1. У каждого человека есть жизненный путь.

1.1. Что-то вроде «мировой линии» из физики, но в более широком понимании.

1.1.1. Ведь «путь» человека включает в себя не только обстоятельства места/времени, но и совершаемые им поступки и действия.

1.1.1.1. Поступок не равен действию. Поступок подразумевает обязательные намерение и волю. Действие может обходиться без них.

1.2. Человек волен в выборе пути.

1.2.1. Он может выбрать свой собственный, уникальный путь.

1.2.2. Может выбирать пути из известных, исхоженных.

1.2.3. Может не выбирать. И это тоже выбор.

1.2.3.1. Тогда его будут вести (или его будет нести) по чужим путям — результат такого случайного, — то есть безвольного, — движения и будет его путём.

1.2.3.2. Это пример проявления «проклятья свободного выбора». Что бы ты ни делал, как бы не поступал — это всегда результат твоего выбора.

1.2.3.2.1. Соответственно, ответственность неминуема.

1.2.3.2.1.1. Ведь ответственность сопряжена с любыми поступками, даже не осознанными.

1.2.3.2.1.2. Неосознанное намерение — вещь опасная.

1.2.3.2.1.2.1. Веская причина хорошо подумать, прежде чем загадать желание.

1.2.3.2.2. Вопрос добровольности взятия ответственности один из самых жестоких. Можно ответственность взять и нести, а можно получить как возмездие за отказ от добровольной её ноши (за теплохладность).

1.2.3.2.2.1. Теплохладность — ловушка безответственных любителей крайностей. Конформистов.

1.2.3.2.2.1.1. Избегание конформистами крайностей подчёркивает их любовь к ним.

1.2.3.2.2.1.2. Их любовь подростковая: так подросток избегает объект своей любви.

1.2.3.2.2.2. Конформисты в заблуждении полагают, что если не что-то, то обязательно ему противоположное.

1.2.3.2.2.2.1. Если не добро, то значит зло.

1.2.3.2.2.2.2. Если не боль, значит наслаждение (или, как минимум, удовольствие).

1.2.3.2.2.2.3. Если не ложь, значит, чистая правда.

1.2.3.2.2.3. Избегая ответственности, они избегают крайностей, делая выбор в пользу не делания выбора.

1.2.3.2.2.4. И неминуемо выпадают в крайность.

1.2.3.2.2.4.1. Как щепка, брошенная в реку на волю волн и ветра обязательно будет прибита к берегу.

1.2.3.2.2.5. Чтобы не впадать в крайности, необходимо а) выбрать свой собственный путь, б) держаться на нём от них подальше.

1.2.3.2.2.6. И, удалившись как можно дальше от крайностей, удивиться, насколько оказалось далеко от «золотой середины».

1.2.3.2.2.6.1. А удивившись, порадоваться этому.

1.2.3.2.2.6.2. Конформисту эта радость недоступна. Максимум ему дозволенного: оказаться посередине и наслаждаться оттенками серого.

1.3. Однако фраза «человек должен выбрать свой путь» часто понимается превратно.

1.3.1. Смысл фразы зависит от слова, на котором поставлено ударение.

1.3.1.1. Если ударение на слове «выбрать», то о каком тогда «своём» пути может идти речь? Речь идёт максимум о копировании существующего, чужого, кем-то уже выбранного.

1.3.1.1.1. И тогда фраза становится бессмысленной.

1.3.1.1.2. Но именно такой, изломанный смысл в неё обыкновенно и вкладывают.

1.3.1.2. Если ударение на слове «свой», то речь идёт не о выборе пути из множества, а о принципиальном жизненном выборе прокладывать свой уникальный путь.

1.3.1.2.1. Такой совет предъявляет суровые требования к советчику.

1.3.1.2.2. Как минимум, он уже должен сделать такой выбор.

1.4. Свой путь всегда уникальный. И всегда самый трудный.

1.4.1. По проторенной дороге идти всегда проще, чем по азимуту.

1.4.2. Но только уникальность личного пути гарантирует достаток смысла.

1.5. Выбор своего личного пути чреват неприятными социальными последствиями.

1.5.1. Никто этот путь не считает правильным. Ведь социальный критерий правильности — в сравнении с эталоном. А у уникальности нет и не может быть эталона.

1.5.2. Никто этот путь не понимает. Ведь понимание предполагает аналогичный опыт. А откуда его взять, если следование уникальному пути предполагает уникальный опыт?

1.5.3. Никто не поддержит в этом выборе.

1.5.3.1. По достоинству его смогут оценить разве лишь те, кто также выбрал свой путь. Но поддержать они вряд ли смогут.

1.5.3.1.1. Как поддержать первопроходца в его деле?

1.5.3.1.2. Ну, разве что добрым словом.

1.5.3.1.2.1. Что, впрочем, не так уж и мало.

1.5.3.1.2.2. Но в делах приходится рассчитывать только на себя.

1.6. Следование собственному пути гарантирует осмысленность жизни.

1.6.1. Ибо нельзя выбрать свой путь без воли.

1.6.2. И нельзя следовать по нему, не совершая поступков.

1.6.3. Свой путь — путь осознанных.

1.6.3.1. Причём спор о том, что первично: свой путь или осознанность — это спор о курице и яйце.

1.6.3.1.1. Известно, что спор решается просто: раньше была другая курица и другие яйца.

1.6.3.2. Человек, выбирая свой путь, тренирует осознанность.

1.6.3.3. А формируемая осознанность помогает возвращаться на свой путь, если сбился с него.

1.6.4. Вообще следование по своему пути — это суровый, но крайне эффективный тренажёр формирования редких и полезных навыков и качеств.

Проактивность

2. Осознанность и самостоятельность основываются на качестве проактивности (как антипода реактивности).

2.1. Основываются, значит имеют его как необходимое и достаточное условие самого себя.

2.1.1. Необходимость и достаточность вместе в одном признаке — очень редкое явление.

2.2. Что не отменяет необходимости воли и поступков. Это всё рядом.

2.2.1. Точнее, одного (поступка) не бывает без другого (проактивной позиции). И наоборот.

2.2.1.1. Ведь чтобы совершить поступок, надо проявить качество проактивности.

2.2.1.2. А качество проактивности проявляется через волю, поступок и т.п.

2.2.2. Можно даже сказать, что воля, поступки, ответственность, свобода — это цвета осознанности.

2.2.2.1. Так же как, например, поступки, ответственность, свобода и осознанность — цвета воли.

2.2.2.2. А ответственность, свобода, осознанность и воля — цвета поступка.

2.2.2.3. И так далее. Продолжите самостоятельно.

2.2.2.4. А теперь представьте себе это. Красиво? Красиво.

2.3. Образованность, критическое мышление, как необходимое и/или достаточное условия для осознанности и самостоятельности, — это миф.

2.3.1. Миф не в смысле сказки, а в смысле общей неотрефлексированной основы, то есть того, над чем мы уже не хотим думать.

2.3.2. Дескать, если человек необразован, им легко манипулировать.

2.3.3. А если образован, то он имеет своё мнение, способен на самостоятельные поступки и скорее чем необразованный выбирает свой путь.

2.3.4. Это — подлая ерунда.

2.3.4.1. Ерунда, потому что подменяет понятие ответственности образованностью.

2.3.4.1.1. Цельность и целокупность картины мира благодаря образованию говорит только о прошлом человека, но не о его способности в настоящем и будущем.

2.3.4.1.1.1. Как он перенял чужой опыт — вопрос. Например, иной опыт прививается так, что отваживает от получения какого-либо опыта в будущем вообще.

2.3.4.1.1.2. Поэтому сложность манипуляции образованным человеком зависит не столько от его образованности, сколько от пути, каким он стал образованным.

2.3.4.1.1.2.1. Путь формирует человека.

2.3.4.1.1.3. Пункт назначения и путь к нему ведущий — совсем не одно и то же.

2.3.4.1.2. Если под образованностью понимать обладание широким спектром (или глубоким пластом) знаний, то тем более. Знания сами по себе ничего не значат. Знания приобретают какое-то значение только в преломлении практики.

2.3.4.1.2.1. Ценность знаний — в потенциальной возможности (не гарантии!) избежать пустой практики.

2.3.4.1.2.1.1. Пустой — значит пустой от смысла.

2.3.4.1.2.2. Так же знания не означают интеллектуальности.

2.3.4.1.2.2.1. Наличие эрудированных идиотов тому яркий пример.

2.3.4.2. Подлость в том, что уводит в сторону от корня проблемы: реактивности обывателя.

2.3.4.2.1. Управлять просто не невеждой, а реактивным.

2.3.4.2.2. Опереться можно не столько на образованного, сколько на проактивного.

2.3.5. Образованность может сопутствовать самостоятельности. Но только может и далеко не только она. Она не является ни необходимым, ни достаточным условием для этого.

2.3.6. Что вовсе не исключает безусловной пользы от образования. Только его полезность распространяется на другие аспекты человеческой деятельности.

2.4. Человек с проактивной позицией движем собственным смыслом. И поэтому он самостоятелен.

2.4.1. Ведь за собственным смыслом следуют и свобода, и ответственность как неизменные попутчики.

2.5. Человек-кукла может быть образован. Образованная кукла — что здесь удивительного?

2.5.1. Особенно в эру искусственного интеллекта.

2.5.2. Но Бог с ними, с технологиями. Посмотрите на лучших выпускников лучших ВУЗов. Точнее, послушайте.

2.5.2.1. Интеллект, мотивация, кругозор — всё при них.

2.5.2.2. Кроме проактивности.

2.5.2.3. На все вопросы о мотивах ответы начинаются с «Потому что».

2.5.2.4. Блестящие, умные, мотивированные куклы.

2.5.2.4.1. Страшно? Мне страшно.

2.5.2.4.2. Когда стереотипы трещат и осыпаются, всегда страшно.

2.5.2.4.2.1. Ибо через трещины пробивается свет.

2.5.2.4.2.1.1. Свет или неизвестного (и это страшно).

2.5.2.4.2.1.2. Или зловещего (страшно тем более).

2.6. В этом свете усилия даже проактивных людей по сохранению сильной и самостоятельной государственности через спасение образования обречены на поражение.

2.6.1. Нельзя поразить цель, стреляя мимо.

2.6.2. Опять же: зачем хорошо образованному, но реактивному человеку какое-то конкретное государство? Оно будет сужать его возможности реакции.

2.6.2.1. Понимать свободу иначе, как свободу реакции — он не умеет.

2.6.2.2. А мозгов и мотивации найти, где лучше кормят — хватает.

2.7. А страх власть имущих перед образованными — тщетен.

2.7.1. Это не столько проявление страха, сколько проявление комплекса недоучки.

2.7.2. Или избегание непонятного.

2.7.2.1. Образованный человек для недоучки очевидно непонятен.

2.7.2.2. Бояться неизвестного — не значит бояться образованного.

2.7.3. Или ошибка по недомыслию.

2.8. Кто действительно может угрожать власти, так это человек проактивный.

2.8.1. Ибо субъекту управления может угрожать только субъект, отказывающийся быть объектом.

2.8.1.1. Может, но не должен.

2.8.1.2. Но у страха глаза велики.

Реактивность

3. Мера развитости социума (общества) — доля реактивного населения.

3.1. Зрелое общество — общество реактивных обывателей.

3.1.1. Цивилизация — признак зрелости. Как красный цвет у яблока.

3.1.2. Цивилизованное общество не может быть незрелым.

3.1.2.1. Мы живём в цивилизованном обществе.

3.2. Независимо от уровня образования, положения в социальной иерархии и каких-либо других социальных признаков, обыватель преимущественно реактивен.

3.2.1. Реактивность проявляется в мотивах его деятельности. Его действия лежат не в залоге ответа на вопрос «Зачем?», а в залоге ответа на вопрос «Почему?».

3.2.2. Неприятное следствие действий в залоге ответа на вопрос «Почему?»: они слабопрогнозируемы.

3.2.2.1. Поскольку ответ на вопрос «Почему?» зачастую лежит в субъективном восприятии действующего.

3.2.2.2. А предсказать, что он внутри чувствует по какой причине — дело лукавое.

3.2.2.3. Вероятно, это одна из причин, почему мы живём как будто в фильме Кустурицы: потоке странных непредсказуемых решений на всех социальных уровнях.

3.3. Отмечая реактивность (как и любые другие недостатки, проявляющиеся при социальном развитии) фокус внимания на молодёжи. Но явление, конечно, шире.

3.3.1. Если молодой человек реактивен и считает это нормой, то маловероятно, чтобы в его семье это было не так.

3.3.2. Реактивность старшего поколения укрывается в одежды: догмы, ссылки на прошлый опыт. Молодёжь (была, есть и будет) более непосредственная в выражении собственных мотивов.

3.3.3. Как яркий симптом, подтверждающий этот тезис: зависимость старшего поколения от интернета.

3.3.3.1. Знакомые не понаслышке с буднями техподдержки интернет-провайдеров свидетельствуют: любая авария на линии связи поднимает панику среди значимой доли абонентов. Независимо от их возраста

3.3.3.1.1. Панику без кавычек.

3.3.3.1.2. Отключением рубильника обывателя отключают от постоянного источника дешёвого дофамина и он встаёт лицом к лицу с бессмысленностью своего существования.

3.3.3.1.2.1. Смысл наряду с воздухом, водой и едой — экзистенциальный ресурс.

3.3.3.1.2.2. «Дешёвый» дофамин скрывает недостаток в своей жизни смысла. Но не заменяет его.

3.3.3.1.2.2.1. Ведь дофамин — следствие смысла, а не сам смысл.

3.3.3.1.2.2.2. Но не только смысла. Любой радости, включая радость узнавания картинки в ленте соцсети.

3.3.3.1.2.3. Поэтому паника более чем обоснована.

3.4. Памятуя теорию этногенеза Л.Н. Гумилёва, можно было бы сказать о субпассионарности, но это не субпассионарность.

3.4.1. Пассионарии были, есть и будут. Но сегодня энергия пассионариев канализируется в активность приобретения благ.

3.4.1.1. Пассионарий по определению активен. Но мало быть активным, чтобы быть проактивным.

3.4.1.1.1. Проактивность — это осмысленная активность на опережение.

3.4.1.1.2. Для проактивности нужна не столько жертвенность, сколько творчество.

3.4.2. Вместо прокалывания новых путей, в цивилизованном обществе пассионарии активно соревнуются на проложенных до них.

3.4.3. Думается, Лев Николаевич промахнулся с пассионарностью, целясь в понимание жизненного цикла этносов.

3.4.3.1. Но промахнулся на редкость удачно.

3.4.3.1.1. «Не то что бы не попал, попал, но не попал в шарик».

3.5. Потребление полуфабрикатов — тень реактивности общества.

3.5.1. Полуфабрикатов любого рода — от пищи до культуры.

3.5.1.1. Действительно, состав и вкус условной колбасы в сравнении с добрым куском мяса не радует (и цена тоже).

3.5.1.2. Как и массовая эстетика.

3.5.1.3. Но, как честно признался четверг века назад Аркадий Укупник, на попрёк Ивана Демидова в музыкальной халтуре: «Додикам нравится».

3.5.1.3.1. А ещё «додики» охотно тратят деньги.

3.5.1.3.2. Каждый в отдельности скромные, но их сумма складывается в неимоверный поток в сравнении с денежным потоком любого другого источника.

3.5.2. Естественно, не остаются в стороне и полуфабрикаты смысла.

3.5.3. А чтобы обыватель соглашался на полуфабрикаты вместо оригинальной продукции — появились технологии убеждения в их превосходстве.

3.5.3.1. У базовой технологии есть имя: «маркетинг».

3.5.3.2. Очень страшная штука.

3.5.3.2.1. Сама по себе она не страшна. И даже привлекательна. Как любая технология сама по себе.

3.5.3.2.1.1. Действительно, что плохого в разъяснении аудитории преимуществ товара?

3.5.3.2.2. Страшно то, что «одежды» маркетинга имеют специфический крой.

3.5.3.2.2.1. Мало что естественное может быть облечено в маркетинговые одежды без ущерба для себя.

3.5.3.2.2.2. Любая технология в первую очередь опошляет.

3.5.3.2.2.3. Хорошая вещь не может быть пошлой. Пошлость надо как-то скрывать.

3.5.3.2.3. Единственный товар, который ложится в эту технологию как родной — это ложь.

3.5.3.2.3.1. И, как это обычно бывает, не маркетинг принимают за ложь (тем более, что это так и есть: маркетинг — не ложь, а технология убеждения в пользе полуфабриката).

3.5.3.2.3.2. Но ложь принимают за маркетинг. Это дико. И дико страшно.

3.5.3.2.3.2.1. Реактивный обыватель врёт, не замечая лжи.

3.5.3.2.3.2.2. Если делает это ловко, то и гордится.

3.5.3.2.3.2.3. Особенно, когда лжёт сам себе.

3.5.3.2.3.2.4. Любую ложь можно изобличить примером, кроме лжи самому себе.

3.5.4. Один из надёжных способов предложить полуфабрикат смысла — предложить выбрать чужой путь.

3.5.4.1. Чужой путь предлагает предсказуемые смыслы.

3.5.4.1.1. Которые на практике подменяются простыми удовольствиями.

3.5.4.1.2. Радость узнавания и радость обретения смысла физиологически проявляются похожим образом. Выработкой нейромедиатора дофамина.

3.5.4.1.3. Радость достижения очередной вехи на чужом пути в моменте легко перепутать с радостью обретения личного смысла.

3.5.4.1.4. При этом, движение по чужому пути имеет явный смысл для того, кто этот путь проложил.

3.5.4.1.4.1. В некотором роде завлечение обывателя на свой путь — то же, что стрижка овец. Только овцы растят шерсть для другого, а обыватель содействует извлечению некоего смысла для другого.

3.5.4.1.4.2. Этот драгоценный ресурс, необходимый для получения смысла, Г. Джемаль называл «внутренним временем» и справедливо отмечал массовый грабёж обывателей.

3.5.4.2. На самом деле речь идёт не о предсказуемых чужих смыслах, а об их симуляциях (не путать с симулякрами).

3.5.4.3. Смысл симулируется простыми и надёжными как молоток впечатлениями и ощущениями на чужих путях.

3.5.4.4. Чтобы с чужого пути не хотелось свернуть, путь искусственно создаётся без преград и препятствий.

3.5.4.4.1. Обыватель, находящийся в потоке чужого пути напоминает крысу из эксперимента с педалью, нажатие которой стимулировало в её мозге зоны удовольствия.

3.5.4.4.2. Крыса в результате умирала от изнеможения.

3.5.4.4.3. Человека спасает то, что он не крыса.

3.5.4.4.3.1. Поэтому он не умирает сразу, а медленно, но верно деградирует.

3.6. На реактивном поведении удобно формировать типовые личности.

3.6.1. Актуальность формирования типовых личностей растёт вместе с увеличением сложности социальной системы: ростом общества.

3.6.2. Типовые личности удобны во всех смыслах.

3.6.2.1. Во-первых, их удобно доить «внутренним временем».

3.6.2.2. Во-вторых, социальная система из таких личностей кажется предсказуемо управляемой.

3.6.2.2.1. А значит, не страшной.

3.6.3. Неудобно только ждать от них помощи. И вообще чего-либо, по их личному побуждению. Не дождёшься.

3.7. Цивилизованный социум в сравнении с социумами, предшествующими ему по пути прогресса — как птицефабрика в сравнении с птичьим двором.

3.7.1. Эффективно, чисто, надёжно, стерильно и безопасно.

3.7.2. Пахнет, правда, по прежнему не очень. И даже хуже. На всю округу.

3.7.3. Но зато очень прогрессивно.

3.7.3.1. Думается, Р. Генон был не прав, отрицая прогресс.

3.7.3.2. Конечно же, прогресс имеет место быть и он, конечно же, есть.

3.7.3.3. Другое дело, что любой прогресс — быстротечен.

3.7.3.3.1. Это скользка дорога в бездну с постоянно увеличивающимся градиентом, предложенная человеку в размен на его человеческое.

3.7.4. Оказавшись в нём, человеку как будто бы не остаётся иной дороги, как занять свою ячейку в предлагаемых потоках.

3.8. Социальная (животная) часть природы человека отвергает противостояние с выстроенной рядом иерархией. Ведь быть вне социума — быть одиноким.

3.8.1. А быть одиноким в социуме — это быть или на самой вершине социальной иерархии, или прозябать у подножья.

Одиночество

4. Человек с развитым человеческим — принципиально одинок.

4.1. Человеческое развивается только на своём пути.

4.1.1. На выбранном своём пути не может быть попутчиков. Или он тогда уже не свой.

4.1.2. Но дело не только в этом.

4.1.2.1. Ведь любой истинный факт подтверждается со всех сторон, в любых преломлениях реальности.

4.2. Человек одинок от социума.

4.2.1. Ведь социум — вовсе не является явлением объективной реальности.

4.2.2. Всё социальное — это результат договора.

4.2.3. В некотором роде социум — это специфический взгляд на мир людей. Точнее, фокус.

4.2.3.1. Тут напрашивается метафора с тюлем. Раньше из этой ткани делали полупрозрачные занавески.

4.2.3.2. Если смотреть из комнаты в окно сквозь тюль, то, в зависимости от выбранного фокуса, видно или улицу, или узор на занавеске.

4.2.3.2.1. Причём улицу видно прекрасно и отчётливо. Как будто бы тюля нет никакого.

4.2.3.3. Если смотреть с яркой улицы в окно с тюлем, то в тёмной комнате ничего не видно. Яркость ткани надёжно отвлекает внимание от того, что скрывается за ней.

4.2.3.3.1. Подчеркнём, отвлекает не плотность, а всего лишь яркость. Сама ткань по сути прозрачна.

4.2.3.4. Был такой предмет туалета сто лет назад: вуаль. Так вот, социум — это вуаль между человеком и голой действительностью.

4.2.3.4.1. Социум по природе своей дыряв и рыхл.

4.2.4. Если человек научился смотреть сквозь социум, но разучиться это делать совсем не просто.

4.2.4.1. Сложно развидеть раз увиденное, если оно обладает магией реальности.

4.2.4.2. Даже если очень, очень этого хочется.

4.3. И человек одинок от других людей.

4.3.1. Речь не столько о стандартных личностях, это понятно. Речь — о людях вообще.

4.3.2. А.М. Пятигорский осторожно заметил, что ему кажется (и он повторил что ему кажется несколько раз), что один человек от другого отличается порой больше, чем крокодил от обезьяны.

4.3.2.1. Нет, Александр Моисеевич, вам это не казалось.

4.3.2.2. Да вы и сами это знали.

4.3.2.3. Вы знали, что внутривидовые человеческие различия превышают межвидовые.

4.3.3. Чтобы это увидеть, достаточно посмотреть на другого человека, отбросив любые стереотипы. Желательно все.

4.3.3.1. Посмотреть на его свежим взглядом, как будто первый раз. И без каких-либо ожиданий.

4.3.3.2. Обыкновенно это жуткое зрелище.

4.3.3.2.1. Особенно если посмотреть так на близких знакомых, не говоря уж о своих родных.

4.3.4. Или не терять любопытства и не отмахиваться от новых наблюдений, даже если они не вписываются в ожидания.

4.3.4.1. Обыватель склонен «размазывать» человека по градиентам: от плохого до хорошего, от глупого до умного и так далее.

4.3.4.2. А человек же, если смотреть, то видно, что он регулярно выскакивает за плоскость предложенной шкалы. Любой шкалы.

4.3.4.3. Люди очень, очень парадоксальны.

4.3.5. Глядя внимательно на человека, нельзя не задать себе вопрос, не имеющий простого ответа: «Кто ты, тварь?»

4.3.5.1. А ответ-то простой: «человек».

4.3.5.2. Как мы отвыкли смотреть на людей, глядя на их личности!

Человек

5. Человек всегда больше, чем кажется во всех смыслах.

Понимание

1. Понимание есть постижение смысла через озарение.

1.1. Смысл — целокупное и неделимое представление сегмента реальности.

1.1.1. Не бывает половины смысла, четверти смысла и любой его доли.

1.1.2. У смысла нет сторон, планов и измерений.

1.1.3. Когда говорят о глубине смысла, говорят о его весе в картине мира (см. пп. 6 — 6.2).

1.2. Нет ничего ближе к реальности из доступного человеку, чем смысл.

1.2.1. Ведь озарение — самое правдивое «чувство».

1.2.2. Когда как чувства обманывают.

1.3. Смысл находится в волевом действии.

1.3.1. Действие надо понимать широко: непосредственную физическую деятельность, умственное действие (рассуждение), духовное (раскаяние — как пример типичного духовного действия).

1.3.2. Воля проявляется в поступке: совокупности намерения и действия, воплощающего намереваемое.

1.4. Озарение суть результат осознания волевого действия (поступка) с извлечением из него смысла.

1.4.1. Озарение иногда называют интуицией. Это ведёт к заблуждению.

1.4.2. Поскольку озарение — лишь одно из возможных проявлений интуиции. Но интуиция может не быть озарением (например, «чувственная интуиция», или интуиция на опыте без понимания).

1.4.2.1. Интуиция — синоним кажимости. «Когда показалось, надо креститься» — религиозный метод отделения озарения от кажимости.

1.4.2.2. Стоит доверять интуиции лишь очень осознанных людей.

1.4.2.2.1. Например, монахов или некоторых заключённых: где сам быт диктует высокую степень осознанности.

1.4.2.2.2. А вот, например, к «женской интуиции» относиться надо с осторожностью. Женственность — не печать качества.

1.5. Понимание имеет опосредованное отношение к мышлению.

1.5.1. Мышление в своей основе имеет рассуждение, а не опыт. Но, разумеется, не оторвано от него.

1.5.1.1. Мышление работает с опытом. Они рядом.

1.5.1.2. Как мышление произрастает из рассуждения, так понимание — из опыта. У них симбиотические отношения.

Анализ

2. Анализ — это разложение целого на части, с соблюдением порядка.

2.1. Анализ не увеличивает энтропии.

2.1.1. Анализ без порядка — просто разрушение, создание хаоса.

2.1.1.1. Анализ же наоборот, создаёт из хаоса порядок.

2.1.2. Порядок означает наличие отношений между элементами, на которые разложено целое.

2.1.2.1. Отношения суть связи.

2.1.3. Анализ разделяет целое на связанные друг с другом части.

2.2. Аналитичность (склонность разделять целое на связанные друг с другом части) — природное свойство ума.

2.2.1. Ум раскладывает единую реальность на её модальности: цвета, звуки, формы и т.п.

2.2.1.1. Сама реальность амодальна. Любая её модальность не существует сама по себе отдельно, её существование условно. Модальности существуют только в уме.

2.2.1.1.1. Игра ума на место одной модальности может подставить другую. Мы этим развлекаемся, углядывая знакомые формы в природных узорах скал, листвы, облаков.

2.2.1.1.2. Но точно также без игры можем перестать слышать один звук, и выделить другой из общего и единого звукового поля. То же касается форм, осязания и других чувств.

2.3. Привлекательность анализа в том, что зная порядок сочетания элементов и их отношения, есть возможность предсказаний о целом по его частям.

2.3.1. Ну как если бы взяли в темноте чью-то руку, нащупали нос и тут же по ним определили цвет глаз их обладателя.

2.3.2. Звучит неубедительно, но как только анализ подчиняют логике (см. п. 3), срабатывает магия убеждения.

2.3.2.1. Иногда путают возможность с гарантией. И обижаются, если возможность не реализовалась.

2.4. Предел анализа — разложение целого до системы из логически связанных, — то есть с соблюдением установленной системы правил, — элементарных составляющих, называемых «фундаментальными».

2.4.1. Результат анализа часто принимают за понимание. Глубину понимания в таком случае измеряют глубиной анализа.

2.4.1.1. Это глубокое заблуждение. Разобрать, скажем, автомобиль до последней гайки, не значит его понять. Даже если можешь его потом собрать обратно.

2.4.1.1.1. А ведь любая механика, по сути, примитивна. Что уж говорить о действительно сложном.

2.4.2. Фундаментальные элементы принципиально не поддаются анализу. Ибо чтобы их анализировать, необходимо их разделить на другие элементы, на которые придётся перенести ярлык фундаментальных. И так далее в «дурную бесконечность».

2.4.3. Фундаментальные элементы приходится или принять с использованием без анализа, или не принимать, но тогда признать иллюзорность всего, что на них построено.

2.4.4. Принятие фундаментальных элементов есть проявление веры.

2.4.4.1. Это очевидно, когда фундаментальные элементы носят абстрактный характер. Но, если присмотреться, мы обнаружим веру и в других случаях.

2.4.4.2. Вера, таким образом, неизбежна.

2.4.4.2.1. В математике, в которой все элементы абстрактны, этот факт прямо доказан Гёделем.

2.4.4.2.1.1. В сущности, вся человеческая цивилизация стоит на вере в существование единицы и ограничена возможностями математики.

2.4.4.2.1.2. Но не человек. Человек без единицы проживёт. Цивилизация в её известных изводах — нет. Смешно, но правда.

2.4.4.2.2. Вне математики, вера — неотъемлемое свойство человека.

2.4.4.3. Вера не поддаётся анализу.

2.4.4.4. Так же, как воля и сознание (см. п. 3.6).

2.4.4.4.1. Другие, кроме веры, неотъемлемые человеческие свойства.

2.5. Смысл любых фундаментальных элементов имеет природу чувственного восприятия.

2.5.1. Даже если они абстрактны. Ибо абстракция есть не что иное, как обобщение частных наблюдений, полученных посредством чувственного восприятия.

2.6. Само по себе чувственное восприятие не озаряет, ибо спонтанно, то есть безвольно.

2.6.1. Вызванное волей чувственное восприятие — или из памяти, или галлюцинация.

2.7. Любой анализ имеет в своей основе природу чувственного восприятия.

2.7.1. Ибо то целое, которое является его предметом, есть представление реальности, сводимое к результатам чувственного восприятия.

2.8. Анализ уродует целокупное.

2.8.1. Целокупное больше суммы его частей.

2.8.1.1. Потому как в сумму не включены все связи между частями, которых больше, чем могли себе представить при анализе.

2.8.1.2. Анализу всегда сопутствует недооценка разнообразия связей между элементами.

2.8.1.3. Причём большая часть связей далеко не очевидна, ведь между двумя элементами может быть больше одной связи.

2.8.1.3.1. Например, элементы могут быть связаны и прямо, и опосредованно. Сочетание прямой и опосредованной связи может представлять собой отдельный вид связи (а может, и нет).

2.8.1.3.2. Между связями и элементами может быть особая зависимость, не имеющая характера закономерности, но важная для смысла целого.

2.8.1.4. Наконец, некоторые связи могут быть принципиально невидимыми при выбранном способе расчленения целого.

2.8.1.5. Доступные к определению связи определяются выбранным методом (логикой) разложения целого.

2.8.1.5.1. То есть любой конкретный метод анализа принципиально скрывает некоторые реальные связи между получившимися в результате элементами.

2.8.1.5.1.1. Для проявления скрытых связей придётся использовать другой метод.

2.8.2. Разделение целокупного на части приводит к потере смысла разделяемого.

2.9. Анализ не приводит к пониманию. Но позволяет выбрать точки приложения воли.

2.9.1. Это его единственный позитивный вклад в поиск смысла.

2.9.1.1. Негативный вклад — вычленение заведомо ложных представлений.

Логика и трансцендентность

3. Логика — дитя анализа (а не наоборот).

3.1. Ибо логика — искусственна, а анализ — природное свойство ума.

3.1.1. Представление о логике как естественном свойстве человеческого ума, даре природы — распространённое и тяжело преодолеваемое заблуждение.

3.1.1.1. Ведь чтобы убедиться в обратном, надо научиться думать о том же, но принципиально иначе. Сменить логику.

3.1.1.1.1. Это можно сделать или вынужденно, например, через погружение в чужую культуру с полным отрывом от родной (что редкость).

3.1.1.1.2. Или добровольно совершив интеллектуальный подвиг: отказаться от всех привычных объяснений (что ещё большая редкость). Шутка ли: пройти путь от младенческих ногтей заново?

3.1.2. Логика — человеческое изобретение.

3.2. Логика представляет собой систему непротиворечивых правил связи между частями целого, обуславливающую закономерность его разложения.

3.2.1. Строго говоря, соблюдение логических правил, обеспечивающих непротиворечивость логической системы, требует дисциплины ума.

3.2.2. Поэтому есть строгая (формальная) логика и её разновидности, а есть бытовая, допускающая вольности в соблюдении логических правил и логические ошибки.

3.2.2.1. Но с логикой как с законом: незнание правил не освобождает от ответственности. За логические ошибки приходится платить.

3.2.2.2. Ведь на логике держатся писаные и неписаные правила социального (общественного) общежития.

3.3. Логики могут быть разными. Человечество знает и использует много логик.

3.3.1. Используемая в обществе логика является одной из характерных черт его культуры. Ведь логика ещё и дитя культуры.

3.3.1.1. У логики традиционно два родителя: анализ-папа и культура-мама.

3.3.1.2. Культура — очень строгая, жестокая дама.

3.3.1.3. Анализ — холоден и бездушен.

3.3.1.4. Несчастное дитё — логика. Не без комплексов.

3.3.2. Логика культур авраамической традиции строится на элементарных понятиях (иудейская и христианская) или элементарных связях (арабо-исламская) между понятиями.

3.3.2.1. Связи между понятиями столь же разнообразны, сколь сами понятия.

3.3.2.2. Разнообразие связей между понятиями тоже может быть сведено к элементарным связям.

3.3.2.3. Обе разновидности логики (на фундаментальных понятиях и фундаментальных связях) относятся друг к другу как инь и ян в китайской традиции: идеальное взаимодополнение с включением элементов каждой в другую.

3.3.3. Логика индийской и буддийской культур — суть попытка уйти от фундаментальных понятий функциональной заменой их произвольными множествами связанных понятий.

3.3.3.1. Это раскрывает интерес к индийской и буддийской традициям представителей традиции христианской. Ведь и там, и там — приоритет в первую очередь на понятиях, а не на связях между ними.

3.3.3.1.1. При том, что собственно индийскую и буддийскую культуру ничего кроме сходства логик и языка не объединяет, расхождения вплоть до чуждости.

3.3.4. Китайская логическая мысль, судя по всему, пошла по пути объединения в множества не понятий, но их связей.

3.3.4.1. Это определяет её чуждость западному и индийскому миру. Но не арабскому.

3.3.4.2. А вот буддизм в Китае прижился. Почему-то китайцы в буддийской логике в первую очередь увидели множества, а не элементы-понятия, как в индийской.

3.4. Отношения между логиками сродни отношениям между множествами.

3.4.1. Потому случай, когда на языке одной логики можно объяснить другую логику — частный и редкий. Для этого объясняющая логика должна включать в себя объясняемую.

3.4.2. Если логические системы пересекаются, то сочетание чуждого и общего порождает вражду между их носителями: видя расхождения рядом с совпадениями, одни других подозревают в подлоге и лжи.

3.4.2.1. Отсюда, в частности, непримиримость религиозных войн. Ведь религия — мать культуры (и, получается, бабушка логики, см. п. 3.3.1).

3.4.3. Если логические системы не пересекаются, то выводы одной логической системы выглядят полной ерундой с точки зрения другой, и наоборот.

3.4.3.1. Что может являться поводом к обвинениям в «дикости», «варварстве», «неразвитости» и т.п. вплоть до расчеловечивания (пример негритянских детей в клетках бельгийских зоопарков XX века).

3.5. Однако осмысление любой логики по её же правилам (и правилам любой другой логики, если она применима к первой) приводит к мысли о необходимом наличии трансцендентной области реальности, в которой нет смысла в различении.

3.5.1. Это естественный вывод, позволяющий снять противоречие в необоснованности фундаментальных элементов, на которых держится весь логический анализ реальности.

3.5.1.1. Впрочем, что в признании трансцендентного играет главную роль: неизбежный логический вывод, или диктат человеческого естества (что Платон называл «памятью души») — вопрос открытый.

3.5.2. Название трансцендентной области зависит от традиции: дао, нирвана, сфера божественного и другие.

3.5.3. Понимание этого факта позволило Рене Генону говорить о существовании единой Традиции и о культурном разнообразии путей к постижению единого трансцендентного.

3.5.3.1. Сам Генон был воспитан в католической традиции, был признанным знатоком индуизма, но лично выбрал путь ислама. Хорошо понимал различия и не видел принципиальных противоречий.

3.6. Сознание, душа, человечность (и другие термины, в зависимости от традиции, в которой применяются) — агент трансцендентного в человеке. Или связь человека с трансцендентным.

3.6.1. Признание наличия этой связи означает взять на себя ответственность перед трансцендентным и во многом отказаться от того, что логически (разумно) оправдано. Другими словами, требует смелости и жертвенности.

3.6.1.1. Это — путь духовного роста в противовес социально обусловленным «трекам развития» (материалистическим, идеологическим и другим, ограниченным логической рациональностью).

3.6.1.2. Первая необходимая жертва на пути — жертва концепцией своего «я».

3.6.1.3. За которой следуют жертвы: потребления, комфорта удовольствий и заблуждений.

3.6.1.3.1. Принесение упомянутых жертв требуют развития специфических качеств: щедрости, нравственной дисциплины, упорства, терпения, мудрости и других не столько явных.

3.6.1.3.1.1. Мало жертвенности и смелости. Тут ещё и постараться надо, и без «спасибо».

3.6.2. Ценз жертвенности и смелости — барьер на пути от материального к духовному. Но не наоборот. Второе объемлет первое.

3.6.2.1. Что делает понятным снисходительное отношения духовных (религиозных) людей к материалистам и агрессивное, — выражающееся в бесконечных попытках дискредитации религиозного, — в обратную сторону.

3.6.2.2. Многочисленные примеры успешной мимикрии представителей одного лагеря под представителей другого, как правило, стоят на фронтире противостояния.

3.6.2.2.1. Ведь со стороны очевиден предмет иррациональной веры богоборца и строго рациональное приспособленчество мракобеса.

3.6.2.2.2. Потому что для многих казаться — важнее чем быть. Лицемерие — характерная людская черта и один из глубоких корней заблуждения.

3.6.2.3. Для остальных барьер прозрачен, переход границы от рационального к духовного происходит эволюционно со взрослением.

3.6.2.3.1. Ведь мера взросления определяется мерой взятой на себя ответственности.

3.6.2.3.2. Взрослеет меньшинство.

3.7. Озарение приходит из сферы трансцендентного. Оно по природе своей не логично.

3.7.1. Но логика расчищает путь к трансцендентному от сомнений в его существовании.

3.7.2. Хоть в ней самой нет ничего трансцендентного: ироничный тест на зрячесть души.

Объяснение

4. Объяснение обыкновенно есть попытка анализа смысла с помощью логики.

4.1. Принимая целокупность и неделимость смысла, сам факт его объяснения достоин сарказма.

4.1.1. Что же мы тогда объясняем, если не ложь и выдумку? — Проекцию смысла на чувственное пространство. Тень смысла.

4.1.1.1. Тень всегда беднее предмета, её отбрасывающего.

4.2. Объяснение всегда вербально, то есть дано в знаках.

4.2.1. Даже если речь о иероглифах или математических символах: это более сложные, чем фонетические знаки, но формы вербальности.

4.2.2. Объяснение смысла — сизифов труд: попытка разложить смысл на знаки.

4.3. Слово — многозначно: его восприятие зависит от контекста употребления, внутреннего контекста изрекающего и внутреннего контекста воспринимающего. («Слово всегда с чем-то борется», Г. Палама).

4.3.1. Л. Выготский остроумно отметил: чтобы понять слово — надо понять предложение; чтобы понять предложение — надо понять абзац; чтобы понять абзац — надо понять главу; чтобы понять главу — надо понять смысл всей книги.

4.3.1.1. Ничто не мешает продолжить ряд Выготского.

4.3.1.2. Добросовестность мешает его не продолжать.

4.3.2. Кто думает, что математический язык однозначен и независим от контекста, тот плохо знаком с математикой.

4.4. Любое объяснение ложно («Мысль изречённая есть ложь», Ф. Тютчев).

4.4.1. Это надо понимать в том смысле, что непосредственно и только из объяснения можно вывести только ложное понимание.

4.5. Смысл не вербален, он не существует в знаках. Но его образ может быть найден в символах.

4.5.1. Это ключевое отличие знака и символа. Знаки — о понятиях, символы — о смыслах.

4.5.2. Знаки подчиняются логике, уму. Символы — воле, ибо раскрываются через поступки.

4.5.2.1. Религиозный ритуал — это символическая передача опыта, раскрывающего невербальный смысл (см. п. 5.1.2).

4.5.2.1.1. Что естественно означает, что выполнение ритуала без воли и осознания — пустое кривляние. Карго-культ.

4.6. Объяснение может быть намёком на смысл, если передаёт не знаки, а символы.

4.6.1. Знаковая передача символа — есть метафора.

4.6.2. Намёки понимают не все, а лишь те, кто уже владеет намекаемым смыслом.

4.6.2.1. Любой намёк есть проявление тщеславия.

4.6.2.2. Если не тщеславен — возьми за руку и проведи.

4.6.3. Объяснение через метафору может привести к забытому смыслу или сподвигнуть на поступок.

4.6.3.1. Ключевое слово: «может».

4.7. В объяснениях тоже есть смысл. Но не тот, который в них пытаются передать.

4.7.1. Ведь любое объяснение — какой-никакой, а поступок.

4.8. Понимание через восприятие объяснений — тщетно.

4.8.1. Это не сложно проверить: достаточно поступить в точном соответствии с полученными объяснениями. И удивиться обманутым ожиданиям.

4.9. Представление о понимании как наилучшем объяснении реальности ложно.

4.9.1. Так как понимание и объяснение — процессы противоположной направленности.

4.10. Объяснение нужно лишь тому, кто объясняет. Это психотерапия, направленная на самого себя.

Передача смысла

5. Передать смысл можно только вызвав озарение.

5.1. То есть побудив к волевому действию, в котором находится искомый смысл, и осознанию совершённого поступка.

5.1.1. В этом суть обучения в форме тренинга или игры.

5.1.1.1. Создаётся метафора назначенного к передаче смысла.

5.1.1.2. Метафора проигрывается в действии.

5.1.1.3. Результаты действий и их мотивы осознаются игроками в свете их контекста и жизненного опыта (что принято называть рефлексией).

5.1.2. И в этом же суть ритуалов (см. п. 4.5.2.1).

5.1.3. Если человек не способен к осознанию собственных мотивов, озарения у него не вызвать.

5.2. Поступок персонален.

5.2.1. Что для одного поступок, для другого может быть проступком.

5.2.2. Для разных людей один и тот же смысл может проявляться через разные поступки.

5.2.3. Равно как один и тот же поступок для разных людей может проявлять разные смыслы.

5.2.4. Но есть смыслы, которые раскрываются в одних и тех же поступках для большого количества людей.

5.2.4.1. Это смыслы социальной природы.

5.2.4.2. Ибо социальная природа тем отлична, что в ней живут не люди, а личности.

5.2.4.2.1. Личность — это социальный конструкт человеческой психики, сформированный по культурным нормам социума.

5.2.4.2.2. Личности отличны по форме, но структурно идентичны (как игрушки из конструктора).

5.2.4.2.3. Человек шире личности.

5.3. Чтобы подобрать то действие для Другого, которое наверняка породит для него нужный смысл, необходимо «вжиться в его шкуру».

5.3.1. Воспитание личности — конвейерный способ изготовления «шкур».

5.3.1.1. Личность удобна стандартами, по которым она сформирована.

5.3.1.2. На стандартную личность не сложно подобрать стандартные действия.

5.3.1.3. «Шкуры» социально обусловленных личностей — как фабричные костюмы: заданный ассортимент фасонов и размеров.

5.3.1.4. В разнообразии личностей специализируются социальные психологи.

5.3.2. Где не работает воспитание, помогает эмпатия.

5.3.2.1. Но эмпатия может оказаться бессильной, если смысл находится за пределами социального. Или если взаимодействие происходит между представителями чуждых друг другу культур.

5.3.2.2. Ибо эмоция, — якорь эмпатии, — есть реакция личности, то есть социально обусловлена.

5.3.2.2.1. Нет характерного «Я» — нет прогнозируемой эмоции.

5.3.2.2.2. Наличие выраженного «Я» — характерная черта личности.

5.3.2.3. Наконец, в должной мере эмпатия есть не у всех.

5.3.2.3.1. В западной культуре так называемых «врождённых эмпатов», то есть высоко-чувствительных людей, — абсолютное меньшинство (оценки от 1% до 2% популяции). Это — результаты исследований.

5.3.2.3.1.1. О чём этот факт свидетельствует: о человеческой природе, или о западной культуре — вопрос открытый.

5.3.2.3.2. Возможность развития эмпатии, или обучения ей — тоже открытый вопрос. Методов не найдено.

5.3.2.3.2.1. Однако показано, что совместный опыт содействует проявлению и воспитанию имеющейся.

5.3.2.4. Рефлексия (осознание собственных мотивов) и эмпатия ходят рядом. Но это независимые друг от друга человеческие способности.

5.3.2.4.1. Практически наблюдаемый факт: как правило (но не всегда) уровень эмпатичности коррелирует со способностью к рефлексии.

5.3.2.4.2. По всей видимости, иллюзия их зависимости друг от друга кроется в их в общем корне.

5.4. Универсальное действие, вживляющее в чужую «шкуру» — это любовь.

5.4.1. Любовь — не чувство, а специфическая разновидность осознанного действия. Любовь всегда деятельна, направлена на предмет любви, бескорыстна и ответственна.

5.4.2. Чувство, называемое любовью, достойно другого наименования за недостойностью обладания имеющимся.

5.4.3. То, что называется чувством любви есть скорее ощущение сродни того, какое может вызывать любовь.

5.4.3.1. Но может и не вызывать.

5.4.3.2. Но если вызывает, то мы такое ощущение называем влюблённостью.

5.4.3.3. Ощущения часто обманывают.

5.5. Смысл надёжно передаётся только через совместный опыт под управлением любви.

5.5.1. Поэтому любящие понимают друг друга без слов (характерна сцена объяснения Левина и Кити в «Анне Карениной» списанная с реального опыта Л. Толстого с его будущей женой).

5.5.1.1. Впрочем, для этого читать Л. Толстого не обязательно. Достаточно прожить достаточно долго в счастливом браке.

5.5.1.2. Если любящие друг друга не понимают, то они не любят. Тревожный симптом. Хорошо, если влюблённые.

5.5.2. Любящий может передать смысл любимому, но не наоборот.

5.5.2.1. Вероятно, в помощь не любящему работает его механизм зеркальных нейронов. В любящем его он как бы видит своё отражение.

5.5.2.2. По сути передача смысла через любовь сродни операции нейро-лингвистического программирования, но, в отличии от последнего, отличается безыскусностью, бескорыстностью и ответственностью.

5.5.2.2.1. Любая манипуляция — это анти-любовь. Она искусственна, корыстна и безответственна.

5.5.2.2.2. И поэтому, как чистое отражение предмета (любви), она зачастую принимается за отражаемый предмет (любовь).

5.5.2.2.2.1. Иногда самим манипулируемым: нет горше трагедии.

5.5.2.2.2.2. В этом мы все немного кошки.

5.6. Другие способы передачи смысла (кроме любви) носят вероятностный характер.

5.6.1. Без любви никогда нельзя быть до конца уверенным в точности передачи смысла.

5.7. Ошибки в передаче смысла зачастую носят скрытый характер.

5.7.1. Ведь, чтобы удостовериться, что передан не тот смысл, надо или получить его обратно.

5.7.2. Или посмотреть на практике: по поступкам.

5.7.2.1. Но некоторых поступков ещё дождись.

5.7.2.2. И совершение иных поступков требует кошмарных обстоятельств.

Образование картины мира

6. Картина мира человека держится на смыслах.

6.1. Картина мира человека — суть совокупность его представлений о реальности.

6.2. Ядро или фундамент картины мира, определяющие её прочность и надёжность — есть система (в строгом значении этого слова) смыслов.

6.2.1. Сама структура картины мира сложнее — в ней есть место чувственному восприятию (объективная составляющая), представлениям (субъективная составляющая), знакам (интерсубъективная составляющая). Её здание может поражать сложностью и великолепием.

6.2.2. Но без смыслов картина мира — здание на песке. На них всё в ней держится и на них всё строится.

6.3. Типичный способ формирования картины мира — через образование.

6.4. Суть образования — системная передача смыслов.

6.4.1. Системная — значит каждый передаваемый смысл должен быть включён в смысловую систему.

6.4.1.1. Система — это совокупность элементов, связанных друг с другом в целостность единства, целокупность.

6.4.2. Образование без передачи смысла — в лучшем случае утомительная праздность (обучение на объяснениях), в худшем — формирование созданий в устойчивом состоянии между обезьяной и личностью (дрессура людей-автоматов).

6.4.3. Из одних объяснений может получиться только ложное понимание (см. п. 4.4). Даже если картина мира, включающая его, сохраняет свою стройность.

6.4.4. Целостность картины не означает её осмысленность, но только — логическую непротиворечивость.

6.4.5. Следует не путать «целостность» (картины) и «целокупность» (её смыслового фундамента). Характеристики в известной степени независимые друг от друга.

6.4.6. Степень «осмысленности» картины означает её близость к реальности.

6.4.6.1. На одной стройности логики картина не выдержит столкновения с реальностью. Картину держит её смысловой каркас.

6.4.6.2. Катарсис — это и есть обнажение смыслового каркаса картины от ложных логических конструктов вследствие столкновения с реальностью. Больно? Больно.

6.5. Попытка передача смысла (успешная или нет) никогда не проходит бесследно.

6.5.1. В этом существенное отличие смысла от информации.

6.5.2. Ведь передача смысла — это тоже осознанное действие, в котором есть свой смысл.

6.5.3. Образование — процесс, направленный в обе стороны: и на ученика, и на учителя.

6.5.3.1. При нахождении нового смысла меняется картина мира.

6.5.3.2. При передаче смысла меняются картины передающего и принимающего.

6.5.3.2.1. Картина принимающего меняется за счёт переданного ему (а на самом деле найденного им самостоятельно с чужой помощью) смысла.

6.5.3.2.2. Картина передающего меняется за счёт найденного смысла в передаче смысла принимающему.

6.5.3.2.3. Но принимающий может захотеть (вольно или невольно) подтвердить, что он уловил смысл, который ему хотят передать. И, если он это сделает, его картина также прирастёт на смысл, на который приросла картина передающего: они оба нашли смысл в передаче одного и того же смысла.

6.5.3.2.3.1. В таком случае у передающего и принимающего возникает общая картина, обуславливающая их взаимопонимание.

6.5.3.2.3.2. Процесс формирования общей картины заключается в общении.

6.5.3.2.3.2.1. Что кардинально отличает общение от просто информационного обмена (коммуникации).

6.5.4. Процесс образования напоминает процесс декогеренции при взаимодействии квантовых систем: картины мира принимающего и передающего смысл оказываются как бы в запутанном состоянии.

6.5.4.1. Между прочим, аналогия с квантовой механикой даёт язык точного описания процедуры формирования эгрегоров, «массового сознания» и других подобной метафизической природы.

6.5.4.2. Аналогии вообще много чего могут давать. Вот только сложно отличить их истинные дары от ложных.

6.5.4.2.1. Однако, отметать дары аналогий по этой причине то же, что отказываться от метафор.

6.6. Неудачная попытка передачи смысла тоже имеет смысл и вклад в образование картины мира.

6.6.1. Смыслы, сформированные в результате неудачной передачи смысла можно расценить как мутацию картины мира.

Заключение

7. Смысла в объяснении понимания, объяснения и смысла ничуть не больше, чем у любого другого объяснения.

Эти два вида исчерпывают собой всё возможное человеческое знание. Даже то, что «нисходит свыше» нисходит не само собой, а вследствие определённого опыта, поэтому его можно отнести к экспертному виду. Но о «свыше» мы говорить не будем, это ни к чему. Кто с этим видом знаком не понаслышке, тому рассказывать нечего, всё сам знает. А кто не знаком, то и бесполезно, в общем.

То, что знания можно получать двумя путями, — через объяснение и через личную практику, опыт, — не ахти какая новость. Но за ней у меня есть другая, тоже «не ахти», но об этом мало кто думает и помнит, судя по всему. Дело всё в том, что толк есть только от экспертного знания. От дискурсивного — толку ноль.

В каком смысле? — спросите кто-нибудь из вас, — Отменить все учебники и книжки сжечь?

Конечно, нет. Учебники и книги сжигать не надо. Хоть в них и совершенно бестолковое знание изложено, как я сказал выше. Но бестолковое оно — само по себе. Если оно ложится на релевантный ему опыт — то оно становится толковым, экспертным. Дискурсивное знание — вспомогательное, в помощь к осмыслению личного опыта, прошлого и будущего, но строго личного.

Понятно? Нет? Поясняю.

Человек, любой человек, действует. Так или иначе. Реализует какие-то практики, участвует в каких-то практиках, словом, не сидит на месте как дерево, всегда чем-то занят. Тем самым он, если делает что-то новое, а потом над этим новым хоть чуть-чуть, но подумал, он учится. Как малый ребёнок, играющий в кубики. Сначала он их беспорядочно кидает, разбрасывает, перекладывает с места на место: бессмысленная хаотичная практика. Но вот от поставил один кубик на другой и на мгновение задумался. Поставил третий — обрадовался. Сломал и построил заново — очень обрадовался! Что случилось? Маленький человек из личного опыта приобрёл экспертное знание построения пирамидок из кубиков.

Так же человек может учиться, наблюдая, и пытаясь повторить увиденное. Так, по большей части, раньше учились подмастерья. Тоже в чистом виде приобретение экспертного знания.

И вот вдруг человек, обладающий каким-то экспертным знанием, — как минимум, знанием как надо складывать буквы в слова, — сталкивается с книгой и с учителем, который начинает рассказывать ему что-то из того, что он осмысленно до этого ни разу не делал. Не складывал числа, например. Или не собирал кухню. Не важно. Важно, что он, конечно, может всё это запомнить и даже на всю жизнь. И у него даже появится новое знание, но — дискурсивное. Тем самым он сам ещё не может ни складывать, ни собирать. Он может пересказать, что узнал. Но не факт, что он сможет научить: ответить на встречные вопросы ему будет не просто. Он не понял. Или понял, но не по-настоящему.

Что значит не по-настоящему? Это значит, что дискурсивное знание есть, а экспертного нет. Сделать он ничего по своему знанию не способен. Например, он способен складывать буквы в слова, но не способен пересказать прочитанный текст. Он не умеет извлекать из написанного смысл. Или он может решать арифметические примеры, но когда его просят отдать половину яблок, он теряется. Это распространённые примеры среди сегодняшних школьников и даже школьных выпускников, между прочим. Так то. Знаний хватает, чтобы сдать ОГЭ/ЕГЭ, но толку от это знания как от козла молока.

А вот если дискурсивное знание применяется тут же на опыте, оно приобретает совершенно другой вес. Прочитал про виды трав — собрал гербарий. Разобрался с дробями — применил на живом примере, а не на бумаге.

Но это всё были примеры пользы от дискурсивного знания с учителем. Однако оно может работать и без учителя, если человек, его приобретающий, обладает соответствующим багажом неосмысленного опыта. И тогда такое искусственное бестолковое дискурсивное знание может превратиться целиком или частично в полезное экспертное без непосредственной практики после его усвоения, а задним числом. Через переосмысливание сделанного. Но это не все могут. А кто может, не всегда в полной мере. Переосмыслить прошлое — это тоже особое экспертное знание. И переосмыслить его под влияние дискурсивного знания — это ещё одна отдельная практика. То есть это совсем не универсальный метод: прочитать и понять. Не каждый прочтёт и поймёт. Прочтёт и поймёт только тот, кто, во-первых, имеет релевантный прочитанному опыт, во-вторых переосмыслит этот опыт в свете прочитанного. А не имея релевантного опыта, сможет прочитанное реализовать на практике, после чего переосмыслить прочитанное со сделанным в свете того, что получилось. Так работает самообучение.

Работа с дискурсивным знанием — штука сложная. Не только потому, что надо заставлять себя делать что-то новое, или сильно по-новому о чём-то думать, или и то, и другое вместе взятое. Но ещё и потому, что знания описаны на языке и в структуре Картины мира автора: того, кто объясняет. И «играют» в опыте его объяснения наверняка именно в этой, авторской картине. Но автор не может знать наверняка, какая Картина мира у его читателя. И, если читатель живёт с другой Картиной, или воспринимает прочитанное из чуждой авторской Картины, то он или ничего не поймёт, или поймёт совсем не то. Так обыкновенно с хорошими книгами и умными текстами и бывает. Автор пишет о чём-то, а потом его обвиняют Бог знает в чём, о чём он думать не думал. Но что делать: не дано нам просто так знать, где и как наше слово отзовётся. Это особое, экспертное знание.

Зачем я это всё говорю? А не зачем. Но почему.

Во-первых, знать это полезно. Даже в чистом дискурсивном виде. Глядишь, ляжет на практику, а то и задумается кто-то нахрена ему та лапша на его ушах, которую он есть не собирается.

Во-вторых, оно дельно объясняет наблюдаемое неуклонное отупение обывателя. Обыватель, напомню, это среднестатистическй член общества.

Например, раньше люди с возрастом мудрели, а сейчас нет. В том смысле, что мудрело большинство, а сейчас большинство не мудреет. Отчего так? От того, что жизнь тогда была тяжелее. Где-то физически тяжелее, а где-то её тяжесть заключалась в необходимости соображать самому и самому же нести за последствия своих поступков ответственность. Знаете, правил и норм раньше было сильно меньше и со временем их становится всё больше. А значит, раньше больше решений приходилось принимать на свой страх и риск, а сейчас — всё меньше. Сейчас всё больше приходится делать автоматически, по подсказке или по заданному загодя правилу. То есть: безответственно. А коль ответа нести не приходится, то и думать об этом особо и незачем. Соответственно, люди накапливали раньше житейский опыт и вместе с ним житейское экспертное знание. И чем свободнее была их жизнь от заданных свыше алгоритмов поведения, тем мудрее они были. А сейчас обыватель такого знания не копит, за него думает общество. Пишет для него правила (всё больше запреты, кстати), думает за него: как ему удобнее, лучше и безопаснее. Живи себе без забот. Почти.

Итог? В итоге обыватель придумывает себе проблемы на ровном месте и загружает свой скорбный ум информационным мусором. А самая злая ирония состоит в том, что мусором становится всё, что он загрузит себе в голову: от новости в ленте до бессмертных текстов того же Евангелия. Потому как что бы он не загрузил, делать ничего в этой связи он не собирается.

Что делать в этой связи обывателю, я не знаю. Всяко ему не позавидуешь. А кто не совсем обыватель, тому советую почаще выбрать свою дорогу, а не ту, которую тебе показывают. Так прибавляются не только шишки, но ещё прибавляется ума, мудрости и редкой возможности читать с пользой умные книги. И радости, конечно, тоже прибавляется. Радости от содеянного, например. Или радости от осознания возможности быть, а не казаться.

Трудно неутомимым искателям экспертного знания. Порой очень стыдно. Но почти всегда весело.

План был такой: вечером пятницы прибыть на поезде в Навашино, снять номер на ночь, рано утром отправиться в Ардатов, там также переночевать в гостинице и во второй половине воскресенья навестить в Арзамасе Серёгину бабушку. Вечером сесть на обратный поезд, чтобы в понедельник утром вернуться в Москву. Поход не обещал быть особенно сложным и выдающимся, маршрут был проложен по асфальту, палаточных лагерей не предполагалось. Такая, знаете ли, приятная двухдневная покатушка в летние выходные. Поэтому и народу собралось прилично, человек десять или даже чуть больше.

Серёга был моим другом, а в недалёком будущем — свидетелем на моей свадьбе и крёстным моей дочери. Познакомились мы с ним случайно на одной из вечеринок, на которой он немедленно предложил съездить к нему в гости на дачу и однодневную велопрогулку по окрестностям Рузского водохранилища. Подходящего для похода горного велосипеда у меня не было, Серёга гостеприимно предложил какое-то чудо из его дачного сарая. Это был безымянный монстр на стальной маленькой раме. За те первые шестьдесят километров по Рузскому району я стёр ладони о жёсткие грипсы, отбил о руль колени и жестоко обгорел с левой стороны: всю дорогу мы катили по солнцепёку на запад. Но, на удивление, понравилось. Немедленно был приобретён более подходящий для таких приключений аппарат, багажник, велорюкзак-штаны и всё необходимое, и я стал завсегдатаем Серёгиных походов.

В походы мы ходили самое редкое раз в две недели. Объездили за пару лет всю центральную Россию. Вечером в пятницу садились в плацкарт, утром субботы начинали загодя проложенный по бумажным картам маршрут, — электронной и спутниковой навигации тогда в обиходе ещё не было, — ночевали где-нибудь в лесу или у речки в палатках, готовили на костре и, усталые, пропахшие потом и дымом, погружались в воскресный вечер в очередной плацкартный вагон, чтобы рано утром в понедельник быть уже дома, в Москве. И даже успеть заскочить домой, принять душ и успеть на работу.

Маршруты Серёга прокладывал изобретательно. Всегда присутствовал базовый трек, проложенный по асфальту, но, поскольку по асфальту ездить не очень интересно, по ходу путешествия предпринимались попытки разной успешности разнообразить путешествие грунтовыми дорогами через деревенскую глубинку, иногда болота и гати, где мы обязательно ловили приключения. Команда наша имела переменный состав, но было у неё и ядро. Это был, конечно, Серёга, я и Дима, муж его школьной подруги Насти со звучной дворянской фамилией. Звучная фамилия была у Насти, выйдя замуж, фамилию она менять не стала. Дима был нас, двадцатитрёхлетних пацанов, старше на добрый десяток лет. Он был невысок, плотен, коренаст, носил бороду и обладал неимоверной мощью. Было у него и прозвище: Вжик. В походах есть правило: самые сильные едут в голове и хвосте компании. В маршруте команда растягивается, иногда на несколько километров, и важно, чтобы в хвосте ехал достаточно опытный и сильный, чтобы и мог оказать отстающим помощь, и не растеряться и довести потеряшек до пункта назначения. Серёга был, конечно, предводителем. Вжик старался быть рядом со своей молодой женой, и потому роль замыкающего обыкновенно доставалась мне. Я не роптал, мне это даже нравилось. Можно было в любой момент остановиться, побыть в одиночестве и тишине и потом быстро нагнать товарищей.

Горный велосипед, это чудо инженерной мысли с алюминиевой рамой, десятками шестерён трансмиссии, «рогами» на руле и яркой окраской на деревенских жителей того времени производил впечатление такое же, какое бы, наверное, на них произвёл марсианский треножник Герберта Уэллса. Мы же, в обтягивающих ноги и задницы велосипедных трусах, ярких джерси и велосипедных шлемах вполне сходили за марсиан.

Ох эта русская деревня! Сейчас такой нет. Москва только-только оправлялась от грязных и страшных девяностых и наливалась пошлой и бесстыдной сытостью нулевых, а деревня ещё оставалась в беспросветной постсоветской разрухе. Ещё не проложили в неё удобных дорог, не провели газ, не поставили на околице мусорных баков, за которыми исправно раз-два в неделю приезжает блестящий краской мусоровоз. Ещё не понаехали туда городские, не стали скупать землю и строить свои дома и коттеджи. Ещё живы и крепки были советские деревенские жители, коренные, помнившие колхозный и совхозный быт, ещё растили они в своих домах детей, играли свадьбы, выживали, храня свой старый посконный уклад.

Заехав в очередную деревню, мы всей толпой собирались у сельского магазина, чтобы купить воды, — бутилированная вода уже продавалась, — и печенья на перекус. Пока одни уходили в магазин за покупками, другие удовлетворяли любопытство местных жителей. Вся деревня высыпала на улицу поглазеть на нас. Сыпались вопросы: кто мы, откуда, что мы делаем, а можно ли потрогать велосипеды, а прокатиться и так далее. Мы охотно отвечали, что мы из Москвы, что туристы. Что делаем? Ну, путешествуем, изучаем быт и нравы центральной России, этнографы, так сказать. Такое враньё нам казалось остроумным и недалёким от правды. Жители, поначалу очень радушные и приветливые, после наших ответом мрачнели, замыкались и мы уезжали как будто бы с облегчением как для них, так и для себя.

После очередного такого прощания, когда мы собрались в очередной раз передохнуть на обочине дороги, Вжик не выдержал.

— Вы мудаки, — сказал он. — Ловите лишних приключений на свои задницы, доиграетесь.

— Почему? — удивились мы.

— Ну что вы им говорите? Что вы им отвечаете? Вы сами себя слышите?

— Ну, что мы москвичи, туристы, этнографы.

— Вы мудаки! — категорично подвёл черту Дима и стал загибать пальцы. — Во-первых, что признаётесь, что москвичи, за одно это уже можно получить в деревне кирпичом по морде. Во-вторых, — загнул Вжик толстый палец, — вы говорите им непонятные слова: туризм, этнография…

— А что в этом такого?

— А то, — Вжик сжал пальцы в кулак, — что самое страшное, что может быть, это непонятное и неизвестное. Вы приезжаете к ним на велосипедах, на каждый из которых им копить до глубокой пенсии, разодетые как отобранные педерасты, разве что не накрашенные, — мы оглядели себя и подумали, что здесь он, наверное, в самом деле прав, — и говорите им непонятное. Догонят вас как-нибудь на тракторе с дрынами и закопают в ближнем лесу.

— И что нам говорить?

— А ничего, лучше молчите. Говорить буду я.

Мы согласились.

Вскоре мы оказались в очередной деревне. Всё было как всегда: толпа, мальчишки, вопросы. На вопрос откуда мы, мы не растерялись и сказали, что из Тулы. Сразу было видно, что ответ удачный, гораздо лучше, чем «из Москвы». На вопрос «а чего это вы здесь делаете?» мы замешкались и посмотрели на Вжика. Наступило неловкое молчание. Мы смотрели на Вжика, деревенские смотрели на Вжика, сам Дима стоял спокойно и ковырялся в зубах травинкой. Наконец, он степенно выбросил травинку и веско ответил:

— Да, делать нам дома нехуй.

Все наши оторопели. Это нам-то делать нехуй? Нам, удалым карьеристам и прожигателям столичной жизни? А местные, те, наоборот, обрадовались, засмеялись с каким-то даже облегчением, стали хлопать нас по плечам и спинам. Кто-то предложил даже зайти в гости.

Мы оценили мудрость нашего товарища. И запомнили.

Словом, к лету 2004 года мы уже были опытные походники. Мы умели читать карты, по косвенным признакам различать где они врут, общаться с местными, понимать их, освоили массу мелочей, которые так важны для похода и которые осваиваются только через регулярную и богатую практику. Поход из Навашино в Арзамас не предвещал ничего неожиданного. Прогулка.

В Навашино поезд прибыл поздно. Было темно, белые фонари светили, но не освещали. Хмурый городок недалеко от Мурома. Рядом с вокзалом гостиница, двухэтажный с плоской крышей и чёрными окнами бетонный куб. Сонная, разбуженная не с первого раза администратор нам сказала, что мест нет. Мы не поверили. Заспанная женщина согласилась, что места есть, но с велосипедами нельзя. Мы попросили показать, где это написано. Наконец, нам выделили какую-то одну комнату на всех. Комната занимала добрую половину второго этажа, заставленную узкими кроватями с полосатыми ватными матрасами и серыми подушками. Женщина принесла бельё и не попрощавшись ушла. Мы ещё шумели, смеялись над разнокалиберными наволочками и расходящимися по швам старыми, но чистыми простынями. Вспомнили, наверное, своё не такое ещё далёкое детсадовское прошлое. Кто-то даже попытался устроить бой на подушках. Но одна подушка порвалась, и мы долго ползали по полу, собирая пух и перья. Наконец, угомонились и улеглись.

Утром отправились в путь. Он Навашино до Арзамаса ведёт прямая трасса, по которой мы, конечно, не поехали, нам надо было в Ардатов. Если посмотреть на карту, то видно, что к Ардатову дорога идёт не прямо, надо сделать этакую кочергу буквой Г. Длина всей кочерги порядка восьмидесяти километров. Километров через десять-пятнадцать после старта мы остановились выпить воды и перекусить печеньем. Серёга внимательно разглядывал карту. Позвал нас с Вжиком.

— Смотрите, — сказал он. Можно попробовать срезать дорогу через этот лесной массив. — Сначала нарисована грунтовка, вон она, — он махнул рукой, где в метрах пятидесяти уходила через поле не очень наезженная грунтовая дорога, — потом речка. Я знаю, что там был мост. Дороги после не нарисовано, но, если был мост, значит, должна быть и дорога. На велосипедах сможем проехать. Рискнём, а?

— А сколько это удовольствие займёт?

— Сэкономим километров двадцать, — не моргнув глазом ответил Серёга.

Мы ещё немного подумали для вида, нашим молодым авантюристским душам идея нравилась, задали ещё пару вопросов Серёге и согласились. Остальным объявили, что маршрут меняется, будет веселее и приятнее. Кто-то запротестовал. Но мы убедили, что ехать по сельской дороге среди полей и клевера гораздо приятнее чем по старому пыльному и разбитому асфальту, на котором тебя обгоняют грузовики. Наконец, в лесу могут быть ягоды! Убедили, поехали.

Сначала дорога была действительно очень даже. И погода тоже. Правда, чёрные тучи на горизонте немного тревожили. Дорога становилась всё хуже, иногда пропадая в высокой траве, иногда проявлялась, иногда снова пропадала, наконец мы ехали больше по наитию, чем по дороге, которое нас привело к ручью, протекавшему глубоко внизу, на покатом берегу которого на краю леса стоял большой дом и большая же пасека. Дом был собранный как будто из чего попало. Фасад из разнокалиберных досок, где-то виднелись брёвна, ломаная крыша была отчасти покрыта шифером, отчасти — кровельным железом. Но выглядел дом надёжно, крепко. Залаяла собака, вышел хозяин — крепкий седой и бородатый мужик лет шестидесяти, одетый просто, по-деревенски. Оказалось, что он живёт здесь один уже больше десяти лет. У него хозяйство, корова, козы, куры и пчёлы. Небольшой огород. Семьи нет. Семья была, но почему её не стало, он говорить не захотел. Живёт хозяйством и мёдом. Раз в год из-за ручья к нему приезжают мужики не лесовозах, берут у него мёд, а взамен снабжают всем необходимым, что не даёт хозяйство с огородом. «Ага, — сказал Серёга, — я же говорил, что есть мост и дорога!» Но мужик его поправил, сказал, что мост давно размыло, а дорога лесовозная, и дорогой её можно назвать с большой натяжкой. «Хотя на велосипедах вы, может, и проберётесь» — добавил он, не совсем, впрочем, уверенно. Накормил мёдом и свежим хлебом, — «Только что испёк!» — похвастался он, дал выпить молока — «Не бойтесь, я его прокипятил». Показал на тучи, которые уже успели доползти до середины неба, предложил остаться до завтра у него. «Дождь будет, по всему сильный и до вечера. Вам бы остаться, а завтра уже по солнышку продолжить». Но оставаться нам было никак нельзя, нам надо было успеть к вечернему воскресному поезду в Арзамас, а для этого надо было быть вечером в Ардатове. Мы вежливо отказались. Мужик неодобрительно вздохнул, тепло с нами попрощался и пожелал удачи.

Мы поехали.

Моста действительно не было. Его смыло каким-то паводком. Крутые глиняные берега обрывались вниз метра на три. Кругом валялись могучие брёвна, которые, вероятно, использовали водители лесовозов для переправы. Брёвна валялись и в ручье. Ручей почти пересох, перейти его не составляло труда, но надо было спустить к нему и поднять по противоположному берегу все велосипеды с поклажей. Это было не просто. К тому же пошёл дождь. Сразу крупный, сильный, настоящий ливень.

Перебравшись наполовину, изрядно устав, промокнув и изодрав руки о камни и велосипеды, мы уже пожалели, что не воспользовались советом остаться. Кто-то заметил, что ещё не поздно. Но кто-то же ему тут же ответил, что чтобы остаться, нужно перетащить обратно столько же велосипедов, сколько осталось на берегу. Так что оставаться не стали, домучились и переправились.

Дорога была не очень. Собственно, это была даже не дорога, а пара глубоких чуть ли не в метр колей от Уралов. Посредине между ними — сносная, но скользкая от ливня дорожка. Передвигались медленно. Хуже было только в Тверской области в болотах, когда пришлось преодолеть несколько километров гати. По брёвнам особенно не поедешь, рядом — тонешь, и ещё слепни на тебя со всех сторон тучами, как комары. У нас же можно было худо-бедно ехать, ни комаров, ни слепней — вся гнусь попряталась от ливня. Кроме нас. Дороге этой и лесу этому проклятому не видалось ни конца не края. Мы потеряли счёт времени, просто тупо пробираюсь сквозь глину и ветки, ветки и глину, щедро поливаемые дождевой водой.

Уже стало смеркаться, когда мы выехали из лесу на обыкновенную полевую дорогу. Дождь уже не лил как из ведра, а превратился в плотную мелкую морось. Мы рванули на радостях с Серёгой наперегонки. Но обыкновенная на моём пути узкая лужа в колее оказалась глубокой ямой, в которую я и нырнул. Действительно глубокой, велосипед ушёл в неё наполовину, только седло и заднее колесо торчали из неё наружу. Выбравшись, я решил во что бы то ни стало обогнать и догнать Серёгу. Когда он увидел, что я его догоняю, он поднажал. Я тоже. И он. И я. А он ещё. Мы летели вровень как два мустанга по мокрой полевой со скоростью ветра на максимальной скорости, даже морды вытянули вперёд по лошадиному. Но я решил, что надо сделать рывок. И сделал. Острая боль пронзила колено.

Кто-то из наших девочек имел медицинское образование. Она пощупала мой начинающий опухать коленный сустав, потыкала в него и вынесла вердикт: «БКС!» «Порвал?» — испугался я. «Нет, либо надорвал надкостницу, либо потянул. Ходить же можешь, с порванной бы не ходил. Но крутить педали тебе этой ногой нельзя. Да ты и не сможешь». Я попробовал. Да, не смогу. Попытка надавить ногой на педаль вызывала резкую боль. Нашёлся эластичный бинт, которым туго перетянул себе колено. «Поделом тебе, — думал я со злой обидой, — ты же замыкающий, куда пошпарил?» Крутить педали одной ногой было медленно и неудобно, но товарищи мои отнеслись с пониманием. Даже предложили взять на буксир, но я отказался.

Вскоре дорога нас вывела в большое село. Асфальт! Наконец-то асфальт! Были уже сумерки, но довольно светло. Дождь почти прекратился, кругом серость: серое небо, серая земля, серый асфальт и дома какие-то все тоже серые. «Ночью все кошки серы» — подумал я. И тишина. Даже собаки не лаяли. В тишине мы услышали шум двигателя и к нам приехала старая Нива на советских ещё номерах. За рулём сидел в дупель пьяный мужик. Начались дежурные вопросы: кто мы, откуда, что делаем. Но мы, учёные, отвечали правильно. Пьяный мужик повеселел и предложил остановиться у него. «У меня знаете какой сеновал? Давайте ко мне! Выпить дам и закусить!». Мы вежливо отказались, дежурно сославшись на Арзамас и Ардатов. Мужику ответ наш не понравился. Он уехал.

По случаю наступающей темноты мы решили не растягиваться и ехать кучно. Почти проехали деревню, как нам перегородила дорогу та же Нива с тем же мужиком. Из открытого водительского окна на нас смотрел ствол охотничьего ружья.

— Ну, коли вы послали меня на хуй с моим гостеприимством, то я вас всех здесь нахуй и порешу! — с какой-то злой радостью проорал нам мужик. И было видно, что порешит. Ну, может, не порешит, но пальнёт наверняка. Глаза его, мутные и залитые водкой отчаянно блестели. Я был уже не замыкающий, и дула его ружья смотрели точно на меня. Между нами было не больше десяти метров. «Не промахнётся» — подумал я.

Надо сказать, это был не первый раз, когда мне угрожали оружием.

С год до того я пободался на Кремлёвской набережной с чёрным тонированным внедорожником. Обыкновенное дело: я перестраивался, он не пропускал, а я таки перестроился. Он засигналил, попытался обогнать и подрезать. Но хрен ты меня обгонишь и подрежешь. Так мы бодались до Боровицких ворот, и где-то напротив Храма Христа Спасителя он таки прижал меня к обочине. Ездил я тогда на прекрасной карбюраторной «восьмёрке» цвета «серебристо-золотистый», так было написано в техпаспорте. Цвет был и правда замечательный. Он был точно цвета дорожной пыли, поэтому моё «единственное купе советского автопрома» было всегда одного и того же цвета, но только или блестело, или было матовым. Но это для меня, молодого пацана, это была крутая тачка. Для владельца американского джипа я был лох на ведре с гайками, и моя детская победа в дорожной дуэли была форменным оскорблением.

Из внедорожника вышел сухой среднего роста мужик в чёрных брюках и чёрной кожаной куртке. С пистолетом. «ПМ» — отметил я. Этот пистолет я хорошо знал, нас учили из него стрелять, мы сдавали с ним нормативы. И даже умел его разобрать и собрать с закрытыми глазами. ПМ простой, там меньше десятка деталей. Оставаться сидеть в машине было глупо. За рулём ты беспомощный как котёнок. Поэтому я открыл дверь и тоже вышел, незаметно взяв в руку лом. У меня на длинной пластиковой накладке на пороге лежал лом. На всякий случай. Нет, не на случай разборок, а мало ли: колесо перебортовать, или ещё чего такое. Лом лежал там уютно, длинный, узкий, в длину всей двери. Мужик лома не видел, моя рука с ломом была закрыта от его взора открытой дверью. Я стоял и ждал. Мужик медленно шёл в мою сторону. В такие моменты всё происходит ужасно медленно. Чуть дёрнул рукой с пистолетом, большим пальцем сняв его с предохранителя. Ну что мне было делать? Я не знал. И ничего тогда не думал, вообще ничего. Я только захлопнула дверь и стал ждать неизбежной развязки. Упёрся взглядом в его переносицу. Меня так учили: собрался бить — смотри в переносицу, не в глаза. Так вернее. Что увидел мужик? Он увидел худого, высокого и сутулого двадцатилетнего пацана с ломом в руке с какой-то, наверно, волчьей решимостью на лице и остановился в недоумении. Решимость — это не смешно, это всегда серьёзно. Это редкий гость на улицах, это как дыхание каменных джунглей. Он, очевидно знал её запах, и ценил. Но лом против пистолета — это курьёз. Это смешно и несерьёзно. Мужик как-то по-птичьи чуть наклонил голову набок и с любопытством на меня поглядывал. Я продолжал смотреть точно в его переносицу, как будто сверлил её взглядом. Наконец он смачно плюнул под ноги: «Тьфу, сопляк», — сказал он, развернулся, сел в свой джип и уехал. А я ещё какое-то время стоял с ломом на дороге, не обращая внимания на раздражённые сигналы автомобилей. И только потом испугался. Не мог попасть ключом в замок зажигания и нервно курил. Только после двух сигарет кряду пришёл в себя и медленно поехал дальше по своим делам.

История с ломом имела продолжение. Лом я, конечно, сразу убрал в багажник. И рассказал обо всём моему студенческому другу Жеке. У Жеки тоже была восьмёрка, но вишнёвого цвета и с низкой панелью. Мы, два старшекурсника, каждый по-своему упоённые свободой, молодостью и здоровьем дружно и жадно ели эту жизнь. К этому моменту Жека уже работал где-то в торговле, купил в кредит чёрный как антрацит митсубиси Лансер, словом, бодро взбирался по крутому склону жизни к сияющей вершине богатства и славы. Увещевания, что деньги и слава счастья не приносят, на Жеку не действовали.

Однажды кто-то подарил ему бейсбольную биту. Такую короткую, лёгкую и металлическую. Алюминиевую, наверно. Жека тут же сунул её в карман водительской двери.

— Убери, — сказал я ему, — убери её подальше. В багажник. А лучше выброси.

— С хера ли? — удивился мой друг.

— Я тебе рассказывал про лом?

— Вот именно! — Жека торжествующее указал перстом в небо, достал биту и демонстративно сунул её обратно.

— Подумай, — не сдавался я, Жеку я любил, — на хрена она тебе?

— На всякий случай.

Случай, как это обычно бывает, вскоре представился.

Он мне позвонил. Испуганный и взволнованный.

— Вано, приезжай. Срочно! Ничего не спрашивай, приезжай, прошу!

— Что у тебя стряслось?

— Не могу сказать, приезжай, всё узнаешь, — слова у него как будто путались, — Коньяка привези!

И повесил трубку. Квартиру он снимал в Марьино, не ближний свет, но раз друг просит. И ТАК просит. Приехал. Коньяк не забыл. Взял на всякий случай две бутылки.

Жека был бледен и дрожал. Я разлил коньяк по рюмкам. Жека слил их в стакан, добавил из бутылки до половины и залпом выпил. Успокоился. Да, угадал я со второй бутылкой. Не пропадёт.

— Короче, — начал он, — повздорили мы с мужиком на МКАДе. А на съезде, ну, знаешь, мой в Марьино, он меня прижал и вышел. Здоровый такой, лысый, настоящий бугай! Ну, думаю, будет бить! Я тоже вышел, взял биту. Думал, будет как у тебя.

— И как случилось?

— А он даже не остановился!

— И?

— Ну, я его ударил. По голове.

— Сильно?

— Не знаю. Не очень, наверное. Сильно я не умею. Но он упал.

— И?

— Вано, я пересрал, уехал. Выкинул биту в мусорный бак и сразу тебе набрал. И… Вот. Как думаешь, я его убил? Убил?

Я не думал, что он его убил. Жека, несмотря свой рост был слаб как женщина. Оглушить мог, убить вряд ли. На всякий случай попросил показать на мне как ударил. Выходило, что не в висок, а по кумполу. Нет, не убил. О чём ему и сообщил.

— Вано, что мне делать? Что делать?

— Радоваться, Жека, отличная у тебя вышла история!

— Ты шутишь?

— Нет. В этой истории каждый получил что хотел и, более того, извлёк хороший урок. Мужик хотел разобраться по-мужски и разобрался. Ты хотел защититься, и защитился. Биту ты выкинул, а он, пожалуй, на всю жизнь зарёкся разбираться на дороге. Нет, Жека, не история, прелесть! Выпьем за это.

И вот стою я и смотрю в дула старого ружья в руках пьяного мудака. Две аккуратные чёрные дырочки. Против прошлого раза мыслей было много. Они крутились вихрем в голове. Мой друг полувоенного прошлого Батя, — зовут его Алексей, Батя — это прозвище от фамилии, — умница, романтик и поэт написал тогда в перерыве между высшей математикой и строевой подготовкой «Гимн дырке». У меня до сих пор где-то лежат его стихи. «Дырка — отверстие нужное, она — состояние души» — начинались они. Мда. Нужные отверстия. «Я вас всех и порешу» — звучал хриплый от водки голос в голове. «Порешит? Нет, но попробует. Всех? Как это всех? Ствола-то всего два, а нас?» Ещё были мысли о девочках, которые стояли за спиной, о Серёгиной бабушке, которая так ждала его в Арзамасе и почему-то были ещё мысли о колене, которое тупо ныло, туго затянутое в мокрые от дождя бинты. А главное, главное было острое тоскливое чувство, что умереть вот так, вот здесь, в этой серости, сумерках и сырости положительно невозможно. Скорее бы у меня выросли крылья, или у мужика — рога, я не знаю. Но чтобы вот просто так в этом месте и времени умереть от рук деревенского алкаша? В голове не укладывалось.

— Слушай, мужик, — сказал я ему так спокойно, что сам себе удивился, — у тебя два ствола, а нас больше десятка. И никуда ты от нас здесь не дерешься, мы тебя голыми руками и зубами порвём на части. Понимаешь?

И тут я сделал то, что никогда бы не сделал в разговоре, длинно сплюнул себе под ноги.

Алкаш сразу убрал ружьё, точно также, как тот, в чёрном, тоже плюнул, но сказал иначе. Точнее, проорал.

— А-а-а! Пошли вы все нахуй! — дал по газам и скрылся.

Расплевались, значит. Обошлось.

До Ардатова добирались совсем уже осторожно.

Приехали в темноте. Плутали по улицам частной застройки, ища гостиницу. Наконец, нашли. Наши одометры на велокомпьютерах показывали больше ста километров дневного пробега. Не хило сэкономили.

Городская гостиница представляла собой большую длинную бревенчатую избу. На избе алел прямоугольник с золотыми буквами «Гостиница». В гостинице просто жили. Вероятно, эта изба сохраняла свой статус по той единственной причине, что каждый год в неё приезжала толпа велосипедистов под предводительством Серёги.

Нас ждали.

Накормили хлебом и напоили молоком. Мы достали тушёнку и крупы, чтобы сделать ужин. Но очень хотелось пива. Нет ничего лучше после тяжёлого велопробега, как холодное, горькое, колко пузырящееся в горле пиво! Пива в гостинице не было, но сказали, где найти. Надо было поехать на главную городскую площадь, на которой стоит круглосуточный ларёк, в котором нам всегда и с удовольствием продадут пива столько, сколько мы хотим.

За пивом вызвался ехать Дима. Нет, не Вжик, другой. Он был выше, толще, и не такой мощный. Но славный крепкий парень. Они с Серёгой соперничали за одну девочку. Серёга, к своему счастью, проиграл. Дима уточнил у хозяев маршрут и скрылся в темноте. Город, видимо, не освещался уже давно.

Прошло пятнадцать минут. Тридцать. Димы не было. Мы ещё раз уточнили у хозяев, далеко ли до центральной площади. Хозяева уверили, что нет, недалеко. Но где же Дима? Думали поехать его искать, но рассудили, что сами можем заплутать, разойтись и тогда лови нас ночью по всему Ардатову. Да и хозяева успокоили: «Не переживайте, у нас народ мирный, если что подскажут дорогу».

Прошло ещё полчаса. Стало нервно и неуютно. Даже пива расхотелось. Хотелось, чтобы вернулся Дима и спать. Наконец он вернулся. Возбуждённый и радостный. Ненормально возбуждённый и ненормально радостный. Достал запотевшие пивные банки и стал рассказывать.

Площадь он нашёл сразу. Где-то на дальнем её краю гремела субботняя дискотека. И ларёк на ней. Его сложно было не найти: площадь тонула в темноте ночи, а ларёк призывно светился решетчатым окошком. Это был обыкновенный ларёк родом из девяностых, типа газетного, витрины закрыты решётками, и деньги и товар передаются через такую щель, заваренную кругом арматурой. Перед щелью, где посетитель невольно склоняет голову перед «символом свободы и нового времени», грязь. У этих ларьков всегда грязь. И брошенная в неё картонка от коробки не помогает, всё равно грязно. Зато в таком ларьке есть всё и всегда. И пиво тоже. Дима сунул в недра ларька деньги. Пива ему нужно было много, и он принимал из ларёчного чрева пивные банки по одной и выставлял их рядом, чтобы уложить потом в рюкзак. «И тут, — рассказал Дима, — я спиной почувствовал, что на меня из темноты кто-то смотрит». Действительно, смотрели. Обернувшись, Дима обнаружил себя окружённым очень похожими друг на друга личностями. В туфлях, спортивных штанах адидас, кожаных куртках, кепках и курящих. Личностей было много. Сильно больше десяти. «Из дискотеки» — подумал Дима. А ещё он подумал, как он выглядит со своей полнотой перед ними в бесстыдно обтягивающей велосипедной одежде с вызывающим лиловым узором и жёлтыми спортивными очками под блестящим лаком шлемом. Плохо выглядит. Что не говори. Хуже некуда. Голым было бы лучше.

Местная пацанва с любопытством разглядывала нашего товарища.

— Ты что, — нашёлся один, видимо, пользующийся среди остальных авторитетом, — пидарас?

— Нет, — ответил Дима, — я велосипедист.

— А это — твой? — кивнул старший на его прокаченную мериду с дисковыми тормозами и шимановским XTR обвесом. Дима кивнул.

— Дашь покататься?

В другое время Дима не то что кататься, он прикасаться к своему велосипеду не давал.

— Дам, — кротко ответил Дима.

И каждый, «Представляете, каждый! — радостно рассказывал наш товарищ, — Каждый сделал круг вокруг площади!»

— И что потом? — спросил кто-то.

— А потом мне отдали велосипед и пожелали удачи! — объявил радостный Дима и сделал добрый глоток пива.

«И растворились в ночи» — добавил про себя я. Но вслух этого не сказал. Дима — герой. Стоять одному в чужом городе перед стаей гопоты в обтягивающих розовых трусах, это вам не с толпой товарищей за спиной на алкаша с ружьём лаять, подавляя его бедный мозг нехитрой логикой. Нет, серьёзно. Я бы не хотел поменяться местами с Димой, вот совсем.

Утром мы продолжили путь. Я одноного ковылял, — если так можно сказать про езду на велосипеде, — мои товарищи прицепили мой велосипед шпагатами к своим и тянули. До Арзамаса было гладко, солнечно и быстро. Там нас встретила милейшая Серёгина бабушка, напоила чаем, накормила испечёнными пирожками и тортом по случаю её дня рождения.

Вечером был поезд, а на следующее утро привычная летняя, шумная, пыльная, воровато-бесстыжая, и такая родная Москва.

А всему виной картинка ландшафта, о которой говорилось в прошлый раз.

Вся штука в понимании.

Дело-то всё в том, что даже тот, кто ничего не понимает, что-то да понимает. Эту мысль следует понимать не в том смысле, что наш бедолага подбирает крошки понимания между здоровенными, сочными и хрустящими неподвластными ему ломтями смысла; её следует понимать так, что он понимает по-другому. Не по-настоящему, а по-своему. Кому-то понять, значит суметь применить в свою пользу. Для кого-то суть понимания кроется в возможности объяснения другому. Третий действительно понимает. А четвёртому и понимать не нужно.

Заметили, наверное, что мы прошлись по этажам ландшафта? Не случайно.

Так вот у нас есть, как минимум, четыре разных понимания. Наряду с четырьмя уровнями понимания, есть, разумеется, соответствующие им уровни практики. А раз разная практика, то и разные понятия, ведь что такое понятие?

Не будем углубляться в этот термин. О нём хорошо сказал Л.С. Выготский, исчерпывающе — А.Н. Леонтьев и за ними толпы и толпы.

Мы скажем проще, не претендуя на универсальность объяснения. Понятие — это, конечно, абстракция. А абстракция — есть совокупность определяющего понятие общего, за исключением частного, присущего конкретным фактам, описываемым понятием. Точнее, для описания которых это понятие используется. Определение получилось, кажется, несколько тяжеловесным, но зато достаточно точным, чтобы мы могли на него опереться.

Заметим, что мы говорили о фактах. А что такое, вообще говоря, факт?

Знаменитый философ XX века Людвиг Витгенштейн оставил после себя одну книгу, которая сделала его известным («Логико-философский трактат»); одну не закончил и её дописали за него его ученики после его смерти («Философские исследования»); одну почти написал, и её позже нашли в его архиве («Zettel»); и ещё пару книг записей его лекций (так называемые синяя и коричневые тетради). Первая книга здорово выделяется на фоне других. Во-первых, это единственный по-настоящему законченный труд автора. Во-вторых, несмотря на то, что он является его первым сочинением, писался он как единственное и последнее. Наивный молодой Витгенштейн полагал, что этим трудом он закроет раз и навсегда свои занятия философией, а оказалось, что им-то он их как раз и открыл. И наконец, это самое цельное его сочинение. Другие его сочинения — это поток мысли и смыслов, медленный и величавый (Витгенштейн не раз говорил, и говорил справедливо, что его книги надо читать медленно, желательно вслух и тщательно обдумывая каждую фразу, потому что лишних слов там нет).

Первая его книга — это, прежде всего, философский продукт. У него есть его альфа, есть его омега. Есть рекламный проспект (предисловие Б. Рассела), есть структура, есть чёткое позиционирование относительно аудитории. Поэтому-то она, в смысле метафизики, самая слабая книга Людвига Витгенштейна. Но у неё, как у единственного фортепьянного концерта Эдварда Грига, блестящие первый и последний аккорды.

Первый: «Мир — совокупность фактов, а не предметов» (или, в другом переводе: «Мир состоит из фактов, а не из вещей»).

Последний аккорд оставим на потом, он же последний, а мы не закончили.

Обе фразы гениальны. Ради того, чтобы они остались для потомков не проходными строчками в каких-то фолиантах, не удачными салонными остротами и не выродившимися до пошлой банальности афоризмами, стоило автору прожить жизнь. В чём же их гениальность?

Есть большая метафизическая битва, чем-то напоминающая битву дураков, но только бьются в ней отнюдь не дураки и за дураков не сходящие. Битва за то, что является единицей смысла.

Одни говорят: единица смысла — вещь! Ну, не обязательно обыкновенная вещь, которую можно потрогать, но, скажем так, субстанция. Вся реальность дана нам в субстанциях, так или иначе связанных друг с другом какими-то отношениями, взаимодействиями и т.п. Одни субстанции переходят в другие, какие-то рождаются, какие-то исчезают, какие-то объединяются, другие разделаются, и, так или иначе, весь мир состоит из такого рода вещей. Остальное — клей, вторичность.

Вторые не согласны: единица смысла, говорят они — взаимодействие, процесс. Весь мир — цельная связная структура, как большой, огромный, сросшийся лес. Одни ветви переходят в другие, те — в ещё другие и так до самых тонких веточек. Всё связано друг с другом, каждая связь имеет начало и конец (можно взаимозаменяемые): действующее, то, что эту связь, собственно, инициирует; и претерпевающие, то, на что эта связь действует. И вот вся эта паутина и есть смысл реальности, а то, что в её узлах — это клей, вторичность.

Третьи смотрят свысока на первых двух. Хе, говорят они, мир состоит из множеств. Своего рода понятий, которые находятся в известных отношениях пересечения и не пересечения с другим понятиями.

А Витгенштейн, не зная ничего толком про эту битву, вернувшись с войны в лагерь для военнопленных, глядя на открывающийся из окна старого каменного итальянского монастыря вид на холмы и залитые лучами солнца виноградники, пишет: «мир состоит из фактов». Его прибавление про вещи во фразе, как тень у художника на картине. В его кругу принято было считать, что мир состоит из вещей, и добавление «а не из вещей» — это для своего круга. А «Мир состоит из фактов» — это для всех.

А что такое факт? Это же, комплексный обед для сделавших перерыв гладиаторов битвы смыслов парой абзацев выше: это и вещи, и связи, и множества — это законченный подвластный для чувственного восприятия сюжет. А понятие — это универсальный факт. Видите, какое хорошее короткое получилось определение понятия? Спасибо Витгенштейну, ура, виват!

Давайте ещё раз.

Понятие — это универсальный факт!

Но факт — штука мало того, что упрямая, она же ещё разлапистая, разносторонняя, с разных сторон выглядящая по-разному. Факт семейного развода, например, сколько у него сторон! И какие дивные картины открываются каждой стороне, иногда совершенно, совершенно противоположные тем, которые открываются с другой!

Поэтому всеобщее понимание факта дело непростое. Надо мало того, что самому на него посмотреть, ещё и другими рассказать, а рассказав, показать, да самому послушать про их сторону, заглянуть туда и принять увиденное. Ой.

Но вот в чём беда.

Хорошо крутиться вокруг фактов персонажам на одном уровне понимания. Вот кружатся, они кружатся, и каждый думает о том, как это можно заиспользовать. И так, и сяк, и этак. Один говорит — мясо можно рубить! Другое — дрова! Третий — головы! Четвёртый (дурак, конечно) — кашу варить! Как-нибудь, худо-бедно, они смогут договориться о топоре. Если, конечно, не давать его им в руки. А если с ними в компании стоит чудак-очкарик и говорит, что это — инструмент, что принципиальной разницы у него и лопаты большой нет. И не только лопаты, но даже и веника, и пассатижей! С ним не договорятся и без топора — придушат безо всяких инструментов голыми руками. Потому что он живёт на другом уровне понимания.

То есть суть-то в чём? В том, что один и тот же факт на соседних уровнях понимания может восприниматься, — и зачастую воспринимается, — кардинально по-разному. Вот совсем. Понятие одно, а смыслы его не клеятся от слова совсем. Клеятся они только «через уровень», но для взаимопонимания этот «уровень плюс два» как мёртвому припарки. Были бы собеседники на том уровне, и договаривать вокруг понятия, глядишь, не пришлось бы. Проблемы бы как таковой понять друг друга не было бы.

А как мы договариваемся? Разговаривая, словами.

Выходит, одно то же слово, обозначающее одно и то же понятие, может транслировать чуждые друг другу смыслы? Да, так.

Выходит, как наше слово отзовётся, зависит не только от того, как мы его скажем, но и кто и как его услышит? Да, так.

Выходит, мы, говоря слова, не можем рассчитывать не понимание? Нет, можем. Мы же играем иногда в лотереи или азартные игры и рассчитываем выиграть, конечно. Иначе бы не играли. Иногда даже чего-то выигрываем (наверное).

Но, главное, выходит, что, говоря с собеседником, как говорит любой автор эпистолярного жанра, он говорит с собеседником воображаемым. И, если он, конечно, человек здравый и рассудительный, и говорит не на уровне «съешь, выпей, дай», то никак не может рассчитывать на то, что этот разговор имеет какое-то внятное отношение к разговору живому и настоящему. Потому что настоящий разговор — это диалог понимающих друг друга. А тут заведомо нет диалога, а понимание весьма и весьма вероятностно.

То есть это — разговор-не-разговор?

Выходит так.

Да, чуть не забыл.

Последняя фраза первого труда Витгенштейна, она же вторая гениальная. Финальный аккорд Грига. Прочитав её, становится понятно, почему автор написал и опубликовал только одну книгу, и то: всё опубликованное написано до неё.

Звучит она так.

«О чём нельзя сказать, о том следует промолчать».

Григорий Палама светло улыбнулся на небесах.

Есть тому две причины.

Во-первых, нашлось в ней пара мыслей, ценных самих по себе, без контекста. То есть готовых цитат. А наличие в книге авторской цитаты — это важный признак.

Если книжный мир представить себе в виде глобуса, то его два полюса — это чистое комментирование и чистое творчество. Комментирование — это разъяснение и объяснение каких-то непростых истин. А творчество — это чудесные проблески смысла, удачно выраженные в словах.

Классические хорошие комментаторы пишут, как ткут ковёр. Из мысли длинны, гладки, переплетаются друг с другом, составляя причудливые узоры картин и образов. Цитировать их бесполезно. Любая вырванная из контекста цитата (кроме чужих цитат, которые они комментируют) что нитка из ковра — банальность, а то и мусор. Но всё вместе может производить большое впечатление, и предлагаемые ими образами, бывает, удивительно доходчиво проясняют очень сложные темы.

А творцы не ткут, они разбрасывают бриллианты смысла. У них что не мысль — то чеканная золотая монета. Смотри, крути, думай и любуйся. Их тексты можно буквально растаскивать на цитаты.

Поэтому если есть что у автора что процитировать, даже если сам текст по себе не представляет ничего особенного, это верный признак божьей искры. Стоит к автору приглядеться, посмотреть что он ещё написал после, или, если он жив-здоров, следить за его дальнейшим творчеством. Из искры, бывает, разгорается пламя.

Так вот, у Сэма Харриса нашлась парочка толковых цитат. Это первая причина. А вторая — заголовок, который и сам по себе неплох, и является точной метафорой содержания его книги.

Ландшафт — очень вкусное, хорошее, годное слово. Привнесённое в русский язык из немецкого. Land по-немецки означает «земля», а schaft — суффикс, обозначающий связность и взаимозависимость. В своей семантике имеющее корнем старонемецкое Lantscaf, которое было выбрано в Средневековье как перевод латинского Regio для земли обетованной: гармоничной местности, у которой форма соответствует содержанию. То есть, ландшафт — это некая целокупная (тоже немецкий термин) область пространства, в которой может что-то быть и жить в согласии с окружением или несогласии. Влияющее на ландшафт или подвластное ему. Занимающее какую-нибудь подходящую нишу, или блуждающее в поисках лучшей доли.

Ландшафт можно читать как книгу. У него есть начало и конец, границы, другим словом. Своё содержание и свои внутренние сюжеты. В эти сюжеты может быть вплетён сторонний нарратив. Ландшафт сам по себе обладает потрясающей объяснительной силой, хотя сам по себе никому ничего не объясняет. Он начинает говорить на столкновении с живым. Живое объясняется через ландшафт своего обитания. И понимается отчасти тоже.

Человеческое в человеке — не исключение. У него тоже есть свой ландшафт. Он, правда, дико сложен во всех смыслах этого слова. Но можно сделать так же, как поступали в географических атласах: отображать ландшафт не целиком, а по частям, в выделенных аспектах. Вот климатическая карта, вот карта ветров, высот, административных границ и т.п. И ландшафт человеческого тоже можно раскладывать по слоям. Например, можно выделить такой слой:

Чем-то напоминает геометрическое представление Николая Кузанского неоплатонической идеи материализации идеального: сверху нисходит свет истины, встречаясь с мраком материи, потихоньку растворяясь в последнем без остатка. И где-то посредине человек со своим человеческим, совмещающем и то, и другое.

Но наша карта не про это. Хотя созвучие со схемой Кузанца и случайное, но такие случайности, конечно же, не случайны.

Наша карта про ландшафт свободы (или ответственности, что, по большому счёту, одно и то же). Человек на этом ландшафте, — вернее, его человеческое, — занимает какую-то область. Представьте себе на этой картинке кляксу — это и будет примером описания данным ландшафтом конкретной личности, где границы кляксы — границы его человеческого. Картинка очень простая, в ней нет горизонтального измерения как такового, только вертикальное. Выше — больше свободы и осознанной практики: деятельности в самом широком смысле этого слова. Выше осознанность — больше ответственность. Ниже — больше пассивности и реактивного движения, меньше осознанности, соответственно, меньше свободы.

Что эта картинка говорит? Много чего она говорит.

Она говорит, что пассивное и реактивное в человеке неизбывно. Так же как творческое и сознательное. Но от их соотношения зависят как поведенческие повадки (образ жизни, левая шкала), так и структурные элементы картины мира (что в какой степени выполняет системообразующую функцию образа мира, правая шкала).

Ещё она демонстрирует ограничительную функцию (или характер) языка. Заметим, что язык, логика, системы межличнострого взаимодействия находятся ниже экватора. А вот ритуалы — наоборот. Почему? Потому что ритуал — это невербальное знание сверхдискурсивного порядка, воплощённое в практике. А технологии — ниже языка, что намекает на тот факт, что вектор развития в сторону технологий — это тупиковый вектор эволюции.

Ещё мы можем видеть инерционность действия. Чистое осознанное творчество изводится до ритуала, далее до дискурсивного знания и, наконец, окаменевает на уровне алгоритма или технологии. Алгоритм здесь — широкое понятие. Любой кодекс — это же тоже алгоритм, поведенческий алгоритм. С обратной стороны: социум через личности «тянет» (то есть побуждает к действию, к жизни) неосознанную массу разумных человеков. И является для них опорой. Но являются ли последние движущей силой для социума? На них ли он опирается? Нет, он опирается на тех, кто может обходиться без него (и таких примеров история знает немало: от Будды и Магомета до Чингисхана и Сергия Радонежского). Но и свободные «личности» (таких персонажей личностями в собственном смысле этого слова можно называть лишь условно, они очевидно шире этого понятия) имеют нечто сверхчеловеческое в качестве опоры, что-то в сфере сознания. Малые коренные народы севера такие сущности называют «люрнами» (если верить В. Серкину), а русские космисты говорили о «человеке лучистом». В монотеистических культурах развито ангеловедение. Можно догадаться, кого там подразумевают под «ангелами».

А раз подумали о «тяни-толкай», то нельзя не подумать о притягательности полюсов. Нижний полюс ожидаемо притягивает, это интуитивно понятно (обрыдлый пример с диваном-пивом-телевизором). Но мысль о притягательности верхнего не выглядит абсурдной, она как минимум объясняет иррациональное на житейский взгляд упорство святых и мучеников (как крайние примеры бесчисленных, на самом деле, людей, действующих вопреки бездействию и комфорту). А как выйти из притяжения полюса пассивности в притяжение полюса свободы? Перейдя экватор, превзойдя в себе личность.

Словом, гулять по предложенному ландшафту можно долго и с удовольствием. Вряд ли стоит здесь продолжать. Лучше обсуждать.

На примерах.

Это когда несколько людей собираются в одном месте и времени, чтобы договориться о чём-либо касательно общих планов на будущее.

Постольку поскольку люди — существа социальные, а значит, склонные собираться в иерархические структуры, то практически у любой стратсессии есть зачинщик. Он же, автоматически, становится лицом, ответственным за её результат. Это работает независимо от того, что он сам думает на этот счёт: «назвался груздем — полезай в кузов». На профессиональном жаргоне застрельщик сессии зовётся заказчиком. Заказчика выделяет не столько выгода от результата, не формальный статус и не авторитет, — хотя это всё вместе или в отдельности может сопутствовать, но не является необходимой характеристикой заказчика, — заказчика выделяет прежде всего ответственность за результат начинания.

А что у сессии за результат? Как правило, это отложенный во времени результат какой-то совместной деятельности. А именно деятельности участников сессии в текущих и будущих внешних внешних условиях.

Вообще есть несколько распространённых способов дойти до результата.

Первый — это случайный. Предполагается, что если все хотят одного и того же, то рано или поздно все достигнут желаемого. Непонятно как именно, но как-нибудь. Способ не может не вызывать обоснованных сомнений, но имеет место быть и даже иногда работает. Почему? Потому что, грубо говоря, есть два вида деятельности: деятельность необходимая, — та, что диктуют обстоятельства, — и спонтанная. Последняя зависит только от воли действующего. И если человек чего-то по-настоящему хочет, то, если ему не мешать обстоятельствами, он будет интуитивно действовать в направлении достижения желаемого. Если среда достаточно стабильна, обстоятельства дают известную свободу действий и желание сильное, то рано или поздно результат будет достигнут. Не всегда осознанно, но будет. Это, кстати, механизм, исполняющий заветные желания. У случайного способа достичь результата есть две «особенности». Первая — неопределённость сроков результата. Вторая — это зависимость от силы и постоянства «желания» участников. И, наконец, зависимость от силы обстоятельств, которые против результата.

Заключённые в концлагере все как один хотели на свободу, но свободы они добились не сами, это сделали за них внешние обстоятельства. Сила обстоятельств была сильнее их желания.

Или типовой офисный клерк искренне хочет «счастья, покоя и денег». Но сила и постоянство его желания, как правило, оставляют желать лучшего. Поэтому траектория его эволюции определяется не столько его желаниями, сколько случайными внешними обстоятельствами.

Второй способ — технократический, через создание социального механизма. Механизм тщательно продумывается с учётом возможностей, ограничений, рисков и целей, участникам механизма назначаются роли, разрабатываются инструменты  мотивации и контроля, создаётся административный аппарат управления всей этой лабудой, и — вперёд! Вопреки расхожему представлению, это навряд ли самый распространённый способ совместного достижения общей цели, но зато он более всех на слуху. И это естественно, поскольку люди в этом способе — как шестерёнки в механизме, а мало кто на самом деле хочет быть шестерёнкой. Чтобы человек стал действовать вопреки своей природе, его надо увлечь: мнимыми и действительными социальными лифтами, уровнем социального одобрения, гипотетическими и реальными возможностями повышенного потребления. Словом, это дело требует рекламы. Или, если подняться на высокий социальный уровень, то пропаганды. И то, и другое — дело шумное, и шум этот слышат все, отсюда и иллюзия массового распространения. Но на деле, если беспристрастно посмотреть на работу социальных механизмов, то там очень мало собственно механистического и куда больше чисто социального. Человек — существо изобретательное, и всегда находит способ казаться, но не быть. Особенно если «быть» — супротив его природы. Отсюда очевидные ограничения применения технократического способа. Это — низкая его эффективность, — от силы 30% КПД на худо-бедно длительном промежутке времени, — и ригидность, то есть слабые возможности адаптации к изменяющимся условиям. Ограничения эффективности обусловлены человеческой природой: чтобы люди не портились (физически и психологически) им надо дать достаточно времени быть самими собой, а не шестерёнками. А чтобы механизм перестроить — требуется как минимум время, и чем больше механизм, тем больше его инерция, и тем менее он способен поспевать за внешними изменениями.

Третий способ можно назвать коллаборационизм. Коллаборация — это, буквально, объединение. Его особенность заключается в уникальности воплощения, обусловленной участниками, договорившимися достигать общую цель. Суть его в выборе такой стратегии взаимодействия, в которое каждый выполняет наиболее релевантные его способностями и интересам задачи. Но так, что, во-первых, его действия образуют синергию с действиями товарищей, а во-вторых, интересы каждого соблюдаются максимально возможно. Поскольку все люди разные, с разными способностями, умениями, навыками и интересами, то итоговый дизайн их взаимодействия уникален, как узор в калейдоскопе. Это способ, как и другие два, также обладает плюсами и минусами. Его плюс — это максимально возможная эффективность коллективных действий. Когда люди действуют сообразно своим личным интересам и к тому же согласованно, то результат не заставляет себя долго ждать. Кроме того, картины мира договорившихся таким образом участников совместного предприятия, в большой степени унифицированы друг с другом, а значит, в случае изменений, особенно представляющих риск для результата, они с большей вероятностью будут действовать согласованно, что позволяет сократить к минимуму время и силы на синхронизацию действий друг друга (так называемые транзакционные издержки).

Так вот так называемые стратегические сессии используются для проектирования реализаций второго и третьего способов. Но характер их использования в зависимости от выбранного целевого способа разный.

В случае выбора в пользу технократии, договаривание участников между собой носит характер скорее ритуальный, нежели практический. Люди «играют» в договаривание друг с другом. И эта игра не лишена смысла. Ритуал позволят создать общее понимание относительно планов заказчика в отношении участников, выявить однозначных оппозиционеров его запросу и вскрыть явные конфликты, управление которыми или использование которых полезно учесть в создаваемом социальном механизме.

Распространённый миф, что конфликты выявляются для их разрешения. Не последнюю роль в его распространении играет расхожее словосочетание «управление конфликтами», которое многие понимают в том смысле, что конфликты в нём — это объект управления. А это не всегда так. Зачастую конфликт — это не объект управления, а его инструмент. Например, один харизматичный генеральный директор крупного телекоммуникационного холдинга делал это любопытным иезуитским способом. Он давал своим двум заместителям поручения, которые нельзя было выполнить без возникновения конфликта между ними. Если они к нему приходили за решением — он созданный самим собой конфликт разрешал. А если никто не приходил, то это означало, что они сами договорились за его спиной, и он предпринимал радикальные кадровые решения. Занимался ли он «управлением конфликтами»? Ещё как, но своеобразно. Это характерный пример конфликта как инструмента управления.

Словом, стратегическая сессия, проводимая для использования технократического способа достижения общей цели — это искусный спектакль для понимания кто есть кто с одной стороны, и для анонсирования «линии партии», то есть заказчика, с другой. Собственно социальные механизмы взаимодействия редко являются её предметом, так как за последние десятки лет разработано, документировано (вплоть до уровня специальностей высшего и среднего образования) изрядное количество готовых схем администрирования. Ими хорошо владеют бизнес-консультанты (для решения бизнес-задач) и политтехнологи (для задач уровня управления обществом). Вопрос не в том, какие методы администрирования использовать, вопрос в последствиях (рисках) их применения и, соответственно, составе комплекса компенсирующих/поддерживающих мер. Последние же, по большей части, методологически сводятся к использованию кнута и пряника.

Из сказанного вытекает, что существенную долю методологии проведения технократических стратсессий занимают инструменты манипуляции. Следующую по объёму и значимости долю занимают игровые техники (моделирования реальности), оставшаяся часть состоит из чисто технических аспектов групповой и индивидуальной работы. Наивные идеалисты (в чьих рядах долгое время пребывал и автор) подвергают использование манипуляций критике, аргументируя тем, что манипуляция не даёт долгосрочных позитивных эффектов: манипулируемый довольно быстро соображает, что его провели за нос, и, вольно или невольно, начинает действовать строго наоборот, ведомый подспудным чувством протеста и обиды. Аргумент верен и убедителен, но в случае строительства (а, точнее сказать, конфигурирования) социального механизма, в его основу закладываются не конкретные личности, а люди-шестерёнки, и вследствие этого личный настрой, интенции и творческий потенциал манипулируемых не имеет существенного значения. Протест, саботаж и другие многочисленные формы реакции на манипуляцию уже предусмотрены в дизайне социального механизма в виде невысокого (но зато надёжно прогнозируемого) КПД, наличии инструментов кнута, пряника и регулярных манипуляций («корпоративная культура» — как типичный пример последнего). Более того, манипулятивные техники на самой сессии позволяют апробировать те или иные регулярные манипулятивные техники на участниках. Поэтому критика использования инструментов манипуляции в технократических сессиях означает критику проведения таких сессий вообще. Но, покуда их проведение является распространённой и регулярной практикой, их противникам остаётся только принять их наличие за факт, а личной свободой выбора распорядиться не в их пользу.

Технократические сессии — регулярный и типовой инструмент бизнес-консультантов и политтехнологов, и, в виду их обыденности и рутинности говорить подробнее о них не имеет большого смысла. Кому интересно — добро пожаловать учиться на бизнес-консультанта или политтехнолога.

Совсем другой дизайн у стратегических сессий, проводимых с целью определения пути реализации способа коллаборации. Поскольку их задача создать не социальный механизм, а идеально адаптируемую к изменяющимся внешними условиям социальную среду, достигающую цели с минимальными затратами сил и времени её участников. Это возможно, если каждый участник одинаково понимает контекст, действует исходя из своих собственных интересов, и его интересы согласованы с интересами других участников.

Эти три условия: единое представление контекста, понимание своих и чужих интересов и согласование последних достигается через договаривание участников друг с другом.

Что означает каждое из этих условий на деле?

Единый контекст означает, что участники одинаково понимают и оценивают внешние и внутренние изменения контекста независимо друг от друга. На практике это выглядит так, что они могут согласованно и целенаправленно (то есть их суммарные усилия складываются в сторону достижения общей цели) реагировать на изменения, не согласовывая своих действий друг с другом.

Понимание своих и чужих интересов означает согласованность личного интереса и общего. Каждый прикладывает усилия к достижению общего результата не потому, что «должен», не из-за страха наказания или алчбы вознаграждения, а в силу естественной необходимости, имеющей основу во внутренних интонациях. На практике действия каждого описываются словами «мне надо».

Согласованность же интересов определяется осознанным пониманием собственного вклада в общее дело наряду с вкладами других.

Для проведения действительного результативной стратсессии с целью коллаборации необходимо несколько больше, чем владение портфолио готовых решений «социального механизма» (или его звеньев, как элементов конструктора) и навыков манипуляции. Последние в данном случае наоборот строго неприемлемы, а первые могут (и будут) накладывать неизбежные ограничения на интересы и возможности участников, что снижает КПД их взаимодействия.

В первую очередь, такого рода сессии очень чувствительны к составу их участников. Необходимый состав участников должен быть определён на этапе подготовки, и в этом состав должны войти все группы, так или иначе влияющие на результат (кто знает, кто умеет, кто влияет и на кого влияет). Во вторую, — но не последнюю, — методы проведения сессии предполагают понимание фундаментальных основ человеческой и коллективной психологии. Советская психологическая школа, сделавшая огромный вклад в научное осмысление психологии деятельности (Л.С. Выготский, А.Н. Леонтьев и др.), может являться одним из хороших подспорий для методологии коллаборации. И, наконец, существенную роль играет понимание принципов понимания и взаимопонимания и умение практического применения этих принципов.

Другими словами, коллаборационные сессии накладывают дополнительные требования как к ведущим (как правило, это командная работа), так и к участникам. Заказчик в данном случае не может выступать сторонним наблюдателем. Ему остаётся или принять участие в договаривании со всеми участниками (а любая договорённость — это всегда компромисс, и заказчик в таком случае должен быть готовым к трансформации собственного запроса), или принять результат сессии как результат диагностики возможностей отобранной команды. Но в последнем случае, естественно, участники должны быть осведомлены о диагностическом характере мероприятия.

Перечисленные дополнительные требования серьёзно сужают реальную практику создания дизайнов коллаборации через проведение стратегических сессии. Против играет и нежелание заказчиков зависеть от команды (комплекс начальника), и серьёзная подготовительная работа (что требует времени и по стоимости сопоставимо со стоимостью проведения самой сессии), и очевидный дефицит специалистов, способных такие сессии проводить. Что нисколько не снижает ни их эффективность, ни уровень потребительского спроса на их проведение. Основным барьером на пути расширения практики их проведения является не столько технические и организационные сложности с ними связанные, сколько недостаток информированности потенциальных заказчиков о возможности их проведения.

А что такие заказчики есть, сомневаться не приходится. Ведь большая часть активного и эффективного (но не самого заметного) социального взаимодействия происходит именно в форме коллаборации.

Другое дело, что с Аристотелем можно не соглашаться. Не все люди от природы стремятся к знанию. По меньшей мере, может быть, от природы они и стремились когда-то, научились же они в конце концов говорить и вести себя в обществе худо-бедно прилично. Но потом они что-то со своей природой сделали такое, от чего она их тащит к чему угодно кроме знания. К безусловному удовольствию, например. Хотя я вот думаю, что ни к чему они не стремились, а их просто заставляли. А как перестали заставлять, то и стремиться они перестали.

Но не будем спорить с Аристотелем, возьмём и заменим в его фразе слово «все» на слово «некоторые», уберём дискуссионное «от природы» (что за «природа», и что под ней подразумевается?) и дополним вероятным следствием. У нас получится: «Некоторые люди стремятся к знанию и заняты поиском истины». С этим, кажется, невозможно спорить. Много таких людей, или мало, но они определённо есть, и мы их знаем. Это факт.

Хорошо искать истину интровертам и мизантропам. Потому что не надо ни с кем разговаривать и даже мысли не появляется приложить полученное знание кому-то в помощь.

А вот если искатель человек общительный и людей любит, то ждут его разнообразные ловушки, попадание в которые чревато неприятностями. Главные из ловушек — это иллюзии, что обладание истины расширяет круг общения, и что донесение истины до ближнего чем-то ему поможет.

Я бы на месте человека, который хочет людям сделать жизнь легче, избавить их по возможности от горестей и страданий, да и вообще привнести в мир «доброе вечное», даже от мысли «донести до людей истину» держался бы подальше, не говоря уж о попытках её доносить.

Во-первых, вряд ли оценят: попробуйте посоветовать комплексующему от лишнего веса меньше жрать и больше двигаться. Хотя если меньше жрать и больше двигаться, то похудеешь непременно. Суровая, кондовая, прописная истина, которой в глазах тех, кто в ней так нуждается — грош цена.

Во-вторых, не поймут. Причём чем истина глубже и универсальнее, тем меньше людей будет способно её понять. Знаете, почему мы не знаем человека, который познал абсолютную истину? Не потому, что такого человека нет. А потому, что если он такой есть, то мы об этом можем узнать, только услышав от него эту абсолютную истину и признав её за таковую. А как мы признаем абсолютную истину, если не знаем её? Уверить можем, признать — нет. Поэтому есть такой человек, или нет его — всё едино. Для нас, не прильнувших к источнику абсолютных знания и мудрости и не напившихся из него, отсутствие познавшего абсолютную истину равносильно его наличию.

Это плохая новость для тех, кто на пути истины ожидает богатого и широкого общения. Чем глубже познанные истины, тем уже круг, с кем можно ими поделиться без риска получить в ответ холодное непонимание или чего похуже.

«И предал я моё сердце тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость: узнал, что и это — томление духа; потому что во мной мудрости много печали; и кто умножает знания, умножает скорбь» (Еккл. 1:17-18).

Екклесиаст совершенно прав. И с этим непросто смириться. Но мы с ним поспорим. Не с целью опровергнуть, но с целью найти в многой мудрости много радости, чтобы не перековываться в интроверта и мизантропа и не отказываться от поиска истин. А для этого попробуем разобраться, что же такое истина и что за путь к ней.

Для начала важно понять, что любая истина — проста. Сложность утверждения подразумевает внутреннее многообразие, организованное в систему, а значит, сама по себе определяет структурные ограничения описываемого явления. Истина тем и истина, что является универсальным объяснением для бесконечного многообразия. Поэтому она не может не быть простой. Чем истина глубже — тем шире охватывает спектр объясняемых ей явлений и тем проще в объяснении. Если есть абсолютная истина, которая объясняет всё, сразу и навсегда, то она должна быть проста предельно. Как сакральный звук «оум» в индуистской традиции (между прочим, в этой традиции он ей и является).

Но простота эта лукавая, потому что совсем другое дело — её понимание. А сложность понимания истины обратно пропорциональна её глубине, или, что то же, универсальности. То есть чем истина глубже, тем сложнее для понимания. Непонятая истина звучит просто и непонятно.

За примерами далеко ходить не надо, достаточно школьной программы. Только дочитайте до конца, не пугайтесь сразу, речь ведь идёт о примере сложности как-никак.

Например, самая известная формула Эйнштейна E=mc2 (кто её не знает? — её знают все). На сегодня это одна из фундаментальных истин физической реальности. Буквально она говорит, что полная энергия покоящегося тела (любого тела!) равна произведению его массы на квадрат скорости света в вакууме (для движущегося тела формула чуть сложнее, туда надо ещё добавить значение импульса, но квадратные корни в тексте рисовать неудобно, поэтому ограничимся в примере покоем). Для человека, совсем незнакомого с физикой, это просто бессмысленная фраза. Для человека, знакомого с физикой на уровне школьной программы (которая уже требует известных трудов по её усвоению и пониманию) — это очень странная штука. А тот, кто разбирается в специальной теории относительности — это как дважды два. Давайте посмотрим, как растёт сложность истин от бытового здравого смысла до глубокого понимания природы вещей.

Вот мы берём дубовое полено массой 5 кг. Здравый смысл нам говорит, что это серьёзная штука. Тяжёлая достаточно, чтобы ей можно было натворить разных бед, и горит жарко. Обладает ли полено энергией? По здравому смыслу ещё как: давайте его уроним! (только не на ногу). Если под ним на полу окажется что-то хрупкое, например, фаянсовая чашка, то чашка в дребезги. А если чашка будет не фаянсовая, а железная, то может быть всё обойдётся простым шумом. Но если поднять полено повыше, и снова уронить на железную чашку, то и этой чашке придётся не сладко. Чем выше забраться, тем больнее падать, это понятно. Это очень простая для понимания истина. Но очень неглубокая. Зная её и понимая, мы ничего не понимает ни о том, что же это такое «энергия», кроме как способности оказания явного воздействия при взаимодействии, ни сколько этой энергии в каких случаях оказывается. С какой высоты его можно уронить на ногу без серьёзных последствий? Сколько надо дров для отапливания дома? Бытовая истина ничего нам об этом не говорит, надо проводить опыты. А истина хороша тем, что даёт нам достоверное знание, не требующее проверки опытом.

Чтобы ответить на уточняющие вопросы о полене без драматических опытных изысканий, истину надо углубить. Для ответа на простые вопросы будет достаточно изучения школьной физики. Из которой мы узнаем, что покоящееся полено обладает потенциальной энергией, равной произведению его массы, высоты центра тяжести над поверхностью и ускорения свободного падения g (E=mgh). А также из того же школьного курса мы знаем, что в процессе падения потенциальная энергия уменьшается вместе с высотой, но разница переходит в энергию кинетическую, равную половине произведения массы на приобретённую скорость в квадрате (E=mv2/2). То есть для любого тела мы можем описать его полную энергию как сумму потенциальной и кинетической, то есть E=m(gh+v2/2) (массу как общий множитель мы вынесли за скобки).

Понимая, что скорость света невообразимо больше любой скорости полена, которую мы способны ему придать через свободное падение, мы понимаем, что c2 гораздо-гораздо больше, чем (gh+v2/2) любого физического объекта в разумно представимых условиях. В наших условиях пусть полено покоится на высоте в один метр, и его полная механическая энергия равна 49 Дж. А по формуле Эйнштейна величина получается порядка 44 937 759 000 000 Дж. Выходит, формула Эйнштейна — это либо чушь, либо справедлива для каких-то особенных условий? Нет, она универсальна для любых условий покоящегося тела. Гм.

Что говорит учебник школьной физики? А! Он говорит о полной механической(!) энергии. А Эйнштейн говорит о полной без эпитетов. Значит, про какую-то энергию мы забыли.

Здравый смысл и опыт нам свидетельствуют, что от полена можно получить другую энергию, если его поджечь. Тут речь пойдёт уже о энергии химической. Которую в физике определяют через удельную теплоту сгорания. Которая равна отношению выделяемой при сгорании теплоты (получаемой от сгорания тепловой энергии) к массе (q=Q/m). Удельная теплота рассчитывается экспериментально. Для дуба она находится в диапазоне от 1538 (очень влажная, но способная гореть древесина) до 2429 (совершенно сухая) кДж/кг. То есть очень и очень сухое наше пятикилограммовое дубовое полено обладает химической энергией в 12 145 000 Дж. В сравнении с механической, величина такая, что потенциальной и кинетической энергией полена можно пренебречь. Но и это почти в три миллиона семьсот тысяч раз меньше, чем полная энергия по Эйнштейну! Что ещё такого можно сделать с поленом, чтобы получить столько энергии?

А, думаем мы дальше. Вот держу я у себя дома в руке полено. Но если бы я его взял с мороза, холодными руками, то оно бы мне показалось тёплым. Значит, в нём есть какая-то ещё тепловая энергия? Есть. Тепловая энергия нашего полена зависит от его теплоёмкости, массы и температуры по формуле Q=mC(T2-T1), где m — масса, C — коэффициент теплоёмкости (справочная опытно выявляемая величина), T2 и T1 — гранитные значения температуры. Масса у нас 5 кг, С=1,55 кДж/кг*градус, а разницу температур мы возьмём между абсолютным нулём (мы же хотим всю возможную энергию посчитать) и комнатной в 20 градусов, то есть 293 градуса. Итого тепловая энергия нашего полена равна 2 270 000 Дж.

Как мы ни крутим, никаких значений хотя бы близких к значению, полученному через E=mc2 у нас никак не получается. Это мы ещё не задались вопросом о том, как эти виды энергии друг к другу относятся. Можно их просто складывать, или какая-то является частью другой, а если да, то при каких условиях и т.п. Мы также не углублялись в понимание каждого вида энергии. Что такое Джоуль? Какова его природа? Почему в приведённых формулах величины соотносятся так, а не иначе (а понимание формулы означат не то, что мы её выучили и умеем ей пользоваться, а то, что мы её можем вывести самостоятельно из понимания общей природы вещей). Мы ещё не все виды энергии из школьного курса перечислили, но уже понятно, что, во-первых, бытовое понимание нас очень сильно ограничивает в понимании мира. Во-вторых, что чем больше мы углубляем наше понимание (хотя бы на школьный курс средней школы, который предполагается доступен к освоению человеку средних нормальных способностей за 5 лет обучения), то, несмотря на постижение более глубоких истин, сталкиваемся с большим количеством вопросов и большими сложностями в объяснении ответов на них, и, следовательно, тем меньшему кругу лиц они понятны. И даже при довольно серьёзном понимании природы вещей, включающих в себя механику, термодинамику, электростатику и другие разделы классической физики (полное понимание который выходит за пределы школьной программы и требует ещё минимум пару лет напряжённого изучения математики и физики) до понимания E=mc2 нам ещё далеко (страшно сказать, но для действительного понимания формулы Эйнштейна необходимо уметь представлять себе четырехмерное пространство-время Минковского). И это ещё без гравитации! Хотя уже в механике Ньютона появляется гравитационная постоянная, а формула Эйнштейна с учётом гравитации принимает совсем другой вид, тоже линейный и несложный, но гораздо более сложный в объяснении, чем без неё.

И при всём этом, формула Эйнштейна в рамках известного нам о мире — это наиболее полная и глубокая истина о величине энергии покоящегося тела. Формула очень простая, в ней, по сути, одна константа (скорость света в вакууме постоянна) и масса, которую не сложно измерить. Но понять её — гораздо сложнее, чем разобраться в школьной физике, которая, как мы только что увидели, тоже не очень-то и проста. Которая тоже истинна, но в «классических» условиях, когда скорости в сравнении скорости света малы, а расстояния в сравнении с космическими ничтожны. Формулы релятивистской механики дают более точные результаты и при малых скоростях-расстояниях, но разница настолько незначительная в условиях привычного нам мира, что для её обнаружения требуется аппаратура, изготовление которой, включая все её составные части, требует понимания совсем не классической физики.

Спасибо всем, кто не бросил читать. Пример закончен. Перейдём к выводам.

Сложно физику-теоретику разговаривать со школьным учителем физики на привычном языке фундаментальной физики. Просто никак. Он и не говорит. А уж как тяжело школьному физику говорить на языке классической физики с теми, кто эту физику не знает… Приходится изрядно несколько лет потрудиться в объяснении, чтобы это стало возможно с меньшинством обучаемых (физику, что не говори, даже школьную, понимает малая часть обладателей аттестата полного среднего образования).

Бессмысленно транслировать истину людям, которая выше уровня их понимания. Она им ничего не даст.

Может быть, если истину искать не в физике, а в какой-нибудь другой области, то ситуация не будет такой печальной, и наша формула грустной зависимости сложности понимания от глубины не работает?

Увы, работает. Любой, кто поставит себе задачу докопаться до истины во что бы то ни стало, хотя бы в меру своих сил, и не будет лениться задавать на полученные на пути ответы всё новые и новые вопросы, пройдёт известный тернистый (и уникально-личный) к ней путь. Пункт назначения (конкретная истина) — один для всех, но у каждого он складывается из уникального персонального прожитого и осознанного опыта. Однако у всех путей к истине, несмотря на уникальность каждого, есть общие черты кроме пункта назначения. Всех ждут на этих путях одни и те же виражи.

Сначала — энтузиазм, начал что-то понимать. Потом грустный труд: ничего непонятно. Потом радость открытия. Потом внезапное осознание того, что открыл велосипед (кто-то умный об этом уже где-то написал). Стоять на одной доске с великими приятно, это воодушевляет и придаёт сил для дальнейшей работы. Далее последует череда велосипедных открытий, правда, каждое будет всё более глубоким, и изобретателей таких велосипедов будет всё меньше, но зато и изобретатели такие, что будь здоров. И, наконец, окажется, что наш искатель истины оказался в узком кругу умников, с которыми можно хоть как-то поговорить на одном языке. Причём большая часть известных ему умников уже давно умерла, часть доступна только через их книги, а для другой большой части он ещё не дорос, и разговаривать им с ним не о чем. И чем дальше он будет тянуться к их кругу (и дальше за их круг), тем в большем одиночестве в своём понимании он будет оказываться.

Давайте будем честны. Одиночество мало кому по-настоящему нравится. Те, кто любит одиночество, любят его от пресыщения взаимодействия с другими людьми. Но посади их на необитаемый остров или в одиночную камеру, вряд ли будут счастливы.

Вот мы разобрались, что путь к истине тернист, сложен и как будто бы замкнут на ищущего. А нельзя ли этот путь как-то спрямить? И чтобы мимо ловушек? Чтобы и поговорить, и помочь?

И знаете, на первый взгляд кажется, что можно.

Вот, например, одна из самых глубоких истин: «Всё возможное реально». Причём «реально» именно в том смысле, что имеет место быть здесь и сейчас, а не где-то и когда-то в прошлом или будущем. Чтобы эта фраза стала действительно истиной, а не словоблудием, западной науке потребовалось более 300 лет напряжённого развития (если отсчитывать от Фрэнсиса Бэкона). И только немногим менее 100 лет назад, с окончательным оформлением квантовой теории (квантовой механики), эта фраза стала иллюстрировать глубокий реальный факт в основе реальности. Надо сказать, что даже не все профессиональные физики этот факт понимают, но не принимать его они не могут, потому что он очень хорошо работает на практике, включая конкретные технические изобретения. Ну, например, экран, с которого вы это читаете.

С другой стороны, кто-то это наверняка слышал в контексте восточных учений. И, может быть, другие учения, чуждые нашей культуре, спрямляют путь до известных глубоких истин? Там-то не учили квантовую физику. И физику вообще. И без формул, без науки как-то же додумались до того же. Может быть, какие-то простые истины чуждых нам учений дают какое-то «дополнительное зрение», которое позволяет срезать углы на пути к истинам потрясающей глубины (это, кстати, типовая приманка для потенциальных сектантов)?

Здравому смыслу это как будто не противоречит. Вот перед вами такой простой объект для изучения как камень. Лежит он где-нибудь на берегу Красного моря. Отличается он от камня на берегу Баренцева тем, что о него можно обжечься. Чтобы понимать, что камень горячий, мы можем или понять это через опыт (обжёгшись), или изучив школьный курс классической термодинамики. Вот солнце, вот оно так-то греет. Вот камень с его теплопроводностью и тёмным цветом. Понимая физические законы, можно наверняка догадаться о его высокой температуре, не прикасаясь к нему (и вместо того, чтобы случайно обжигаться, специально пожарить на нём яичницу). Но есть другой способ: посмотреть на него через тепловизор. То есть в инфракрасном излучении. И там его температура будет очевидна видна точно так же, как без тепловизора мы видим, что он тёмно-коричневый.

Возможно, разные учения, это как разные фильтры при взгляде на камень?

Мысль хороша и имеет под собой известные основания. Действительно, мы живём и воспитываемся в лоне определённой культуры, которая имеет свою собственную, ей присущую систему понимания реальности. Эту систему можно назвать логикой (в широком смысле этого слова, так как, собственно говоря, логика культуры может включать в себя много разных логик). Логику культуры можно представить себя как сетку с узором, набрасываемую на реальность, и по изгибам нитей сети мы судим о последней. Конечно, большая часть реальности оказывается между нитями, но заостряя свою логику, то есть увеличивая плотность плетения нити, мы можем составить довольно адекватное представление о мире. А логика другой культуры — это сеть другого плетения и другого узора. Её нити покрывают другие аспекты реальности. Иногда и неизбежно перекрывают нити логики первой культуры, но во многом нет. И, чтобы понять какой-то частный аспект, в другой сети может не понадобится уменьшать ячейки. Каждая культура имеет перед любой другой свои преимущества в понимании мира и свои недостатки. И, вооружившись разными логиками разных культур, мы сможем что-то видеть вдруг и сразу, просто «сменив оптику», когда как пользуясь одной логикой одной культуры, нам придётся делать долгие и сложные умозаключения.

И это действительно так, если мы рассматриваем реальность одной и той же глубины понимания.

А что означает «глубина»? Выше, в примере с поленом, мы углублялись от бытового представления его энергии через классическое к релятивистскому. Мы видели возрастающую сложность понимания? Да, но с одновременным упрощением постулатов. С точки зрения бытового — релятивистская картина безумно сложная в понимании. Но с точки зрения физика теоретика, релятивистская картина позволяет чётко, кратко и просто объяснить такие явления, которые на бытовом языке будут занимать тома, и ещё к каждому тому надо будет приставить надсмотрщика-преподавателя, который бы проверял, что текст понимается ровно так, как его надо понимать. Да и на бытовом языке описать релятивистскую механику — это очень нетривиальная задача. Мало кто справляется. И ведь штука-то вся в том, что независимо от «глубины» культурная логика (сетка с узором) используется одна и та же.

Хотя «глубина» — это негодная метафора. Почему «глубоко», почему не «высоко»?

Наоборот, бытовое понимание находится глубже, чем какое бы то ни было, оно оперирует ощущениями, памятью и простейшими обобщениями. Оно касается непосредственно ощущаемой структуры реальности. Полено — конкретно, падение — наглядно, разбитая чашка — действительная досада, а огонь — натурально согревает. Другое полено будет по-другому падать, бить другую чашку (или отобьёт палец на ноге), будет по-другому гореть. Каждая ситуация уникальна и рассматривается сама по себе.

Другое дело, когда мы поднимаемся на уровень абстракции. Полено — уже объект, изменяемый в абстрактных килограммах (где вы видели, щупали, нюхали, слышали или пробовали на вкус килограммы?). Описание мира уже не на уровне ощущений, а на уровне интеллектуальных конструкций (терминов, связанных в математические формулы). На этом уровне абстракции мы можем понять любые тела, любой формы в любых условиях. Разве глубина такое позволяет? Скорее, мы поднялись на некий уровень понимания, и с него обозреваем широкий ландшафт реальности одномоментно и сразу. Мы нарисовали карту этого ландшафта, написанную на языке физических законов и математических закономерностей. Мы можем объяснить, предсказать и понять почти всё, что доступно непосредственно нашим органам чувств. Бытовое описание добавляет конкретных красок органов чувств к общему абстрактному описанию всего обозреваемого с высоты абстракции ландшафта реальности.

Всего, но почти. Что-то не можем. Что-то нам не очень понятно. И следующие дополнительные уровни абстракции позволяют описать не только бытовую картину, и не только абстрактную классическую, но и больше того. Во-первых, все парадоксы, которые встречались на нижних уровнях. А во-вторых, то, что напрямую неподвластно нашим органам чувств. И, благодаря этому новому уровню, мы можем не только это всё понять, описать и предсказать, но ещё и использовать.

Самая глубокая истина лежит на вершине абстракции (и вне области чувств).

И вот что интересно. Независимо от того, какую логику какой культуры мы используем для объяснения и понимания, мы её используем одинаково независимо от уровня абстракции, и в любой логике любой культуры подъём вверх на гору абстрактного понимания и понятий одинаково сложен. «Накладывание фильтров» чужой культуры хорошая штука, но не для того, чтобы перепрыгнуть на этаж-другой вверх, а чтобы где-то точнее, а где-то проще рассмотреть то, что находится на том этаже абстракции понимания (какой глубины истину мы стали способны понять). И, если чтобы «впитать» истину «всё возможное реально» в западноевропейской культуре требуется пять-десять лет целенаправленного изучения фундаментальной науки, то в культуре буддизма требуется не меньше времени целенаправленного изучения науки буддийской. Там не придётся учить формул, но абстракций будет более чем достаточно, и придётся приобрести и осознать могучий пласт личного опыта по субъективному переживанию этих абстракций. И что проще — разобраться в теории вероятностей или научиться медитации на собственный труп (частный пример) — это большой вопрос. Хотя результат, с точки зрения «уровня понимания» сравним. И учёный из буддийского монастыря всегда найдёт язык с учёным из института ядерной физики. Если они оба — учёные настоящие, ведь учёные бывают разные: функционеры одинаково нужны и востребованы везде, независимо от того какое время и культура на дворе.

Истиной нельзя просветить, если эта истина не находится на уровне глаз просвещаемого (а если находится, то он уже ей просвещён). Но можно её показать и вызвать любопытство, а потом предложить пережить опыт по её достижению. Затем показать ту, что ещё чуть выше и так далее. Это называется просвещением: прокладывание курса в океане персонального возможного опыта. Просвещение — это не открытие истин, это — вооружение просвещаемых инструментами для их поиска плюс наставничество в их использовании. И, насколько можно судить, работы просветителям хватит на любом уровне абстракции.

И, наверное, именно поэтому самые лучшие преподаватели — это те, кто не только владеет истиной, но вместе с тем любит людей и общение. А те, кто не любит — те не очень. Но зато последние копают так глубоко, как никакому экстраверту и не снилось.

Мораль сей басни такова. Уж ежели ваша природа тащит вас к знанию, а от людей и общения вы отказываться не намерены, хотя бы для собственных радости и счастья надо думать не только об истине, но и о пройденном к ней пути. Осознанный путь в этом случае — важнее пункта назначения. А пример такого пути действительно вызывает интерес и провоцирует общение. В отличии от истины, без которой не было бы этого примера. А где общение — там и радость. Чем общение глубже, тем больше радости. А глубокое общение может быть только на пути к глубокой истине, в которой так много печали.

Такая вот мудрость печали.

Но любое осознанное движение начинается с осознания своего местонахождения. Чтобы выбраться из кризиса, надо понять, что же это за кризис. Не с точки зрения психологии, личных эмоциональных переживаний, смены гормонального фона, замедления метаболизма и так далее. Про это сказано, написано, напечатано и озвучено достаточно в других местах. И в общем и целом, это вещи очевидные. Не очевидно только как к этому относиться и что с этим делать, тут все советы обладают общим безобразным свойством банальности, при которой они теряют какой бы то ни было прикладной смысл. Но там, где смысл кроется в нюансах, и нюансах индивидуальных, на помощь приходит метафора.

Представим себе жизнь как путь, на пути которого — гора. Умный, как гласит известная поговорка, в гору не пойдёт, а обойдёт. Но вся беда в том, что гора появляется на пути сильно раньше, чем мы набираемся ума достаточного для действий согласно поговорке. И наши родители к этому моменту, как правило, тоже слишком молоды, чтобы нас предостеречь от приключений жизненного альпинизма. Поэтому вместо того, чтобы заняться по-настоящему важными вещами, мы начинаем карабкаться вверх. Вверх к успеху, признанию, материальному благополучию и всей той густой лапше, заботливо повешенной маскультом на наши уши.

Чем хорошо лезть в гору? Тем, что не ошибёшься с направлением. Вершина одна и её надо достигнуть. Да, путей к вершине много. Да, иногда за вершину мы принимаем то, что ей не является (и то, что попутно её собой закрывает). Но понять, что путь не тот — не составляет особого труда простым сравнением было-стало. Стало больше? — хорошо. Стало меньше? — что-то не так. Ошибки очевидны если не сразу, то вскоре после их свершения и, что самое приятное, всегда понятно в какую сторону карабкаться.

Но рано или поздно, если не помрём, наступает момент, когда карабкаться уже некуда. Тут надо сделать оговорку к нашей метафоре. Ведь метафора всегда имеет свои ограничения, и приходится делать оговорки. Существование вершины в нашей метафоре неотъемлемо от смысла её существования. Нет смысла — нет вершины. Да, мы можем оказаться не такими богатыми, яркими, успешными какими мы могли бы быть. Но на вершине мы оказываемся как правило не потому, что стали самыми богатыми, успешными и так далее, а потому, что мы перестаём видеть смысл в том, чтобы быть ещё богаче, успешнее и так далее. А если нет смысла, то и лезть уже некуда. Это уже другие вершины на пути других, не нас.

Словом, наше достигаторство в определённый момент теряет смысл. Время разбрасывать камни вышло, пришло время их собирать. Природа поступила очень мудро, что связала с этим моментом все наши изменения с метаболизмом, гормонами и еже с ними. Всё вместе сложилось в один дивный пазл. Мы стоим на своей горе и что мы видим? А видим мы долину.

И тут есть две проблемы. Первая чисто техническая. Спускаться вниз оказывается ничуть не легче, чем лезть наверх (в частности, по этой причине метафора с горой мне так нравится, в реальных горах то же самое). А вторая, самая главная, это проблема с ориентирами. Спускаться можно очень и очень в разные стороны. И какого-то чёткого ориентира внизу путеводной звездой не светится. Надо делать самое сложное: осознанной выбор направления без внешних подсказок.

Вот время на принятие решения куда дальше идти вниз — это и есть время кризиса среднего возраста. Ошибиться с выбором не очень хочется, ведь может так статься, что для исправления маршрута придётся какое-то время не спускаться, а карабкаться обратно. А силы уже не те. Добавляет интриги тот факт, что долина, в отличии от вершины, от смысла никак не зависит: мы всяко туда попадём. И хочется (пока хочется) этот момент по возможности оттянуть. Всё же, метаболизм-метаболизмом, а инстинкт самосохранения никуда не делся, жить по-прежнему хочется.

Словом, во весь рост встаёт вопрос об ориентирах. И его приходится решать. Поскольку в вертикальной плоскости (примем её за материальный аспект нашего существования) расти или некуда, или бессмысленно, или всё вместе взятое, то, подчиняясь привычке роста, приходится выбрать какую-то другую плоскость. А если не материальную, то какую? То духовную.

Вот так две траектории развития духовного и материального в масштабе одной личности пересекаются в одной точке. Окрестность которой называется кризисом среднего возраста. К ландшафтно-альпинистской метафоре пришлось присобачить геометрическую, извините.

А что происходит, собственно, с человеком? С точки зрения материи и биологии понятно, что происходит. Старение со всеми вытекающими (кому не нравится слово «старость», замените его на «зрелость»). А с точки зрения духовного?

На этот счёт есть концепция троичного пути. Троичного, потому что у этого пути три последовательных стадии. Каждая стадия переходит последовательно в следующую, но не сразу, а медленно и незаметно. Чёткой границы между ними нет, как между цветами в радуге. Но, как и между цветами, есть строгая последовательность. Как нельзя в радуге из красного перескочить в синий мимо зелёного, так и здесь. Но, в отличии от цветов в радуге, на пути духовного роста каждый этап сменяет предыдущий по законам диалектики. Это значит, что:

1. Каждый следующий этап является отрицанием предыдущего, и, соответственно, отрицанием отрицания предыдущего к предыдущему.
2. Каждый из этапов в последовательности можно рассматривать как «тезис», «антитезис» и «синтез».
3. Другие правила диалектики тоже применимы, но перечислять мы их здесь не будем, чтобы лёгкий разговор не превращать в тяжёлую лекцию по классической философии. Правила известны и, если кто-то из не знает или позабыл, легко находятся.

Что это за этапы? Этапы эволюции человеческого в человеке. Первый — это формирование человека разумного, второй — человека социального, или, другими словами, личности, ну и, наконец, собственно человека, реализовавшего в себе потенциал человеческого, человека человечного (если хотите, духовного, но «человечного» мне нравится больше). Прохождение пути никем и ничем не гарантировано. Можно застрять на любой из стадий.

На первом этапе человека мало что по-настоящему интересует, кроме его собственного благополучия. Эту формацию человеческого Платон называл «двуногим без перьев». Будучи подконтрольным диктату взрослых или общества, человек на данном этапе может даже вызывать умиление сообразительностью, внимательностью, умением считывать чужие эмоции и управлять ими. Наиболее наглядно этот тип проявляется в позднем подростковом возрасте. Но если предоставить его самому себе, то умиляться будет нечему. Хорошую демонстрацию голой правды о жизни двуногих без перьев можно наблюдать в жизни подростковых банд (и банд вообще) или, если беречь нервы, в «Повелителе мух» Уильяма Голдинга.

Не удивительно, что у человека разумного с обществом отношения не задаются.

Поэтому общество из этого человека лепит личность. И тем самым, поднимает его на новую ступень развития.

Личность — это не синоним индивидуальности. Личность — это человек, сформированный обществом для самого общества. Здесь у него воспитываются понятия об ответственности за общее (и ответственности вообще), за дело, формируется шкала общественных ценностей, впервые в его жизни появляется понятие «жертвы», как платы вперёд за собственное благополучие. Сформированная личность хорошо усваивает: залогом личного благополучия является благополучие общества. Блага — от общества. Чтобы их получить, обществу надо что-то дать. И сначала дать, чтобы потом получить, а никак не наоборот. Очерёдность «дать потом получить» — это не коварство и каприз общества, а суровый закон жизни. Чтобы стать личностью, надо стать взрослым.

Про общество было сказано много и достаточно в другом месте (см. «Злое русское общество»), останавливаться на нём не будем, сосредоточимся на человеке. Но напомним, что и у личности с обществом может начать назревать конфликт. Как раз на переходе развития её со второй на третью стадию. Но это уже не конфликт личного благополучия с общественным, как при переходе из первой стадии на вторую, а — общественного благополучия с благополучием человека, человека не персонально, а как явления вообще. На третьей стадии развития человеческого мы начинаем чувствовать ответственность за живое в целом (которую не стоит путать с инфантильной заботой эко-активистов). И с этой позиции ответственности «внезапно» оказывается, что общество несправедливо. Более того, под общественной справедливостью, общественными ценностями и идеалами на поверку оказывается очень мало место, собственно, для человека. Человек жертвует обществу всё своё время, чуть ли не душу, а взамен получает кусок хлеба с колбасой. А если жертва адресуется людям напрямую мимо общества, то общество кусок с хлебом отнимает. Чем дальше, тем отчётливее человек начинает понимать неравноценность и лукавство предложенного ему обмена. И ещё он понимает, что общество, конечно, вытаскивает двуногое из перьев из животного мира до уровня личности, но одновременно превращает чего в «человека-куклу» (тоже метафора от Платона). Словом, очередной конфликт человека с обществом, но уже на другом уровне и на других основаниях. И если на первый раз обществу было что предложить человеку, «купить его», то в этот раз ему предложить нечего. А человеку — наоборот, много чего есть предложить. За прошедшую жизнь накоплен большой багаж опыта, знаний и умений. Вот только вопрос — кому это всё надо? «Живое вообще» — прекрасные слова, но что это значит на практике?

Кризис среднего возраста по началу производит впечатление жизненного тупика. И тупик кажется особенно отчётливым, если он совпадает со временем перехода от личности к человечности. Выходов из кризиса может быть несколько, как минимум в две стороны: к личности или к человечности. Но мы здесь будем говорить о второй как предпочтительной.

А.М. Пятигорский (мы про него ещё вспомним), по его собственному признанию, любил тупики: «Вы знаете, как это приятно: находиться в тупике? Остановился. Можешь подумать. Не рвёшься вперёд как сумасшедший, да?». Вот самое время подумать. Оглянуться назад, переосознать свой путь. Понять его заново.

Но чтобы что-то понять, надо об этом много знать. А у любого знания в фундаменте что? Вера (не нравится слово «вера», замените его на слово «убеждения» — ниже мы так и сделаем, но пока, всё-таки, вера). Ведь действительно, любой человек, задавая самому себе вопросы, в конце концов упрётся в какие-то утверждения (или одно утверждение), которые не требуют объяснений. Они фундаментальны, на них и выстраивается вся конструкция личного мировоззрения. А в их основе, в свою очередь, лежат фундаментальные понятия. У физиков, например, — это время, пространство, энергия. У монотеистов — Бог. Понятия из разных вероучений могут друг с другом уживаться, например, существуют верующие в Бога физики и математики (что не редкость). Конечная познанная истина (которая до конца никогда не познана) всегда сводится к фундаментальным понятиям. А познание их самих, в свою очередь, обещает приближение к познанию истины окончательной. То есть знание как будто бы вырастает из веры, причём тем знание полнее, чем меньше приходится принимать на веру. Такой распространенный прогрессивный взгляд.

Не в последнюю очередь отсюда следует распространённое заблуждение о специфической со-зависимости веры и знания в том смысле, что одно переходит в другое. На одном полюсе — вера, где знания никакого не нужно, а на другом — знание, где наоборот. И, в зависимости от предпочтений, ведутся рассуждения о духовном и интеллектуальном росте как о знании, замещающем веру или вере, замещающей знание. Соответственно, и крайние идеалы-антагонисты этой точки зрения: «знание может заменить веру» (на котором стоят обычно атеисты) и «вера может заменить знание» (на котором стоят фундаменталисты).

Ерунда, конечно. Не надо подменять веру и догмой. Это разные понятия.

В первую очередь на факт заблуждения указывает наличие полярных точек зрения, претендующих на истину, а никакая истина не терпит полюсов. Но дело не только в этом. Чтобы во что-то поверить, сначала надо что-то узнать (иначе во что будешь верить и зачем?). И наоборот, чтобы что-то знать, надо что-то для начала принять на веру. То есть спор о том, что «главнее»: вера или знание напоминает спор о курице и яйце. Иногда ответ на вопрос «что было раньше: курица или яйцо?» имеет ответ: «другая курица и другое яйцо».

Но это не тот случай. Дело не «другой вере» и «другом знании». В отличии от курицы и яйца вера и знания — понятия совсем разной природы с другой взаимосвязью.

Вера и знание присущи человеку примерно так же, как вкус и обоняние. Что от чего из них зависит? И как? А что главнее? Какая-то зависимость, вроде, есть, и это очень хорошо себе представляет любой, кто пытался насладиться вкусом при заложенном носе. Не получается. Но и ароматная безвкусная еда приносит мало удовольствия. Зависимость какая-то между ними имеется, но другого рода: не так, что одно переходит в другое. Скорее речь идёт о зависимости результата от степени вклада в него того и другого, предшествующих их синтезу.

Есть довольно удобное мнение, что вера и знание — это возможности человека, реализуемые принципиально различными, если угодно, «органами», с помощью различных же «инструментов». «Органы» и «инструменты» беру в кавычки, потому что в данном случае это не более, чем метафоры. Мне лично больше нравится их разделение в терминологии разума (который за знание) и сознания (которое за волю и веру). Все они человеку даны изначально с рождения. И он ими пользуется одновременно. Каждый из них как будто бы сам по себе, но в то же время, каждый «помогает» другому. Такая добрая дружба на принципе «тяни-толкай».

Раз уж сказано слово «сознание», то надо сказать, что под ним здесь имеется в виду.

Есть классическое психологическое определение сознания как высшей формы человеческой психики, которая, в свою очередь, есть способность отражения реальности.

Есть интерпретация этого понятия (отчасти логически следующая из приведённого определения), связанная исключительно с когнитивной деятельностью, а именно как среда мыслеобразования. Понятие ума связано с работой с мыслями. А откуда они берутся? Из сознания.

Здесь же под сознанием берётся более глубокий слой, который существует и работает независимо от наличия мыслей. С этой точки зрения сознание ближе не столько к разуму, сколько к волеизъявлению, которому может подчиняться в том числе разум. И, кстати, в психологии (как науке) понятие воли одно из наиболее проблематичных.

Итак, вера от сознания/воли и знание от разума: две самостоятельные (но не независимые) сущности человеческой природы. Какое это имеет отношение к духовному росту? И что вообще такое духовный рост не с точки зрения эволюции человеческого, а с точки зрения сущности процесса?

И вот мы, наконец, добрались до ключевого соображения. Духовный рост — это интегральное развитие воли и разума, что проявляется в углублении веры и расширения познания соответственно. Опорное слово в предыдущей фразе — «интегральное». То есть совместное и согласованное. И это очень важно.

Вера с недостатком знания (относительно собственных возможностей, конечно, которые у всех разные) может довести до мракобесия. Наоборот — к нигилизму. Вопрос в том, каким образом обеспечить себе именно интегральное развитие. Вопрос не праздный и не простой. Но, кажется, есть рецепт. Начнём со знания, и, забегая вперёд, сразу скажем, что предлагаемый далее рецепт по развитию знания работает и на веру. Но пока просто о знании.

Что является критерием знания? Например, выученная наизусть Большая советская энциклопедия даёт в этом отношении какие-то гарантии? Нет, это даст гарантию эрудиции, но не более того. А способность всё доходчиво объяснить и разложить по полочкам? Это уже ближе, но тоже не то. Ведь можно дать объяснение предмета, удовлетворяющее и себя и собеседников, не зная его (что мастерски умеют таксисты про политику).

Критерием знания является понимание.

Нельзя не вспомнить старый анекдот, в котором преподаватель жалуется коллеге на студентов: «Тупые пошли студенты, сил нет! Один раз объяснил, не понимают. Второй раз объяснил, не понимают. Третий раз объяснил, уже сам всё понял, а они всё не понимают!»

Если говорить о локальном знании, например, о знании какого-то предмета, то понимание последнего означает умение объяснить его состояние сейчас, предсказать его состояние в другое время (обычно речь идёт о предсказании в будущем, но хорошее понимание даёт возможность столь же надёжных предсказаний прошлой истории предмета) и определить его место в картине мира.

А если мы говорим о глобальном знании, то речь идёт о формировании непротиворечивой и полной картины мира, объясняющей происходящее в мире во всём его многообразии, и позволяющей описывать его эволюцию в прошлом и будущем. Обладание такой замечательной картины мира в обиходе называется мудростью.

Вот только у мудрости есть важное свойство, без которой мудрость — не мудрость. А именно, мудрость не терпит однозначных и при этом полных ответов. И это от того, что при действительном понимании «вещей», — что бы мы под «вещью» не понимали, даже если это и не вещь, а вообще любое понятие любой природы и абстракции, но имеющее непосредственно отношение к реальности, — так вот действительное понимании любой такой «вещи» шире любого объяснения. То есть понятие шире возможностей знакового выражения. Любое объяснение всегда «не до конца», и в ту щель, которая остаётся между объяснением и сущностью объяснимого понятия, сколь бы она мала не была, влезть при известных обстоятельствах может такое, что объяснение становится не годным от слова совсем. Об этом нам говорит поговорка, что «дьявол в деталях». Действительно, в мельчайших и незначительнейших на первый взгляд деталях может скрываться такой дьявол, который от всей картины мира может камня на камне не оставить.

Значит, напрашивается вывод, что мы должны быть внимательны к деталям? Верно.

Значит, мы должны не упускать из виду ни малейшей из них? Нет! Но наше «Нет!» не значит, что детали можно и нужно игнорировать. Оно значит, что мы не должны «упираться рогом» и бояться упустить какие-то из них из виду. Детали — очень и очень важны, игнорирование их можно завести далеко и на долго. Но они не первостепенны.

Потому что, если мы начинаем все дьявольские детали ловить, коллекционировать и держать в уме во что бы то ни стало, то их обладатель (неспроста же они названы дьявольскими) начинает с нами играть шутки его имени. А именно: в конце концов за деревьями мы перестаём видеть лес. Наша картина мира становится дьявольски (приходится снова использовать этот эпитет) точна и непротиворечива в описании, и это самая непротиворечивость не оставляет того самого зазора в понимании понятий, который характеризует мудрость. И это половина беды. Вторая половина, что мы забываем, на чём что стоит, и впадаем в прелесть рацио. Мы отказываемся от веры. А заметим, вера — это не в церковь ходить свечки ставить (это-то как раз может одинаково сопутствовать вере и безверию), и не обязательно принадлежность к какой бы то ни было конфессии. Вера — это всегда фундамент любого действительного знания, любой той полной и непротиворечивой картины мира, о которой мы только что говорили. Это может быть вера в Бога, может быть верой в действительность каких-то фундаментальных понятий (без которых, как мы уже отмечали выше, ни одно полной знание не бывает, любое объяснение в конце концов упрётся во что-то, что не требует объяснения, что приходится принимать просто так: на веру).

Со значимости веры мы начали. Веры терять не следует, это плохо. Не потому, что кто-то осудит, просто безверие плохо кончается для того, кто её потерял. Человек без твёрдой веры — жалкое, душераздирающее зрелище. Как здание без фундамента. Святой без веры превращается в кликушу, учёный в научного сотрудника, средняя личность из человека в человека-желудок.

Каким образом избежать этой ловушки говорится в текстах, трактатах и трудах любого мало-мальски приличного вероучения (к которым я причисляю и науку, конечно). Но, находясь «внутри» и попав под прелесть «всё понятно», воспользоваться этими советами не всегда предоставляется возможность. Обыкновенно предоставляется возможность обратная — в упор эти советы не видеть. Что, впрочем, не удивительно. «Гулять в трёх соснах», пересчитывая шишечки и иголочки всяко спокойнее, чем пробираться сквозь чащу.

Но есть к этому противоядие. Которое стоит принимать при первых симптомах попадания в ловушку. Самый первый симптом — излишняя самоуверенность в понимании окружающего и обладания истиной в последней инстанции в чём бы то ни было, даже если это рецепт приготовления яичницы. Смотреть на всё по-разному. Что это значит «по-разному»?

Андрею Владимировичу Смирнову принадлежит две гениальные формулы: «Что и Какое» и «То же Иначе».

Первая обозначает квинтэссенцию любой большой культуры, или, что то же, парадигму формирования Картины мира: что из окружающего нас мирового хаоса мы выделяем как базовый структурный элемент и каков он. Например, в большой культуре христианской парадигмы (вероучения), «что» — это субстанция. «Какое» — это её, субстанции, акциденции или признаки. Другими, простыми словами, «что и какое» — это что и как мы понимаем.

Вторая формула определяет разницу между большими культурами: на языке одной парадигмы говорится о том же, что в другой всегда иначе.

Например. Что такое идентичность одного другому? Полное совпадение, или произрастание из общего корня? Из чего мы складываем мир? Из вещей, с их признаками, или связей между вещами (где признаки связей — это вещи на их концах)? Сумма всегда больше её частей, или могут быть варианты (например, при выполнении ряда условий, равняться самому большому из слагаемых)?

Сами по себе приведённые примеры, в котором каждая альтернатива взята не с потолка, а из соответствующей ей культуры, ничего кроме сумятицы в голове не создают. Но это только когда они берутся отдельно от целого, где целое — это та культура понимания (простите меня за этот вольный термин), где они естественны как рыба в воде. Соответственно, чтобы научиться смотреть на всё по-разному (что Смирнов называет «То же иначе»), надо освоить хотя бы ещё одну культуру понимания, чтобы смотреть с твёрдых её позиций на другую. А лучше взять несколько. То, что следует как следует освоить свою родную, это само собой разумеется. А как это сделать?

Не сказать, что рецепт освоений другой культуры простой. Но он понятный и его применение как минимум увлекательно. Человечество породило не одну такую культуру. Некоторые уже далече, некоторые — рядом. Но, главное, вероучения и мировоззрения многих из них богато описаны.

Обыкновенно описание вероучения представляет собой один или несколько (немного) базовых текстов, закладывающих принципиальный фундамент понимания мира. Они не очень понятны в том смысле, что при их написании использован довольно метафорический язык. Но этот недостаток оборачивается достоинством: метафора позволяет их воспринимать сразу, без предварительной подготовки. Правда, поверхностно, но понимать. Понять их глубже помогают созданные в изобилии толкования и комментарии. Следующим слоем — исследовательские (учёные) работы, — и здесь есть хорошая новость: если культура древняя, то до нас дошли в основном только очень хорошие исследовательские работы. А поскольку люди, по большому счёту, не меняются, и интересуют их в базе одни и те же вещи, то и темы этих работ не теряют своей актуальности.

Мы с вами находимся в привилегированном положении: мы обладаем не только достаточным (для нашей цели) количеством переводов на родной язык, но ещё и большим количеством научных работ, посвящённых их пониманию и сравнению. Тут, правда, надо разбираться: где автор сознательно натягивает сову на глобус (то есть пытается чужую культуру понять в категориях своей), а где добросовестно пытается влезть в чужую шкуру. Но в целом, если принять за данность, что чужая культура не только чужая, но и чуждая нашему привычному способу понимания, то отличить одних от других не составляет большого труда.

А что же это за базовые тексты? В христианстве — это Библия. В исламе — Коран. В индуизме — веды и упанишады. В буддизме базовой книги как таковой нет, речь там идёт о корпусе текстов, но они заботливо собраны в «корзины» и не составляет большого труда разобраться в их структуре (а если сложно, то не так сложно найти «путеводители» по ним). Современная наука, к слову, — плоть от плоти и кровь от крови католической ветви христианства (вплоть до того, что современная классно-урочная система, как мы её знаем, и к какой мы привыкли — это практика, введённая католическими монахами; а университеты, как явление — это стопроцентное порождение католической церкви, основанное, разумеется, на её догмах и правилах). Поэтому для понимания родной культуры, даже если ограничиваться строго научной картиной мира, до Библии всё-таки придётся докопаться.

Умение посмотреть на мир чужими глазами и чуждым взглядом даёт массу преимуществ. Во-первых, медленно, но верно приходит действительное понимание, что мир настолько сложен, что на языке одной культуры полностью не описываем. Всегда остаются лакуны, которые можно заполнить только встав на позицию другого вероучения/мировоззрения. Во-вторых, вслед за пониманием, в голове формируются сложные базовые и общие для нескольких разных культур понятия, которые мы начинаем понимать по-разному и видеть «в объёме». И в-третьих, само понятие веры начинает играть совсем другими красками: наступает опять-таки понимание, что догмы и ритуалы — это не вера. Но и в каждой вере есть свои догмы и ритуалы неспроста. Что с одной стороны, даёт прививку от догматизма любого рода, а с другой не позволяет свалиться в противоположную крайность абсолютного нигилизма. Карабкаясь по лестнице знания, не ограничивая себя одной единственной культурой, мы, хотим того, или не хотим, укрепляем веру.

И здесь, конечно же, напрашивается вопрос: «Веру во что?».

Хоть вера несёт исключительно индивидуальный характер, какой-то ответ на этот вопрос надо дать. И дать его просто, если заменить сложное слово «вера» на более простое и понятное: «убеждения». И мы можем добросовестно это сделать, так как вера — это ни что иное, как твёрдые убеждения, сформированные личным опытом и размышлениями, не выводимые строго рациональными методами (потому что если они выводятся строго рационально, то это не убеждения, а факты или гипотезы).

Почему углублённое изучение комплекса мировоззрений способствует формированию твёрдых убеждений?

Потому что они не «дружат». Во-первых, разные культуры не поддаются прямому сравнению в силу их чуждости друг другу (в силу различных принципов смыслообразования). Во-вторых, в виду многомерности мира как такового во всём его многообразии и сложности, который они описывают, точки зрения на один и тот же предмет могут не совпадать в разной степени: от конфликтов по частным вопросам до полного несовпадения друг с другом. Это нормально и не удивительно, когда касается любого сложного многомерного предмета, взять тот же цилиндр: с одной стороны он круг, с другой — прямоугольник. И то, и другое — точное его описание с какой-то определённой точки зрения, и при этом описания совершенно разные. Пример грубый, но принцип расхождения в точках зрения об одном и том же с разных позиций иллюстрирует точно и верно.

И если мы занимаемся изучением не с целью коллекционирования мнений, описаний и картин мира, а с целью формирования собственной интегральной картины, включающей их все настолько, насколько позволяют наши способности и возможности, то мы вынуждены заниматься их синтезом. Мы вынуждены самостоятельно разрешать все конфликты и находить общее, включающее и обобщающее в себя частные чуждые и конфликтные картины. Да ещё и так, чтобы это не противоречило нашему личному опыту. И, если мы этим заняты всерьёз и навсегда, то мы обязательно приходим к тем или иным твёрдым убеждениям. Которые, надо заметить, имеют свойство меняться тем больше (и глубже), чем больше и глубже мы занимаемся изучением и синтезом. Но чем дальше, тем они становятся крепче и выдерживают большие испытания: как новыми знаниями, так и свежим опытом.

Если же заниматься простым коллекционированием, то это здорово повысит общую эрудированность, но никак не повлияет на развитие понимания и формирование убеждений. Пятигорский, которого мы обещали ещё раз вспомнить, таких людей называл «эрудированными идиотами».

Приведённые рассуждения приводят к замечательным результатам.

Установив курс на понимание, и занявшись наращиванием знания путём изучения самых разных целостных картин мира, в компанию которых обязательно входят чуждые друг другу, и их синтеза в свою собственную картину, рост нашего знания и понимания начинает коррелировать с формированием и развитием личных убеждений. При этом не важно, что мы изначально возьмём за ориентир: понимание, или убеждение. С развитием одного неизбежно происходит развитие другого.

Ну что ж. На этом мы остановимся и вернёмся к кризису среднего возраста. То есть, вспоминая нашу метафору, стоим на вершине и грустно смотрим в долину. И, вот ведь незадача, у нас есть выбор, от которого нам не отвертеться.

Хорошо, если мы обладаем твёрдыми убеждениями и можем весело и бодро по инерции лететь под гору выбранным курсом. А если нет? Тут, как говорится, «два путя» выхода из кризиса. И теперь можно кратко их охарактеризовать.

Первый — попытаться начать всё заново, как будто бы с нуля. В этом выборе есть своё рациональное зерно. В конце концов, жизнью своей в целом мы обыкновенно довольны, за исключением сущих мелочей. Это потеря новизны, совершённые ошибки и их последствия. Новизну можно купить или подобрать, последствия обнулить, уйдя «на второй круг» жизненного пути, а от ошибок избавиться повторением своего опыта, но уже без них. Рецепт звучит хорошо. Проблема в том, что это не работает. Мы уже другие, чем в начале пути, контекст другой, ошибки исправляются не все, к ним добавляются новые, да и время не ждёт. Наконец, горы-то впереди нет, гора-то за спиной. Что вместо неё, мираж? Но это же просто смешно. В первую очередь — со стороны. Смешно буквально до слёз. Слёз жалости. Ну, если кто-то кушать не может без того, чтобы его не пожалели, отговаривать не будем.

А второй путь — это путь осознанного спуска в долину. Альпинисты с крутых стен спускаются по верёвкам. Подниматься по верёвкам заведомо дано не всем, кому-то приходится их провешивать, а вот спускаться может каждый, при двух условиях: наличии верёвки и точек, на которых их можно надёжно закрепить. Наши точки — наши убеждения. Наши верёвки — наше понимание ландшафта. И, вообще говоря, это не менее захватывающе, чем подъём (и не проще: статистика говорит, что на спусках несчастные случаи происходит чаще). Горные туристы это хорошо знают, и не гонятся за вершинами, хотя и они встречаются у них на пути. Да и смысл жизни — это, всё же, не покорённые на пути вершины, а сам жизненный путь.

Осознание значимости пути как такового — это есть и выход из ловушки кризиса перехода и первый шаг в следующий этап эволюции человеческого. Так что, друзья, вера и знание, знание и вера.

Ещё эту парочку, бывает, называют «осознанностью».

Доктор Х знаменит как автор самого лучшего из известных анатомического атласа.

Поскольку я невольно немного в теме анатомических атласов, то сделаем отступление в их сторону. Анатомических атласов выпущено и продаётся огромное количество. И практически все они годятся разве что для составления поверхностного представления о человеческой анатомии. Для серьёзной работы с пациентом требуются детализация и подробности сильно выше предложенных. Хороших атласов раз, два и обчёлся. Более того, какой бы хороший атлас не был, его мало. Потому что зачастую важно не только увидеть какой-нибудь нерв, но и увидеть его в нужном ракурсе, и проследить его тончайшие взаимодействия с другими частями тела. А порой, чтобы что-то увидеть, скажем, крепление связки камбаловидной мышцы в коленном суставе, требуется особый угол зрения, которого в большинстве атласов просто нет (а вот в атласе Sobotta, например, есть, благодаря чему моя левая нога сгибается в колене без хирургического вмешательства).

Словом, хороший анатомический атлас — вещь редкая и дорогая. А уж сколько сил и времени требуется для его составления — это особый разговор. Счёт идёт на годы самоотверженного труда.

И вот, доктор Х с 1933-го по 1955-й год (с перерывом на три года) работал по 18 часов в сутки с помощниками и сделал самый лучший в мире атлас. И все бы им сейчас пользовались, и в каждой библиотеке он лежал бы и на каждом столе каждого хирурга был, если бы не одно “но”.

Доктор Х был не только фанатичным анатомом, но и фанатичным нацистом и поклонником Адольфа Гитлера. И, с очень большой вероятностью, почти наверняка (есть даже не эту тему специальные исследования) львиная доля его иллюстраций в атласе сделана с препарирования тел жертв нацистских концлагерей.

Поэтому его атлас заклеймили как “дьявольский”, из печати убрали, издавать перестали, и по сию пору ведутся дискуссии: нарушает ли нормы научной этики использование этого атласа или не нарушает?

Ситуация дикая. Натуральный вывих морали.

Я прямо вижу, как сейчас у некоторых читателей шерсть на затылке встала дыбом, зрение помутилось и в горле уже стоит обличающий автора крик об оправдании им нацизма, расизма, занятии антигуманных позиций и так далее.

Нет, друзья, в данном случае я стою на христианских позициях. И позицию нацизма, расизма и т.п. строго не разделяю. В отличии от дискутирующих о научной этике и запрещающих издание атласа. И поэтому полагаю ситуацию дикой. И, конечно, это требует пояснения.

Итак, доктор Х — злодей, примем это как данность. Не будем вдаваться в его личную историю и особенности его личности. Хотя, отметим, что прежде чем кого-то осуждать, полезно для начала этого кого-то понять. Особенно это полезно в отношении злодеев. Польза в том, чтобы самому невзначай не стать злодеем. Сложность человеческой жизни, в частности, состоит в том, что между добром и злом не существует явной и однозначной границы. Граница у каждого своя и проходит через его сердце. И, раз уж речь идёт о нацизме, то нельзя не вспомнить книгу Кристофера Браунинга “Обычные люди: 101-й полицейский батальон и «окончательное решение еврейского вопроса»”. В ней доходчиво показано как обыкновенные добропорядочные моральные люди, христиане, образованные, за всё хорошее против всего плохого превратились в сущих нелюдей. Словом, чтобы не стать на сторону зла, мало зло маркировать, чураться его и хотеть хорошего. Для этого нужно нечто большее и в том числе (разумеется, не единственное, но обязательное) понимание зла. А чтобы его понять, необходимо для начала понять тех людей, которые оказались на его стороне. Как оказались, почему. И учиться на их ошибках.

Но если бы у нас речь шла о докторе, то мы бы, конечно, стали разбираться, как такое с ним приключилось. Но речь не о нём, а об атласе и ситуации вокруг него.

Итак, возвращаемся. Есть чудесный в медицинском отношении, дивно подробный, наглядный и крайне полезный для сохранения человеческих жизней атлас. И есть его автор, признанный злодей, который составил свой атлас по большей части на жертвах германского нацистского режима.

Что с этим делать?

Ну, например, закрыть глаза и сделать вид, что не было никакого злодея и никакого атласа, что и делает научное сообщество. Вариант странный хотя бы тем, что напоминает поведение ребёнка, закрывающего глаза чтобы спрятаться. Кроме инфантильности у этого способа есть и другие недостатки. Первый — это сладость запретного плода. Стоит, кстати, посмотреть, сколько стоят сохранившиеся издания у букинистов: атлас имеет спрос, и, тем самым, популяризирует злодея автора. То есть позиция не только инфантильная, но ещё и популяризирующая злодея. Второй после инфантильности недостаток — это неизбежные врачебные ошибки, неудачные операции, не спасённые жизни на операционных столах, которых могло бы и не быть, если бы хирурги имели под рукой этот атлас. И это действительно так, можно ознакомиться с публикациями врачебных дискуссий вокруг атласа, в которых опытные (опытные!) доктора признаются в его использовании, и признают, что это помогло им спасти не одну жизнь.

Словом, закрыть глаза — так себе идея. Нелепо, опасно, негуманно. Какие ещё есть варианты?

Вариантов несколько. Ну, принимая во внимание европейский генезис рассматриваемой ситуации, мне нравится вариант, диктуемый духом христианства. Как наиболее естественный ландшафту.

Миллионы людей погибло от рук нацистов мученической смертью, и, благодаря некоторым (не миллионам, но очень многим) появился на свет медицинский труд, способный помочь спасти миллионы человеческих жизней. Как-то не по-христиански подвергать имена жертв забвению. Наоборот, кажется, было бы правильным увековечить их имена. Наверняка их можно найти в немецких архивах и атлас назвать их именем. А если архивы утеряны, то назвать можно “атласом мучеников”, например. Как не крути, а по гамбургскому счёту, несчастные отдали свои жизни “за други своя”. Или кто-то полагает, что имена жертв надо поминать только в связи с именами их мучителей? Взгляд, как не крути, варварский.

А вот что делать с автором, вопрос не такой простой. По-христиански, его надо оставить в назидание. И предисловие к атласу написать, как талантливый и трудолюбивый анатом, наверняка дававший клятву Гиппократа, перешагнул границу человеческого. Чтобы тоже помнили. Но тут есть опасность получить “эффект Герострата”. Напомним, что Герострат — это житель древнегреческого города Эфес в IV веке до нашей эры, который так хотел посмертной славы, что спалил храм Артемиды. И, что характерно, славу он свою получил. У этого придурка оказалось много последователей, которым, по счастью, со славой так не свезло, но регулярно находятся сумасшедшие, выбирающие его путь признания. Достоевский в “Преступлении и наказании” посмотрел на тот же феномен с другой стороны: “Тварь я дрожащая, или право имею?”, помните? Обыкновенно, тварь дрожащая, встающая перед выбором с альтернативой преступления остаётся тварью, и слава Богу. А если у неё есть почитаемый образец? Да ещё не из “мира великих”, а из мира самых обыкновенных, верных своей профессии? Тварь может дрогнуть. Словом, фамилия злодея на благом деле — дело скользкое. В век разброда, моральной шатания и примата удовольствия над радостью может сослужить плохую службу. Что можно с этим сделать?

Раз уж упомянули варваров, то как не упомянуть и римлян.

Граждане Рима имели верное противоядие против такой заразы. Называлось оно “забвение”. Если кто-то совершал запредельное, с точки зрения граждан Рима, злодеяние, его не просто убивали, не просто мученической смертью, но к тому же подвергали тотальному забвению. Во-первых, вымарывалось любое о нём упоминание где бы то ни было (документы, таблички, изымались письма, упоминания в книгах и так далее). Во-вторых, запрещалось о нём вспоминать и упоминать прилюдно. В-третьих, за такое упоминание предписывалось лютое наказание, достаточно лютое, чтобы желающих не находилось. В результате через одно-два поколения памяти о злодее не оставалось. Совсем. А если за ним оставались кроме злодейских добрые достойные дела, то они оставались как наследие Рима и всех его граждан, но без его имени.

Мне случаем кажется, что для человека христианской культуры, воспитанного в лоне культуры европейской — рассуждение выше не только разумное, но и естественное. Я бы даже сказал, на поверхности. Особенно если рассуждать с позиции морали. И текущее положение дел с атласом доктора Х назвать иначе как моральным вывихом язык не поворачивается.

Или же речь идёт о какой-то другой морали? Рода той, которой руководствовался в своё время доктор? “По-моему, так!” — сказал бы добрый Винни-Пух.