А потому что похожи очень. Та же идея вращения пары вокруг общего центра. Только айкидоки собраны немного внутрь и назад, а тангеро - больше все-таки вверх и вперед

Но если айкидо шло у меня ооооочень тяжко, то танго немного легче.

ЧУТЬ-ЧУТЬ. Но легче.

Я же говорила, что это о борьбе :))) А не о слиянии :)

Этот марафонец Артур еще и тангеро оказался. И мы с ним прокрутили милонгу, я честно призналась, что девица, а он был очень нежен и терпелив. Сорри, но это реально как первый секс :))).

И в целом так же прикольно - при хорошем-то партнере...

Мне понравилось.

пока что я тут только вот Яну Франк и читаю, да.

Однако ж счастья пока что-то не получалось. Тела катились не туда, возжигатели дым пускали вместо огня и все такое прочее. Учитель сел на три дня в капотасану, из каковой плавно перешел в стойку на левом большом пальце ноги – и сотворил, хоть и не без колебаний, полторы сотни изделий наподобие ноги, с сочленениями, и приладил их всюду в Машине. Та заработала вроде бы веселее, но все еще не был учитель О-Фаннаха доволен. Он добавил в машину плоскопараллельные падающие ряды и небольшую Чинтамани. Было очень красиво, как по мне, но все едино, не был доволен дух учителя. Еще на три дня ушел он в созерцание схем — иные даже из Чёта добывал, — а затем, когда я на цыпочках мимо пробирался, чая его в глубоком сосредоточении, вдруг за ногу меня цапнул и перед лице свое усадил.

«Вот что, шелапут», - сказал учитель, - «давай-ка ты мне тут поможешь, что ты все Ерундой занимаешься!»

Ну допустим, занимался я вовсе не Ерундой, а Порядком и Гармонией: плоскопараллельные ряды поднимал и расставлял красиво, корни из Надлежащего Места извлекал – кубические, между прочим, а это вам не что-нибудь, зазеваешься – они свернутся и поминай, как звали, а в дырках от них потом тела качения пропадают…

И вот учитель схему мне показал, размеры там габаритные, особо намекнул, что мол, ось вращения и три звоночка должны быть.

«Понял»?

«Понял, учитель», - говорю, - а у самого будто апсары внутри порхают и поют.

«Ну так ступай и делай».

Так, как учитель – не выходя из асаны – я так сотворять ничего еще пока не могу, поэтому пошел я на Поле Семантическое, как положено, и там тщательно смыслы привлек. Вот только присущий цвет мне не понравился, это я уж по усмотрению добавил. Ну, огородил место забором и оставил созревать. Хожу мимо забора, любуюсь – а за ним-то и мигает, и сверкает, и поблякивает.

В назначенное время пришел учитель, снял я печати с забора, и явилось нам мое создание.

Посмотрел учитель на него, потом на меня.

«Это что такое, шелапут ты грешный?»

«Так волчок ведь, учитель. А что не серенький – так по цвету нам не подойдет…»

Тут учитель левым глазом засмеялся, а правым заплакал. Крепко меня за ухо схватил, дернул многократно, приговаривая: «Да ты ведь не те смыслы привлек, отголосок ты кармический, горе непутевое, постыдный ты ёж! Где тут распределение момента вращения, я тебя спрашиваю?». А я смотрю – и так мне мое получившееся нравится: и лапки вон у него, и хвост зазубренный, и нос черный плюшевый, и глазки такие милые… И вращение вон, есть – ось-то с колокольчиками в лапках держит, все по техзаданию. Смотрит на нас, хвостиком туда-сюда виляет, – как есть ведь, хорошее создание, лучше у меня никогда не получалось. А учитель уже посох занес и вот-вот его распылит!

Вырвался я из его пальцев, даже уха кусок оставил (не беда, нарастет) – схватил волчка и был таков. Бегу, а волчок за пазухой – теплый такой, и тоненько скулит, и красным здоровенным языком меня лижет.

«Эх», - говорю я ему, - «Недосмысленное ты создание. Нельзя тебе тут у нас оставаться, а все-таки ты мне мил. Ну, ступай» - и сунул его в Чётный план, в первую попавшуюся щель.

Всё так лучше, чем если бы учитель О-Фаннаха его распылил. Он, конечно, погромыхает еще, поворчит на меня – и простит, а распределитель момента с колокольчиками для Машины Счастья я ему заново сделаю. С нужным смыслом.

А вы там, если вдруг придет к вам мой лиловенький волчок – вы это самое… не пугайтесь. Не гоните его. Он не кусается.

Сыграли в основном темы

chudaaa: если это называется вообще; кто-то написал на заборе слово, и теперь там постоянно то светит чем-то, то хоть глаз выколи, то твёрдо, то мокро, то носится что-то неопределённое — слава богу, хотя бы в воскресенье у забора выходной; и кто же, ну кто же там?

Фотограф Мария Круглова, Киев.

Но вчера я много раз спела для себя и с собой опять «Оду до радості» — и мне хочется сегодня вспомнить ее.

как она звучит.

А теперь вот.

теперь Роман говорит, что я пока не возьму Devil may care, так что есть куда стремиться.

Айшел Майнтейн раскрыл внутренний файл и без всякой надобности сверился со списком.

Из положенного в наличии были только две вареные картофелины и соль. Первоначально встречать Фелизанью полагалось с сухим хлебом, шипучим вином, рыбьими яйцами и плодами земными, в равной степени острыми и сладкими, смешанными в пригодной посуде. «И кто сделал так, тот исполнил». Во всем этом был смысл, и Майнтейн даже знал его наизусть. Сухой хлеб означал упорство в достижении целей, рыбьи яйца – дотошность и аккуратность, а смешение плодов земных означало разнообразие достоинств антроидов. Шипучее вино означало жажду совершенства. Сам же день Фелизаньи – перед глазами Айшела поплыл текст соответствующей главы, - означал преодоление преград, выход народа за отведенные некогда антроидам пределы. «А иные толкуют его как «Вылезанье»…

Но для Майнтейна, который сам себе был весь единственный народ на острове Тром, на самом краю Обитаемых земель, этот жданный и лелеяный день Вылезанья наполнился иным смыслом, от которого по живой плоти бежали ледяные мурашки.

У Майнтейна заканчивался заряд во внутренней батарее. И если в ночь Вылезанья не вылезет звезда Е-95 из-за ровного горизонта и не наступит невыносимо долгое тромское лето – Майнтейну конец. А так можно будет подпитаться от фотовольтаики и, глядишь, дотянуть до смены. Которой Майнтейну, смотрителю маяка, никто не обещал, но ведь сказано в каноне: «неизменно часовым полагается смена», и Майнтейн верил.

Он еще раз поглядел на вялые картофелины и горку морской соли. В погребе еще оставались три клубня. Когда покажется звезда, их можно будет посадить за скалами, там есть почва. Тогда картошка вырастет… если покажется звезда. Не то, чтобы Майнтейну очень нужна была еда – батарея была нужнее. Но сказано же: «не поел – не исполнил». Айшел вздохнул и поплелся к хозяйственному шкафу. Там у него третий день кисли в стаканчике с уксусом карандашные очистки – Айшел очень надеялся, что духи Вылезанья сочтут их достойной заменой горьким плодам земным, потому что никакой другой травы или плодов в исходе зимы на Троме не было и быть не могло. Майнтейн взял стаканчик, взял и другой, и растворимую таблетку лекарства от головной боли – оно осталось тут с незапамятных времен, когда на Троме еще дежурили «ушлые», то есть «люди», у которых могла болеть голова. У Айшела голова, понятное дело, не болела. Но таблетка наполнила стакан морской воды пузырьками – пусть уж будет это за доброе вино, ибо другого нет!

Умом он понимал, что если расчет его правильный, если он все учел, внес нужные поправки в календарь, то звезда покажется независимо от того, съест он этот жалкий праздничный ужин со словами канона на устах, или нет. Но кроме ума, было еще и другое – то, что все антроиды обрели с Вылезаньем – вера. Именно вера объединяла его с мирами за горизонтом, с городами, полными братьев, сестер, полубратьев и тричетвертисестер, и иных существ – о, как давно он никого из них не видел! А вера требовала соблюдения. И исполнения. А не исполнишь – ну как знать, конечно, взойти-то звезда взойдет, но, может быть, не сегодня, а завтра.

А до завтра по часам Айшел Майнтейн мог и не дотянуть.

Он взял стаканчик и поднял его, глядя на отражение в окне. «Сновигот! Фелизанья! Эндехапи!» Он очень старался представить себе этих трех духов праздника: толстого, рыхлого, будто слепленного из плотной пены Сновигота – лысая голова, красный торчащий нос, черные безбровые глаза-точки, - он был шут, веселый и опасный, Фелизанью – милую и ласковую, в синем коротком платьице, с золотой косой, духа надежды, и, конечно, самого Эндехапи – надежного, хозяйственного, с мешком припасов через плечо… От едкой шипучей жидкости на глаза навернулись слезы. Легенды гласили, что духи дня преодоления спускаются в этот мир, озаряемые огнем и громом, и Айшел в первое мгновение совсем не удивился тому, что ночную тьму снаружи разбила яркая вспышка.

Нет, это была не Е-95. И, конечно, не небесный снаряд духов. На пульте маяка запищал сигнал бедствия. Майнтейн мгновенно раскрыл в памяти инструкцию по спасательным работам, пошатываясь, выбежал за дверь хижины, и понял, что мчаться на скутере над беззвучным Черным Океаном не выйдет: в скутере давно не было энергии, и это его резервная батарея дотлевала последними искрами в торакальном слоте. Однако аварийный бакен мерцал во тьме совсем недалеко, и тут уж Айшел и без инструкций знал, что делать. Он промедлил только мгновение – а потом, не обращая внимания на неприятные ощущения, надорвал экокожу на щиколотке и вошел в чернильные холодные воды.

Расчет сработал. Прилив энергии был такой, как будто он и в самом деле выпил положенного шипучего вина. Океанская вода, влившись в небольшую полость над голеностопом, создала там временную электрохимическую ячейку. Правда, это означало, что Майнтейн потеряет часть опорной конструкции ноги – но, наверное, небольшую, не такую уж серьезную часть, а коррозию стальных элементов потом можно будет вылечить.

Он пошел, а потом поплыл, и вдруг его осенила мысль, что это похоже на самый-самый древний обычай Вылезанья – на «подарок»! «У меня есть подарок!». Хорошо бы, конечно, батарею, но это вряд ли – смена с батареей не будет валиться с небес без предупреждения… Но и так странное волнение охватило Майнтейна. Он доплыл до капсулы – не очень крупной, примерно в половину его роста, нащупал во тьме крепеж, зацепился и повернул к берегу. «И видел я три корабля, три корабля, три корабля! И видел я три корабля в счастливый день Вылезанья!» Это был праздник, настоящий праздник – либо невероятный, нежданный «подарок», либо кто-то спасенный – настоящая работа, для которой он тут на месте! И музыка – веселая мелодия была внутри, и он запел, а вот и берег, и…

Все было плохо. Очень плохо. Хуже некуда.

Плавание истощило батарею в ноль, пальцы Майнтейна разжались, музыка умолкла на полуслове. Осталась только жалкая искра электрохимической ячейки – и ее хватало только на то, чтобы понять, что чуда не произошло.

Звезда не взошла.

Не важно, ошибся ли Майнтейн в расчетах календаря, или же дело было в маринованных очистках, шипучей таблетке и в том, что он прервал ритуал ради работы и не исполнил…

Звезда не взошла, и спасатель Айшел Майнтен стоял, бессильный, в шаге от берега, опустив длинные руки с могучей, но совершенно бесполезной теперь гидравликой. Он все еще видел остров Тром, свою хибарку с пляшущим на столе огоньком светодиодной свечи, видел глупые бессмысленные звезды, вечную ночь… но светила Е-95 не было, а значит, уж ему его и не застать, скоро химия воды и соли закончится…

Капсула ткнулась в галечный берег, внутри что-то клацнуло, открылся люк. На гальку спрыгнул некто невысокий, гибкий, затянутый в плотный комбинезон. «Некот», - послушно подсказала угасающая память Майнтейна. Одно из разумных существ, населяющих Ту Сторону, обитаемый мир.

- Хэгей! – вскричал пришелец, оглядываясь и светя мучительно ярким фонариком на берег. – Куда это меня под самый праздник-то запердолило! Есть тут кто живой?

«Я тут», - подумал Майнтейн, но голоса уже не было. Некот легкой походкой пробежал к хибарке. Бедняга. Теперь… и он здесь застря… застр…

- Оу, оу, картошечка! – некот снова показался на пороге, его круглые щеки оттопыривались, круглый розовый нос пуговкой шевелился, круглые глаза сияли, и он шел прямо к Айшелу, на ходу доедая его последнюю праздничную картошку с солью. – А, так это твое хозяйство, приятель? Ты не взыщи, я три дня в этой капсуле, жрать уже хочу, сил нет, спасибо тебе огромное, прям спас ты меня! Сам знаешь, не поел – не исполнил! Ну, вот это дела, вот это у меня Новигот вышел! И тебя с праздничком, железяка!

Он мягкой пятипалой рукой толкнул Айшела в грудь, заливаясь смехом, и в этот самый момент все вокруг стало алым, и розовым, и ненадолго золотым.

Звезда Е-95, конечно же, как и положено, взошла. Майнтейн ошибся в расчетах всего на несколько минут. Она взошла, и антроид чувствовал, как из-под полуприкрытых век течет по лицу океанская вода, опасно пропитавшая конструкцию. Ну ничего. Ничего. Взошла. Будет свет. Будет свет – все починим, потому что сказано же в каноне: «разделил – значит, исполнил».

Сыграли темы «разные малые народности острова Тром» и

«баночка с маринованными карандашными очистками, две картофелины, соль» от chudaaa , а еще немного известный текст Марка Гондельмана «Мишна Новигот», а еще немного Стинг:

И да, Донецк, да. Даже не столько завод, сколько Аэропорт, конечно. Завод как раз выжил, хоть и был на линии фронта.

Это мой кот. Ну как мой… кот всегда сам по себе. Но однажды я его спас от глупой смерти, а теперь он свои остальные восемь жизней тут живет, у меня на бывшем заводе. Он не старый, он – особенный. Мой кот.

Мы с ним часто болтаем. Я люблю сидеть ясной ночью на остове сушилки, а кот тихо забирается ко мне и мы так сидим. Я его глажу. Кот жмурится на луну, со стороны кажется, что ветер перебирает ему загривок.

Но это я. Ну что, кот, говорю я беззвучно, что там твоя котовья жизнь номер сколько-то там? Кот задумывается и отвечает: ловил мышей. Носил Директору. Глупый Директор, не ест моих лучших мышей, велит их выбрасывать.

Не горюй, обещаю я коту. Я схожу, подберу их – где жопку, где голову, мой кот очень справедливый и делится добычей всегда пополам, - нанизаю на вытянутую из земли проволоку от растяжки и повешу на дерево. Посреди бывшей админплощадки бывшего завода до сих пор растет это дерево. Ни автоматные очереди его не скосили, ни снаряд в него не попал. Прекрасное дерево клен, на нем даже листья есть. Сейчас золотые, а поменяется луна – будут бронзовые, а потом хрустальные, а потом никакие, а потом опять весна. Повешу мышей, потом, через пару дней, может, принесу сапог, что остался от работяги, который свалился в цистерну с кислотой. Ложку принесу заточенную, тоже повешу… Нарядим деревце, то-то Директор удивится! Ему, конечно, рассказывали, что на бывшем заводе нечисто, но он же у нас молодой! Горячий! Ни во что такое не верующий! У него же есть три бульдозера, пятьдесят рабочих и грузовики – вывозить отсюда металл, мины, колючую проволоку, доски и кости. Много костей. Изредка бывает – по шеврону можно догадаться, кто… Но чаще – нет, и так, ни имен, ни памяти, хочет он их всех где-то в одной яме сложить, ну а мне-то что? Этих ребят тут нет, не держатся они здесь, да и вообще из наших старых еще из первых, просто самим заводом подъеденных, только я один и остался. Не пластается по выбитым оконным стеклам светловолосый пустоглазый Суперинтендант, не скрежещет ржавой дверью на складе Механик. Электричество в вагончик «офиса» они протянули откуда-то из того темного пузыря, которым для меня замыкается предел завода. Но в розетке у них искрит просто от хренового контакта, а не потому, что Братья Электрики шалят. Так что уму-разуму Директора и его команду нам с тобой учить, кот, да? Чтобы он знал, что есть места злые, недобрые есть места, и сколько ты их кровью ни поливай, хлоркой ни оттирай, сколько ни пытайся тут построить легкие корпуса, пытаться извлекать пользу из боли, из тьмы и из ветра – ничего не выйдет.

Пойдем, котейко, говорю я. Пойдем собирать дохлых обгрызенных мышей, фаланги кисти пулеметчика, подошву от сапога, ложку-заточку и прочие наши с тобой недобрые игрушки. Украсим наше дерево с листьями золотыми, медными да хрустальными, а сами сядем под ним и будем ждать. Пока придет на это чудо посмотреть молодой, глупый, непуганый Директор. Наша с тобой теплая и живая еда.

Да, отвечает кот, пойдем, да.

И облизывается.

Я честно признаюсь: у меня сейчас напряженные дни, полные страха, поэтому вдруг прекрасные домашние темы test_na_trzvst: история, в которой мы видим дерево в золотых листьях, дерево в медных листьях и дерево в хрустальных листьях.

история, в которой мы выпиваем по вечерам с соседским котом - изрядным, надо признаться, сплетником.

и тоже ни о чем таком не подозревавшие темы от chudaaa начальник у нас новый, необвыкшийся ещё, незачем его раньше времени пугать и от kattrend Такая гирлянда никому не понравится, и от chingizid Мы были, и это не отменить — в общем, все эти прекрасные жизнеутверждающие темы вдруг превратились в какой-то макабр...

- Но вы ж меня совсем не этому учите!

- Конечно! Я тебе, дурню, как вроде детишкам в школе – буквы показываю. И правила, как писать. А какого ты там из этих букв наскладываешь, я тебе что, молитвенник или учебник какой? Да ты с чего вообще ко мне пристаешь? Ты становись давай!

Я, конечно, встал. Старик был учитель еще тот: вспыльчивый, выносливый, словно як, и без малейшего понятия о каких-то там педагогических принципах. Но я сам захотел, да и не ребенок, в конце концов. Я держался.

Когда мы, оба мокрые – хоть выжимай, без преувеличения – с волос течет, с одежды капает, - наконец закончили тренировку и выползли из дедовой кладовки, глотая воздух, как жабы-герцоги, он посмотрел на меня исподлобья и прохрипел:

- И что, ездишь по своим делам?

- Езжу.

- И… говоришь?

Я кивнул. Дед Игнасио ревниво вздохнул.

- Как только такого… слушают. И отвечают что?

- И отвечают.

Он покачал головой, мол, надо же…

- Ну, ты не думай. Ни черта ты еще не умеешь, паршивенький ты пока что абладор. Ногу вон хреново ставишь левую. И руки как крюки. Завтра приходи еще.

Я неделю как вернулся с севера, из Аламеды, потому что чака как раз откочевывали туда по своим причудливым годовым путям. И у меня там правда был разговор. И не один. И у меня было странное чувство, о котором я дедушке Игнасио, конечно, рассказывать не стал.

У меня появился собеседник.

Чака – это гигантские устойчивые торнадо Аммара. Они, судя по всему, живут годами, а то и десятилетиями… Я изучал их как физик и ничего не понял – магнитное поле планеты, электрические поля, ионизация атмосферы, размер пылевых частиц... Но как? Почему? Что они? Потом я повстречал здесь, на крайнем Юге, дедулю Игнасио, абладора – «болтуна». Человека, способного дикой пляской разговаривать с ними. Я сам видел, как торнадо повторял движения старика. Я, хоть и не танцевал еще тогда – «услышал» чаку, его «голос» внутри. Я тогда стал учиться этому. И, когда уехал в Аламеду за бурями, напугал всех в службе контроля атмосферы тем, что срывался навстречу урагану – и всегда возвращался.

Потому что с ними правда можно говорить.

Они действительно повторяют твои движения – непонятно как, надо сказать, что с физической стороны лучше знать я их не стал… Но я стал понимать. Это другое.

Когда танцуешь, как абладор, да еще в разреженном от близости урагана воздухе, очень быстро наступает кислородное голодание. Голова кружится, все становится нереальным, сознание как будто расходится, как масло под ножом… нужно перетерпеть это, вынести тошноту и раздирающий легкие огонь, танцевать, не останавливаясь, пока чака не вернет воздух, и тогда ты остаешься легким, будто насквозь вытряхнутым – и с отчетливым ощущением того, что разговор был.

Я бы первый подумал, что это галлюцинации от физического напряжения и недостатка кислорода, но после Аламеды – уже нет. Чака, с которыми я там говорил, были разные. У них были разные голоса, и спрашивали они разное… Мне трудно объяснить, потому что и голоса – не голоса, и вопросы – не вопросы, но если сухой остаток опыта переложить на понятные слова – то вот так.

И вот один из них – я про себя называл его «Веселый», - он-то и стал моим собеседником. Он чаще других выходил «на связь». Танцуя с ним, я узнал, что причудливые маршруты чака на самом деле образуют личную сеть, что ураганы кочуют вслед за солнцем и что люди им не мешают, но очень, очень непонятны. Веселый, собственно, и оставил меня с тем вопросом, с которым я приставал к деду Игнасио: о чем вы танцуете? А может быть, - что вы танцуете? Как? Зачем? Люди, танец, связь. – спрашивала меня стена ветра и влаги, непонятно чем думающая и вообще невозможная.

Но это Аммар. И чака здесь ходят проторенными тропами. И я абладор. Ну, почти. А старый хрыч, конечно, прав – в том, что куда как проще пожаловаться гигантскому смерчу на житейские печали – это-то от сердца, чем пытаться, как я, от ума спросить – кто вы такие? Вы разумные? Как вы устроены?

Мой язык в разговоре с чака – танец, вот и надо танцевать, говорить о том, о чем можно сказать, так я думал, шагая на очередную тренировку, а еще думал о том, как я станцую Веселому о том, что я по нему скучал. Потому что это правда: я соскучился.

Но во дворе у Игнасио встретила меня странная, какая-то тесная суета. Слишком много людей – и бестолковый внук, и Марита, бледная и зареванная, и даже упрямая вдова.

И дедушка – прямо посреди большой комнаты, чинный и каменно-спокойный, в гробу. Вот жизнь – вечером танцевали и он еще ворчал, что не высох, а утром во двор вышел – и упал, и все тут. Ой, Пепе, сказала Марита, а мы забегались и к тебе не послали никого, а дедушка тебе тут оставил…

Он всем, оказывается, давно уже по списку оставил: кому сказать, что он дурень беспросветный, кому запас крепкого в подвале, вдове – красивые вышитые наволочки на подушки (она вдруг зарыдала и убежала со двора), а мне велел отдать пояс от парадного костюма – здоровенную тяжелую шерстяную полосу карминного цвета, - и шпоры. Шпоры, я знал, надо будет повесить на оградку  вокруг холма в пампе, там, где аккуратные чака выбрасывают захваченные по пути и ненужные им штуки, вроде черепов и костей скота. Но это могло и подождать. Я не очень долго знал старого Игнасио, и человек он был неласковый и не очень приятный, но он был абладор и мой учитель, и вот я стоял с памперос на кладбище, где по фамилиям можно было писать историю заселения Аммара, и смотрел, как насыпают над ним жирный аммарский краснозем. Был ясный теплый вечер, но погода здесь меняется легко, как настроение у ребенка, и вдруг с почти ясного неба прямо на могилу пролился короткий, но довольно сильный дождь. Он шел узкой полосой, в паре метров вбок уже было сухо, и памперос стали суеверно перешептываться – мол, чего это и вообще не к добру, и да, пойдемте уже, чего тут стоять.

На другой день я собрался и уехал в пампу, к кургану, чтобы соблюсти обычай насчет шпор. Памперос не могли мне толком объяснить, зачем это делают, но в целом все сводилось к тому, что «чака любит, чтобы звенело и было красиво». Но в общем, я теперь мог и спросить. Если встречу кого-нибудь из них, конечно.

И я встретил.

Это не был хороший крепкий обычный чака, от которого глаза норовят вылезти из орбит и нечем дышать уже на подходе. Он медленно и как-то устало плелся вдоль силовой линии, направляющей вихри в их постоянном движении, и меня заметил не сразу. Большинство ураганов уже давно заряжались электричеством на севере это время года, я не ожидал увидеть здесь чаку и, признаться, довольно бесцеремонно «окликнул» его, поехав наперерез.

Может быть, я так поступил потому, что танец абладора – это своего рода вредная привычка. Задыхаешься - кажется, вот-вот и смерть твоя придет, но вместо смерти приходит эйфория, понимание, «разговор» - и к этому привыкаешь и тянешься снова и снова. И я хотел поговорить… ну и еще потому, что теперь за мной не стоял незримо старый Игнасио, и мне хотелось понять, а может быть и просто проверить – точно ли я тоже абладор.

Это был незнакомый мне по «голосу» торнадо, и он медленно вращался, пока я, можно сказать, представлялся ему. Я объяснил – собирая движения, как буквы, что тот, кто говорил тут с ними до меня, - что теперь его нет, он рассыпался, показал я, и вот то, что от него осталось. Я спросил, идет ли он на север, к своим, и ураган коротко ответил: «да». Тогда я, не удержавшись, попросил - пусть он передаст чаке, которого я называю Веселым (не спрашивайте, как я умудрился это показать), что я скоро приду, и что говорить с ним мне в радость. И вот тут началось такое, от чего и сейчас у меня мороз по коже.

Ветер не злится, дождь не плачет. Но этот чака, по крайней мере, схватил меня за горло и швырнул на землю. На острые камни. Было больно. Чака потыкал меня носом в пампу, потом поднял за шкирку, как котенка, и заговорил сам. Я не мог двигаться, не мог ответить, но я смотрел и слышал, задыхаясь, как в танце.

Того, кого ты называешь веселым, тоже больше нет, сказала буря. Это антеанга – клянусь, в этот раз пришло слово, как будто у них в самом деле был язык, речь, а не образы, проникающие в сознание. Это связь. Когда кто-то из вас говорит с нами, это антеанга, связь. Не с каждым из нас, но с одним обязательно. Перестает быть один – перестает быть и другой.

Я чувствовал себя так, как будто на горло навалили плиту, а легкие как будто вытаскивали из груди крюками. Но все-таки я поднялся, выпрямился кое-как, и успел спросить, прежде чем буря отпустила меня и ушла. Я спросил: раз это так, раз для вас это смерть – зачем вы танцуете с нами? Зачем вы с нами говорите?

И он ответил мне: «Мы танцуем, потому что мы хи-драсс».

Я довольно долго валялся там в пампе, кое-как добрался до бронескутера и потом еще провел полторы недели в поселковой больничке, потому что у меня оказалась трещины в руке и в ребрах, и еще меня крепко порезало каменными осколками... И все это время я думал о том, что мне сказал ураган – и что это значит.

Выходит, и у меня теперь есть антеанга. И если какой-то из буйных вихрей этой округи вдруг устанет удерживать себя и рассыплется – встанет и мое сердце. А если я вдруг упаду, как дед Игнасио, или подхвачу какую-нибудь хитроумную геморрагическую лихорадку… или просто сломаю шею где-нибудь в экспедиции – рассыплется дождем кто-то из хи-драсс.

И я не знаю его имени, его голоса, и неизвестно, знал ли об этом Игнасио, а если знал – хотел ли он тоже говорить именно с Веселым, был ли это его… друг?

А если знал – почему не сказал мне?

А если бы сказал – изменилось бы что-нибудь?

Я вспомнил, как это было, как я впервые увидел чаку, хи-драсс, живое неживое, грозное чудо Аммара вблизи… Увидел, как оно танцует со стариком – несоразмеримое и соразмерное, «услышал», как они говорят. Какое было необоримое чувство, что это правильно. Что так должно быть. Что я тоже так хочу и могу.

Потому что мы танцуем, мы живем, мы говорим, мы устанавливаем связь. Потому что мы – люди, мы нуждаемся в этом, мы этого хотим.

Даже если это антеанга.