Внешнее/внутреннее — та еще парочка в психоанализе. Не думаю, что удивлю кого-нибудь, сказав что внешнее — это окружающая нас реальность, а внутреннее — это наше нутро. Но дьявол, как обычно, в деталях.

В 1915 году в свет выходит работа Фрейда «Влечения и их судьбы», обработка которого позволит нам лучше понять эту тему.

Чтобы подступиться к теме внешнего/внутреннего нам придется начать чуть издалека — из понятия влечения. Биология подарила нам понятие раздражения — это некий такт, воспринимаемый живым организмом. Влечения — это раздражения для психики.

Если мы вообразим живой организм в самой примитивной форме — как пузырек, способный воспринимать раздражения, то в самом скором времени перед ним возникнет задача различать внешние раздражения от внутренних. Для этого организму придется выработать принцип, согласно которому будет возможно провести это различение. И этот принцип следующий: от внешнего раздражения можно избавиться с помощью моторной реакции (в самом простом виде — с помощью бегства), от внутренного раздражения/влечения избавиться бегством не удастся (как пример — чувство голода). Для удовлетворения внутренней потребности выработается система специальных действий (например, принятие пищи), позволяющих избавиться от внутреннего раздражения.

Перечисленное выше — первая дифференциация, позволяющая нам установить границу внешнего/внутреннего. Для младенца этой границы нет, для него весь мир — единая субстанция. Вскоре младенец усваивает этот принцип. Если в глаза бьет яркий свет, отворачивание от него устраняет раздражение, но нельзя отвернуться от голода и нельзя убежать от самого себя.

В этот период (когда установлено первичное разделение внешнего/внутреннего) внешний мир не предоставляет для младенца интереса. Мир младенца полностью удовлетворяется самим собой — когда он хочет, чтобы его покачали, его качают «его» руки, когда он голоден, его кормит «его» грудь — ему не нужно и не интересно сообщаться с внешним миром. Именно это состояние Фрейд и назвал нарциссизмом, но сейчас не об этом.

Как бы то ни было, с течением времени младенцу приходится начать взаимодействовать с внешним миром — из мира он получает вливания (в основном материнские), позволяющие ему успокоить свои влечения. В то же время из внутреннего мира поступают влечения, которые младенец распознает как «плохие». Тогда в дело вступают механизмы проекции-интроекции. Ребенок впитывает в себя все то, что он распознает как «хорошее», интроецирует это в себя, в тоже время отталкивая от себя «плохое», проецирует это во внешний мир, не соотносит больше это со своим «Я» (даже если это «плохое» пришло изнутри).

И вот! Ключевой момент! Разница между неврозом и психозом — это разница того, как выстроена граница между внешним и внутренним. Психотический субъект, если упрощать, хуже выстраивает эту границу, для него не ясны отношения внешнего-внутреннего. Да, граница внешнего-внутреннего никогда не устанавливается железобетонно раз и навсегда (сомневающимся предлагаю ответить на вопрос: боль это внешнее или внутреннее?), но при неврозе она более очевидна.

Посмотрите на уже упоминавшийся механизм проекции — его в том и суть, что внутренние, невыносимые переживания проецируются вовне, потому что так с ними легче справиться. Шизофрения, бредовые конструкции, паранойя (преследования) и прочие прелести психотической структуры (напоминаю, мы говорим не про диагноз «психоз», а про структуру личности) выстроенны вокруг этой границы, внешнее-внутренее.

Все же стоит предупредить себя и не обольщаться сказанным: это далеко не все, что может быть сказано о неврозе и психозе. Но чтобы начать разговор, начнем пока что отсюда.

Что же, воистину, происходит в кабинете аналитика? К чему все эти разговоры о норме, патологии, травме и всей прочей лабуде? Если в психоанализе нет пациентов, то в какой позиции мы выступаем в кабинете аналитика? Ответ прост: мы выступаем в роли анализанта.

В 1936 году в свет выходит книга Анны Фрейд под названием «Эго и механизмы защиты». Книга более-менее неплохо написана, в меру интересна, в ней Анна Фрейд рассказывает нам о взаимодействии разных механизмов психики и нашего Я, однако есть одно но: в книге нет ни слова о Бессознательном.

С этой книги, можно сказать, и начинается направление пост-фрейдистов под названием «Эго-психология», которое ставит во главу угла Я субъекта, в основном концентрируется вокруг него и защитных механизмах, и которым Лакан объявил войну, за что и был безвозвратно исключен из Международной Психоаналитической Ассоциации.

Почему Лакан объявил им войну? Потому что эго-психология упустила из виду, что она утеряла главное, самое важное, самый супер пре-супер центральный пункт всего психоанализа.

И Лакан не устает этот пункт вновь и вновь повторять в своих семинарах: субъект децентрован по отношению к самому себе. Пробел эго психологии в том, что наше Я, обласканное нарциссизмом аналитического Эго, вновь возвращается им на пьедестал. Мол, не переживай, все хорошо, ты все еще правишь балом, Фрейд пошутил, когда говорил что ты в самом себе не хозяин. Вот только Фрейд ни на секунду не шутил.

Только не стоит думать, что Фрейд ставил во главу субъекта Бессознательное — как только мы ставим его в качестве хозяина, мы снова центруем субъекта в одной определенной точке, а субъект децентрован! Аналитическая шушера, невнимательно читавшая «По ту сторону…», как оказывается, еще и невнимательно прочитала «Я и Оно» — продолжение краеугольного труда Фрейда в котором Фрейд утверждает раз и навсегда: Я — это коллаж идентификаций с другими, но ладно, об этом потом.

К чему я об этом? Фрейд не написал книги по технике, но дал нам почти один единственный завет: «Анализировать защиты». И та самая Эго-психология, подхватив этот завет, вдруг решила что анализировать защиты — значит тыкать анализанта в них лицом, значит переубеждать, значит укреплять «Я» и пытаться подвести его к норме. К какой, блядь, норме? В психоанализе, в золоте анализа, нет нормы.

Что же означает «анализировать защиты»? Что имел в виду Фрейд, когда говорил это? Что вы должны ожидать, заходя в кабинет психоаналитика? Предоставлю слово Жаку Лакану: «Анализировать сопротивления вовсе не значит (как это пытаются если не сформулировать, то осуществить на практике), - вовсе не значит воздействовать на субъект, заставляя его осознать, каким образом его привязанности, его предрассудки, его попытки поддержать Я в равновесии мешают ему видеть. Это вовсе не уговоры, от которых до внушения всего один шаг. Это не значит усиливать, как иногда говорят, собственное Я субъекта или пытаться превратить его здоровую часть в союзника. Это не значит убеждать. Это значит лишь понимать, на каком именно уровне следует ожидать ответа в каждый момент аналитического контакта. Вполне вероятно, что ответ этот может порою быть получен и на уровне Я субъекта. Но в случае, о котором я говорю, дело обстоит не так. Вопрос субъекта не подразумевает какого-то разрыва, разлуки, органического недостатка любви и привязанности, он касается лишь истории субъекта, поскольку тот не хочет ее знать, что и выражается невольно во всем его поведении по мере того, как он пытается все же, как бы на ощупь, в ней разобраться. Ориентиры его жизни заданы проблематикой, которая определяется не жизненным его опытом, а его судьбой: что его история означает?».

Анализировать защиты, анализировать сопротивления — это не кпт-шное переучивание, это не эго-аналитическая «работа со здоровой частью эго» (подразумевая, что есть больная, неправильная часть эго), это не внушать анализанту идею, что в данный момент анализа он в чем-то заблуждается, это не давать домашнее задание на заполнение дневника, не аффирмации и не гороскоп. Оставьте всю эту хуйню эго-психологам и прочим направлениям психологии.

Анализировать сопротивления — это анализировать себя, потому что существует только сопротивление аналитика.

Если мы вновь, далеко не в первый и не в последний раз обратимся к работе Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия», вновь обратимся к понятию травмы, описанной в этом труде, мы должны обратить внимание на следующий пассаж Фрейда: «Некогда какими-то совершенно неизвестными силами пробуждены были в неодушевленной материи свойства живого. … Возникшее тогда в неживой перед тем материи напряжение стремилось уравновеситься: это было первое стремление возвратиться к неживому».

Значительную часть работы Фрейда занимает принцип, открытый им в душевной деятельности человека — это принцип навязчивого повторения. Он заключается в том, что в любом живом существе существует принцип к навязчивому повторению ранее пережитого опыта и стремлении возврата к прежнему. Фрейд то и дело указывает на различные проявления этого принципа: он говорит о детских играх, в которых ребенок требует непрестанного и точного повторения проведенной игры или рассказанной сказки. Он говорит о сновидениях ветеранов первой мировой войны, в которых они постоянно возвращаются в травмировавшую их ситуацию. И, наконец, он говорит о переживаниях своих пациентов, о том, как они рассказывают о постоянно повторяющихся сценариях своей жизни, в которых они постоянно подвергаются одним и тем же предательствам и лишениям.

Принцип навязчивого повторения подноготно всегда связан с, внимание, лишением. Вслушайтесь внимательно в пассаж из первого абзаца и приведенные выше примеры: во всех них говорится о возврате к состоянию, до некоторого критического изменения в жизни, состоянию до лишения, до потери предыдущего состояния.

Итак, вот мы поговорили о принципе повторения, о лишении, о предыдущем состоянии. С чем же связаны все эти понятия? Почему в названии поста перечислены понятия предыдущих постом? Потому что все эти понятия связаны с темой позапрошлого поста. Все эти понятия связаны с травмой.

Травма — это лишение, травма — это потеря состояния, предшествовавшего травме. Травма, ее связь с аффектами и представлениями, ее формирующее воздействие — это попытка вновь связать, повторить и переработать событие, которое когда-то не могло быть переработана.

Но парадокс нашего вида в том, что травма — это формирующее нас воздействие. Попробуйте спроецировать идею потери предыдущего состояния шире, и вы увидите: отлучение от подгузника — это травма, отлучение от материнской груди — это травма и, самое главное, вхождение в мир языка — это что? Нахрена вообще придумали язык? Помнить какие-то слова, интонации, языки, как же это по факту неудобно. Вхождение в мир языка — это травма.

Травма — это формирование субъекта. Если мы не были травмированы отлучением от груди, подгузника и немоты — мы не станем субъектами, мы не станем людьми.

Невротичную структуру формирует травма, ровно как и психотичную. Поэтому я и говорю, что такие понятия как норма и патология рассыпаются в поле психоанализа — что есть норма? Что есть патология? Человека формирует травма, это нормально или патологично? Бытие в языке это норма или патология? Если быть до конца честным, бóльшая часть живых существ не пользуется языком, значит человеческий вид — это патология жизни?

Может тогда поговорим о нормальной и патологичной травме? Но не строим ли мы тогда чересчур громоздкую и крайне неточную структуру психики? Кто тогда определяет нормальную и патологичную травму? Невротичная структура сформирована вокруг травмы, психотичная структура тоже, но вот влияние травмы (а точнее, реакция на нее) сформировала каждую из них индивидуально.

Остается только разобраться в том, почему тогда, в одних случаях, субъект становится невротиком, а в других психотиком. Какая такая уникальная травма становится поворотным моментом в психическом развитии? Об этом — в следующий раз.

Психоаналитики не ставят диагнозы. Проблема диагноза в том, как он влияет на наше виденье другого человека. Диагноз — это клеймо, ярлык, постановка диагноза уничтожает то единственное и главное, с чем мы имеем дело в кабинете; диагноз уничтожает субъекта.

В каком смысле «уничтожает»? Я имею в виду, что диагноз заставляет нас вновь откатиться в до-Фрейдовскую эпоху, в которой мы снова начинаем мыслить категориями нормы и патологии. Если мы говорим о патологии, еще одна ее проблема в том, что мы начинаем видеть субъекта как нечто, сформированное вокруг его заболевания. Субъектность, введенная Фрейдом, вновь исчезает, уходит за кулисы, мы снова начинаем видеть субъекта как объект с некоторой «неправильностью».

Вместо диагноза мы говорим о более широком понятии: о структуре личности. В психоанализе выделяют три структуры: невротическую, психотическую и перверсивную.

Психотическая структура — это все то, что в обыденной жизни мы зовем шизофренией, паранойей, бредом и всем подобным. И, конечно, она не связана ни с какими заболеваниями мозга, дофамином, норадреналином и бешеством матки. Психотическая структура сформированна особым психическим механизмом, Отбрасыванием (Verwerfung), но об этом в другой раз.

Невротическая же структура — это все мы. Неосведомленный в дела бессознательные слух привык считать, что невроз — это, мол, заболевание, ОКР и бла-бла-бла. Чтобы понять, что такое невроз в психоанализе необходимо обратиться к поздней работе Фрейда «Недовольства в культуре».

Если предельно упрощать, можно сказать что невроз — это симптом. Невроз проявляется как результат борьбы недопустимых желаний и запрет культуры. Но что такое культура? Культура — это всегда и есть запрет. Культура всегда накладывает на нас ограничения. Мы, человечество, сформировали общество чтобы бороться с силами природы, но взамен лишились возможности полного и сиюминутного удовлетворения желаний. Именно это Фрейд и хочет сказать в той работе: «культура из каждого сделает невротика». В этом плане полностью «здоровый» человек — это Маугли, ведь он не находится в пределах и ограничениях культуры.

Момент вступления в культуру, момент поглощения культурой и усвоения культурных норм — это и есть момент формирования невротической структуры. Когда-то человечество сделало выбор в пользу культуры, и это то бремя, которое мы, невротики, несем с собой. И невроз как симптом уж точно никак не связан с конкретным заболеванием. Невроз — это то, что отличает человека от животного.

За подобным предположением кроется довольно глобальная проблема психоанализа. Проблема эта заключается в том, что в психоанализе диагнозов нет. Вообще.

Психоаналитик не занимается постановкой диагноза, «Биполярное расстройство», «Нарциссизм», «СДВГ» — это все не поле психоанализа, но давайте по порядку.

Понятие «диагноза» неразрывно связано с понятием «нормы». Если не подразумевать существования некой общей для всех нормы, трудно становится говорить о диагностике (особенно психологической). Например, если мы не отталкиваемся от нормы, как ответить на вопрос «Что такое шизофрения?» почему мы причисляем шизофреника к разряду каких-то «больных»? Мы можем говорить о болезни только в ее отличии от нормы.

Из этих размышлений следует еще одна мысль: в психоанализе понятия «нормы» тоже нет!

Что такое норма? Норма определяется только в рамках культуры, общества, семьи и самого человека. Норма в своем крайности индивидуальна, каждый человек определяет ее для себя сам. Более того, в истории как культуры, так и отдельного человека норма все время меняется. Для младенца, думаю, более чем нормально пользоваться подгузником, но от физиологически здорового человека мы этого не ожидаем.

Фрейд именно исходя из этих соображений пишет книгу «Психопатология обыденной жизни» (кстати, самая доступная из работ Фрейда). В ней Фрейд подноготно задается вопросом, а что вообще такое норма? В психоаналитическом кабинете мы говорим о таких проявлениях бессознательного, как оговорки, очитки, описки, сновидения и остроты.

Вот, например, почему мы считаем нормой видеть сновидение? Человек приходит к нам, говорит, мол, «Сегодня, когда я спал, я видел то-то и то-то, было вот так и вот так». Что за бред? Ты спал и что-то видел? С закрытыми глазами? Ты шиз? Или взять те же оговорки. Почему мы в надежде высказать свою мысль можем неожиданно для самих себя сказать что-то другое? Разве ж это нормально? Все эти вопросы отлично показывают, насколько на самом деле тонка грань между нормой и патологией. А точнее, грань эта очень условна.

А что видит в человеке аналитик, если не его диагноз? Об этом поговорим в следующий раз.

Сегодня предлагаю свою попытку внести некоторую ясность и отсечь лишнее от нашей любимицы травмы. Никак не претендуя на полное раскрытие темы, постараюсь лишь очертить ее рамки.

Фрейд аккуратно и слегка со стороны работал с травмой. У него нет работы, посвященной конкретно этой теме, и он предупреждал нас не использовать его лишний раз. Однако, в работе «По ту сторону принципа удовольствия» у Фрейда имеются размышления, по форме схожие с тем, что можно назвать травмой.

Фрейд предлагает нам рассмотреть живой организм в самой простой его форме — как некий «пузырек» содержащий в себе раздражимую (то есть способную воспринимать что-нибудь) субстанцию. Внешняя сторона этого пузырька должна воспринимать раздражения из окружающего мира и защищать организм, внутренняя сторона — раздражения самого организма.

Пропустим часть рассуждений Фрейда не касающихся нашей темы. Если мы далее представим, что из-за сильного внешнего воздействия оборонительная способность пузырька была разрушена, и раздражители внешнего мира проникли внутрь организма, то реакцией организма было бы стягивание всей психической энергии вокруг места разрушения этой оборонительной точки.

Тогда перед нами предстала бы картина организма, у которого энергия психического аппарата сконцентрирована, а вернее будет сказать зафиксирована, вокруг прорыва его обороны. И вот это первая точка, вокруг которой можно уже говорить о травме. Но, конечно не последняя.

В той же работе Фрейд возвращается к теме страха, испуга и фобии. Фрейд писал «По ту сторону…» после первой мировой, и наличный материал у него был представлен ветеранами первой мировой. Фрейд, благодаря своей гениальной наблюдательности, видит, что самое патогенное влияние оказывает не само событие (будь то разрыв снаряда, ранение или что-то подобное) а факт испуга. И, что удивительно, те, кто потерял конечность или получил сильное ранение не высказывали поведения, характерного для травмы.

Испуг, в отличие от страха, характеризуется неподготовленностью к неожиданной ситуации. Именно этот факт и оказывал патогенное влияние — внезапный и сильный испуг оказывал травматический эффект на людей, и об этом же говорил Фрейд, когда размышлял о «пузырьке». Испуг — это прорыв оборонительной способности. А что является оборонительной способностью по отношению к испугу? Страх.

Страх — это подготовка к испугу! Именно поэтому травмированные (в психическом плане) ветераны первой мировой, да и просто травмированные люди в сновидениях постоянно возвращаются в травмировавшее их событие. Сны — это искаженное исполнение желания. И страшные сновидения с возвратом к событию травмы — это попытка психики переработать и задним числом вписать страх, подготовить человека к внезапному и сильному переживанию.

Это вторая грань травмы. Теперь третья, наверное, самая важная.

Чуть выше я писал, что те, кто получил телесное повреждение не высказывают поведения, характерного для травмы. Давайте подумаем, почему.

Давайте мы с вами условимся, что в психоанализе мы не пользуемся терминами «эмоции» и «чувства». Мы говорим об аффектах (для простоты будем считать что это одно и то же).

Одна из функций психического аппарата, которую мы уже обсуждали в посте о контейнировании, это связывание. Материнская функция по отношению к младенцу — это помочь переработать сложные аффекты, которыми бывает загружен младенец. В дальнейшем человек сам способен перерабатывать свои переживания.

Аффекты в психике всегда связаны с тем, что мы называем представлениями. Представления — это любые психические репрезентации. Стол, стул, собака — вот что приходит на ум, когда читаете эти слова, это и есть представления.

Представления всегда заряжены аффектами. Можно даже сказать наоборот, ведь аффект на самом деле у человека один, нейтральный, а вот окрас ему как раз и задают представления. Младенец видит маму, слышит ее голос, чувствует ее любовь — все эти представления закрепляются и окрашивают аффект, который отныне будет для человека положительным.

И вот весь прикол в том, что человек, получивший телесное повреждение, внимание, связывает аффект с конкретным представлением. Аффект, заряженный вокруг прорыва его обороны приобретает представление, он отныне связан с конкретным событием. А что такое травма?

Травма — это не связанный с представлением аффект!

В таком контексте гораздо понятнее становятся панические атаки. Если их особенностью является то, что чувство паники возникает неизвестно откуда, можно предположить, что паническая атака связана с пережитой травмой, аффект которой не связался с конкретным переживанием, со своим представлением. Но остерегайтесь так конкретно видеть паническую атаку, пока оставим это предположение как пищу для размышлений.

К Лакану когда-то ходила женщина, с одной жалобой — каждое утро, в 5 часов, она просыпалась с непонятным чувством паники. В ходе анализа выяснилось, что в доме, в котором она жила, в 5 часов утра приходили гестапо и забирали женщин. Услышав это, Лакан вскочил, подошел к ней, и дотронулся до ее лица. Во французском языке слово «гестапо» созвучно «geste à peau», что переводится как «жест на коже». После этого, она все так же просыпалась в 5 утра, но вспоминала этот жест Лакана, и чувство паники ее отпускало. Потому что аффект отныне навсегда связался с новым представлением.

Надеюсь, мои соображения позволили слегка заглянуть за мантию этого загадочного и обманчивого явления, этой самой травмы.

И, пожалуйста, давайте послушаем старину Фрейда, и не будем разбрасываться этим словом направо и налево. Травмарелло травмалла.

Для младенца мать и он сам — единое целое. Он не отделяет своё тело от её рук, голод от её груди, страх от её успокоения. В этом первичном слиянии нет границ: мать — его продолжение, а внешний мир существует лишь как отражение её присутствия.

Но симбиоз становится и его зоной комфорта. Зачем стремиться к самостоятельности, если все потребности удовлетворяются мгновенно? Зачем учиться терпеть дискомфорт, если тревогу тут же «закрывают» материнским теплом? Ребёнок бессознательно сопротивляется сепарации (нефорское слово, но как есть) — ведь она угрожает его базовому ощущению безопасности.

Мать, в свою очередь, часто застревает в этой роли. Она настроена на гиперсвязь с младенцем, а общество твердит: «Ты должна быть идеальной». Но под этим скрывается и её собственная выгода: в симбиозе она чувствует свою незаменимость, а ребёнок становится живым доказательством её «правильности». Бессознательно она может саботировать его взросление — ведь расставание с ролью «вселенной» для ребёнка болезненно и для неё.

И тут на сцену вступает Отец.

Функция Отца — это разорвать навсегда симбиотическое слияние матери и ребенка. Отец своим явлением для ребенка означает существование «третьего», который не просто не участвует в их симбиозе, но еще и забирает у него мать. Отсутствие матери, приход отца, пребывание в одиночестве и способность выдерживать его. Функция Отца (или «Имена отца») формирует в младенце разрыв.
И дело в том, что вот этот разрыв — это единственный способ появиться на свет сознательному субъекту. Разрыв, недостаток, потеря формируют в младенце психическую активность. Без этого разрыва не сформируется субъект.

Разрыв, привнесенный отцом, создает в ребенке представление о законе и порядке. Отец должен создавать запрет на симбиоз своим присутствием, благодаря чему ребенок готовится к вступлению в отношения нормы и порядка, правила общества и идею Закона. Это закон не как юридическое понятие, а как категория разрешенного и запрещенного вообще.

При этом физическое присутствие отца не обязательно — отец, как идея Закона, должна присутствовать как образ в психике матери. Физическое наличие отца, которое игнорируется матерью точно выльется в психоз (шизофрения, галлюцинации, бред) у ребенка.

Симбиоз младенца и матери необходим для начала жизни, никто из участников его не хочет разрушать, но без его разрушения невозможно развития младенца из существа психотического в существо невротическое.

Что за существо невротическое?

Не заебывайте, потом расскажу как-нибудь.

Для младенца абсолютно всё новое — каждое переживание уникально и незнакомо, каждый звук, каждый элемент реальности представляет собой что-то неизвестное. Из этого факта следует понять одну мысль — помимо любопытства, ребенок испытывает еще и страху (ну или тревогу по новомодному).

Внезапный хлопок. Незнакомый шелест на улице. Что-то синее пронеслось пере глазами. Все это вызывает в младенце смешанное ощущение любопытства и страха.

Из этой «незнакомости» следует еще один вывод — младенец буквально не знает, что он чувствует. Боль, голод, радость — все эти переживания для него незнакомы, он не знает, что у него чешется спина, не знает, что он голоден, не знает, что ему холодно. Младенец переживает чувства всем телом; если мы можем почувствовать радость и боль в сердце ии интерес в голове, то младенец бывает охвачен любой эмоцией целиком.

В этом всем многообразии главной опорой для младенца является мать. Функция матери — перерабатывать смешанные ощущения ребенка.

Младенец учится осмыслять свои чувства с помощью матери. Мать, в свою очередь, интуитивно понимает, что чувствует младенец, и своей заботой она помогает понять, что происходит. Неясная каша из ощущений для младенца превращается во вполне конкретные переживания: описялся, обкакался, холодно, жарко.

Ошибка многих начинающих матерей — неспособность различить свои чувства и чувства ребенка. Когда ребенок злится мать тоже ощущает злобу. А задача ее — понять, что это не она злится на ребенка, а ребенок злится на что-то, и помочь ему вынести эти чувства.

Вот эта вот вся ебала называется «контейнирование». Мать, которая способна контейнировать непереносимые чувства ребенка в понятные и переносимые переживания — залог здорового ребенка.

А вот у отца другая функция. О ней поговорим чуть позже.

Принцип удовольствия доминирует в детстве, когда ребенок еще не научился контролировать свои желания и эмоции. Ребенок может кричать, если ему не дают грудь или не удовлетворяют его другие потребности. Для ребенка в принципе не понятно, почему какие-то его хотелки не могут быть удовлетворены, почему он не может писать и какать когда хочет, кушать когда хочет и делать вообще что угодно и когда угодно.

Неудовольствие, по Фрейду, возникает когда нет возможности удовлетворить желание, притом не только в детстве: сексуальное возбуждение, голод, жажда и прочая херь создают в человеке напряжение, которое вызывает неудовольствие, а при перенапряжении — депрессию.

Вся жизнь человека, начиная с момента рождения и заканчивая смерью подчинена Принципу удовольствия, другое имя которому — Эрос.

А этот пост — лишь ступенька к следующему.

А потому что при шизофрении переноса не происходит.

P.S.: стоит отметить, что Фрейд так считал не всегда. Позднее психоанализ стал работать с шизофренией, корректировать ее, но не полностью исцелять.