Да, автор проникает в героя, но он не может сказать, добрый он или злой. Он пишет так, чтобы читатель сам принял это решение. Задача автора — показать несколько деталей, остальное читатель восстановит сам. Сильный автор также использует детали внешнего мира, которые описывают, что ощущает герой.

Попробуйте убедить читателя в том, что герои любят друг друга, просто рассказывая об этом. Он вам не поверит, и не должен. У него свои убеждения, и человек, которому читатель верит — это он сам. Сильный автор описывает сцену, где герои ругаются, а затем мужчина помогает умирающей жене пописать в кастрюлю, и в этот момент, пока глухо звенит вода, они целуются.

Поэтому показывая детали, но не оценивая их, автор предоставляет читателю свободу, тот сам сложит факты в нужной последовательности и это то, что его убедит. Нет ничего сильнее, чем собственные выводы.

Я хорош на длинных дистанциях, когда нужно тащить тяжелый рюкзак. Устаю, когда иду за вскипевшим чайником, но если нужно шагать десятки километров ночью, когда море прибывает, колено подбито и ноги скользят на скалах, да еще и с плачущей напарницей — я надежен и вынослив. Я легко застреваю на предложении, но не боюсь боли, и не сомневаюсь, когда другие паникуют. Я шагаю вперед и это окупается, но только через длительное время.

Порой мне не хватает топлива, чтобы сесть и работать. Принципы минимализма, которые я описываю здесь, призваны экономить силы, не тратить их на поиски ненужных деталей, а использовать те, что уже есть в черновике, находить приемы, которые усиливают то, что уже написано.

А теперь представьте, что автор прожил свою жизнь от начала и до конца, ему известны все эпизоды и последствия действий. Как и в рассказе, он находит смысл в определенной последовательности. Какие-то вещи приходят с интуицией, какие-то в воображении и снах — он подсказывает сам себе некий смысл событий.

Мы выстраиваем свою реальность, подобно тому, как автор выстраивает историю, манипулируя деталями из прошлого и будущего.

Рефрены создают ощущение магии. Они указывают на присутствие автора, подобно тому, как причудливые повторы или дежа вю заставляют нас искать смысл в том, что происходит в нашей реальности.

Мы уже не выделяем плывущие среди домов картины и стулья, как нечто особенное, но для индейца этот опыт подобен магии. Поймали этот момент? Это ощущение сильный автор передает в рассказе — удивление чужака или ребенка, оказавшегося в необычной обстановке. 

Я испытал это чувство в Сантьяго, представляя людей, похожих на испанцев, но увидев на улицах толпы черных гаитян. Для чилийцев они были привычной волной эмигрантов, а я смотрел на них, открыв рот — они меня интриговали, хотелось впитывать их пластику, красоту, язык. 

Проблема множества историй про действительность в том, что мы не можем увидеть ее экзотичность, и пытаемся найти ее в Африке или Азии. Но на заснеженные деревья, бензиновые разводы на лужах и прилавки со специями можно бросить взгляд китайца или африканца.

Если бы вы могли перемотать трек вперед, вы бы услышали, какой ритм будет звучать потом. Вас охватывает странное ощущение — все вокруг танцуют под другой ритм, но вы способны предугадать, как примерно они будут двигаться, основываясь на тех движениях, которые вы видите и на ритме, который звучит у вас в ушах.

Если вы перемотаете назад, то сможете внимательнее рассмотреть ритмический рисунок, понять, почему танцевальные движения развивались именно так, какое у людей было настроение, как оно менялось согласно ритму.

Основываясь на том, что вы уже слышали и на том, что происходит с танцующими сейчас, можно предугадать, что случиться потом. Вы замечаете некие циклы, некоторые законы, по которым строится общий ритм.

Герой в рассказе не знает, что будет в финале, потому что герой, наравне с читателем, еще не добрался до конца истории. Автор может догадываться о последовательности событий, но лишь закончив черновик, он расставляет их в правильном порядке, усиливая нужные детали и пряча не очень важные.

Автор пишет историю как бы из середины, собирая воедино детали то прошлых, то будущих событий. Он находит связи между ними, и эти связи становятся канатами, которые скрепляют историю. Если сюжет застрял, и не двигается дальше, автор возвращается в начало и ищет деталь, которая может как-то отразиться в финале.

В конце истории происходит что-то, что перекликается с началом. Что-то изменилось, но одновременно осталось тем же, перешло на новый виток, но рисунок повторился. 

Однажды я рассказывал о птице, которую пытался рассмотреть в ветвях, но она улетела. Если автор попытается схватить птицу, она улетит. Если автор будет ходить в беспокойстве, она улетит. Она может остаться незамеченной, если автор напряженно всматривается в одном направлении. В конце концов, она просто может улететь, без всякой причины. 

Автор прислушивается к птице за окном, даже если ее там нет. Встает рано утром и слушает. Автор — не тот, кто разбирается в птицах. И даже если он видел сотни птиц, он ждет ту, что однажды прилетит и сядет на ветку напротив его окна. Он ждет ее каждый день, и в тот момент, когда она прилетит, отодвинет все дела и сядет за работу.

Но мне больше нравится то, что Паланик использует повторы как общий принцип, связывающий несколько его историй.

Повторение похожих сцен, героев и образов экономит энергию. Прежде, чем ввести что-то новое, он смотрит, не похоже ли оно на что-то другое, нет ли между двумя образами чего-то общего. Он не тратит силы на поиски нужных деталей, а использует те, что уже есть в черновике, находит приемы, которые усиливают то, что уже написано. Более того — повторяя одни и те же элементы, Паланик наделяет их еще большей силой.

Мне нравится подход Паланика, потому что у меня небольшой запас топлива, я действую вспышками, которые быстро угасают. Поэтому я пишу короткие заметки, держа в голове общую картину, и потом использую каждый клочок написанного текста, почти ничего не выбрасываю — и получается, что не пишу ничего лишнего.

Паланик использует детали, которые не просто уже обозначены в рассказе, а также связывают несколько его рассказов. Он объединяет разрозненные сюжеты в один — все, что он пишет, наполнено этой общей энергией.

На создание рассказа уходит меньше времени и сил, а несколько могут стать главами большой книги — потом, с помощью общих героев, тем и рефренов, можно связать их. Так, малейшими усилиями автор создает свою вселенную.

Я не сразу понял, что пишу не про редактуру, не про текст, и даже не совсем о том, как создаются истории.

Чем больше я изучаю принципы построения рассказа, тем больше вижу, что это похоже на то, как наше сознание выстраивает реальность вокруг нас. Поэтому работая над историей, автор на самом деле меняет реальность. Он смотрит на действия героя со стороны, и обнаруживает то, что скрыто в его собственной жизни.

Герой похож на автора в той же степени, в какой наше представление о себе похоже на нас, когда мы говорим «я». Говоря «я» мы выходим в реальность, это не мы, а набор мыслей и чувств о нас, но так мы взаимодействуем с миром.

«Я» — это скафандр, который надевает и автор и читатель. Когда автор пишет «я», то же «я» помогает читателю проникнуть в его мир. Автор погружается в героя, но на самом деле погружает в героя читателя.

И автор, и читатель следят за действиями героя, не подозревая о том, что они наблюдают за собой.