"Гонение на меня в Германии началось ещё в 1933 году за то, что я дерзал быть русским патриотом с собственным суждением. Вот список.

1933. Апрель – июль. Первые посещения моего жилища политической полицией. Попытки разоблачить меня как "франкофила" или же использовать меня против остальной эмиграции. Мой отказ.
1933. Август. Обыск у меня. Арест (так и везли под стражей через весь город на полицейской открытой колымаге). Запрещение "заниматься политической деятельностью" под угрозой концлагеря.
1934. Апрель. Предложение мне как профессору Русского научного института заняться пропагандой антисемитизма во всём эмиграционном рассеянии. Мой категорический отказ.
1934.Июнь. Мне отказано в праве на работу.
1934. Июль. Я уволен в два счёта из Русского института.
1937. Октябрь. Два допроса в Гештапо.
Не служил ли я в Москве большевикам?
Ответ: Нет.
Почему меня не расстреляли сразу, а выслали только через пять лет?
Ответ: Бог не допустил.
Не масон ли я?
Ответ: нет.

1938. Февраль. Вызов в Гештапо. Запрет всяких выступлений – по-русски, по-немецки".

А в сентябре 1941-го в Швейцарии, несмотря на близость нацистской Германии, Иван Ильин пишет текст, в котором камня на камне не оставляет ото лжи о его мнимой симпатии к нацистам. Этот текст в 2019 году вышел в 31-м томе собрания сочинений Ивана Ильина, а на сайте Научной библиотеки МГУ размещён pdf-файл его рукописи. Приведём характерный фрагмент этой статьи:

У России может быть много неприятелей в мире, но враг у неё один. Это есть единственный враг, который хотел бы и мог бы завоевать её, расчленить и поработить... Все разговоры о том, что эта война, по намерениям вторгающихся, имеет смысл "крестового похода" против коммунизма, суть разговоры лживые или глупые – лживые у пропагандирующих, глупые у доверяющих. Война эта ведётся не с коммунистами ради их "идейного свержения", а с Россией.

И далее, повторимся, ещё в сентябре 1941-го, когда нацисты подступили к Москве, Ильин пророчески пишет о том, почему гитлеровская Германия уже проиграла, перечислив 12 причин её неизбежного поражения. А уже после войны философ напишет статью "О фашизме", где досконально разберёт, почему такие радикальные идеологии превратились в тоталитарные движения.

Считая себя русским националистом, он отлично понимал, что националистическая гордыня не имеет ничего общего с той борьбой против коммунистической идеологии и за возрождение исторической России, которую Ильин до конца своих дней считал святым делом:

Фашизм совсем не должен был впадать в политическую "манию грандиозу", презирать другие расы и национальности, приступать к их завоеванию и искоренению. Чувство собственного достоинства совсем не есть высокомерная гордыня; патриотизм совсем не зовёт к завоеванию вселенной; освободить свой народ совсем не значит покорить или искоренить всех соседей. Поднять всех против своего народа – значит, погубить его.

Хроматическая доминанта Элиаде — волшебный золотисто-зеленый цвет (de aur verde). Именно этот цвет-свет озаряет его детские воспоминания, тот момент, когда он «на четвереньках» прополз в запертую залу:

«В тот же миг у меня перехватило дух: я попал в сказочный дворец. Тяжелые, зеленого бархаты шторы были сдвинуты, и в комнате витало зеленое нездешнее блистание. Я словно бы оказался внутри огромной виноградины. <…> Эту настройку на эпифанию я практиковал долгие годы и всякий раз возвращался в ту же полноту чувств, в то же остановленное, без начала и без конца мгновение. <…> Порой мне удавалось вызвать в памяти золотисто-зеленое сияние того рымникского послеполуденного часа, но, хотя блаженство оставалось прежним, я больше не мог его выносить, оно только усиливало мою тоску: я уже знал, что гостиная и шторы зеленого бархата, и ковер, заглушавший шум, и бесподобный свет принадлежат миру, утраченному навсегда».

(«Воспоминания», пер. А. Старостиной)

Такой же таинственный зеленый свет, струящийся сквозь зеленые гардины, заливает и тайную комнатку Штефана, героя романа «Купальская ночь»:

«…мне казалось, что ее наводняет зеленый свет; быть может, потому что шторы были зелеными. <…> Тогда я понял, что здесь, на земле, существует особое место — буквально на расстоянии вытянутой руки и все же незримое для других, недоступное для непосвященных. Это пространство для избранных, райское место, и если посчастливилось его узнать, то этот опыт уже не забыть до самой смерти».

(«Купальская ночь», пер. Ю. Горноскуль)

Помимо создания иномирной атмосферы, этот мистический цвет служит маркером идеальной женщины, «небесной супруги». У главной героини романа «Купальская ночь», Иляны, «глаза зеленого цвета, какого не встретишь в природе, с золотистым блеском… светло-зеленые, отливающие золотом».

В противовес ей «земная жена» героя представлена с карими глазами. Однако здесь есть нюанс: Элиаде использует не стандартный карий цвет, а высокую цветолексему căprui — «как у косули», темно-карие.

Итак, основной цвет в авторской палитре Элиаде, цвет неземной, нездешний — золотисто-зеленый. Добавим, что этот цвет перекликается и с народными представлениями о колдовском зеленом цвете, который в народных представлениях всегда связан с хтоническим (цвет змей, ящериц, жуков, растительности, плесени). Так, в своих мемуарах Элиаде упоминает о «блескучей сине-зеленой ящерке», которая поразила его воображение.

Возможно, о чешуе той ящерки из далекого детства он вспоминал, когда писал новеллу «У цыганок»: попав в особняк к блудницам, герой озирается «в странной полутьме — будто в комнате были не окна, а синие и зеленые витражи» (пер. А. Старостиной). Продвигаясь вглубь, теряясь среди светотеней и предметов, «отраженных в золотисто-зеленой поверхности зеркала», он переживает опыт распада, сравнимый с разложением в земле: сбрасывает одежду, оставаясь в чем мать родила, ползет на четвереньках сквозь знойный полумрак, попадает в некие пелены, что заматывают его, будто в саван, — и умирает наяву.

Если золотисто-зеленый — цвет потерянного рая, то синий (albastru) и иссиня-фиолетовый, излюбленный оттенок писателя, в прозе Элиаде связан со смертью-посмертьем-бессмертием — и ледяной вечностью.

Ключ кроется в румынской языковой картине мира. Синий цвет связан с горем и гибелью; такие эмоции, как злость, печаль, тоска, так же раскрываются через эту цветолексему.

Концепт синего цвета детально развернут в романе Элиаде «Девица Кристина». Главный персонаж, стригой Кристина — юная покойница, погибшая насильственной смертью.

Уточним, что вопреки устойчивой западной ассоциации с вампиром, в румынском понимании стригой губит все живое вообще: в вину ему вменяется падеж скота, пропажа молока, неурожай, засуха, влекущие за собой голод и смерть (что и происходит в романе).

Именно поэтому Кристина всегда предстает в синем платье (в русском переводе А. Старостиной «бирюзовый»). Цвет платья перекликается с ароматом фиалок, которые, как известно, имеют холодный синий цвет. От перчаток Кристины пахнет фиалковыми духами — этот навязчивый аромат преследует главного героя, в буквальном смысле мучает его, помрачает сознание.

Фиалка означала скорбь еще в античном мире; ею украшали молодых женщин, умерших преждевременной смертью. По словам историка Жана Шевалье, синий цвет фиалки символизирует «осенний переход от жизни к смерти». Этот цвет «заключает в себе тайну возрождения и преобразования».

Помимо сугубых румынских коннотаций Элиаде использует синий цвет и в общеевропейском понимании. Синий подразумевает холод, необозримую даль и даже претендует на вечность. Эти образы возникают на протяжении всего действия: стригой жалуется на ледяное, одинокое бессмертие (здесь отсылка к титану Лучафэрулу в одноименной поэме Эминеску):

«…ведь я люблю тебя, Егор, — прошептала девица Кристина. — Ради тебя я прихожу из такой дали…» (пер. А. Старостиной).

Разворачивая гамму синего цвета от принятого в румынской культуре концепта синего как «несчастливого» до возвышенного льдисто-сине-фиолетового, Мирча Элиаде не обходит вниманием и тему старения. Одним из «подставных лиц» стригоя Кристины выступает старуха-кормилица. Описывая ее облик, Элиаде готовит из оттенков синего поистине сатурнианскую палитру: «рот — как подмерзшая рана, с синюшными, шершавыми губами», «глаза как голубая плесень» (пер. А. Старостиной).

Поскольку синие/голубые глаза встречаются у этнических румын крайне редко, подобный цвет радужки маркирует чужака, человека иных кровей и вовсе не считается эталоном красоты в народе. Это подтверждает и румынская пословица «коли нет черных очей, сойдут и голубые» — аналог русской «на безрыбье и рак рыба». Однако иностранец, по личной символике Элиаде, является судьбоносным персонажем любого повествования. Именно такой цвет глаз — насыщенно-синий, винноцветный (vîneți; albaştri, bătând în vioriu) Элиаде использует при описании ключевых персонажей, как правило, мужчин, которых в принципе отличает поразительная красота:

«Глаза у него были темно-синие, ближе к фиалковому. Высокий, широкоплечий, с ясным лицом и крупным ртом, он показался ей невероятно красивым, но то была красота холодная, возвышенная».

(«Купальская ночь», пер. Ю. Горноскуль)

Черный цвет в прозе Элиаде, на удивление, не несет какой-либо весомой символической нагрузки — он упоминается на бытовом уровне. Для «вознесения» черного Элиаде прибегает к сложным образам. Например, когда в купальскую ночь в одноименном романе герой знакомится со своей «небесной супругой», он долго размышляет над загадочным цветом ее волос: «…где еще он мог видеть этот чудный цвет — ни черный, ни синий, ни серебряный? Теперь он вспомнил: то был цвет фиалки редчайшего вида». В оригинале речь идет о фиалке трехцветной, т. н. Viola tricolor, которая действительно имеет холодный иссиня-черно-лиловый оттенок; она распускается к ночи на Ивана Купалу.

Красный цвет тоже нечасто появляется на страницах Элиаде. Он отчетливо связан с мистериальным опытом. Например, в романе «Девятнадцать роз», когда с появлением театральной труппы в доме главного героя начинают твориться чудеса (двойничество и пр.), служанка Екатерина встречает незнакомую даму в красном:

«…Екатерина поняла, что она иностранка. Она была одета причудливо, но роскошно — в длинное платье алого шелка; на ней были туфли, каких Екатерина прежде не видела, — они отливали золотом».

(«Девятнадцать роз», пер. Ю. Горноскуль)

Позднее служанка застает и самих театралов за священнодействием: они одеты в «разноцветные» мантии. По всей вероятности, здесь цвета означают разные уровни инициации. Подчеркивается только цвет одеяния главного «иерофанта», Лауриана Сердару, — он облачен в «кроваво-красную» (sângerie) мантию. Подобный штрих напоминает, что красный — цвет прежде всего жреческий, цвет жертвы и приносящего эту жертву жреца; он символизирует причастность к божественному, а божественное всегда связано с кровью и огнем (красный и золотой здесь взаимозаменяемы).

Не одарен особым вниманием и белый цвет. В основном он проскальзывает в бытовых описаниях либо функционирует как общеизвестный символ непорочности, который Элиаде использует согласно своим замыслам: например, в романе «Хулиганы» он одевает в белое проститутку наряду с невинной девушкой. Помимо этого, Элиаде всегда подчеркивает особую белизну женского тела: «Матовый свет выбелил ее тело, стер тени, оставив лишь жемчужное сияние» («Свадьба на небесах»). Эту призрачную белизну он противоставляет загорелому, опаленному солнцем телу мужчины, как оппозицию лунарного солярному.

Из личных предпочтений писателя явно вытекает и изнуренная бледность женского лица, как правило, с тенями, залегшими вокруг глаз — один из образцов женской «элиадической» красоты.

К «женской» символике луны и воды отсылает серебряный цвет, который профессор использует строго по назначению. В частности, Элиаде обыгрывает его в новелле «Змей»: в ходе повествования серебряный цвет несколько раз отсылает читателя к сверкающей змеиной чешуе и сказочном змее-балауре:

«Уже среди моих волос // Змеится прядка серебра…»

(«Змей», пер. А. Старостиной)

С примечательным постоянством Элиаде обращается к серому (cenușiu, gri) — судя по всему, исключительно из личных предпочтений. Иначе невозможно объяснить, почему на протяжении своего писательского века он одевает своих героев в этот цвет. Под пером Элиаде невзрачный серый становится говорящим, многозначительным. В своем «Дневнике близорукого подростка» он «кутается в пепельно-серые одежды, желая уподобиться горстке праха». Его персонажей серый наоборот взрослит, придавая им элегантности:

«На нем был костюм железно-серого цвета, который очень нравился Виорике. В этом костюме он выглядел совершенно иначе, не тонкошеим юнцом, а взрослым широкоплечим мужчиной».

(«Хулиганы», пер. Ю. Горноскуль)

Предпочитают данный цвет и его героини, будь то вечернее платье «из серого шелка и серебристые туфельки» или повседневная одежда «лаконичных, приглушенных оттенков серого».

Авторская палитра Мирчи Элиаде представляет собой сложное сочетание — это воспоминания детства (тех блаженных времен, когда он был ближе всего к истокам), смешанные с типичными для европейской культуры клише и этнокультурными представлениями, характерными для юго-востока Румынии, откуда он был родом. Примечательно, что почти все художественные произведения Элиаде, за исключением нескольких новелл, написаны на его родном языке — и именно по таким текстам можно отследить, как мыслил писатель в рамках своей языковой картины мира.

А вот и ссылка оригинальной статьи

Только этот внутренний духовный опыт делает человекообразное существо воистину человеком, т. е. духовной личностью, с неразложимым, священным центром, с индивидуальным характером, со способностью духовно творить и наполнять духом общественную жизнь, свободу, семью, родину, государство, частную собственность, науку и искусство. Потому что последняя основа всего этого, творческий первоисточник всей духовной культуры есть Божественное в нас, даруемое нам в Откровении живым и благим Богом, воспринимаемое нами посредством любви и веры и осуществляемое нами в качестве самого главного и драгоценного в жизни.

Иными словами: вся духовная культура возникает лишь из того и благодаря тому, что человек не ограничивает себя чувственно внешним опытом, не отводит ему ни исключительного, ни хотя бы преимущественного значения, но, напротив, признаёт основным и руководящим духовный опыт, из него живёт, любит, верует и оценивает все вещи, а следовательно, им же определяет и последний смысл и высшую цель внешнего, чувственного опыта, т. е. сперва обретает «внутри себя» Божественное начало, а затем предоставляет ему водительство во всей внешней жизни.

Самым глубоким и могучим источником духовного опыта и религиозной веры является любовь.

Иван Александрович Ильин

О своём тесте в 1936 году Корнелиу напишет так: "Человек с великой душой и деликатностью. Я поселился в его доме, где он принял меня с распростертыми объятиями, вместе со своими пятью детьми. Постоянной заботой эта семья оказала мне большую поддержку в моей борьбе".

В скором времени, префект Манчу, назначенный в Яссы для подавления студенческого движения, начал вести террористическую политику по отношению к молодым людям, поддерживающим Кодряну. Незаконные аресты и пытки были её главной составляющей.

Адвокат Кодряну берётся за оружие

Письма, содержащие жалобы на полицейский беспредел и просьбы о наказании зарвавшегося префекта, не производили на столичное начальство ровно никакого впечатления. Бухарестские чинуши даже награждают Манчу орденом. Более того, сам префект и его подчинённые, участвовавшие в арестах, избиениях и пытках студентов, получают повышения по служебной лестнице.

Изувеченный в ходе столкновения с полицией студент Комырзан не побоялся подать в суд на всесильного Манчу. Защитником интересов истца на этом процессе выступил сам Корнелиу Кодряну. Во время одного из судебных заседаний, префект и несколько его приспешников осуществляют нападение на адвоката противной стороны. В целях самообороны, Кодряну выхватывает пистолет и стреляет в Манчу, который умирает на месте.

Студенты, находившиеся в зале в тот момент (среди них была и будущая жена Корнелиу), живой стеной окружили своего товарища. Впрочем, этот героический демарш с их стороны мало помог. Кодряну арестовывают и помещают в тюрьму Галата в Яссах. На дворе 25-е октября 1924-го года.

Процесс в Национальном Театре в Фокшань

В январе 1925-го года, Корнелиу Кодряну сообщают, что судебный процесс будет проходить в Фокшань. Когда это известие получило широкую огласку, среди студентов Ясс и лицеистов из Фокшань и других городов уезда Путна, началась настоящая буря.

В виду отсутствия вместительного зала для заседания, Суд оповестил Командование гарнизона Фокшань: “Во вторник, 17 марта сего года, в этом городе будет иметь место суд присяжных над студентом Корнелиу Зеля Кодряну и, так как ни Мэрия, ни администрация уезда не может найти подходящего помещения, имеет честь просить вас, господин Командир, предоставить Суду Присяжных здание Военной Части, что находится на улице Некулая Сэвяну, единственное место, где будет возможно провести сие важное заседание».

Военная часть Фокшань, без большого желания вмешивается в этот процесс, попахивающий политикой, и учитывая возможные уличные беспорядки, отправляет мэрии города следующий ответ: “Доводим до вашего сведения, что в танцевальном зале - самом большом помещении военной части - за столами умещается не более 100 человек. Кроме того, в части ежедневно работает офицерская столовая.

Исходя из этого, сообщаем Вам, что мы не можем предоставить помещение военной части для проведение слушаний по делу студента Корнелиу Зеля Кодряну". Не имея другой альтернативы, Мэрия решает организовать процесс в зале Национального Театра города Фокшань.

Еврейская община недовольна

Узнав о том, где будет проходить нашумевший процесс, еврейские общины из Фокшань, Одобешть, Мэрэшешть и Аджуд впали в форменную панику. Из этих городов в Префектуру потоками полились письма, наполненные протестами против проведения суда в Фокшань и требованиями дополнительной охраны иудейских семейств и их имущества.

Фокшаньский гарнизон уведомил Префектуру о создании отряда из восьмидесяти человек, под командованием майора, "которому поручено охранять спокойствие в городе и вокруг здания суда". Таким образом, власти хотели предотвратить надвигающиеся массовые беспорядки. Ну-ну.

В конце концов, Кодряну привозят в Фокшань. И начинается всё то, чего уже давно опасались. В черте города и его окрестностях политизированное население разбивает окна в трёхстах еврейских домах и синагогах. Так и не успев начаться, процесс , от греха подальше, переносится из Фокшань в Турну Северин.

В этом городе на заседании суда 26 мая 1925 года Корнелиу был полностью оправдан. Его действия квалифицировались как законная самозащита. Когда он поездом возвращался из Турну Северина, во время остановки на фокшаньском вокзале в вагон (в три часа ночи!!!) вошли Христаке Соломон, Аристотел Георгиу и Джеорджикэ Никулеску. Они заявили: "Если мы не имели чести принимать в этом городе твой судебный процесс, то уж свадьбу свою ты непременно должен сыграть здесь! Ждём тебя в Фокшань 14 июня, на всё готовое". Ну, кто бы отказался от такого предложения?!

Будущему грандиозному фокшаньскому действу предшествовало скромное гражданское бракосочетание Елены и Корнелиу , состоявшееся в его родном городе Хуш .

Свадьба Кодряну

13 июня 1925 года молодая чета Кодряну прибыла на вокзал Фокшань в компании близких родственников . Там они были встречены множеством единомышленников. По свидетельству одного из них, М. Димитриу, жених был "видный юноша, одетый в национальный буковинский костюм. Высокий, с пронзительным взглядом. Обладающий некоторым магнетизмом. Позже стала ещё более заметна эта притягательность, действующая на молодёжь и народные массы. Елена, цветущая, румяная, невысокая, энергичная, с тонкой талией и живыми глазами, дарила всем вокруг свою счастливую улыбку, опираясь на сильную руку жениха" С вокзала приезжие отправились домой к генералу Макридеску.

В преддверии свадьбы, на уши встали и местная полиция, и агенты Сигуранцы, остро почуявшие её политический характер. В столицу одна за другой летели шифрованные депеши. В рапорте фокшаньской полиции Министерству внутренних дел особо отмечались меры, предпринятые против возникновения инцидентов антисемитского характера: маршруты прибывающих на свадьбу машин были строго определены, все еврейские магазины закрыты ещё за день до торжества, а сама церемония перенесена за черту города в Крынгул Дрептэции (что в переводе с румынского означает «Роща Справедливости»). В свою очередь местные работники госбезопасности отсылают в Центр два документа, распространяемые организаторами свадьбы: "Обращение к гражданам" и "Приглашение". В одном из них (о, ужас!!!) говорится о предстоящем бракосочетании как о "великом празднике нации". Да, силовым структурам было от чего схватиться за голову. Впрочем, их чрезмерное внимание праздника не испортило, по-видимому, никому.

Утром 14 июня в городе царила праздничная атмосфера. Улицы были заполнены молодёжью, одетой в национальные костюмы. Многие из этих юношей и девушек пришли в Фокшань из соседних городов и сёл. По воспоминаниям самого Кодряну, приезжих было около 30 000 человек. Вот что он пишет в декабре 1935 года об этом дне: "...утром мне привели коня – так было задумано – после чего я верхом проехал мимо дома невесты, и во главе колонны выехал из города в сторону Крынг. Вдоль шоссе стояли люди, на деревьях сидели дети, а сзади, на украшенных повозках, ехали посажённый отец, профессор Куза, генерал Мокридеску, Х. Соломон, полковник Блезу, полковник Камбуряну, Тидоронческу, Г. Никулеску, майор Багудеску и др. Затем следовал воз с невестой, запряжённый шестью волами и украшенный цветами. Далее - другие возы с приглашёнными. Всего 2 300 возов, экипажей, автомобилей, все в цветах, едущие в них сидели в национальных костюмах. Я проехал 7 км до Крынг, а хвост колонны ещё не вышел из Фокшан".

Венчание прошло в Роще на специально сооруженном помосте. Присутствовало при этом, по приблизительным подсчётам, от 80 до 100 тысяч человек. После окончания официальной церемонии и поздравлений в адрес молодожёнов, началось всеобщее веселье, что называется, с песнями и плясками (какая же свадьба без хоры обходится, а?).

Потом подошёл черёд застолья, проходившего прямо под открытым небом. Примечательно, что его участники принесли еду с собой, а жители Фокшань позаботились о приезжих. В самый разгар пиршества начался ливень, но гости и не подумали покидать свои места. К счастью, летний дождь долго не длится. Так что в целом погода не подкачала.

Фильм о свадьбе и его дальнейшая судьба

Во время свадьбы работала группа кинематографистов, запечатлевшая все важные моменты торжества. Через несколько дней их фильм будет показан в Бухаресте. Правда, к сожалению, всего два раза. Плёнка и все её копии были изъяты из проката Министерством Внутренних Дел и уничтожены. А жаль...

Крестины на военном положении

После свадьбы молодые проводят две "медовые" недели в Бэиле Херкулане. Воспользовавшись этим, предприимчивый Куза призывает население уезда Путна нести в Фокшань своих новорожденных сыновей, чтобы окрестить их именем Корнелиу. Двести семей изъявили желание поддержать инициативу, но правительство останавливает их, объявив военное положение в городе. Организаторам этой акции пришлось поездить: сначала в Голешть, потом - в Слобозию. Не смотря на все запреты, 16 августа им удалось-таки "под штыками" (выражение самого Кодряну) окрестить сотню мальчиков. Когда все эти приключения закончились, наши герои наконец-то вернулись в Яссы.

Когда не во что обуться

Осенью того же года супруги Кодряну вместе с другом Ионом Моца уезжают во Францию, в Гренобль. Корнелиу сдаёт в местном университете экзамены на докторскую степень, а Моца защищает диссертацию. На следующий год Кодряну прерывает свои учебные дела для участия в выборах в качестве кандидата на должность депутата от уезда Путна. Для него эти выборы окончились неудачей, после которой Корнелиу возвращается во Францию, доучиваться. Вскоре Кодряну с женой остались без всякой материальной поддержки: Моца, деливший с друзьями те скудными средства, что посылали ему из дома родители, отбыл на родину для прохождения военной службы. Больше ничем он не мог помочь им - остающимся на чужбине. С этого момента маленькая семья начинает жить впроголодь. " ...я стал слабеть. Питание было недостаточным. Но хуже, чем мне, приходилось моей жене" - вот что повествует о том времени "Для легионеров". В 1927 году, не смотря на все жизненные неустройства, Корнелиу защищает свою докторскую и возвращается с супругой в Румынию. Увы, в стране, пораженной экономическим кризисом, их материальное положение не становится легче.

Предоставим здесь слово самому Кодряну: "Я свалился на голову моего бедного тестя, который и так едва мог содержать на свою маленькую зарплату пятерых детей. Мы с женой жили в одной комнате, а в двух других - семь душ. Однако, понимая ситуацию, в которой я оказался, благодаря его великой любви к великому делу, он ничего и никогда мне не говорил, хотя я видел, что с каждым днём он всё больше сгибается под тяжестью забот". И ещё: "... материальные трудности начали меня сгибать. Ни у меня, ни у моей жены не было ни одежды, ни обуви...".

В этих трудных условиях и родился Легион Михаила Архангела, пожалуй, единственный "ребёнок" наших героев, если не считать девочки Кэтэлины, удочерённой ими уже в 30х.

А дальше? Дальше - Бухарест и Зелёный Дом, вся великая и трагическая история Движения. И вся щедро отмеренная этим двоим любовь, в которой, хочется верить, не удалось поставить точку роковой ночи с 29 на 30 ноября 1938 года. Когда Кодряну погибает , смертельная опасность нависает и над его женой, из-за чего ей приходится надолго исчезнуть не только из общественной жизни, но и из страны.

Обвинена при Антонеску, посажена при коммунистах

О судьбе Елены Кодряну мы узнаём из записок Димитриу, взявшего на себя командование Легионерским Движением после смерти Хории Симы: "после убийства Корнелиу Зеля Кодряну его жену одно время оставили в покое. Она сумела бежать в Трансильванию, где через горы перебирается со своей девочкой в Чехословакию... Прибыв в Прагу вместе с Кэтэлиной, госпожа Кодряну пишет в Берлин господину Чиорагу о своём желании приехать в столицу Германии. Меня послали в Прагу за ними. Я успел вывезти их за несколько часов до того, как немцы успели оккупировать Чехию, 15 марта 1939 года. Елена Кодряну осталась в Берлине и была принята на попечение нашей группы, Сима, Папаначе и др."

Осенью 1940-го года Движение Легионеров приходит к власти вместе с генералом Ионом Антонеску. Елена Кодряну возвращается домой. Она поселяется в городе Хуш, в родительском доме покойного мужа, и борется за его реабилитацию. В итоге начинаются процессы, в ходе которых снимаются все обвинительные приговоры, полученные в своё время Кодряну и его товарищами. .

После государственного переворота Антонеску в январе 1941-го года, по словам Димитриу, «генерал попытался обвинить Елену Кодряну в нарушении уголовного права. Эти обвинения оказались несостоятельными, и её оставили в покое». После прихода к власти коммунистов Елену Кодряну заключают в тюрьму без суда и следствия, а затем депортируют в степь Бэрэган. Она проводит 10 лет в тюрьмах Мисля, Тыргшор, Арад, Орадя.

В трудовом лагере в Лотешть, Елена проводит два года. Здесь она знакомится с Б. Прапорджеску, сыном генерала Прапорджеску, и выходит за него замуж, желая изменить свою фамилию. После освобождения, вновь становится вдовой. До конца своих дней живёт у сестры. В последние годы жизни возвращается в Бухарест, где и умирает в возрасте 92 лет, 5-го сентября 1994-го года.

Хочется завершить эту статью словами Корнелиу Кодряну: " В многолетней бедности, в тяжелых испытаниях, посланных мне судьбой, жена постоянно поддерживала меня, преданно заботилась обо мне, разделила со мной бесчисленные невзгоды, перенесла нужду и даже голод, чтобы помочь мне продолжить борьбу. Я всегда буду ей благодарен".

Таким образом, он косвенно сам подтвердил, что соображения семейного благополучия имели значение для его быстрого выбора.
В отличие от акунинского Зубцова, сразу ставшего штатным сотрудником Охранного отделения, реальный Зубатов в течение как минимум года работал тайным агентом-провокатором. Счет арестованных при его помощи людей (среди которых, по некоторым сведениям, были прямо сагитированные и спровоцированные им юноши и девушки, от чего он впоследствии настойчиво открещивался) идет на десятки, если не на сотни. После разоблачения одной из подпольных организаций Зубатов «выходит на свет» и официально зачисляется в штат в качестве чиновника особых поручений, ответственного за работу с агентурой.
Александр Спиридович.
Генерал Спиридович, начинавший жандармскую карьеру в Москве при Зубатове (когда тот уже сменил Бердяева на посту главы московской «охранки»), напишет в своих воспоминаниях о том, что «не жандармерия делала Азефов и Малиновских, имя же им легион, вводя их как своих агентов в революционную среду; нет, жандармерия выбирала лишь их из революционной среды. Их создавала сама революционная среда. Прежде всего они были членами своих революционных организаций, а уже затем шли шпионить про своих друзей и близких органам политической полиции… Уменьем привлекать из революционных и общественных кругов лиц, которые освещали бы их деятельность, тогда славилось именно Московское охранное отделение». Несомненно, одним из ведущих соавторов этого успеха был сам Зубатов.
Объект и проект
В качестве сотрудника, а затем и руководителя Московской «охранки» Зубатов столкнулся с двумя новыми политическими силами: марксистами-интернационалистами (в 1896 году был разгромлен «Московский рабочий союз») и национальным социалистическим движением (в 1898 году в Минске была арестована вся верхушка еврейской партии «Бунд»). Зубатов убедился в том, что рабочее движение состоит из двух неравных по численности слоев — руководство, в котором первую скрипку играют радикально настроенные представители интеллигенции, и рядовая масса рабочих, не понимающих теоретических построений социалистов, но идущих за ними в силу стремления улучшить условия труда и жизни.
В 1906 году после отставки сам Зубатов так описывал это в своей знаменитой статье-оправдании в журнале «Вестник Европы»: «Естественно, за арестами главарей, в помещение охранного отделения потянулись массы необычных клиентов — в лице рабочих. Новизна явления должна была вызвать к себе особый интерес. Конечно, к делу можно бы было отнестись и совсем формально. Но, с другой стороны, ничто не воспрещало заняться им и по существу, заглянуть в душу явления, особенно если сцены опроса сопровождались слезами, моленьем о прощении, до киданья в ноги и поцелуев рук включительно, и воочию проявлявшимся полнейшим непониманием того преступления, наличность которого точно устанавливалась отобранными при следственных действиях формальными уликами. Конфликт между правдой формальной и правдой действительной вырисовывался с полной ясностью. С другой стороны, поступая с этой массой темных людей формально, сознательное должностное лицо рисковало не только не достичь конечных целей своей служебной деятельности, но и являлось способным «рубить тот сук, на котором сидело». Это противоречие и явилось исходным пунктом того явления, которое потом окрестили «зубатовщиной», как особый метод ведения общественных и государственных дел».
Автор пытается предстать перед читателем поборником той высшей Справедливости, которая в сознании русского человека всегда стояла неизмеримо выше бесчувственного Закона. Верил ли он сам в это — Бог весть, но идея отрыва рабочих от их руководителей легла в основу чрезвычайно успешной полицейской операции.
Александрович.
Получив благословение московского полицмейстера Дмитрия Трепова и генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, Зубатов энергично принимается за создание рабочих организаций, сосредоточившихся на отстаивании прав трудящихся перед фабрикантами и пропаганде в рабочей среде идеи о том, что только государство является подлинным защитником их интересов.

Сам он сформулировал идейные основы этого движения следующим образом:
1. «Замена революционного учения эволюционным, а следовательно, отрицание, в противоположность революционерам, всех форм и видов насилия.
2. Проповедь преимущества самодержавной формы правления в области социальных отношений, как формы, по внеклассности своей, заключающей в себе начало третейское, а следовательно, враждебной насильственным приёмам и склонной к справедливости.
3. Разъяснение разницы между революционным рабочим движением, исходящим из социалистических начал, и профессиональным, покоящимся на принципах капиталистического строя: первое занято реформою всех классов общества, а второе — своими непосредственными интересами.
4. Твёрдое уяснение того положения, что границы самодеятельности оканчиваются там, где начинаются права власти: переход за эту черту был признан недопустимым своеволием, — всё должно направляться к власти и через власть».
Результаты за короткое время превзошли все ожидания: подконтрольные полиции организации росли, как грибы после дождя, открывались библиотеки для рабочих, видные ученые читали популярные лекции, социалистическая пропаганда вызывала в фабричной среде враждебное отношение. После московских успехов опыт был распространен на Минск, результатом чего явился раскол Бунда и появление стоявшей на зубатовской платформе Еврейской Независимой рабочей партии (ЕНРП) во главе с Марией Вильбушевич, на Одессу и Петербург. Зубатов получил повышение и возглавил Особый отдел Департамента полиции. Казалось, Россия стоит на пороге создания мощного профсоюзного движения, лишенного (по крайней мере, пока) политических требований, лояльного к власти, иммунного к революционной пропаганде. Но торжествовать победу Сергею Васильевичу было рано.
Нет пророка в своем Отечестве
В 1902 году от руки эсеровского террориста Балмашева погиб министр внутренних дел Сипягин. Его преемник Вячеслав Константинович Плеве в противоположность Зубатову был глубоко убежден, что никакой угрозы рабочей революции в России не существует, а есть лишь деятельность далекого от народа немногочисленного революционного подполья, которое должно быть обнаружено и уничтожено чисто полицейскими методами. Эту мысль он всячески отстаивал во время нескольких встреч с Зубатовым. Разногласия вроде бы не помешали дальнейшему карьерному росту Зубатова (именно Плеве перевел его в Петербург), но умение ценить таланты строптивых подчиненных в число достоинств практически всесильного министра не входило. Помимо этого «полицейский реформатор» успел нажить себе врагов во-первых среди фабрикантов, недовольных тем, что полиция поддерживает рабочих, а во-вторых, среди кадровых сотрудников Департамента полиции и Отдельного корпуса жандармов, для которых он оставался «выскочкой» и «чужаком». Почувствовав это, Зубатов пошел ва-банк, обратившись к министру финансов Сергею Юльевичу Витте, который был наиболее известным противником Плеве.
Целью «операции», по-видимому, было смещение министра и замена его на Витте (эту версию изложил в своих воспоминаниях тогдашний директор Департамента полиции Алексей Александрович Лопухин, покровительствовавший Зубатову). Плеве действовал быстро: он обвинил подчиненного в разглашении государственной тайны и неправильной политике в отношении созданной им ЕНРП, а также в причастности подконтрольных полиции рабочих организаций к крупной забастовке в Одессе. Зубатов был уволен и выслан сначала в Москву, а затем под гласный надзор полиции во Владимир.

После гибели Плеве с Зубатова снимаются все обвинения; по его утверждению, его трижды звали вернуться на службу высокопоставленные лица. Он откажется, объяснив в письме знаменитому «охотнику за провокаторами» Владимиру Львовичу Бурцеву, что не хочет заниматься репрессиями. Все его время теперь занимают попытки реабилитировать себя в глазах общественного мнения, донести до общества свои идеи и очистить свое имя хотя бы от части обвинений. Не удается: его равно ненавидят и либералы и консерваторы. Говорили, что по возвращении в Москву он засел за мемуары; никаких следов их, однако, не найдено.

Сто с небольшим лет тому назад, 2 марта 1917 года по новому стилю становится известно об отречении брата Николая II великого князя Михаила. Февральская революция побеждает. Казалось бы, бывший глава российского политического сыска мог торжествовать: его мысль о том, что нельзя победить революцию исключительно полицейскими методами, получила блестящее подтверждение… Но торжествовать он не стал. Он бесстрастно выслушал новость, вышел в соседнюю комнату и застрелился...

Мы все прошли через румынскую пустыню, неспособные ни на что. Даже презрение казалось нам подкреплением.

Мы могли созерцать нашу страну только с негативной стороны. В минуты нашей самой безумной надежды мы давали себе временное оправдание — хороший анекдот. И Румыния была не чем иным, как хорошей шуткой.

Мы отворачиваемся от открытого воздуха, свободные от прошлого и настоящего, наслаждаемся сладостным распутством и отсутствием судьбы.

Эта бедная страна — гигантская пауза между началом без величия и пустотой возможностей. В нас будущее кричало. В одном человеке — оно вскипало. И Он, нарушив сладостное молчание нашего существования, принудил нас быть. Добродетели народа были красными без него. Возможностная Румыния шла навстречу Румынии власти.

Я встретил Корнелиу Кодряну всего пару раз. Сразу понял: говорю с человеком в стране марионеток. Его присутствие было тревожным, и я никогда не отходил от него, не чувствуя неизлечимого дыхания — решающего ветра, который сопровождал существование, отмеченное неизбежным. Почему бы мне не признать, что меня вдруг охватила боязнь — род восторга, пропитанный предзнаменованиями?

Мир книг казался мне бесполезным; категории были мёртвы; престиж интеллекта — без грации; уловки тонкости — тщетой.

Капитан не страдал пороком «румынского интеллектуала» в корне. Капитан не был «умным»; Капитан был глубоким.

Духовная катастрофа Румынии — от мысли без содержания, от интеллекта. Нехватка цельности духа превращает проблемы в элементы абстрактной игры и отнимает у духа характер судьбы. Интеллект обесценивает даже страдание, превращая его в болтовню.

Но слова Капитана — тяжко и редко — возникают из Судьбы. Они были помещены где-то вдали. Оттуда рождалось впечатление вселенной сердца, вселенной глаз и мыслей.

Когда в 1934 году я говорил ему, как интересно было бы выставить напоказ его жизнь, он ответил: «Я не проводил свою жизнь в библиотеках. Я не люблю читать. Я просто такой — и думаю».

Эти мысли и составили нашу причину быть. В них природа и небо дышат.

И когда они начали воплощаться, исторические основы страны были разрушены.

Корнелиу Кодряну не ставил проблему «сегодняшней» Румынии — ни современной, ни нынешней. Это было слишком мало. Это не соответствовало масштабу его видения и нашим ожиданиям. Он ставил проблему в долгой перспективе, во всей национальной становости. Он не хотел исправлять приблизительное убожество нашего положения — он хотел ввести Абсолют в ежедневное дыхание Румынии. Не революцию исторического момента, а революцию истории. Тогда Легион должен был не только создать Румынию, но искупить её прошлое — прошлое, удобренное извечной нехваткой, — спасти, с помощью некоего единственного и вдохновенного безумия, огромно потерянное время.

Легионерская страсть — выражение реакции на несчастное прошлое. Эта нация блистала в мире лишь своей постоянностью в несчастье. Никогда не было иначе. Наша сущность — отрицательная бесконечность. Отсюда невозможность преодолеть колебание между разлагающей горечью и оптимистическим неистовством.

В минуту отчаяния я сказал Капитану: «Капитан, я не думаю, что у Румынии есть смысл в мире. Ни один знак её прошлого не оправдывает никакой надежды».

«Вы правы», — ответил он. «И всё же есть определённые знаки».

«Легионерское движение», — добавил он.

И затем он показал мне, как он понимал воскресение дакских добродетелей. И я понял: между даками и легионерами — пауза нашего бытия, потому что мы проживали второе начало Румынии.

Капитан дал Румынии смысл. До него румын был просто румыном — так сказать, человеческая материя, состоящая из дремоты и смирения. Легионер — румын по существу, опасный румын, неумолимость по отношению к самому себе и ко всем другим, человек-шторм — бесконечно угрожающий. Железный Гвардеец — фанатический лес… легионер должен быть человеком, чья гордость страдает бессонницей.

Мы были так привыкли к патриоту по случаю — желеобразному и пустому. На его месте появляется остров, который рассматривает страну и её проблемы с безжалостной яростью. Это отличие духовной плотности.

Тот, кто направил страну в другое русло и дал ей другую структуру, соединил в себе стихийную страсть и духовную дистанцию. Его решения были действительными и в непосредственном, и в вечном. История в этом мире не знает ещё более прозорливого визионера с такой прагматичной мыслью и с таким умением, опирающимся на душу святого. Равно она не знает другой такой организации, где проблема искупления шла рука об руку с «маленьким народом».

Чтобы строить и спасать, политика и мистика — здесь неразложимы как цели. Его одинаково интересовали организация столовой и вопрос о грехе, коммерция и вера. Не следует забывать: Капитан был крестьянином, укоренённым в Абсолюте.

Все думали, что они его понимают. Но он ускользал от всех. Он превзошёл пределы Румынии. Он предложил тому же движению путь жизни, который превосходил румынское сопротивление. Он был слишком велик. Можно было бы иногда поверить, что его падение вытекает из конфликта его величия и нашей малости. Но всё же не менее реальным остаётся и то, что время гонений сделало возможным восхождение личностей — даже там, где самая уверенная утопия не подозревала этого.

В стране рабов он ввёл честь, а в трусливые стада — гордость. Его влияние сформировало не только его учеников, но, в некотором смысле, и его врагов. Потому что эти — отбросы — превратились в монстров. Он заставил их, навязал им не-как-у-зла природу. Они не стали бы инфернальными карикатурами, если бы величие Капитана не требовало отрицательного эквивалента. Мы бы всё ещё были несправедливы по отношению к мясникам, если бы считали их неудачниками. Каждый осуществил себя. Один шаг дальше — и они пробудили бы зависть даже самого дьявола.

Вокруг Капитана никто не оставался равнодушным. По всей стране пронзил новый холод — человека, земля, в полном изумлении перед сущностным. Страдание становится мерилом мужества, а смерть — мерилом призвания. За несколько лет Румыния узнала трагическую пульсацию — такова сила её утешения в сравнении с трусостью целой тысячи лет без-истории. Вера одного человека породила мир, который превосходит трагедии Шекспира. И это — на Балканах!

На абсолютной равнине, если бы мне нужно было выбирать между Румынией и Капитаном, я бы не сомневался ни секунды.

После его смерти каждый из нас почувствовал себя ещё одинокее, но одиночеством — и одиночество Румынии увеличилось.

Ни одна скорбь, омытую чернилами трагедии, не смогла бы описать злосчастье нашей судьбы. Но мы должны быть трусами — и мы утешились. С исключением Иисуса, ни одна смерть не была так близка к живым. Как можно было забыть? «Отныне Румыния будет управляться мёртвым человеком», — так сказал мне один приятель на берегах Сены.

Этот мёртвый человек разлил над нашей человеческой вонью запах вечности и вернул Румынии небо.

Источники:
[Свидетельство Василе Потеску, присутствовавшего при эксгумации Капитана]
[Осмотр тел павших легионерских героев; тело Корнелиу Кодряну видно справа]

Он был ремесленником. Сантехником и электриком. У него было не более четырех начальных классов. Он обладал ясным, уравновешенным умом, который он обогатил достаточными знаниями. Двадцать лет он занимался трудовыми вопросами. Несколько лет он был президентом металлургического предприятия. Первоклассный оратор. На трибуне, перед толпой, он производил внушительное впечатление. Явно румынская душа и совесть. Он любил свою страну, армию, короля. Добрый христианин. Мускулы циркового боксера и поистине геркулесова сила. Жители Яссы знали его давно.

Перед войной в Яссы приезжал цирк с атлетами. В боях участвовали представители всех народов: венгры, турки, румыны, русские и другие. Однажды вечером, когда один из бойцов одержал победу над всеми остальными, из толпы зрителей поднялся один из горожан и попросил разрешения сразиться с победителем. Его допустили. Он разделся, и бой начался. Через две минуты венгр был сбит с ног и побежден. Румыном, одержавшим победу под восхищение и ликование толпы, был Константин Панку.

Поэтому, когда призыв Панку к борьбе впервые прозвучал на улицах Яссы, люди, которые поклоняются силе, восприняли его с уверенностью.

Его действия продолжались год. Они усиливались пропорционально большевистской опасности, а затем ослабевали пропорционально её уменьшению.

Сначала были консультации, затем встречи, на которых собиралось от 5-6 до 10 тысяч человек. В критический период они проходили еженедельно. Они состоялись в зале имени Принципеле Мирчи, а иногда и на площади Унирии. Я был среди тех, кто регулярно выступал. Именно тогда я научился говорить перед толпой. Несомненно, что «Гвардия национальной совести» в критический момент подняла национальное самосознание румын до такого важного уровня, как в Яссах, и поставила его барьером на пути коммунистической волны.

Эта деятельность не ограничивалась Яссами. Мы также путешествовали по другим городам. Тогда регулярно выходившая газета «Сознание» своим тревожным криком проникла почти во все города Молдовы и Бессарабии.

На поле боя столкновения между двумя лагерями, неизбежные кровавые столкновения, происходили почти ежедневно.

Мы вышли оттуда с несколькими ранеными. Эта напряженная ситуация продолжалась до весны. После двух наших крупных побед наступательная мощь противников значительно снизилась.

(Корнелиу Зеля Кодряну, «Для легионеров»)

О НАЦИОНАЛЬНОМ ХРИСТИАНСКОМ СОЦИАЛИЗМЕ
«Национальный христианский социализм» - идеология, созданные и разработанные Корнелиу Зеля Кодряну и Константином Панку в 1919–1920 годах. Дождливым осенним вечером 1919 года в столовой Школы искусств и ремесел, где Кодряну был советником, друг показал ему газетное объявление: «"Гвардия национального сознания" проводит собрание сегодня вечером, в четверг, в 9 часов, по адресу: ул. Александри, № 3». Кодряну сразу же побежал туда, полный нетерпения и желания вступить в антикоммунистическую организацию, чьи листовки он читал несколькими месяцами ранее. Прибыв на место, он увидел мужчину лет сорока - Константина Панку, председателя «Гвардии национального сознания». Кодряну представился и выразил желание быть принятым в Гвардию в качестве бойца. Константин Панку принял его. Гвардия организовала множество протестов против большевистской государственной монополии и часто сталкивалась с бунтовщиками. Многими вечерами 1919 года Кодряну беседовал с Панку не только о борьбе с коммунизмом, но и о защите прав рабочих и противостоянии олигархическим партиям. Они сошлись во мнении, что им следует начать создание национальной рабочей организации, «которая сможет добиться своих прав в рамках государства, а не против государства». 9 февраля 1920 года была официально основана политическая партия «Национальный христианский социализм».

1. Корнелиу Зеля Кодряну, «Моим легионерам», стр. 21–23
2. Константин Панку, «Кредо национального христианского социализма», статья в газете «Conștiința» (Сознание), 9 февраля 1920 г.