Его проводил Гарри Харлоу в 1950–1960-х годах в Университете Висконсина. Его цель была - понять, что важнее для детёныша: питание или эмоциональный контакт с матерью.

Сначала новорождённых макак-резусов сразу после рождения отделяли от биологических матерей. Их помещали в отдельные клетки, где не было живой взрослой обезьяны.

Ребёнок с первых дней оказывался в полной социальной изоляции от настоящей матери.

В клетке у детёныша находились две искусственные «мамы».

Первая была сделана из металлической проволоки и имела прикреплённую бутылочку с молоком. Она давала пищу, но была жёсткой, холодной, без текстуры.

Вторая была покрыта мягкой тканью, иногда подогревалась, напоминала тело живого существа, но не давала еды.

Дальше начиналось наблюдение.

Учёные фиксировали, сколько времени детёныш проводит с каждой «мамой», к кому он идёт в стрессовой ситуации, у кого ищет защиты, с кем спит, к кому возвращается после испуга.

Результат был стабильным. Обезьянки почти всё время проводили у мягкой «матери». Они цеплялись за неё, обнимали, прижимались, спали рядом. К проволочной подходили только на короткое время — чтобы поесть — и сразу возвращались обратно.

Затем вводили фактор страха. В клетку помещали пугающий объект: громкую игрушку, резкое движение, шум. В этих условиях детёныш не бежал к источнику еды. Он всегда бежал к мягкой «маме» и прятался в неё. Это показало, что в ситуации угрозы решающим является не питание, а ощущение безопасности и близости.

В следующих этапах Харлоу изучал долгосрочные последствия. Обезьянок, выросших без живой матери, позже помещали в группы с другими особями. У многих из них были серьёзные нарушения поведения: трудности в общении, страх контакта, агрессия, полная зависимость или, наоборот, избегание. Некоторые не умели ухаживать за собственными детёнышами.

Отдельной частью исследований стали эксперименты с полной социальной изоляцией. Детёнышей помещали в специальные камеры, где они практически не видели других обезьян. Эти установки позже получили неофициальное название «ямы отчаяния». После такого содержания у животных развивались тяжёлые психические расстройства, напоминающие депрессию и аутистические симптомы.

Таким образом, ход эксперимента выглядел так:
Сначала - раннее разлучение с матерью.


Затем - замена живого контакта искусственными объектами.


Потом - длительное наблюдение за поведением.


Далее - проверка реакций на стресс.


И в конце - анализ последствий во взрослом возрасте.

С научной точки зрения эксперимент показал, что привязанность формируется не через кормление, а через телесный и эмоциональный контакт.

С человеческой точки зрения — он был построен на систематическом лишении живых существ базовой потребности в близости.

После такого столкновения женщина часто остаётся одна — в машине, в комнате, на кухне, в ванной. И в этой тишине возникает вопрос: а есть смысл нам быть вместе? Мы точно подходим друг другу? Или я ошиблась со своим выбором? Если мы снова и снова упираемся в одно и то же? Если мне приходится объяснять очевидное? Если он сам не понимает? У нас вообще есть будущее? Или все бессмысленно?

Этот вопрос почти всегда сопровождается болью. Причём не только на уровне мыслей — она телесная: сжимается грудь, появляется ком в горле, тяжесть в животе, напряжение в плечах. В этот момент внутренний голос не видит выхода. Он довольно быстро упирается в тупик, потому что какая-то здравая часть понимает: другого человека изменить нельзя. Он будет таким, какой он есть.

Внутри возникает конфликт. С одной стороны — мои ценности и мои желания. С другой — реальность отношений. И вместе с этим поднимается страх. Страх разрушить то, что уже есть. Страх остаться одной. Страх сделать выбор и пожалеть. Иногда этот страх оказывается сильнее самой боли от различий.

Здесь закономерно возникает вопрос — нормально ли это?

Да, это нормально. Потому что выбор — не одноразовый акт, а процесс, который сопровождает нас всю жизнь.

Раньше, в те времена, когда партнёра чаще выбирали родители, то существовала внешняя опора. Семья, общество, окружение — у многих всё было устроено похожим образом. Выбор был разделённым, и потому с ним было легче жить. Не обязательно лучше, но легче, потому что у всех так было. И как будто ответственность была размытой.

Сегодня ситуация другая. Чаще всего родители нас не заставляют. Мы выбираем сами. И ответственность несет в полном объеме за этот выбор. Хотя нередко этот выбор происходит не из ясного внутреннего «я хочу», а из боли.

Хочется поскорее выйти замуж, чтобы съехать от родителей. Давит возраст, кажется, что уже пора рожать детей. Или выбор происходит из тех мужчин, что находятся в доступе. Мужчина вроде неплохой. Не совсем мой, но он доступен мне. Значит, можно попробовать.

Это выбор не из авторства, а из обстоятельств. «Как-то само получилось». Мы давно знакомы, мы не заметили, как оказались вместе. Я, возможно, хотела чего-то другого, но оказалась здесь.

И тогда внутри отношений этот выбор рано или поздно обязательно поднимается. Потому что если в начале не было ясного «я выбираю», психика будет снова и снова возвращать человека в эту точку. Через конфликты, сомнения, напряжение. Не для того, чтобы разрушить отношения, а для того, чтобы выбор всё-таки был сделан — уже осознанно. Быть с этим человеком дальше или не быть.

Это про возвращение себе авторства. Не жизнь со мной случилась, а я выбираю и несу за это ответственность.

Даже если женщина выбирала иначе. Если у неё был опыт, если она понимала, какого мужчину хочет видеть рядом, если она встретила именно такого человека и сделала осознанный выбор — вопрос «мы действительно совпадаем?» всё равно будет возникать. Просто он будет звучать тише и не так остро.

Важно различать, откуда поднимается этот вопрос. Иногда он рождается из зрелости — из контакта с реальностью, из видения различий и желания понять, как с ними жить. А иногда это голос старой боли, травматической части, которая пугается напряжения и близости и ищет выход через сомнение.

Ни один выбор не освобождает от необходимости выбирать снова — уже внутри отношений. Внутри семьи, внутри живой динамики, внутри реальных различий. Этот вопрос будет возвращаться.

Разница в том, как он переживается. У женщины, которая выбирала осознанно, этот процесс чаще проходит мягче. У женщины, оказавшейся в отношениях из бегства — от одиночества, от родительского дома, от давления общества, — он поднимается быстрее и переживается болезненнее.

Но сам по себе вопрос «а тот ли это мужчина, есть ли смысл в этих отношениях?» — адекватен. Он говорит о том, что отношения живые и развиваются. Это вопрос зрелости. Вопрос о том, что мы будем делать с тем фактом, что мы разные. Как будем договариваться, выстраивать семью, искать компромиссы, осваивать те навыки, без которых близость не удерживается.

Когда женщина встаёт перед вопросом, тот ли это человек, с которым я хочу прожить эту жизнь, речь идёт не о немедленном решении — уходить или оставаться. Этот вопрос про отказ жить «как получилось» и про переход к жизни «как я выбираю».

Я могу выбирать оставаться в своей боли. А могу выбирать посмотреть ей в лицо и понять, что именно она разыгрывает в моих отношениях.

Иногда это приводит к обновлению семьи. Иногда — к пересборке отношений. А часто, при внимательном и честном взгляде, становится тем самым трамплином, который отношения укрепляет.

И в конечном счёте вопрос «не ошиблась ли я в своём выборе» оказывается не столько про мужчину рядом, сколько про контакт с собой. Про возвращение к себе и к своему авторству в собственной жизни.