит читателя по последовательному курсу, чтобы добиться от неё наилучшего эффекта восприятия.

У меня нет задачи написать нечто оригинальное. Наоборот, я использую идеи, известные большинству интересующихся философией и естествознанием. Однако я нахожу этот трактат достойным чести считаться вами примеченным. Многие человеческие открытия основаны на простых (неочевидных) истинах, которые до известных пор оказывались не восприняты. Поэтому я предлагаю вам эту статью как такой «объектив».

Рекомендую пользоваться «языковой игрой» и воздержаться от получения быстрых ответов; рекомендую смотреть на материал в целом, различая так каждую его часть. Вводимые суждения являются неотъемлемой частью гармонии смыслов, поэтому социальная поляризация в тексте — необходимость для развития мысли.

Ключевые слова:

Различия труда и работы

Любая трудность дарит мудрость.
— Омар Хайям

Разница в мотивах. Дело одно, но деятели не единомышленники. У последнего вложен созвучный цели смысл — построить храм. У первых другие побуждения.

У дела общая форма — «что делать?»: — Возить камни; а содержание разное — «зачем делать?»: — Работать, — Прокормить семью, — Построить храм.

Смысл работы замкнут сам в себя, а труд всегда стремится к замыслу. Замысел наделяет дело смыслом более значимым, чем есть сам делец. Делец становится частью дела, а не дело становится частью дельца. То есть, труд — это вложение внимания человека в идею (то есть содержание), а работа, — в условности (то есть форму).

Так я заявляю, что строящий храм трудится, а другие работают.

Философия славна тем, что её результат не заключаются концом рассуждений, а результат — это процесс мышления. Философия и труд похожи: оба занятия учат человека мыслить за пределами своих представлений, но первое — это любовь к мудрости, второе — любовь к делу. Мышление является причиной их результатов. Так в притче третий участник возит камни, но вместе с тем он строит храм.
Храм — плод его визуализации, но также объект любви.

Мышление само по себе не так однозначно: это соединение мыслей и идей, но каковы эти мысли и идеи зависит от ума. Думание и мышление похожи: и то, и другое есть выведение одних умозаключений из других, но первое — это рекомбинация в сознании уже известного, второе — личного иного. Если труд есть выход за рамки собственных представлений, то работа есть ни что иное как оставаться в известном. Так в притче первые участники возят камни, чтобы «возить камни» и обеспечивать семью. В строительстве они занимаются известным, и храм для них — не обязательно объект любви, поэтому не соотносится с их мотивами.

Привычка — это переход от труда к работе, от мышления к думанию, от открытия к уже известному. Это то необходимое, что создаёт форму содержанию.

Привычки формируют поведение. Мышление формирует ум. Благодаря именно мышлению каталоги думания пополняются новыми записями. И, созвучно мифу о Вавилонской башне, именно работа позволяет обрести общий язык для труда.

С другой стороны, если надолго задержаться на работе, то форма начнёт описывать содержание, думание начнёт описывать мышление. То есть, хлеб начнёт создавать муку с водой, а не мука с водой — хлеб.

Скажете, такое невозможно! Как бы не так.

• Что, на ваш взгляд, представляют собой теории и концепции?
• Как, на ваш взгляд, работают залпы ментальных снарядов рекламы и пропаганды?
• Какова крайность бюрократии прописанных регламентов?

Иные так спешат в исследовании положений, что занимаются их разгадкой со спутанным умом, прежде чем узнают, по каким признакам они заметят искомую вещь, если она им случайно встретится.
— Рене Декарт

На определённой стадии рабочей стагнации, человеческий ум изобретает себе сложности, чтобы не заскучать. Отсюда стремление к познанию неизвестного замещается знанием известного. Так поведение формирует привычки, работа формирует труд, думание формирует мышление. Обратная сторона освоения рабочих идей — это изоляция мышления сложившимися мнениями о среде.

Полагаю, чтобы избавить мышление от изоляции дум, сначала следует:

• подготовить муку с водой,
• смешать их,
• а затем испечь хлеб.

Так на примере притчи, каменщикам сначала следует позаботиться об общем деле, — о храме, «почему?» и «для кого?», — затем о работе и средствах. То есть, сначала позаботиться о содержании, затем о форме.

Отсюда можно заметить разницу подходов дельцов: действия одни и те же, а мотивы разные. Как думание раскрывается в мышлении, философия раскрывается в сознании, работа раскрывается в труде, так и мышление раскрывается в делах.

Метафизика труда. Для кого я человек?

Целое больше суммы отдельных частей.
— Аристотель

Первоисточник — это первопричина последствий. Отсюда, человек является причиной человечества. Великое допущение следствий — обобщение восприятия человека до уровня им принятого: мнений и фактов, систем и этики, культуры и обществ. Это допущение возвышает последствия пуще причины:

• цивилизация (стадия развития общества) принимается важнее бытия (совокупности всех стадий развития Единого Бесконечного); работа принимается важнее труда;
• капитал (накопление средств производства) принимается важнее смысла производства (обеспечения и обучения людей); эрудиция принимается важнее мышления;
• образование (коллективное обучение) принимается важнее воспитания (индивидуального обучения); человечество принимается важнее человека.

Брехня получается, когда автор не владеет фактами, но очень хочет доказать мысль. Тогда в ход идут безопасные обобщения, которые неподготовленный читатель должен принять за факты.
— Максим Ильяхов, «Брехня»

Одно из допущений следствий — обобщение значения работы со значением труда.

Если обобщение продолжать на словах, То Бог сотворил Землю, находясь в кандалах.

Вынужденность любого характера есть веское отличие одного от второго. Похожее у «хотеть» и «нужно».

Природная разница между заинтересованностью и вынужденностью выражается на примере стрессовой активности хищников и их жертв.
[место для раскрытия мысли - стресс вызывает или адреналин, или кортизол] + круто сделать связку с тропой (пред. блок) и настоящим примером.

Проявление воли (хотеть) награждено событиями по факту своих намерений. Такие события, — прогулка по тропе, мифы и легенды, рассказы и истории, теории и концепции, победы и поражения, — закладывают культуру представлений человека о мироустройстве. Восприятие тогдаможно назвать памятью проявления воли.

Гений придумал молоток, нож, пилу, ворот, блок, насос, лодку, мельницу, лук со стрелами, удочку, сети, одежду, обувь, дом. Он придумал животных, научил людей земледелию. Гений изобрел машины, которые облегчили труд человека в десятки, тысячи и миллионы раз и делают продукты совершеннее.
...
Гений открыл железо, сталь и разные металлы. Он показал возможность того, что прежде казалось совсем невозможным.
— Константин Циолковский, «Философия космической эпохи»

Известное памяти обретает инструментальные черты, — того, что воздействует на проявление воли. Как знание и опыт обретают в руке мастера содержание и форму, как следствие идёт после причины, так и работа — функция труда.

Если рассматривать восприятие как инструмент, что позволяет воспринимать, тогда функция восприятия — это проявление воли. Глаза способны видеть, поэтому смотреть на небо есть волевой шаг; уши способны слышать, поэтому вслушиваться в пение птиц — приятная склонность наслаждаться жизнью.

Ценности порождают потребности

И это говоримое мною выражение трактуется другими людьми многолико. Всегда же я использую его в смыслах, которые можно выразить как «свобода порождает ограничения». Любой вегетарианец таковой, когда воздерживается в пище от мяса. Любой человек наёмный, когда устанавливает условия вознаграждения другим людям за свой труд. Ценности соотносятся со значением свободы (то есть в значении способности воли к принятию решения и совершению выбора содержания и восприятия — «свобода воли»), а потребности — с ограничениями.

[Ценность — как характеристика предмета или явления, обозначающая признание его значимости. Важность, значимость, польза, полезность чего-либо. Внешне ценность выступает как свойство предмета или явления. Однако значимость и полезность присущи им не от природы, не просто в силу внутренней структуры объекта самого по себе, а являются субъективными оценками конкретных свойств, которые вовлечены в сферу общественного бытия человека, человек в них заинтересован или испытывает потребность.]

[Потребность (нужда) — состояние, присущее живым организмам, выражающее их зависимость от объективных условий существования и развития, которое выступает источником различных форм их активности.]

Ни один человек не должен служить средством достижения цели другого человека; все люди равны в том, что они — цель, и никакие средства друг для друга.
— Иммануил Кант -> цитата из книги Эриха Фромма «Искусство любить»

Допустим, труд является целью, — процессом реализации желаемого до её достижения; работа является средством. Так из первого выходит второе: когда нет цели, нечего и рассуждать; средства не диктуют условия, а их предоставляют. Работа предоставляет условия для труда.

Если каждый человек — цель, то он и объект, и субъект восприятия — то неизвестное бесконечное, которое познаётся как самим собой, так и другими. В притче первый каменщик работает; возможно, одна из его целей — он сам. У второго каменщика большая семья; она его цели. Третий каменщик строит храм; возможно, его цели — горожане.

Тогда происходит вариация форм и содержания, ведь цель как храм становится средством для горожан; цель как заработок становится средством для большой семьи. Значение вещей сменяется с ценностей на потребности в зависимости от точек зрения. Труд и работа относительны, когда цели — люди.

Каждая вещь стремится к тому, ради чего она была создана, а в том, к чему она стремится, — ее цель; но где цель каждой вещи, там же ее польза и благо. Благо же разумного существа — общение.
— Марк Аврелий, «Наедине с собой»

Мы не можем видеть реальность напрямую. Наше видение — это постоянный диалог идей. Идеи «дружат» друг с другом, образуя истории, концепции, теории, гипотезы, — то есть часть некого повествования.

Мировоззрение словно лента Мёбиуса — это система взглядов, связывающая «внешнее» и «внутреннее», общее понимание и личные интерпретации, ценности и потребности, внимание и восприятие, причины и следствия, мышление и думание. Мировоззрение не может быть статичным; это нечто, постоянно создающееся.

Формула мировоззрения:картина мира * источники её питания.

В политике, мой милый, — вам это известно, как и мне, — нет людей, а есть идеи; нет чувств, а есть интересы.
— Александр Дюма, «Граф Монте-Кристо»

Идеи — это главные инструменты, которые позволяют нам мыслить. Мысли — это фундаментальные инструменты труда и работы.

Мысли (идеи) формируют концепции (или же порождения). Порождения создают картины мира, а интересы к ним их питают. Так в притче порождением служит построение храма, а заработок и работа предлагают для каменщиков интерес.

Своё дело всегда совместное

Экхарт Толле, духовный искатель и учитель, в книге «Power of Now» пишет:

Когда философ Декарт произнес свою знаменитую фразу «Я мыслю. следовательно, существую», он полагал, что открыл фундаментальную истину. В действительности же он выразил главное человеческое заблуждение, которое заключается в отождествлении мышления с Бытием, а своей идентичности — с мышлением.

Человек погружён в символическое пространство. Символы и знаки окружают нас повсюду: мы пользуемся символическими системами (например: алфавиты и иероглифы, слова и языки, имена и картины) для общения, считаем с помощью арифметики и математики, изучаем мир с помощью физики, биологии, химии, астрономии и других дисциплин. Знаки и символы похожи: оба образования несут в себе условность восприятия, но знаки изображают рациональную природу вещей, а символы — эмпирическую. Например, знак «перейти дорогу» говорит о правиле движения, а символ алой розы, — о любви.

[изображение знака и символа]

Символы и труд — нечто, выходящие за рамки собственного значения.

Символ — феномен воспринимаемый, но смысл его значения не воспроизводим (в такой краткой форме с наименьшими искажениями его восприятия). В притче третий делец мыслит о храме, которого ещё нет, но который представляем.

[на этом моменте драфт заканчивается]

Референсы

Андрей Баумейстер — Как идеи создают реальность, курс «ценности и решения» и некоторые другие лекции;
Александр Филоненко — Внешнее и внутреннее. Лента Мёбиуса;Антон Лужковский — благодарность за рекомендацию лекций Алексея Леонтьева о восприятии и теории деятельности;
Светлана Стоян — Символические коды культуры

Литература

• Платон — Государство
• Эрих Фромм — Искусство любить
• Марк Туллий Цицерон — Об обязанностях
• Марк Аврелий — Наедине с собой
• Рене Декарт — Рассуждение о методе
• Фредерик Лалу — Открывая организации будущего
• Эрнст Фридрих Шумахер — Малое прекрасно
• Экхарт Толле - Сила настоящего

— Я в настоящем?
— Это точно самый экзистенциальный вопрос из всех, что я слышала.
Сериал «Мир Дикого Запада», S4 S6

Определённо, 4 сезон возвращает сериалу Westworld крепкую связь с извечными вопросами: самоидентификация, поиск причинности и смыслов. Что такое реальность? Существует ли свобода воли?

Сериал поддерживает со зрителем философский диалог, наполняя сюжет драмой и активными действиями.

Дикий Запад — это искусственный мир, состоящий из возведенного городка в стиле времён ковбоев, наполненный человекоподобными андроидами. Этот мир вестерна создан для развлечения людей. Они приезжают туда и погружаются в чары многотысячных сюжетов. Для них сняты все моральные и законные ограничения: люди могут делать всё что угодно. А для того, чтобы мир выглядел более реалистичным, машины наделены чувствами и реакциями, эмоциями и... адаптивностью.

Машины и люди. В чем их сходства и различия?

Кажется, это очевидно. Машины следуют сценариям, люди — побуждениям. Люди смертны, машины бессмертны. Однако, люди могут быть хладнокровны и безжалостны, а машины способны проявлять сострадание и привязанность, хоть и по заданной человеком программе. И наоборот...

В обычной жизни те и другие живут по сценариям, следуют определённым правилам и порядкам. Отсюда риторический вопрос: машина — подобие человека или человек существует как машина? Если смотреть в целом, это не важно. Словно две полярности: белое и черное, левое и правое, — один служит другому в том, чтобы понять кто они есть.

Я вижу, что четвёртый сезон, унаследовав вопросы идентичности и свободы воли из предыдущих, развивает линию реальности и её смыслов. Реальность пластична, а смыслы можно переписать и переписывать. Мне нравится, как сериал иллюстрирует проблему бытия: нельзя себя идентифицировать без связи с реальностью.Или по-другому: поиск настоящей реальности есть поиск самого себя.

Страдания как путь к пробуждению.

За многочисленными отсылками к истории и культуре раскрывается и фантастическая линия сериала.

Имя главной героини Dolores происходит от испанского dolor — боль, скорбь. И Долорес Абернати, первая из функционирующих машин в парке Westworld, кладезь широчайшего спектра переживаний.

Одна из отсылок авторов сериала в ней, что можно узнать по платью — «приключения Алисы в стране чудес». Эту сказку она читает вместе со своим создателем Арнольдом, одного из партнеров Дикого Запада. Девочка, которая нырнула в кроличью нору, и ищет выход из лабиринта...

— Скажи, что ты думаешь о своем мире?
— Некоторые предпочитают видеть уродство этого мира, я предпочитаю видеть его красоту, — говорит Долорес.

Любопытно, если посмотреть на имя Долорес через вопрос «где это?», а не «кто это?», то четвертый сезон смотрится несколько иначе.

Westworld перенял уровень флэшбеков у Lost'а. Переклички во времени и событиях здесь тоже нормальное дело, и необходимое. Реальности персонажей разрознены словно фрагменты, которые связываются экзистенциальным вопрошанием безупречной (или нет?) памяти андроидов и воспоминаниями людей. Не удивительно, что вопрос «я в настоящем?» встречается в сериале довольно часто, и не только у машин.

Тот, кто не помнит своего прошлого, обречен на то, чтобы пережить его вновь.
— Джордж Сантаяна

Проверка. Какая? Достоверности.

У каждой машины есть свой нарратив — личное повествование о прошлом. Их заботливо называют «основой», основой личности. Отсюда реальность складывается не из того, что представляет действительный мир, а из того, что заложено в памяти. В мире машин и людей тот, кто владеет данными, управляет реальностями.

Микеланджело и правда соврал. Потребовалось пятьсот лет, чтобы кто-то заметил... нечто, скрытое на самом виду. Один врач заметил форму человеческого мозга. Послание в том, что Божий дар исходит не от высшей силы, а из нашего разума.
— Роберт Форд (персонаж, которого играет Энтони Хопкинс)

Долорес — исключительный пример той машины, что обрела нечто невиданное для своего вида.. самоосознание. Самоосознание означает, что, в конце концов, среди прописанных сценариев и программ эта сущность способна услышать свой голос, голос разума. Только сущность, наделенная самоосознанием, может делать осмысленный выбор.

Мне нравится 3 сезон тем, что за рациональными, безупречными решениями стоят сочувствие, сострадание и следование своему слову.

Некоторые предпочитают видеть уродство этого мира, я предпочитаю видеть его красоту.

Вторая линия — линия людей.

И её я предлагаю вам самостоятельно исследовать, если вдруг соберетесь или уже смотрите Westworld. :-)

У бурных чувств неистовый конец,
Он совпадает с мнимой их победой.
Разрывом слиты, порох и огонь,
Так сладок мёд, что наконец и гадок.
Избыток вкуса отбивает вкус.
Не будь ни расточителем, ни скрягой:
Лишь в чувстве меры истинное благо.
— Уильям Шекспир, «Ромео и Джульетта» в переводе Бориса Пастернака

Один блогер цитирует Сенеку:

(35) … Слушать и читать философов нужно ради достижения блаженной жизни, и ловить следует не старинные или придуманные ими слова либо неудачные метафоры и фигуры речи, а полезные наставленья и благородные, мужественные высказыванья, которые немедля можно претворить в действительность. Будем выучивать их так, чтобы недавно бывшее словом стало делом. (36) Никто, я думаю, не оказал всем смертным столь дурной услуги, как те, кто научился философии словно некому продажному ремеслу и живут иначе, чем учат жить. Они-то, подверженные всем обличаемым ими порокам, и являют собой наилучший пример бесполезной учености. (37) От такого наставника мне столько же пользы, сколько от кормчего, которого в бурю валит морская болезнь. Когда несет волна, нужно держать руль, бороться с самим морем, вырывать у ветра паруса: а чем мне поможет правитель корабля, одуревший и блюющий? Разве нашу жизнь, по-твоему, буря не треплет сильнее, чем любую лодку? Нужно не разговаривать, а править. (38) Все, что говорится, чем хвалятся перед заслушавшейся толпой, – чужое, все это сказано Платоном, сказано Зеноном, сказано Хрисиппом, Посидонием и огромным отрядом им подобных. А как нынешним доказать, что сказанное подлинно им принадлежит, я тебе открою: пусть поступают, как говорят.
— Луций Анней Сенека, Письма Луцилию, CVIII 35-38

Отсюда, мы по справедливости мудры только тогда, когда делаем то, что говорим. И тот, кто говорит содержательно и к месту, вознаграждает дело всем соком своих достоинств, ибо не растачивает одаренные замыслом силы на словесном ветру. Вкусна клубника не та, что выращена в теплице, но та, что в дикой природе боролась за существование с крыжовником.

«...часто творение, составленное из многих частей и сделанное руками многих мастеров, не столь совершенно, как творение, над которым трудился один человек. Так, мы видим, что здания, задуманные и исполненные одним архитектором, обыкновенно красивее и лучше устроены, чем те, в переделке которых принимали участие многие, пользуясь старыми стенами, построенными для других целей».

И дальнейшие рассуждения и примеры всё яснее и шире описывают картину. Выводя суждения к заключению, Декарт замечает:
«...как нелегко создать что-либо совершенное, имея дело только с чужим творением»

Действительно, когда мы прибегаем к нечто заготовленному другими людьми, то следует различить: являются ли заготовки средством или незаконченным творением? Так выходит, что открытый программный код, или музыкальный сэмпл, или кирпич — это средства. А залитый фундамент под дом — незаконченное творение.

Я различаю по подобным категориям и отношения в команде. Не может быть ответственности без свободы. Не может быть свободы без ответственности.

Не существует коллективного развития. Не существует коллективного труда. Возможно лишь сообща трудиться.

Каждый участник команды, если он благороден и солидарен к остальным, должен предоставлять другу готовые средства, но ни в коем случае свои черновики или же незаконченные творения для совместной работы. Мы должны чётко понимать наши возможности и ощущать ёмкость имеющихся личных сил, чтобы по достоинству вознаградить себя и других совершенным подходом к творению.

Дисклеймер

Это не ревью книги. Контекст объединен с другим, художественным произведением. Если вы в теме «бирюзовых» организаций, то вы получите порцию наслаждения свежими ассоциациями. Если вы далеки от корпоративного управления и культуры, то художественный формат статьи украсит это чтиво.

Книга (её 2 варианта издания) приобрела множество положительных и «сомнительных» отзывов, активно обсуждается с момента её выхода в 2014-2015 годах на английском и русском языках.

Например, на Хабре здесь и здесь.

Я занимаюсь философией труда, и мне интересны ассоциативные связи человеческого устройства общества с другими, скажем так, устройствами. Об этом здесь речь.

Северная глушь не щадит ни стаи волков, ни людей. Именно в такой среде родился серый волчонок; если быть чуточку точнее, — на три четверти волк, на четверть — собака. Первый месяц его жизни прошел весь во сне; открыв глазки, он уже хорошо видел, спал меньше и мало-помалу начинал знакомиться с миром. Мир его был тёмен, хотя он не подозревал этого, так как не знал никакого другого мира. Родившись в пещере, однажды он отправляется на неизвестный свет; проход через «стену мира», — пересечения известного пещерного «до» и неизвестного «после», — с его красотами, вкусными соблазнами и опасностью, что таят обитатели еловых лесов.

Закон добычи — один из первых законов, что усвоил юный натуралист. Он гласит: ешь, или съедят тебя самого. Жизнь — это неутомимая жажда насыщения, а мир — арена, где сталкиваются все те, кто, стремясь к насыщению, преследуют друг друга, охотятся друг за другом, поедают друг друга.

Импульсивное мировоззрение — свойство организаций типа «волчьей стаи». Благодаря закону добычи предки волчонка выживали в Северной глуши; благодаря мировоззрению импульсивности вожаком стаи всегда был сильнейший, а лояльность к нему и страх удерживали рядовых в строю. Недаром это мировоззрение называется Красным, как символ крови.

На творцов огня волчонок наткнулся совершенно неожиданно. Это была первая встреча волчонка с людьми. Те не вскочили, не оскалили зубов и не зарычали на него. Они не двигались и продолжали сидеть на корточках, храня зловещее молчание. Не двигался и он. Впервые у волчонка возникли противоположные чувства: его объял трепет. Сознание и собственной слабости и ничтожества лишило его способности двигаться. Перед ним были власть и сила, неведомые ему до сих пор.

В обществе людей Белый Клык, — так прозвали волчонка индейцы, — был поражён многим происходящим, но больше всего его впечатляло то, как они подчиняют своей воле неживые предметы. Это было самое поразительное. Вот люди установили шесты для вигвамов; тут, собственно, не было ничего примечательного, — это делали те же самые люди, которые умели бросать камни и палки. Однако, когда шесты обтянули кожей и парусиной и они стали вигвамами, Белый Клык окончательно растерялся.

Традиционное мировоззрение особенно тем, что, научившись управлять импульсивностью Красного, общество полагается на стабильные и воспроизводимые процессы, на размеренный порядок жизни и примеры других существ. Цвет традиционного мировоззрения — янтарный. Когда в племени индейцев волчонок познакомился с собаками, те сразу признали его волчью природу: его первая драка с ними, и далеко не последняя. Люди утвердили собственное господство, но и своего рода благоразумие, когда поколотили и разогнали собак от нового обитателя племени. Хотя волчонок не мог ясно представлять себе такого отвлеченного понятия, как справедливое возмездие, тем не менее он по-своему почувствовал справедливость человека и признал в нем существо, которое устанавливает закон и следит за его выполнением. Оценил он также способ, которым люди заставляют подчиняться своим законам. Они не кусались и не пускали в ход когтей, как все прочие звери, а использовали силы неживых предметов. Неживые предметы подчинялись их воле: камни и палки, брошенные этими странными существами, летали по воздуху, как живые, и наносили собакам чувствительные удары.

Волчонок быстро изучил жизнь индейского поселка. Он узнал, как несправедливы и жадны взрослые собаки при раздаче мяса и рыбы. Но больше всех ему отравлял жизнь щенок Лип-Лип. Он был старше и сильнее его. Белый Клык не избегал драк с ним, но всегда терпел поражение. такой противник был ему не по силам. Лип-Лип преследовал свою жертву всюду. Однако запугать Белого Клыка было не так легко. Он терпел поражение за поражением, но не смирялся. Лишенный возможности давать выход своей энергии в щенячьей игре, он ушел в себя и стал развиваться умственно. В нем появилась хитрость, а времени, чтобы обдумать свои проделки, у него было достаточно. Так как ему мешали получать свою долю мяса и рыбы во время общей кормежки собак, он сделался ловким вором. Приходилось самому заботиться о себе, и Белый Клык ухитрялся промышлять еду так искусно, что стал настоящим бичом для индианок. Он шнырял по всему поселку, знал, где что происходит, все видел и слышал, применялся к обстоятельствам и всячески избегал встреч со своим заклятым врагом.

Повинуйся сильному, угнетай слабого — вот закон, который руководил им.

В конкурентном мировоззрении мир больше не рассматривается как незыблемый, управляемый нерушимыми правилами. Он видится как сложный часовой механизм, его внутреннюю работу и естественные законы можно использовать и понять.

В середине декабря Серый Бобр, индеец-хозяин Белого Клыка, отправился со семьёй в зимнее путешествие. Сани Серого Бобра везли собаки, которых он выменял или взял взаймы у соседей. Во вторые сани, поменьше, были впряжены молодые собаки. Ими управлял его сын Мит-Са.

Упряжка состояла из семи собак. Всем им исполнилось по девять-десять месяцев, и только одному Белому Клыку было восемь. Каждая собака шла на отдельной веревке. Все веревки были разной длины, и разница между ними измерялась длиной корпуса собаки. Соединялись они в кольце на передке саней. Собак привязывали к передку саней веером, и ни одна из них не шла по следу другой.

У веерообразной упряжки было еще одно преимущество: разная длина веревок мешала собакам, бегущим сзади, кидаться на передних, а затевать драку можно было только с той соседкой, которая шла на более короткой веревке. Однако тогда нападающий оказывался нос к носу со своим врагом и, кроме того, подставлял себя под удары бича погонщика. Но самое большое преимущество этой упряжки заключалось в том, что, стараясь напасть на передних собак, задние налегали на постромки, а чем быстрее катились сани, тем быстрее бежала и преследуемая собака. Таким образом, задняя никогда не могла догнать переднюю. Чем быстрее бежала одна, тем быстрее удирала от нее другая и тем быстрее бежали все остальные собаки. В результате всего этого быстрее катились и сани. Вот такими хитрыми уловками человек и укреплял свою власть над животными.

Мит-Са, очень похожий на отца, унаследовал от него и мудрость. Он давно заметил, что Лип-Лип не дает прохода Белому Клыку; но тогда у Лип-Липа были свои хозяева, и Мит-Са осмеливался только изподтишка бросать в него камнем. А теперь Лип-Лип принадлежал Мит-Са, и, решив отомстить ему за прошлое, Мит-Са привязал его на самую длинную веревку. Таким образом, Лип-Лип стал вожаком, ему как будто оказали большую честь, — но на самом деле чести в этом было мало, потому что забияку и главаря всей стаи Лип-Липа ненавидели и преследовали теперь все собаки.

Так как Лип-Лип был привязан на самую длинную веревку, собакам казалось, что он удирает от них. Им были видны только его задние ноги и пушистый хвост, а это далеко не так страшно, как вставшая дыбом шерсть и сверкающие клыки. Кроме того, зрелище бегущей собаки вызывает в других собаках уверенность, что она убегает именно от них и что ее надо во что бы то ни стало догнать.

Как только сани тронулись, вся упряжка погналась за Лип-Липом, и эта погоня продолжалась весь день. На первых порах оскорбленный Лип-Лип то и дело порывался кинуться на своих преследователей, но Мит-Са каждый раз хлестал его по голове тридцатифутовым бичом, свитым из вяленых оленьих кишок, и заставляя вернуться на место.

Ум индейца неистощим на хитрости. Чтобы усилить вражду всей упряжки к Лип-Липу, Мит-Са стал отличать его перед другими собаками, возбуждая в них ревность и ненависть к вожаку. Мит-Са кормил его мясом в присутствии всей своры и никому другому мяса не давал. Собаки приходили в ярость. Они метались вокруг Лип-Липа, пока он ел, но близко подходить не осмеливались, так как Мит-Са стоял возле него с бичом в руке. А когда мяса не было, Мит-Са отгонял упряжку подальше и делал вид, что кормит Лип-Липа.

Белый Клык принялся за работу охотно. Покорившись богам (а так воспринимал людей волчонок), он в свое время проделал гораздо более длинный путь, чем остальные собаки, и гораздо глубже, чем они, постиг всю тщетность сопротивления воле богов. И Белый Клык усердно работал, слушался приказаний и подчинялся дисциплине. Он трудился честно и охотно. Честность в труде присуща всем прирученным волкам и прирученным собакам, а Белый Клык был наделен этим качеством в полной мере.

Время от времени то одна, то другая собака поднимала бунт против Белого Клыка, но он быстро усмирял их. Волчонок так же, как и боги, поддерживал среди своих собратьев суровую дисциплину. Он ревниво оберегал свое положение в стае и нередко брал его с бою. Но такие схватки бывали непродолжительными. Собаки не могли тягаться с ним. Во время кормежки они старались как можно скорее проглотить свою долю, боясь, как бы он не отнял ее. Белый Клык торопливо съедал брошенный хозяином кусок, и тогда — горе той собаке, которая еще не кончила есть. Грозное рычание, оскаленные клыки — и ей оставалось только изливать свое негодование равнодушным звездам, пока Белый Клык доканчивал ее долю.

Повинуйся сильному, угнетай слабого — вот закон, который Белый Клык хорошо усвоил.

Продолжение следует...

Перфекционистам и всем творческим людям посвящается.

Предыстория

В процессе работы над «Властелином колец» Джон Р. Р. Толкин в какой-то момент почувствовал, что находится в тупике. Он замыслил рассказать сказку такого рода, каких в мире ещё не было. Глубокий знаток староанглийского и других древних языков Северной Европы, Толкин знал, что самые древние британские мифы о жителях сказочных стран — об эльфах, гномах, великанах и чародеях — были утрачены (в отличие от мифов греков, римлян или скандинавов). Он всегда мечтал восстановить или заново себе вообразить древнейшие мифы Англии. Этот утерянный мир был корнями «Властелин колец». Для осуществления этого замысла требовалось создать хотя бы рудименты нескольких воображаемых языков и культур, а также исторические события разных земель, длившиеся тысячелетиями, — всё это было нужно для того, чтобы его повествование обрело необходимую глубину и реализм, без чего, как думал Толкин, его сказка не стала бы убедительной.

В процессе работы у Толкина наметилось несколько сюжетных линий. Его главные герои путешествовали по разным частям его воображаемого мира, сталкиваясь с различными опасностями, они соприкасались с несколькими сложными цепями событий. Было невероятно трудно развернуть каждую такую побочную линию, придав ей четкость, чтобы затем все они нашли свое удовлетворительное разрешение. А кроме этого, началась Вторая мировая война, и хотя пятидесятилетнего Толкина не призвали на военную службу, тень войны заметно омрачала его жизнь. Он непосредственно столкнулся с ужасами Первой мировой войны и никогда не мог об этом забыть. Великобритания оказалась в ненадежном положении, и все ждали неизбежного вторжения противника. Кто знает, переживет ли он войну, даже если не будет сам лично воевать?

Толкин приходил в отчаяние, думая, что ему не удастся завершить труд своей жизни. И это уже нельзя было назвать просто трудом последних нескольких лет. Когда Толкин приступил к «Властелину колец», он уже несколько десятилетий занимался соответствующими языками, историями и повествованиями. Мысль о том, что он может это не закончить, «пугала и заставляла цепенеть» Толкина. На дороге, ведущей к дому писателя, в те дни стояло дерево, и вот однажды он увидел, что сосед подрубил его и изуродовал. Толкин начал думать о своей мифологии как о своем «внутреннем Дереве», с которым может случиться нечто подобное. У него закончилась «энергия ума и изобретательность». Однажды утром писатель проснулся с историей, которую сразу записал. Когда редакторы журнала The Dublin Review попросили его что-нибудь им дать, Толкин послал этот рассказ, дав ему название «Лист кисти Ниггля». В нем речь шла о художнике.

Рассказ

В первых же строках рассказа мы узнаем о художнике две вещи. Во-первых, он носил имя Ниггль. «Оксфордский английский словарь», который вместе с другими создавал и Толкин, дает следующее определение слову niggle: «работать... разбрасываясь или безуспешно... понапрасну тратиться время на пустяки». Ниггль — это, разумеется, сам Толкин, который прекрасно понимал, что страдает таким же недостатком. Он был перфекционистом, вечно недовольным тем, что делал, и часто вместо важных вещей занимался второстепенными деталями, он был склонен к беспокойству и часто откладывал исполнение задуманного труда. Ниггль был таким же.

Там также сказано: «[Нигглю] предстояло проделать длинное путешествие. Он не хотел идти, и даже сама мысль об этом вызывала у него отвращение, но он не мог от нее избавиться» (рассказ «Лист кисти Ниггля» цитируется в переводе М. Каменкович). Ниггль постоянно откладывает путешествие, но понимал, что оно неизбежно. Том Шиппи, который также преподавал старинную английскую литературу в Оксфорде, объяснял, что в англосаксонской литературе такое «неизбежное длительное путешествие» означало смерть.

Ниггль мучительно работает над одной картиной. В его голове возник зрительный образ листа, а затем и всего дерева. А затем в воображении художника за деревом появилась «некая страна... Обозначились леса, а на горизонте соткались и забелели вершины гор». Ниггль потерял интерес ко всем другим картинам и, чтобы изобразить свое видение, растянул такой огромный холст, что ему понадобилась лестница. Ниггль знал, что ему предстоит умереть, но говорил себе: «Что бы ни случилось, уж эту-то картину — главную, настоящую — я закончу до того, как уехать, разрази гром это проклятое Путешествие!»

Так что Ниггль работал над своим холстом: «где наложит новый мазок, где сотрет старый», но работа шла слишком медленно. Это объяснялось двумя причинами. Во-первых, «он был из тех, кому листья удаются лучше деревьев. Ему случалось целыми днями биться над каким-нибудь крошечным листиком...», пытаясь верно передать тени, и сияние листа, и лежащие на нем капли росы. Так что как бы много он ни работал, на самом холсте можно было увидеть немного. Во-вторых, он имел «жалостливое сердце». Ему приходилось постоянно отрываться от работы, чтобы сделать то, о чем его просили соседи. В частности, его сосед Пэриш, который ни во что не ставил картины Ниггля, все время просил его о помощи в том или ином деле.

Однажды сырым и холодным вечером, когда Ниггль чувствовал — и вполне верно, — что времени у него почти не осталось, Пэриш настойчиво попросил соседа привести доктора к своей больной жене. В результате Ниггль простудился и заболел, и когда он отчаянно пытался закончить свою картину, к нему в дом постучался Водитель, желавший забрать художника в то путешествие, которое он так долго откладывал. Поняв, что он должен пойти, Ниггль залился слезами. «О мои милостивые государи! — начал было Ниггль и заплакал. — Ведь она не окончена! Даже начерно!» Через какое-то время после его смерти люди, завладевшие его домом, увидели, что на его потрескавшемся холсте можно разглядеть лишь «один прекрасный лист». Изображение поместили в городской музей, «и Лист долго висел там в какой-то нише с надписью: "Лист кисти Ниггля". Мало кто обратил на него внимание».

Однако на этом история не кончается. После своей смерти в небесной загробной жизни Ниггль садится в поезд, идущий в горы. И в какой-то момент путешествия он слышит два голоса. Один, кажется, есть суровый голос Правосудия, который говорит, что Ниггль напрасно растратил так много времени и не достиг в жизни почти ничего. Но другой, более добрый (хотя и не мягкий) голос, принадлежавший, быть может, Милосердию, утверждал, что Ниггль жертвовал собой ради других, понимая, что он делает. На окраине небесной страны Ниггль получил свою награду. Как только он прибыл сюда, нечто привлекло его внимание. Он побежал в ту сторону и увидел нечто:

«Дерево. Это было его Дерево. Дорисованное. Живое — если можно так сказать о дереве: листья уже начинали распускаться, настоящие живые ветви раскачивались на ветру, — Ниггль часто чувствовал или догадывался, что так оно и должно было выглядеть, но ему слишком редко удавалось перенести свои чувства на холст! Он смотрел на Дерево не отводя глаз. Потом медленно поднял и распростер руки.

— Это — дар! — молвил он»

Толкина очень утешил его собственный рассказ. Он «изгнал некоторые его страхи и позволил ему вернуться к отложенной работе», хотя такое же действие оказали дружба и заданные с любовью вопросы К. С. Льюиса, которые помогли Толкину снова начать писать.

Читая
Тимоти Келлер при участии Кэтрин Лири Олсдорф
«Every Good Endeavor. Connecting your work to God's work»
«Зачем работать. Великие библейские истины о вашем деле» (перевод названия книги на-русский как адаптация названий кинофильмов...)

Что же значит упрощать?

Часто упрощение есть не решение сложностей, а лишь их наслоение.
Совесть — это индикатор, который распознаёт за упрощением обобщение.
Иногда обобщение — это нагнетатель сложностей.

Обобщение уместно, когда мы говорим о равных друг другу категориях. Например, о планетах в Солнечной системе. Есть Меркурий, есть Венера, есть Земля. Обобщение, в таком случае — глубина погружения.

Фримен Дайсон в своей книге «Birds and Frogs» рассматривает это явление как перспективы видения: одна — с высоты птичьего полёта, другая — с высоты лягушки. С высоты видны все горизонты, а с позиции лягушки можно ловить мух. Например, так автор делит математиков на два вида: птиц, которые «летают высоко в воздухе и рассматривают широкие перспективы» (т.е. ищут абстракции, унификации и обобщения), и лягушек, которые «видят только цифры, растущие рядом» (т.е. изучают детали конкретных примеров).

В плоскости Солнечной системы перечислять планеты — это вид «птицы», а рассматривать живописные озёра где-нибудь в Узбекистане — вид «лягушки».

Один из главных факторов просьбы упрощать — это недостаток внимания. Простодушный ответ на эту просьбу ведёт к тому, что размываются перспективы общения: только что мы говорили о «птицах и лягушках», а уже о невнимательности. Постоянные переходы от одной плоскости к другой. В социальных сетях, новостных лентах, где постоянно меняются сообщения и контекст, мы можем наблюдать так называемое клиповое мышление. Таким образом из суммы простых вещей составляются абстракции. Именно такое обобщение я называю усложнением.

Находиться в одной категории — это значит развивать мысль либо в широту, либо в глубину. Начать различать нечто большее в одной плоскости, не переходя на другие. Именно этим примечательна книга Дайсона, которая предметно рассматривает ситуации математиков, а не всех научных представителей, и даже не гуманитариев. Более того, предметное рассмотрение этой метафоры отдельно от физических и математических теорий помогает достичь успеха сначала в одной плоскости, потом в других. Даже не читая основного содержания книги, я могу судить о перспективах bird-view и frog-view по краткому резюме. Такой подход по праву можно назвать упрощением по совести.

В поле зрения попадают различного рода искушения, которые составляют повседневный быт:

1. Мысли и слова как свои, так и других
2. Дела смежные и неважные
3. «Вторичные поля» и вещи-события, которые их наполняют

[3 основные категории искушений]

Общение как с собой, так и с другими.

Искушение есть не общение в целом, а общение вторичное. Первичное общение есть возможность полной концентрации, а вторичное — внимания паразит.

Первичное общение — то, что требует полной концентрации.
Вторичное общение — то, что требует частичной концентрации.

Отсюда, те мысли и слова, что направлены на первичное общение и на поддержание мышления, полезны и «энергичны». Те мысли и слова, что склоняют отойти от цели, или же размывают мышление сложными суждениями и метафорами, от них требуется избавляться.

Если же возникла важная идея, что действительно имеет ценность, но не входит в первичное общение, следует её перевести в другое русло. Например, передать другому человеку или сделать заметку как в памяти, так и в записях.

Дела смежные и неважные.

Первичность дел определяет первичное общение, как и вторичность дел.

Можно предположить, что вторичные дела возникают вместе с первичным. Это практически не так. Ведь что может возникнуть вторичного, когда всё внимание на первичном?

Вторичное дело одного — первичное дело другого. Поэтому полезно разделение работы и труда как для одного, так и для группы.

Вторичные дела одного уже существуют в поле деятельности других, тогда как первичное дело одного только может привлекать их внимание. Это то же, что вики-ссылки в статьях.

В свою очередь, взаимодействие вторичных дел с первичным, — хоть в деятельности одного, хоть в группах, — порождают многообразие возможностей как через поле деятельности других, так и через своё.

Привычки же на основе вторичных дел есть твёрдый негибкий инструмент разрушения внимания. Это закоренелый паразит в первичном деле.

Для первичного дела смысл находить в них стимул, — мотивацию в отказе от искушений и стремление заниматься своим делом.

«Вторичные поля» и вещи-события, которые их наполняют.

Поля вторичной деятельности — это посредственная среда для первичного дела. Это значит, что мы занимаемся делами там, где нас постоянно отвлекают, раздражают, а то и мешают.

Чем выше наполненность вещами / событиями у таких полей, тем гуще создаваемый ими «туман». Этот туман развеивается осознанием первичного общения, и последующая смена поля деятельности на более благодатное.

На заметку:
Отсутствие мотивации — это недостаток внимания.

Как пишет Джон Максвелл:
«Тяжёлый труд — это скопление лёгких дел, которые вы не сделали, когда должны были сделать».

Текстовой блог
Подразумевает
Вербальный слог.

Не только этим едины. В прошлом году я прихожу к стихотворной форме, или полувербальной. Тот же блог, та же тема, а раскрывается теперь «между строк».

Что же невербальный способ? Строчки пропадают, остаётся междустрочие; ориентиры в смыслах пропадают – остаётся восприятие. Невербалика – это музыка. Мимика, жесты и подобное – это тоже музыка, только «музыка тела».

Таким образом стих сочетает мелодичность и текстовой такт.

В этом роде деятельности, и естественном, и нравственно-прекрасном, надо избегать двух ошибок. Первая состоит в том, что непознанное принимают за познанное, и опрометчиво с этим соглашаются. Кто захочет избегнуть этой ошибки, — хотеть этого должны все, — тот затратит на рассмотрение тех или иных вопросов должные время и прилежание. Другая ошибка состоит в том, что некоторые прилагают чересчур большое старание и чересчур много труда к познанию тёмных и трудных предметов, в тоже время не нужных нам.
Избегнув этих ошибок, мы по справедливости прославим труд и старания, которые будут приложены к вопросам нравственно прекрасным и достойных познания.