«Ночи звездные, чистые, холодные. Что ни вспомнишь (а обрывки восп. поминутно), все больно, грустно. Иногда сплю по 9 и больше часов. И почти кажд. утро, как только откроешь глаза, какая-то грусть — бесцельность, конченность всего (для меня).»

Смерть всюду: в суете каждодневья, в «болевой точке в конце печени при некоторых движениях», в «терзающих душу» воспоминаниях. Вместе с тем неестественно много смерти другой, посторонней: гремит вторая мировая война, ночью визжат «алерты», над головою мрачно гудят «авионы», сонмы их, немецких, английских, французских… Умирают друзья, один за одним:

«Слух, что умер Шмелев.»,

«Кто-то писал месяца 11/2 тому назад, что умер В. В. Барятинский. Вспоминаю, как он приехал в Париж лет 20 тому назад.»,

«Во время нашего „обеда“, в 71/2 вечера швейцарское радио: умер Мережковский.».

Умирают евреи, расстреливаемые, поездами увозимые на смерть:

«Еврейские дни дошли и до нас. В Париже, говорят, взяли 40 000. Хватают по ночам, 10 минут на сборы. И мужчинам и женщинам бреют головы — и затем человек исчезает без следа. Детей отнимают, рвут их документы, номеруют — будет без роду-племени, где-то воспитают по-своему. Молодых евреек — в бардаки, для солдат. У нас взяли, говорят, уже человек 700–800.»,

Умирают целые страны:

«Нет больше ни Югославии, ни Греции. Все погибло в один месяц.»,

«Часто думаю: как незаметно прошло такое огромное событие — исчезновение целых трех государств — Литвы, Латвии, Эстонии! Давно ли я видел их со всей их национальной гордостью, их президентами, их „процветанием“ и т. д.! Поиграли больше 20 лет во все это — и вот точно ничего этого никогда не было.», —

но всё это смерть внешняя, чужая; а значит, ненастоящая. Сходив по нужде, умирающий Бунин ложится в постель и долго не может заснуть. В голове его мешаются мысли о недавно прочитанных «(перечитанных?)» книгах, о быте: «купался на пляже Grand Нotеl'я; кабинка стоит теперь уже 8 франков!», «Оливкового масла осталось у нас 5 бутылок — очевидно, на всю осень, а может, и зиму. И чем будем топить?», здоровье: «…ночь провел скверно, утром кровь», «Кровь, но не сильная.», «Кровь.», «Вчера и нынче уже не в постели, чувствую себя не плохо, только нынче вдруг опять сильная кровь.».

И вдруг — средь всего страха, всей паники, смерти, необратимой, ужасной, сжимающей мёртвым кольцом — он вспоминает

«…об этой кухарке на постоялом дворе. Всё вообразил с страшной живостью. Возбуждение — и до того, что уже почувствовал всё, что бывает перед концом…»

Старик открывает глаза, садится за стол, зажигает лампу и начинает писать.

ㅤ

Rigor erectus, «Angel lust» — половая эрекция мёртвого тела, наблюдаемая у удавленников и повешенных. Летней ночью мелкопоместная барышня с юношей-гимназистом возят телегу; вчера на деревне волк зарезал овцу; барышня «нервно хохочет, зажигает и бросает в темноту спички, весело крича:

— Волков боюсь!»

Волков боюсь!.. Тёмные аллеи писаны лихорадочно, наспех; автор стар, болен и катастрофически беден, а вокруг легионами ложатся в могилы молодые, богатые, безупречно здоровые… Тёмные аллеи писаны судорожно, наперегонки:

«Когда он вошел в кабинет, она со свечой в руке стояла на его постели на тахте на коленях, водя горящей свечой по бревенчатой стене. Увидав его, она сунула свечу на ночной столик и, соскочив, кинулась вон.
— Что такое? — сказал он, оторопев. — Постой, что ты тут делала?
— Клопа жгла, — ответила она быстрым шепотом. — Стала оправлять вам постель, гляжу, а на стене клоп…
И со смехом убежала.»

После коитуса жегшая клопа Таня «служила, не поднимая глаз»; на вопрос бабки-хозяйки:

«— Что это ты такая, Таня?
Она покорно ответила:
— Мало ли у меня горя, барыня...»

Далее, та же «Таня», уже «после всего»:

— Слава Богу, нету никаких работ на гумне, а то, были бы девки, я бы вам показала, как ходить к ним! — говорила она.
И прибавляла, вдруг смутившись, с трогательной попыткой улыбки:
— Ай вам мало меня одной?»

Ай вам меня мало одной!.. Бунин, полжизни проживший в деревне, исключительно чуток к двум, нет, трём вещам: простонародному говору, пейзажной природе и женскому телу. Сильнейшее оружие Бунина — слух; ничто не рисует крестьянских девочек Бунина так, как их речь. Босоногие его девицы начисто безындивидуальны, архетипичны и оттого прекрасны, как листья, как птица, мельком увиденная в лесу.

Неопытные писатели часто делают героев из низших сословий соломенными дурачками; писатели состоявшиеся, особенно со взглядами на народ (в первую очередь Горький, но и другие, ибо взгляды в той или иной мере были у всех) грешат обратным, вкладывая в их немытые уста городские идеи, дурно заретушированные лозунги. Бунин, презирая своих героев и одновременно восхищаясь ими, проявляет удивительную объективность, не смягчая и в крошечной мере народную глупость, всю её дикость, жестокость и тьму, но и любуясь ею, как силой природы, как морем, ветром, песком.

Бунинские герои бессознательны в смысле, что ни один из них не является личностью, никого из них не хочется и не можется запоминать; и таковы в его рассказах все. Полуграмотная крестьянская девочка, юный повеса в поисках приключений без обязательств, неудавшийся художник позднесредних лет, вспоминающий о былых увлечениях, — всё это образы, стереотипы, миллионы людей, объединённых в одно. Даже колкая и образованная городская девица носит своё образование как шляпку, как газовую вуаль, делая и её элементом интриги, любовной игры.

Эта игра, эта механика интересует Бунина больше всего; подобно языческим пляскам, она принадлежит всем, художнику и банкиру, преступнику и королю, и оттого играют её не люди, но маски. Герои тёмных аллей сгущены, идеальны, как яблоко Платона, его небесная идея; яблоко Платона более яблоко, чем любое отдельно взятое, и тем самым, хоть его не существует, более настояще, чем то, что можно надкусить.

ㅤ

Тёмные аллеи в чрезвычайно наглядны. Многого в них не найти: сложных сюжетов, богоискательства, философии, литературщины, красного словца. В тёмных аллеях нет ничего, кроме действия, жадного, грубого — оттого их читаешь желудком, тем, чего не насытишь словесной игрой, ловким сравнением, занимательным фактом.

Перед лицом неминуемой смерти всё это ненужно, бессмысленно. Что остаётся? Ну, скажем, вот:

«Вдруг его угол осветился, и он увидал безучастно-вежливо подходящую женщину лет тридцати, с черными волосами на прямой пробор и черными глазами, в белом переднике с прошивками и в черном платье.

— Bonsoir, monsieur, — сказала она приятным голосом.
Она показалась ему так хороша, что он смутился и неловко ответил:
— Bonsoir... Но вы ведь русская?
— Русская. Извините, образовалась привычка говорить с гостями по-французски.
— Да разве у вас много бывает французов?
— Довольно много, и все спрашивают непременно зубровку, блины, даже борщ. Вы что-нибудь уже выбрали?
— Нет, тут столько всего... Вы уж сами посоветуйте что-нибудь.
Она стала перечислять заученным тоном:
— Нынче у нас щи флотские, битки по-казацки... можно иметь отбивную телячью котлетку или, если желаете, шашлык по-карски...
— Прекрасно. Будьте добры дать щи и битки.

Она подняла висевший у нее на поясе блокнот и записала на нем кусочком карандаша. Руки у нее были очень белые и благородной формы, платье поношенное, но, видно, из хорошего дома.

— Водочки желаете?
— Охотно. Сырость на дворе ужасная.
— Закусить что прикажете? Есть чудная дунайская сельдь, красная икра недавней получки, коркуновские огурчики малосольные...

Он опять взглянул на нее: очень красив белый передник с прошивками на черном платье, красиво выдаются под ним груди сильной молодой женщины... полные губы не накрашены, но свежи, на голове просто свернутая черная коса, но кожа на белой руке холеная, ногти блестящие и чуть розовые, — виден маникюр...

— Что я прикажу закусить? — сказал он, улыбаясь. — Если позволите, только селедку с горячим картофелем.
— А вино какое прикажете?
— Красное. Обыкновенное, — какое у вас всегда дают к столу.

Она отметила на блокноте и переставила с соседнего стола на его стол графин с водой. Он закачал головой:
— Нет, мерси, ни воды, ни вина с водой никогда не пью.»

Совершенно простой, бытовой диалог двух неинтересных и серых людей, но его серость и безындивидуальность не становится темой (фу!), а предстает как бы очищающим фактором, попыткой отбросить всю глупую индивидуальность и оставить механику, звон жизни, то, к чему сводится каждый, кем бы он ни был, в иные минуты. Условный Толстой соблазнял девок теми же точно словами; все они (и какие, какие! — «Закусить что прикажете?» — «Что я прикажу закусить?, сказал он, улыбаясь»), есть не слова, а взаимообнюхивания, распускания перьев, движения брачного танца.

ㅤ

На смертном пороге Бунина интересует одно — жизнь, её концентрированность, интенсивность, кульминирующая для Бунина в любви, в той, что не agape, а именно eros. Случайный эротический опыт запоминается на всю жизнь, о нём плачут, по нём носят траур до гроба; частый мотив тёмных аллей: «вот я и дожил до седин, а ничего важней того летнего вечера со мною так и не случилось; здравствуй, смерть!». Бунин беспощаден к своим героям, как мать-природа к своим сыновьям; сыграв свою роль, они ложатся в гробы, на следующий день или через 50 лет — какая разница? Всё остальное исчезло, истлело:

«Часто думаю с удивлением и горем, даже ужасом (ибо — не воротишь!) о той тупости, невнимательности, что была у меня в первые годы жизни во Франции (да и раньше), к женщинам.
То дивное, несказанно-прекрасное, нечто совершенно особенное во всем земном, что есть тело женщины, никогда не написано никем. Да и не только тело. Надо, надо попытаться. Пытался — выходит гадость, пошлость. Надо найти какие-то другие слова.»

Однако кроме механики в тёмных аллеях есть другое, скажем, природа, на первый взгляд не имеющая места здесь. Почему?

Дело в том, что природа для Бунина есть неотъемлемая часть эротического опыта, влияющая на него так же, как чувства героев, их страсти, мечты. Там, где природа присутствует, её невозможно изъять без последствий; она часть героев, действующее лицо.

Вот текст «Тёмные аллеи», где герой останавливается в случайной избе и узнаёт женщину, которую когда-то любил.

«В холодное осеннее ненастье, на одной из больших тульских дорог, залитой дождями и изрезанной многими черными колеями, к длинной избе, в одной связи которой была казенная почтовая станция, а в другой частная горница, где можно было отдохнуть или переночевать, пообедать или спросить самовар, подкатил закиданный грязью тарантас с полуподнятым верхом, тройка довольно простых лошадей с подвязанными от слякоти хвостами.»

Холод, дожди, закиданный грязью, подвязанные от слякоти хвосты. Всё, узнаваемо, вечно, старо; но ведь всё действительно так; ведь в иные моменты и вправду чувствуешь, что природа тебе отвечает, что мир действует с тобой в унисон. Это иллюзия, но иллюзия человеческая, без которой невозможно помыслить людей. Мир вне избы очевидно противопоставляется миру внутри:

«В горнице было тепло, сухо и опрятно: новый золотистый образ в левом углу, под ним покрытый чистой суровой скатертью стол…»,

и так далее; то же самое в рассказе Кавказ, с очевидной метафорой рая:

«В Москве шли холодные дожди, похоже было на то, что лето уже прошло и не вернется, было грязно, сумрачно, улицы мокро и черно блестели раскрытыми зонтами прохожих и поднятыми, дрожащими на бегу верхами извозчичьих пролеток.»,

а в Геленджике

«Горячее солнце было уже сильно, чисто и радостно. В лесах лазурно светился, расходился и таял душистый туман, за дальними лесистыми вершинами сияла предвечная белизна снежных гор…».

Это неоригинально, но необходимо. Нам, с нашим пресыщенным вкусом, иное место может показаться штампованным, но это неверно. Бунину ничего не стоило бы наворотить ерунды, напридумывать забубенных метафор, но это было бы ненужно и вредно, отвлекая от того единственного, что для него, на смертном пороге, в голодном Грассе, имело значение. Если дождь холодный и дороги размыло от слякоти, то другого выдумывать не надо, если в горнице сухо, чисто и тепло, то написать нужно именно так.

Нельзя не вспомнить в этом отношении (великого, замечательного, потрясающего) писателя Набокова, ведущего себя порою так, будто в далёкой Америке смерти и вовсе нет:

«За обработанной равниной, за игрушечными кровлями медлила поволока никому ненужной красоты там, где садилось солнце в платиновом мареве, и теплый оттенок, напоминавший очищенный персик, расходился по верхнему краю плоского сизого облака, сливающегося с далекой романтической дымкой. Иногда рисовалась на горизонте череда широко расставленных деревьев, или знойный безветренный полдень мрел над засаженной клевером пустыней, и облака Клода Лоррэна были вписаны в отдаленнейшую, туманнейшую лазурь, причем одна только их кучевая часть ясно вылеплялась на неопределенном и как бы обморочном фоне. А не то нависал вдали суровый небосвод кисти Эль Греко, чреватый чернильными ливнями, и виднелся мельком фермер с затылком мумии, а за ним тянулись полоски ртутью блестевшей воды между полосками резко-зеленой кукурузы, и все это сочетание раскрывалось веером — где-то в Канзасе.»

«Платиновое марево», «очищенный персик», «ртутью блестевшей воды» — вроде и верно, и любопытно, а всё не то; вернее, не то, что «не то», а — зачем? Во всяком случае очень зыбко, нетвёрдо и крайне земно; ясно, для чего Клод Лоррэн и всё прочее, за изящными буковками каждого слова неловко прячется щекастый Набоков — ах, какой я необычный, какой интересный, полюбуйтесь все на меня!

У Бунина на подобную мелочность времени нет; ему некого впечатлять, не перед кем тщеславиться, на мнение прочих ему по-настоящему наплевать. Нужно торопиться, скорее, скорее, — вот уже завтра в дом ворвутся фашисты и расстреляют не только евреев, укрываемых Верой и Яном, но и их самих; завтра наконец-то встанет усталое сердце, завтра дом взорвёт бомба, старость, банальная старость завтра прикончит его.
ㅤ
ㅤ

Ни Бог, ни литература, ни слава, ни дети, ни друзья, ни жена. Только механика, чистая жизнь, со всей её жестокостью и глупостью; только то, что заставляет ланиты краснеть, а половые органы наливаться кровью. Бунин язычник, варвар, дикарь, не считающий человека выше природы, но по-другому взрасти в деревне нельзя.

Страшно, страшно боящийся смерти, в свои последние годы Бунин обращается к тому, что есть жизнь, говоря с нею языком литературы, тем единственным, что известен ему. Нет Бога, нет загробного мира, и спасения, и смирения нет (Бунин православен культурно, формально, но не внутри); есть только женское тело, и взгляд, и намёк, и истерика, и слёзы, и вскрик, и жгучая похоть, и несчастная (другой не бывает) любовь.

И Бунин ныряет в неё с головой.

ㅤ

ㅤ

«Как-то ночью, уже в постели, с книгой, в мертвой тишине дома вдруг точно очнулся, с ужасом: какое одиночество! И это последние дни и ночи жизни!»

«Все одни и те же думы, воспоминания. И все то же отчаяние: как невозвратимо, непоправимо! Много было тяжелого, было и оскорбительное — как допустил себя до этого! И сколько прекрасного, счастливого — и все кажется, что не ценил его. И как много пропустил, прозевал — тупо, идиотски! Ах, если бы воротить! А теперь уже ничего впереди — калека и смерть почти на пороге.»

«— Замечательно! Все о прошлом, о прошлом думаешь и чаще всего все об одном и том же в прошлом: об утерянном, пропущенном, счастливом, неоцененном, о непоправимых поступках своих, глупых и даже безумных, об оскорблениях, испытанных по причине своих слабостей, своей бесхарактерности, недальновидности и о неотмщенности за эти оскорбления, о том, что слишком многое, многое прощал, не был злопамятен, да и до сих пор таков. А ведь вот-вот все, все поглотит могила!»

2 мая 1953 года, за полгода до смерти, Бунин «изменившимся почерком» корябает на клочке бумаги запись, оказавшуюся последней:

«Это все-таки поразительно до столбняка! Через некоторое очень малое время меня не будет — и дела и судьбы всего, всего будут мне неизвестны! И я приобщусь к Финикову, Роговскому, Шмелеву, Пантелеймонову!.. И я только тупо, умом стараюсь изумиться, устрашиться!»

Каждое лето, только случался июль, мы с Лерой ездили за город, на дачу её родителей, одноэтажное здание из дуба и камня, ограждённое, как все дачи в России, трёхметровым забором, с верандой и баней. С дачей этой меня и Леру связывал ворох редких и радостных воспоминаний, из которых особенно памятны два.

Нам было девять; вернее, Лере, мне — восемь; уже тогда Лера глядела на меня сверху вниз, высясь надо мной на полторы головы, и в моих детских глазах непременно казалась выше, рослее, ловчее, мудрее меня.

Неподалёку от дачи текла изумительной красоты безымянная речка, лишённая, словно райские кущи, всяких следов пребывания человека: меж камышей, переламывавшихся под тяжестью мохнатых голов, бежала, жарко поблескивая, изумрудного цвета вода, в которой то и дело под круглые, гладкие, отшлифованные течением камни юркали, пугаясь, серебристо переливающиеся пескари, вздымая столбики ила, словно фонтанчики грязи от пуль, угодивших в свежую землю. Мы были на берегу; я сидел, поджав ноги, на корточках, на огромном омоховевшем валуне, бывшем здесь, верно, со времён язычества, как вдруг Лера, склонившаяся над кромкой воды, замерла; ветер слабо трепал полы её полупрозрачного сарафана, облегая коленку и бок, будто мраморная вуаль тело весталки с барочной скульптуры в духе Коррадини, а на локте её сидел слепень: чёрный, жирный, блестящий, с влажными крылышками и двумя полусферами огромных решётчатых глаз.

Слепень воткнул свой уродливый хобот в Леру и стал сосать её кровь; слепней зовут так потому, что во время кровососания они слепы ко всему, что их окружает — факт этот, вычитанный, вероятно, мною в какой-нибудь детской энциклопедии, стремительно вспыхнул в моём мозгу, но я ничего с ним не сделал, а только, скованный страхом, неотрывно глядел на отвратительные крохотные движения насекомого.

Знала ли Лера об этимологии слова «слепень», мне неизвестно — это вполне могло быть и так, ведь и в те годы, и после Лера была не менее любознательной и начитанной, чем я. Решительно сощурив глаза, Лера тихо подняла над слепнем ладонь и одним махом схватила его; лицо Леры скривила гримаса; насекомое, громко жужжа, барахталось в её кулаке; Лера отставила руку, нахмурилась, поджав губы, стиснула кулак — и жужжание смолкло.

Лера, с бисером пота лбу, опустила, не глядя, ручку в ручей и разжала её, поводив по песку, а я закричал что-то в духе «Лера-а-а-а! Ты ГЕРОЙ!», и бросился к ней, и, без капли стыда, мне в те годы ещё неизвестного, принялся превозносить мою спасительницу и всю дорогу до дачи петь ей дифирамбы, и Лера принимала мою хвалу с детски-серьезным выражением отрешённого достоинства.

Другая история случилась там же, на даче; за пробежавшие годы это спокойное место, где я никогда не был гостем, срослось с моим сердцем, став заповедным волшебным царством, принадлежавшим только двоим: Лере и мне. Нам было 12/13, и мы ехали на велосипедах по асфальтированной дорожке, берущей начало у моста через безымянную речку и бегущей, петляя, сквозь лес, чьи деревья усыпали дорожку световыми пятнышками, похожими на раздробленные осколки разбитого лобового стекла; дальше дорожка шла вдоль редкого перелеска, мимо заболоченного пруда с злыми большекрылыми комарами и наконец впадала в посёлок, где обрывалась на пороге ларька c пачками дошираков и чипсов за пыльным стеклом, отбеленных солнцем и временем.

Лера ехала, как обычно, чуть впереди; её длинные золотистые волосы развеивал ветер, и два шнурочка летнего платья её, крест-накрест переплетавшихся на груди, болтались от моего носа на расстоянии вытянутой руки. Вдруг — то ли кочка, то ли что-то ещё, чего я не видел, сбило её с траектории, и Лера, неловко вывернув руль, с грохотом полетела на землю.

Вжав тормоза, я пролетел несколько метров, отметив асфальт двумя юлящими чёрными змейками, бросил велосипед, чуть не сделавшись евнухом, зацепившись рамой за пах, и кинулся к Лере, придавленной велосипедом с судорожно крутящимися колёсами, как генерал кавалерии — ещё брыкавшейся раненой верною лошадью.

Лера лежала, полусогнув свои длинные ноги, необычайно выросшие в этот год; подол её платья задрался, и я увидел велосипедки её, тонкие шорты телесного цвета, плотно прилегавшие к симметричным гладким ногам; из разбитой коленки её текла кровь.

Я оттащил с неё велосипед и побежал обратно, к аптечке, маленькой красной жестяной коробочке, прикреплённой к багажнику матерю; Лерин велосипед такой не имел. Непослушными пальцами я выхватил, едва не выронив и разбив, баночку перекиси, за ней — пластыри со Смешариками; схватив всё в охапку, я вернулся к Лере и встал перед ней на колено.

Лерина кровь была густою, тягучей, витальной — как вся она; Лерина кровь неохотно прощалась с телом хозяйки, словно желала скорее забраться обратно в неё, в отличие от моей, жидкой, быстротекущей, стремящейся брызнуть из моего тела по всякому поводу: из заусенцев, носа, прикушённой губы. Срезав прихваченной ваткой дорожку крови у раны, я капнул на Лерину коленку несколько прозрачных капель перекиси — Лера, зажмурясь, втянула, шипя, воздух сквозь побелевшие сжатые губы — и аккуратно приклеил два пластыря, с Нюшей и Барашем, один под другим.

В этом месте следует оговориться, что, конечно, мне, как и всем моим сверстникам, половые переживания уже были знакомы: в эпоху развитого и свободного интернета, видеозаписей ВКонтакте и всех прочих ресурсов я даже слишком отчётливо представлял, что такое половой акт и из чего он состоит.

Тем не менее, эти видеозаписи, а с ними и биологические процессы, впервые пробудившиеся во мне годам к одиннадцати, казались мне чем-то жутко далёким и не имевшим ко мне — не тому мне, что завтракал и делал уроки, а тому «я», что жил внутри, ограждённый от внешнего мира и не больно его чаявший — отношения; чем-то обязательным и неинтересным, как потребность сходить в туалет. Из того времени мне особенно запомнился образ, довольно точно суммировавший моё ко всему этому отношение: в одной из вышеупомянутых видеозаписей, которые я просматривал мельком, из любопытства, перематывая, мне попался кадр, где плохо сохранившаяся темноволосая женщина лет сорока с искусственным загаром и огромной силиконовой грудью прыгала вверх-вниз, как на гимнастическом шаре (нижняя часть женщины была обрезана кадром, и позже я понял, на чём и зачем она прыгала, но в тот момент это добавило безумия происходящему; казалось, женщина скачет просто так), и с каждым скачком её силиконовые груди со страшною силой мотало вверх-вниз, так, что меня пробрал страх, что они сейчас оторвутся. У женщины были длинные грязно-блондинистые кудри, в духе семидесятых, и раскрытый в экстазе рот — однако всё ж не лицо, а «сиськи» её, как я отчётливо подумал тогда, запомнились мне больше всего: две нечеловечески-идеальные круглые сферы, с огромными твёрдыми сосками, ещё темней, чем её загорелая кожа, внушали мне страх.

Скачущие сиськи были страшны, но комичны: всё-таки это был живой человек, свихнувшаяся взрослая тётка — однако когда я почувствовал нехорошее напряжение внизу живота, я закрыл вкладку и даже в панике выдернул из розетки компьютерный шнур, будто боялся, что женщина вылезет из монитора и утащит меня с собою, в этот кошмарный пылающий мир, страшный и грязный, где люди не носят одежд, где не разговаривают, а кричат и вместо нормальных человеческих дел всё время сплетаются жуткими волосатыми отростками и ранами, сочащимися отвратительными выделениями.

И, склонившись над матово белевшей коленкой Леры, с багровою кровью, оттенявшей зефирную кожу её, и пластырями, и бежевыми велосипедками, я понял вдруг, что наша великая, светлая, нежная дружба смешалась в тот самый момент с отвратительным, механическим чувством, эмблемой которого стали скачущие сиськи, и хватило лишь капли его, чтоб вся она стала порочной, двусмысленной, стыдной.

Лица Бараша и Нюши глядели на меня с сожалением, ясно угадывавшимся в их застывших улыбках, словно прощаясь со мной навсегда из Ромашковой долины, мира моего стремительно исчезавшего детства.

— Ты чего? — сказала Лера над моей головой.

— Ничего, — сказал я, вставая, машинально отряхивая коленку с покрасневшим узором асфальта, со вдавленными чёрными гранулами. Я приложил ладонь оборотом к щеке, всегда холодно бледневшей в минуты волнения. — Крови испугался, — сказал я.

— Трусишка, — сказала Лера, възерошив ладонью мои волосы, и моё сердце ёкнуло. — Поехали.

Первое, что я понял в свете сложившихся обстоятельств — что никогда, ни за что, ни под каким предлогом нельзя дать Лере знать о моих истинных чувствах.

Вся моя жизнь превратилась в нескончаемый цикл обмана, притворства и лжи. В те дни я впервые впал в меланхолию, напоминавшую тёплый июльский вечер на веранде Лериной дачи, нежный и по-своему прекрасный, как вся жизнь тогда.

Прятаться приходилось не только от Леры, но и от моих родителей, и её, и всех наших бесчисленных родственников, приезжавших в наш дом по любому поводу и во время долгих застолий мерзко расспрашивавших, при всех, с шутками и тычками в бок, о любовных делах в моей жизни. (Позже я понял, что большинство из них так или иначе просили денег у отца.)

Врать я не умел и не любил. Я научился. Мою обострённую нервность (я без разрешения установил замок на дверь моей комнаты, варварски впилив его в цельное дерево дешёвыми шурупами, хотя в комнате чаще всего просто лежал и смотрел в потолок; стоит ли говорить, что смотреть порнуху мне перехотелось навсегда) родители списывали на пубертат, который и вправду стал тогда просыпаться во мне: у меня стали расти волосы, к сожалению, не на лице, что, быстро покрываясь прыщами, сально блестело — я это ненавидел — и одновременно осунулось, погрубело, как у мальчика-старика.

Я заимел привычку всегда и везде, но особенно летом, ходить с руками по швам, или хотя бы с прижатыми к боку локтями, чтобы никто, и в первую очередь Лера, не дай бог не увидел отвратительные кусты, разросшиеся у меня подмышками; купить в магазине бритву я стеснялся, брать родительские не посмел. Я стал проводить перед зеркалом чудовищное количество времени, зализывая то туда, то сюда пучок жалких волос в несколько сантиметров длиной — некоторые из моих одноклассников прятали подростковые угри за длинными чёлками или волосами до плеч, но я вовремя понял, что, отрастив, стану походить на одного из тех жалких мужчин, что, не в силах смириться с облысением или от природы немощной лицевой растительностью, продолжают носить жидкие бородёнки, как у попов, или, как наш математик, зачёсывать тремя с половиной волосками оптимистично сверкавшую лысину.

Я столько в то время глядел на себя, что моё четырнадцатилетнее лицо (обыкновенное, разумеется, лицо порядочного славянского мальчика, немножко напоминавшее молодого Уэльбека, или Полански) навсегда отпечаталось в моём уме. Я и теперь, много лет спустя, могу представить себе его ярко и точно и, в периоды само-сомнений, и ныне изредка посещающие меня, чувствую, как во мне просыпается четырнадцатилетний изверг и критик, комок фрустрации, ненависти и стыда.

Но менялся я не один. Вдруг, в течение считанных месяцев, Лера обрела не поддающееся описанию свойство, страшным, волнительным образом действовавшее на меня. Из обыкновенных детский ступней, не вызывавших эмоций, кроме лёгкой брезгливости, ступни Леры превратились в нечто изящное, дерзкое, словно изгибы орнаментов ар-нуво, с выпуклой аркой, пяточкой, круглой, как шар, с душезахватывающей геометрией в полтора раза уже носка, рассыпавшегося на пять пальцев, с гладкими розовыми ноготками — или ложбинка от трусиков на её боках, просвечивающая сквозь лёгкие платья, и все места, где Лерино быстро растущее тело чуть-чуть не влезало в одежду, и её донельзя элегантные пальцы, и шея, и плечи, и само лицо, приобретшее взамен детской круглости острость, и утончённость, и волевую мечтательность — господи, сколько всего!

У нас появились друг от друга секреты, и, хоть первым таиться стал я, этот простой факт меня сокрушил. Уже тогда во мне поселилось неизлечимое сожаление об утерянном времени: «Zeit! — пела группа Rammstein, гармоничные тексты которой я понимал благодаря изучаемому в школе немецкому, — bitte bleib stehen, bleib stehen, Zeit! Warum willst du immer so weiter gehen?..» — сожаление это, основанное на раз за разом сбывавшемся пророчестве, что с каждым прожитым годом жизнь станет хуже, и хуже, и хуже, не покидало меня после всю жизнь — о, почему из всех истин мира именно эта далась мне в столь раннем возрасте; как может жить человек, зная её?

Я стал плохо спать. Истязаемый бессонницей, я «организовал» у старшеклассника, неприятного парня с длинными медно-русыми волосами, усами-щёткой и вечным выражением лица, будто ему одному было известно нечто такое, что ставило его выше всех других, но чем он ни с кем ни за что не поделится — несколько пачек феназепама, снотворного, разработанного в 70-е в советских НИИ и до сих пор горячо любимого на постсоветском пространстве. Крохотные таблетки по 1мг, сладкие, словно конфетки, мгновенно растворялись под языком и вырубали меня на всю ночь. Вскоре стал пить их каждый вечер.

Зачем-то я рассказал об этом ахнувшей Лере, взяв с неё обещание, что ни её, ни мои родители ничего не узнают. Видимая тревога Леры была мне приятна, но после нескольких безуспешных попыток выяснить, что случилось (врать напрямую я не хотел и, туманно отговариваясь, наслаждался её мимолётным вниманием), Лера тему бросила, а через недели две перестала и спрашивать, и я (ещё более) опечалился.

Вообще Лера стала в последнее время даже подозрительно замкнута, но не хамски-нервически-злобно, как я, а мечтательно, нежно, задумчиво: словно пушкинская Татьяна, Лера заимела привычку во время семейных застолий сидеть у окна (т.е. на подоконнике, согнув свои волнительно-долгие ноги, обняв себя за коленки и прислонившись виском ко стеклу, перебирая что-нибудь — браслетик, верёвочку) и неподвижно глядеть на берёзу (если б я это выдумывал, я бы, конечно, выбрал другое дерево), удивительной, правда, красоты — тонкая, стройная, невысокая, она отстояла на отдалении от всех прочих деревьев, к марту обрастая волнительнейшими лепестками, а к апрелю — робкими серёжками, неизменно будившими во мне мысль о женском, вернее, Лерином клиторе; впрочем, в то время я постоянно думал о чём-то таком.

Когда Леры не было, я тоже глядел на берёзу, пытаясь выведать Лерин секрет, но в глубине души уже понимал, что ничего, кроме чувств, похожих на те, что испытывал я, Леру так занимать не могло; и предметом их был, к сожаленью, не я.

Моя догадка вскорости подтвердилась. В один из дней Лера села возле меня и, долго подбирая слова, заговорила о чём-то путаном и неясном, но явно имеющим отношение к нашему однокласснику, Максу, простому и доброму сероглазому светловолосому мальчику, вылитому поляку нордических черт, чье лицо было не стыдно расположить на плакатах Третьего Рейха.

«Зачем она мне это говорит», думал я, слушая исповедь Леры, нервно перебиравшей бусинки кораллового ожерелья, словно монашка с деревянными чётками, впавшая во грех любви, смутно предчувствуя, что победить этот грех не сумеет. Да, Лера была мудрее и дальновидней меня, но в определённых вещах вдруг становилась наивной до святости — меня же, наоборот, стал отравлять характерный возрасту цинизм. Сражённый горем, я в то же время мучительно пытался отыскать в словах Леры расчёт, ведь в моей голове подобный сценарий, неоднократно меня посещавший, вовсе не подразумевал поставление меня в известность: не раз я воображал, как, случайно обнаружив бесчестное Лерино увлечение, врываюсь с ружьём в помещение с нею и им, наставляю стволы, и он, по странной логике воображения, поднимает ладони и пристыженно убирается, а Лера, в слезах раскаянья, вешается на меня.

Реальность же вышла весьма прозаичней: мы с Лерой всё ещё были лучшими и, по большому счёту, единственными друзьями: кроме меня, выговориться ей было некому, а меня в качестве романтического объекта Лера не воспринимала. Это, последнее, ранило меня больше всего: как мне хотелось, чтоб Лера, как я, предала нашу светлую дружбу и загорелась к другу детства грязною похотью!.. Однако это не произошло.

А случилось другое.

Макс…

Кажется, больше всего меня оскорбляло то, что Макс был всецело, плоть от плоти, «кружка». «Кружком» мы с Лерой назвали большую часть одноклассников, объединённых низменными душевными устремлениями и интересами, не соответствующими нашему представлению об «аристократическом»; неудивительно, что «кружок» промеж нас неизменно делался целью саркастичных издёвок. Не входили в «кружок», кроме меня и Леры, лишь несколько человек из всего класса, молчаливая девочка и несколько мальчиков, которые, будь им суждено поступить не в частную школу, а районную, обязательно стали бы жертвами унизительной физической травли — впрочем, элементы её случались и у нас, ибо искоренить целиком иерархию детского общества невозможно, но обыкновенно всё ограничивалось лёгким остракизмом и безобидными шутками.

Как все мои одноклассники, Макс был ребёнком из «хорошей семьи», но по нему это было видно — характер Макса был пропитан некой наивной благородностью, своеобразным советски-мальчишеским «джентельменством», чем-то из «Приключений Электроника» или вроде того. В нашей школе были т.н. «субботники», ещё один анахронизм, но, в отличие от советских — совершенно добровольные (заставить ребёнка родителей «при деньгах» пропустить очередную поездку в Лондон ради какого-то субботника частная наша гимназия, разумеется, не могла), отчего в них ожидаемо участвовали только те, кому уж совсем нечего было делать — и Макс, скребущий землю граблями с усердием и прилежанием, от которого глаза учительниц неизменно блестели.

Ещё Макс таскал стулья учителям, здоровался с уборщицей и без исключения придерживал девочкам двери; за все эти финты прочие мальчики смотрели на Макса свысока (метафорически — ростом Макс был под 185, на полголовы выше Леры), но, парадоксальным образом, его карикатурная «правильность» не понижала его в школьной иерархии, чего, казалось, боялись другие, не менее шкодные и бунтливые дети, а выделяла; и хоть над Максом шутили, но за спиной, и пусть поглядывали, но с уважением.

Макс был физически развит и занимался скалолазанием, притом не каким-нибудь, а настоящим, в горах, иногда без страховки, чему свидетельствовало целое множество фотографий, где Макс, с белыми от талька руками (ходячая шутка была про то, что тальк помогает при самоублажении) и олимпийской улыбкой скромно позирует на фоне грозной скалы ­— фотографии эти видел, кажется, каждый, и не только в недавно появившемся инстаграме, но и на школьных собраниях, и, нередко, у себя дома, из рук собственных родителей. За все одиннадцать классов на моей памяти в школе случилась всего одна драка, когда несколько старшеклассников вздумали отобрать шапку у мальчика не из «кружка» и с весёлым гыканьем перебрасывать над его головой; Макс, выходивший в тот момент из школьных ворот, увидел это и вмешался, толкнув одного обидчика и несильно ударив другого в плечо; было огромное разбирательство, частью которого стали Лера и я, непосредственные свидетели действа (это случилось за несколько лет до Лериной влюблённости, и особого виду, кроме естественного интереса, Лера не подала, но теперь, задним числом, мне чудился в её глазах нездоровый восторг), однако всё кончилось благополучно: Макс помирился с обидчиками (хоть лично я знаков раскаянья с их стороны не заметил), и всех пятерых, включая травимого, зачем-то сфотографировали аж с директором вместе с угодливым, подленьким, дебиловато улыбавшимся завучем, поместив это фото на первую полосу стенгазеты, которую никто не читал — что ж, и наша школа была не без идиотизма.

Лера, оказывается, тоже увлеклась скалолазанием, записавшись на ту же секцию, где был Макс. Вдруг Лера меня обняла, и я почувствовал со всею тоской, как давно мы не касалась друг друга, даже в мелочах; мы немного просидели так, в обнимку, и я чувствовал жар её тела и трепетно бьющуюся жилку на её шее, и, с тем, как внутри меня бушевали волны холодного ужаса, я пытался присвоить и удержать это мгновение, присвоить Леру хотя бы такой, вдруг, в финальном акте раскаянья, обратившей на меня всю свою нежность, и это — счастье и страх — стало гербом той эпохи, кульминировавшей в этом прощальном объятии.

Однако близилось лето — первое лето тех необратимых перемен, случившихся одновременно с Лерой и мною. Впереди, во мгле грядущего, смутно и нервно блестел июль; я не знал, что будет в нашу поездку, состоится ли она вообще — или тоже исчезнет, словно все те все те дорогие мне мелочи, что, как осенние листья, отъединились от увядшего дерева нашей дружбы и, съежившись и почернев, плавно упали на землю и стали землей.

Я не знал ничего, кроме того, что, если поездка всё-таки не состоится и я останусь один, в толпе людей, в скучных кварталах Манхэттена, в грязной и шумной Севилье, на побережье Марселя, где люди имеют привычку загорать нагишом — куда бы родители меня не повезли, этим летом я буду несчастен.

Боги услышали мои мольбы, но, как подобает богам, исполнили их с насмешкой и вывертом: на перемене ко мне вдруг подошла одна из девочек «кружка» и, будто мы с ней были давние приятели, стала расспрашивать о грядущей поездке на Лерину дачу! Я был обескуражен — и возмущён.

Оказывается, Лера собрала группку из 5 (!) человек, позвав их на дачу, всех вместе. Оказывается, приглашён был и я.

Позван был, естественно, Макс, девочка-изгой, девочка из «кружка» и кто-то из параллели, состоявший в некой романтической связи с одной из двух девочек, полагаю, что со второй; подробностей я не знал, потому что ни эти убогие люди, ни их отношения не интересовали меня ни в малейшей степени. Симметричное это деление — 3 и 3, по полам — оскорбило меня ещё и потому, что подразумевало мне пару, которой я не просил и на которую мне было совершеннейшим образом всё равно, и вообще все мы, и в первую очередь я, очевидно служили прислугой, инструментами, фоном для разыгравшейся меж Максом и Лерой драмы, и не только они, другие (чувства их, если они у них были, не волновали меня), и не я, но и сама дача, столько узревшая, столько впитавшая, и всё, всё, что было мне так дорого.

Следовало отказаться, устроить скандал, послать Леру куда подальше, не дав ей так комфортно топтаться на моих чувствах… но я согласился. Кажется, именно подростковый цинизм, пробудившийся во мне в те годы, подсказал мне со взрослою трезвостью, что в случае ультиматума Лера, конечно, поплачет, но в общем-то изберёт не меня. А избрав, даже в случае размолвки с Максом, на которую я очень надеялся, и не подумает возвратиться ко мне, помня моё истеричное и неблагородное поведение. Если же я соглашусь… что ж, остаётся надежда, что, поматрошена-и-брошена и Максом, Лера вернётся и, как было раньше, вновь позволит прилечь горячим виском на её ласковое плечо. Кроме этого, надеяться было не на что.

На дачу ехали на двух машинах: я, Макс и свободная девочка — с матерью, остальные — с отцом. Всю дорогу я пытался понять, знает ли Макс о нашей с Лерой истории, вернее — в силах ли догадаться?

Думаю, нет: Макс был настолько «правильным», что, узнав о моих страданиях, непременно попробовал бы всё «разрулить», устроив очную ставку втроём, а Лере не хватило бы сил отказаться; наверняка он б рассказал всё родителям, и они, папа-мама там, или бабушка, или кто там ещё в их семье настолько контуженный, надавали б сыночку советов, и он б их послушал; с другой стороны, во всю добропорядочность Макса я не верил ни на секунду, а в глубине души считал его плохим и злым человеком, хотя доказательств тому у меня не было.

К тому же Макс в Лере был явно заинтересован и не отдал бы её без борьбы. Несколько раз наш доморощенный рыцарь попытался со мною заговорить, но я отвечал односложно, и вскоре Макс переключился на Лерину мать, без труда её очаровав.

Играла музыка, Наутилус Помпилиус, дорогая и мне, и родителям Леры, но я её не слышал; мимо плыли милые сердцу пейзажи: трасса, поля, заболоченный пруд…

Весь тот день Лера была рассеянна и суетлива, глядя сквозь меня невидящим взглядом, так, будто я был кем-то иным, человеком-статистом, не имевшим значения для неё. Меня же со страшною силою атаковали воспоминания, дикие, дерзкие, наглые, как стая грачей: в машине, где мы с Лерой болтали и пели Иванушек International, в мансарде дома, где я рассказывал ей небылицы, чего раньше очень любил, а потом перестал, глядя в круглое окно на умиравший закат, расстилавшийся над огненной речкой… Весь тот день меня окружала страшная, мучительная красота: во-первых, Лера, взволнованная и счастливая, с нежными розовыми пятнышками на щеках, в ситцевом платье, сандалиях и с распущенными волосами, внимательная ко всем — и не замечавшая ничего, невольно даря всем, кто её окружал, крохи клекотавшей в её теле любви, в пустых касаниях, машинальных поглаживаниях, удостаивая ими не только меня (я, я, только я их заслуживал!), но и других: одинокую девочку, тупоголового мальчика с его вульгарной подружкой, собственных своих родителей Лера обнимала с преувеличенной нежностью, словно принцесса Дисней, целовавшая в лобик и длинные ушки жителей леса: зайчиков, ёжиков, бабочек, оленят, вся поглощённая ожиданием принца, чтоб, когда тот удосужит явиться, все они взялись за ручки, собрались хороводом и затянули прекрасную песню — я был тем зайчиком, ревнивым и злобным, я был старухою-ведьмой — мне хотелось испортить всем праздник, закатить им скандал — но я не мог, я боялся, что добро победит, а меня просто смахнут под полог и забудут; во-вторых, само место, сама природа была в тот день пронзительна и велика: тяжёлые, зрелые ветви платанов медленно качались на слабом ветру, размеренно поводя ветвями-ладонями, словно служители древнего культа, старых богов, низко нависнув над пешеходными тропами, окаймлёнными буйною массой разросшихся за год кустарников, огненно-жёлтых на тех лепестках, куда доставали прямые лучи жаркого солнца, и тёмно-зелёных в тени; стрекотали цикады, икры царапали плодовые кусты, и вся эта пестревшая светом, пропитавшая воздух запахом зелени тёмно-светлая масса дрожала и переливалась, мелко трясясь и сверкая, и пели неизвестные птицы, и крошечные насекомые с изумрудно-прозрачными крыльями садились на мою переносицу, и умывали лапки на моих безжизненно погасших глазах.

Ничего этого не было замечено толпою подростков, оставшейся коллективно глухой к вечному пульсу природы, к тишине, такой, какая бывает только за городом, наполняя её, словно неловкую паузу, пустым и резким шумом общения: плохими шутками, неинтересными фразами, неоправданным смехом, глупыми мемами, скучными и скоротечными, словно бабочка-однодневка. Все дорогие моему сердцу места Лера отдала на растерзание этим варварам, безжалостно обменяла неизвестно на что — кажется, я был бы оскорблён менее, таскай она по ним одного Макса, целуясь с ним в тех уголках, что были тайною нас двоих; о, я б набросил на них свою тень, следил бы фасетками глаз насекомых, клещом бы прыгнул на их сплетённое тело, отравил и убил — но нет: грубые, бесчувственные подростки топтались по этим местам, как туристы, срывали листья, мяли траву, сорили фантиками и бумажками.

К даче приехали сильно после полудня: в общей комнате, примыкая к камину, стоял рояль, на котором мы с Лерой имели обыкновение играть в четыре руки. Неприятная двоица, мальчик из параллели и его подружка, по какой-то неважной причине задержалась вне дома; родители Леры полчаса назад уехали на отцовской машине, обещая вернуться наутро с мясом и углями и отвезти всех нас на лошадиную ферму, единственное увлечение, которое я с Лерой не делил: Лера лошадей обожала и на любимом коне Динамите каталась свободно, без упряжи и седла; я же этих благородных животных побаивался.

Я, Лера, Макс и бесприютная девочка стояли возле рояля, и Макс спросил, не умеет ли Лера играть и всё прочее, все вопросы и восклицания, слышанные мной и Лерой уже тысячу раз; после минуты притворных ужимок Лера всё-таки согласилась (о том, что и я умею играть, я промолчал, и правильно сделал — ничего я для них играть не буду), села на вертящийся стульчик, подняла в воздух ладони, задумалась — и начала «Clair de lune» Дебюсси; дребезжащие, фальшивые звуки заполнили дачу, и Лера мгновенно отняла руки.

— Ты чего? — сказал Макс. — Мне нравится.

— Оно расстроено, — сказала Лера, поморщившись.

— Так может, это... Починим? Я помогу.

— Нет, — улыбнулась Лера, — это долго. Не надо.

На звуки музыки в гостиную вошли — вернее, ввалились — девочка с мальчиком, чьих имён я не потрудился запомнить, хотя пьян никто не был и, как было заведено в наших с Лерой семьях, ничего одурманивающего в доме не водилось — впрочем, подросткам в виду друг друга не требуется алкоголь, чтоб вести себя сродни животным. Обозвав рояль «пианином», мальчик приблизился к его правому краю и несколько раз грубо ткнул пальцем в последнюю клавишу, пискнувшую еле слышным фальцетом; подружка его разразилась истерическим смехом, Лера обезоруживающе улыбнулась.

Ближе к вечеру господа гимназисты изволили растопить баньку, строенную чуть поодаль, в небольшом помещении, куда вело несколько метров булыжной тропы (в прошлом году пробежавшая Лера оставила на гладких камнях мокрые, делённые надвое меж носочком и пяткой следы). К бане прилагался бассейн, в котором я плавал всего один раз; бани я не любил, и, глядя на плитку цвета лазури, неизменно представлял, как поскользнусь и разобью об неё голову, и вода в бассейне окрасится в алый, а лазурная плитка станет порочно-оранжевой.

Баню построили лет пять назад, и я хорошо помнил фигуру Лериного отца с прорабом, другом семьи с подозрительно отсутствующими мизинцами на обеих руках, отчего мне всегда казалось, что их утеря была делом не несчастного случая, но рук человеческих; в остальном же он был мил и приятен. Баня была на дровах, и, несмотря на повышенный энтузиазм, что именно нужно делать, никто не знал.

Были дрова, был мешок с камнями, был веник и идиотские шапочки, под которыми лица славян превращались в знакомо распухшие физиономии рыб-капель; все мужчины в бане похожи на пьяниц, девушки — на проституток. Я знал, что баня топится очень легко, и вообще был хорошо осведомлён о её устройстве, потому что три класса назад именно это учил меня делать Лерин отец; баня прогревалась около часа, в которые следовало дважды, в равные промежутки времени, подбросить одинаковое количество дров; перед засыпкой камни следовало обмыть; разжигать шалашом, как пионерский костёр.

Но я промолчал, пряча улыбку, искоса поглядывая на присутствующих; Лера, прекрасно знавшая о моих навыках, тоже смолчала, руководствуясь бог знает какими соображениями. И пока я насмешливо улыбался, крепко сцепив непослушно дрожавшие руки, Макс безо всяких разговоров взял с кухни длинный ребристый хлебовый нож и начал несколько варварски, но довольно уверенно стругать кору с большого полена. «Веточек бы», — вдруг бросил Макс через плечо, и Лера, счастливая, побежала, прижимая полы сарафана, наружу.

Остальные смотрели; минут через пять в печке уверенно трескал и вился огонь. Когда Макс встал, отряхивая штаны, и захлопнул заслонку, все вдруг одновременно заговорили: Макс признавался, что «у деда тоже баня была», Лера ахала и прижимала руки к груди, сладкая парочка идиотов балаболила что-то глупое и незначительное, и даже девочка-изгой, замкнутая и молчаливая, аутистка или вроде того (отличную пару ты избрала мне, Лера!), что-то пищала в общий унисон.

Молчал один я. Вообще всех охватило в высшей степени нездоровое возбуждение; не переставая оглушительно трещать, они притащили грязные, пыльные чемоданы и сумки прямо в гостиную и, раскидываясь вещами, стали переодеваться тут же, за полотенцами, хотя ничего не мешало сделать это в любой из соседствующих комнат; не в силах выдержать этого омерзительного спектакля, не желая глядеть ни не Леру, ни на кого-либо ещё, я пробурчал, что у меня аномальное сердце, и париться я не буду, а лучше пойду погуляю; никто, кроме Леры, не обратил внимания на мои слова, а Лера, естественно, знавшая, что это всё вранье, только глянула на меня коротко и, в общем, бесчувственно.

Я ушёл на веранду, взял книжку, подушку и остался один. Я думал о свойстве людей притуплять свои чувства всеми возможными способами: фоновой музыкой, алкоголем, бессмысленными разговорами… Как они могут столько говорить? Зачем? С Лерой мы, бывало, молчали целыми днями, коммуницируя взглядом, касанием; неужели это ей ней противно, к чему ей это всё?

Тем временем смерклось. Гурьба подростков в предбаннике, от которого меня отделяло пятнадцать сантиметров бетона, хохотала, пихалась и разговаривала; к счастью, от слов их до меня доносился только умеренный и в чём-то даже приятный гул. Я открыл книгу и стал невнимательно бегать глазами по строчкам: чёрный монолит Сартровских рассказов, обнаруженный мною в шкафу родителей, был ещё советских времён; как полагается всякому пятнадцатилетнему из хорошей семьи, я, словно сын Тони Сопрано, увлекался и Сартром, и Ницше, и Кьеркегором, и Камю; неделю назад я прочёл в сборнике рассказ «Герострат: в нём герой, думая о Герострате (древнем греке, спалившем храм Артемиды с целью остаться в истории), покупает револьвер и воображает, как он стреляет о ним по случайным прохожим; такой рассказ мне, конечно, не мог не понравиться.

Я услышал, вернее, почувствовал, прислонившись спиною к стене, как Макс пошерудил кочергою в печи, как доктор, выскабливавший абортированного ребёнка. Стена, разделявшая нас, нагревалась; глянув направо, я праздно отметил еле заметное колебание тёмно-синего неба возле отверстия банного дымохода, тонколистной железной трубы.

И меня осенило.

Как я уже упоминал, устройство бани я знал хорошо, несмотря на мою неприязнь к баням и саунам как явлению. Как полагается, баня была хорошо изолирована; это значило, что, если не открывать внешнюю дверь (дверь между банной камерой и предбанником была деревянной и хорошо проницаемой), иных выходов воздуха, кроме вентилятора под потолком, активно вгонявшего воздух в предбанник, не было.

Печь была встроена в стену; дрова, подкладываемые с внешней стороны, горели, и жар шёл по плите, через банную камеру, вверх и наружу; на вогнутую чугунную плиту, называемую каменкой, сквозь которую проходила труба, были ссыпаны камни, дававшие, если побрызгать водой, пар, густой и горячий.

Если бы кто-нибудь вздумал перекрыть дымоход, дым (которого не было: магазинные брёвна горели чисто, исходя одним жаром, колеблющим воздух возле трубы; в худшем случае, если дымоход грязен или дрова отсырели, мог быть едва заметный полупрозрачный дымок, но обычно не было и его) станет копиться в трубе и через очень короткое время двинет обратно, сперва в предбанник, к бассейну с холодной водой, а после — и в банную камеру. А вместе с дымом ­— что-то ещё.

Угарный газ, монооксид углерода, СО: смертельно опасное вещество, не имеющее ни цвета, ни вкуса, ни запаха. После первого вдоха тело ослабевает; после третьего — спит вечным сном. Все эти вещи я знал со слов безмизинцевого прораба, несколько раз доходчиво их объяснивших мне и Лериному отцу: отравление угарным газом — типичная бытовая трагедия.

Что мне мешало взять из дому плед, подставить стул под трубу и затолкать его внутрь?.. Для надёжности можно обмотать горловину пакетом, но и это скорей всего не понадобится. Дверь в баню запиралась на ключ, что висел на ключнице, в прихожей; даже если потянет дымок, он растворится в густых белых клубах горячего пара; расслабленные, занятые друг другом подростки ничего не заметят, а если заметят, ничего с этим не смогут поделать. Пусть Макс сколько угодно альпинист и спортсмен — выбить железную дверь ему силёнок точно не хватит, даже без газа.

Я вообразил себе их, пятеро трупов: Макс, у двери, с содранными в кровь костяшками, Лера, в позе «Мира Кристины» Уайета, подле него, мальчик и девочка — в бане, на верхней скамейке, сжимая друг друга под плавками, и последняя, погибшая так, как жила, в изгнании, свернувшись эмбрионом в углу: так, верно, умирали евреи в газовых камерах… что будет со мной, мне было всё равно.

Какое-то время я провёл в этих мрачных фантазиях, пока не был выброшен обратно в реальность гулким шерудением кочерги за моею спиной — это Макс закладывал вторую партию дров.

Я опустил книгу на доски веранды и тихим, но решительным шагом вошел в дом. Из шкафа родительской спальни я вынул толстый колючий плед из шерсти верблюда; из кухни, прихожей и ящика с инструментами — пластиковый пакет, ключ и скотч. Вернувшись к веранде, я приложил к стене ухо и разобрал лишь далёкое, смутное бормотание — значит, они уже были внутри. Слушая эти странные, незнакомые звуки, копошения проклятых подземных душ, я вновь потерял связь с реальностью и пришёл в себя, когда стена ожгла мне лицо; одна половина её стала наощупь красной, как роза; другая — холодной, почти ледяной.

Балансируя на стуле, я без труда дотянулся до невысокого края трубы. Выходной её конец был, как полагается, защищён от залетающих листьев и сора зонтиком из нержавейки о трёх ногах, но в щель несложно было просунуть руку и, с некоторым усилием, плед.

Что я и сделал. Далее я попытался набросить пакет, нечаянно сделав в нём дырку, и приладить скотчем поверх, но пакет не налезал, и в конце концов я бросил его, полу-приклеенного и не-герметичного, и моток скотча болтался с трубы, как не до конца оторвавшийся зуб. Пакет, впрочем, не шевелился и не надувался: поднеся растопыренную пятерню, я почувствовал холод и мёртвую тишину.

Несколько метров до бани я не шёл, а как бы парил над землей, будто и я уже был полу-мёртв. Я поднес ключ к замочной скважине и почувствовал, как сильно у меня дрожит ладонь; меня охватил иррациональный испуг, что Макс услышит дребезг ключа о металл и пинком вышибет дверь, и я полечу на пол, и будет позорная, глупая сцена… Я зажмурился, вдохнул до конца и попробовал досчитать до десяти. Раз, два… Сцены самоубийства одна за другой проносились в моём уме: речка, петля, голову в печь, пистолет… Впрочем, проще всего было погибнуть там же, со всеми.

И вдруг я понял со всею отчётливостью, что сил покончить с собою у меня не хватит, а значит, меня ждёт суд, тюрьма, срок. Какая осень в лагерях... кидает листья на запретку… Три, четыре… А я кричу, кричу шнырям… пускай лежат ещё недельку!.. По сравнению с жизнью в российской тюрьме Лерина неверность вмиг показалась не столь уж ужасной. Да и по самой Лере я, что ли, соскучился… А Макс? Разберёмся!.. Пять, шесть… голова прояснялась, и мне стало ясно, что, досчитай я до десяти, спасать будет некого.

О своём малодушии я пожалел в миг, когда со звоном и грохотом выдернул из трубы воняющий плед.

Одним движением я вернулся в реальность, и реальность эта была нехороша. Я не был больше злым гением, не был Геростратом. Я вспомнил о том, что Лера и Макс сейчас, полуголые, в бане, а с ними те неприятные посторонние люди, и всё это — на даче, столь милой моему сердцу, там, где со мною случались счастливейшие минуты моей жизни; те, для которых я жил.

Вмиг пожелал я вернуться обратно, в то отрешённое, космическое состояние, где, ценой жертвы всего — всё было можно. Куда!.. Храбрость дураков превратилась в трезвую трусость, и, подарив мне грошовую жизнь, меня всосала обратно липкая трясина холода, страха и унижения.

Торопливо собрал я улики, разбросанные по траве — полуотклеенный скотч оставил на обветренной оцинкованной стали, пятнистой, словно железное камо, узнаваемые разводы, берега неведомых стран и земель. Я спустился в подвал, где никто меня не сможет найти, и, унизительно разложив воняющий плед, лёг на него взамен сырого бетонного пола, и слёзы текли из глаза в глаз по моей переносице, когда я смотрел на Лерины носочки и трусики, развешенные на бельевой верёвочке, с вишенками и пчёлками, кошечками и овечками, в крапинку и полоску, белые, бежевые, розовые, с рюшами и без рюш — на одной из пар трусиков Бараш, стоя на одном колене, протягивал розу Нюше, скучающе отвернувшейся вдаль; я снял Бараша и Нюшу и вытер ими слёзы с моего лица, прижав к глазам, и глубоко, плаксиво вдохнул — я хотел прикоснуться к Лере хоть так, пусть не к ней, но к тому, что было её, почувствовать её касание, плоть, дух… но белье было чистым, и в нос мой ударил бездушный запах лавандового кондиционера.

Меня никто не искал. Когда я вышел из своего подземелья, баню уже давно потушили. В прихожей я снова услышал жизнерадостные голоса; юркнув в ванную, я привёл себя, как мог, в порядок; мне казалось, что про меня знают все, всё.

Наконец я вошёл в гостиную, где, в мягком свете свечей, сидели в тесном кругу они, отбрасывая на стены огромные, фантасмагорично дрожащие тени. Снаружи была уже одна непроглядная темь. Кажется, было около двенадцати. Вновь я пожалел, что не отправил их всех к чёрту. Лера раскладывала таро.

На шум отворяемой двери и мою сгорбленную фигуру в проёме повернули головы все, но только Макс поднял ладонь и неестественно дружелюбно крикнул: «Привет!». Лера объясняла смысл нескольких карточек обнимавшимся идиотам; из всего, что случилось сегодня, это обидело меня меньше всего, потому что ещё лет в двенадцать, когда Лера увлеклась этой ерундой, я объявил ей, что в мистику не верю, в опиуме любых сортов не нуждаюсь и свою судьбу предпочту вершить сам. Я подошёл и сел на пол неподалёку; Лера уже тасовала колоду.

— Итак, — сказала Лера. — Максу раскладывали, тебе тоже. — Последнее «ты» относилось к девочке-одиночке. — Всё?

Лера перевела взгляд на меня.

— …, — Лера, сидя по-турецки, произнесла моё имя в той форме, в которой звала меня только, когда мы были вдвоём. — Давай тебе. Задай вопрос. Что-нибудь важное, сокровенное.

— Нет, — сказал я. — Таро для гоев.

— Ну хорошо, — Лера потянулась, зевнув, отчего нижний край пижамки её с бледно-сиреневыми полосами задрался, обнажив самый нежный пупок. — Раз так, пошли спать. Уже поздно.

— А ты? — вдруг сказал Макс, потянув Леру за штанину, словно ребёнок.

— Себе не раскладывают, — сказала Лера, хотя я, уж сколько я понимаю в таро, имел впечатление, что это неправда. — Нужна чужая рука.

Все, кроме меня и Леры, издали разочарованный гул. Макс потянул Леру за штанину ещё раз, и она села обратно.

— Ладно, — сказала Лера, прямо смотря на меня. — Поможешь? Ты тяни, а я всё объясню.

Я неохотно кивнул.

— Ок, — сказала Лера. — Круг.

— Раскладываем по системе Леви: только старшей арканой.

От общения с Лерой я знал, что колода таро делится на две «арканы»: младшую и старшую. В старшую входит 22 именных карт, вроде «Императрицы» или «Повешенного», в младшую — числовые, аналог игральных: шестёрка кубков, десятка жезлов. Лера владела колодой Райдера-Уэйта, одной из самых известных колод таро, просто, но замечательно иллюстрированной британской художницей начала ХХ века. Во всём увлечении Леры её колода нравилась мне больше всего.

— Сперва задаётся открытый вопрос — о том, что сердце желает больше всего. Тянем три карты: первая скажет ответ, вторая укажет препятствие, третья — то, как его преодолеть.

Лера закрыла глаза, сложила руки на груди, как покойница, и тихо вздохнула. В своей бледной пижаме, с ещё не до конца остывшими щёчками, при свечах, чей огонь суматошно плясал на её лице, Лера была похожа на тех безумных и безумно прекрасных героинь, вроде девушек фильмов Полански или безымянной светловолосой чешки из Vlci Bouda.

Лера открыла глаза и тихо кивнула.

— А вопрос? — спросил я.

— Не скажу. Тяни.

Я пожал плечами и вытянул первую карту.

«Влюблённые».

Её глаза заблестели, и Лера бесстыдно и нервно прикусила губу. О, как я ненавидел её тогда!

Тщательно, в полном молчании, перемешав колоду, я вытянул вторую карту — и скривил губы в улыбке.

«Смерть».

Выпущенная зубками губа пружинисто вернулась на место, покраснев от укуса. Щеки же её, наоборот, потеряли свой цвет. Я начал медленно мешать колоду ещё раз, глядя на неё — Лера смотрела только на карты, — мстительно наслаждаясь её страданием. Лера верила картам, верила вся, целиком. Впрочем, в тот момент в них готов был поверить и я.

— Тяни, — прошептала Лера прерывистым голосом.

Я вытянул последнюю карту.

«Дурак».

Все, включая меня, уставились на круг паркета, в центре которого неаккуратно лежали три карты. Я опустил колоду возле себя, машинально её подровняв.

— Ну и что это зна-а-ачит? — неестественно громко произнесла одинокая девочка, и я вздрогнул. Голос её оказался противно-певуч, как у попрошайки на паперти.

Лера подалась вперёд и сгребла в кучу все карты, хаотично и быстро их перемешав.

— Поздно уже, — сказала Лера, сглотнув слюну и встав. Мгновенье я видел её снизу вверх; грозная, статная Лера, богиня войны. Затем поднялся и я, и все остальные. — Пора спать, — сказала она.

Обсуждение мест для ночлега прошло сравнительно быстро: кровать родителей, с балдахином и на высоких подушках, ушла лобызавшейся парочке; детская кроватка Леры, из которой она выросла к двенадцати, ушла субтильной и щуплой девочке не из «кружка»; мы же, то есть я, Лера и Макс, легли в гостиной, уложив треугольником трое матрасов, так, что центр его приходился на место недавно лежавших трёх карт.

Ночь была беззвёздною, тёмной — чёрная туча, обещавшая дождь, окончательно поглотила небо, и, когда Лера щёлкнула свет, дача провалилась во мрак.

Я не спал. Взятые мною в дорогу таблетки феназепама лежали в глуби рюкзака, но я их не пил.

Миновало сколько-то времени, но я не был в силах его сосчитать: время размазалось, сжалось, приобретя иное, фундаментальное измерение, вроде того, каким человек мыслит себя в отношении собственной жизни; был я, была Лера, был Макс, и мы были молоды, вернее (тогда я не мыслил такими категориями), перед нами лежала просторная, великая жизнь, которую где-то, как-то следовало прожить, и это что-то и где-то решалось — сейчас.

Против собственной воли я стал падать в сон. Потрясения пережитого дня измотали меня. Где ты, бессонница, когда так нужна? Я поклялся, что не засну.

Кажется, где-то было открыто окно, и до меня отчётливо доносились звуки мира снаружи. С бессознательных лет помню я их, из года в год неизменных, будто в России никогда ничего не случалось. Знакомым шелестом шелестела любимица Леры, берёза — Лера говорила мне про неё когда-то, что у них одна душа на двоих, и, когда Лера умрёт, дух её возвратится в берёзу, и много сот лет спустя Лера, только явится весна, вновь будет нарядна и молода. Величественно и призывно ухал филин в лесу, где я и Лера, в один бессердечно короткий год после того, как чувства проснулись во мне, а в ней — ещё нет, собирали во внеочередной сентябрь мухоморы, поганки и все самые подозрительные грибы, чтобы, выйдя из леса, веером бросить их в яму и, стоя друг против друга, просто на них смотреть — разумеется, совать в рот что-либо не из магазина никогда не пришло бы нам в голову. Я даже услышал журчанье реки и внезапный бой жереха, рыбы, выпрыгивающей из воды, когда рядом никого, чтоб извернуться и ба-бахнуть серебристым хвостом стаю мальков звуком, напоминавшим разрыв гранаты в воде.

…но когда я услышал шорох сбрасываемого Лерой пододеяльника, всё во мне похолодело.

Я понял тогда, что не спали ни Лера, ни Макс: никто из нас не издал ни звука, свойственных спящим, и лежали мы не шевелясь, как три трупа. Для чего Лера встаёт, было ясно, но не мог сделать ничего, даже открыть глаза, боясь быть замеченным; я лежал, словно мне ввели сильнейший мышечный релаксант, обречённый быть в сознании, слышать и чувствовать всё, что происходило вокруг.

Отбросив пододеяльник, Лера замерла, и я мог только воображать, как она, приподнявшись на локте, внимательно всматривалась в моё лицо, окаменевшее, как посмертная маска. Наконец, и прошло по меньшей мере минут пять, Лера вскочила, еле слышно босая прошлёпала к Максу и, замерев, как настороженная лиса, тихо легла возле него.

До меня донёсся шёпот, но слов я не узнал; Макс шептал Лере в самое ухо, касаясь, верно, губами чувствительной раковины, и мурашки, верно, бежали по Лериной коже. «…спит?», сказал Макс, и Лера быстро сказала: «да, да», бегло пояснив что-то, чего я не расслышал; затем — снова шорох, теперь двусторонний, всё интенсивней, два сбитых дыхания и короткий чмок, тихий и жалкий, подобный тому, с которым игрушка на присоске отъединяется от стекла и падает в грязь.

Теперь они были одно, двое тел, для которых перестало существовать всё, что не было ими; что-то хлюпнуло, и я дёрнулся, но этого уже никто не заметил; к тому мгновению меня уже как будто бы не было, я был призраком, муравьем, я мог бы встать во весь рост и закричать, и меня не заметили бы, Лера не заметила; я чувствовал себя брошенным ребёнком, чьи бестактные родители решили заняться любовью возле его кроватки; брошенным, брошенным, во мне уже не было ревности, только обида. Звуки борьбы, затем пауза, шёпот Макса: «…готова?», всхлип за стиснутыми зубами, и ещё один, и пол подо мной задвигался, заколебался, и мелко зазвенели бокалы в сервизе, громче и тише и громче и тише и громче и тише и громче и громче и громче, и я покраснел, и Лера шепнула что-то, чего я не смог разобрать, и Макс тяжело задышал, и Леру вдруг приподняло и бросило, и толчки смолкли, и Лера, на слабых ногах, опрокинув погасшую свечку, прошла в ванную мимо меня, и из моих глаз текли обильные, но беззвучные слёзы, и член мой стоял, натянув одеяло палаткой,

как кол.

Сердца их не лгут. Муцураев так трогает нас потому, что пробуждает те чувства, которым мы давно разучились. Патриотизм со времен Льва Толстого не вызывает в нас ничего, кроме насмешки, и если последние годы мы увлеклись, патриотизм наш от ненависти, не от любви. Смешно, нелепо, натужно, а главное — насквозь искусственно звучат псевдофольк «ой-ли лю-ли», косоворотки, портреты царя и прочий косплей посетителей лавки Листва, не говоря уж об одежде с гос. символами, веры, синкретичной, как у вуду-христиан Африки, отплясывающих казаках, празднике огурца и всей той каши-малаши, любимой людьми попроще. Дело не в символе, а в том, что он означает, и в нашем, русском, случае под ним не скрывается ничего — ни Путин, ни Дугин, ни даже Просвирнин не верят в отечество так, как в него верят чеченцы. Наше бремя — цинизм, он вшит в наши гены, и современный интеллигентский наш патриотизм — не более, чем попытка нащупать в беспросветной георге-ивановской бездне новые-старые "смыслы", оправдывающие, как средство от страха, беспредел одуревших начальников.

Нечто до боли похожее есть в украинцах, нации, до боли похожей на нашу. Я салютую украинцам за их ненависть, язвительную, всеобъемлющую, но на одной злобе к старшему брату далеко не уедешь. Ведь они так же, как мы, не доверяют правительству, так же смеются над православием, над вышиванками, неотличимыми от косовороток не только деталями кроя, но и тем, что они символизируют. Оттого за три года войны Украина не произвела ничего, кроме пугающей своей омерзительностью «Ванька-встанька що таке, приготуй собі пакет» — ненависть, да, и какая, а вот всё остальное…

Всё дело в чувстве, в конце концов. Чувства Тимура Муцураева к Чеченской Республике Ичкерия невозможно ни подделать, ни описать. Одно из самых волнительных их проявлений — в переведённом с чеченского гимне непризнанной ЧРИ:

(Песня, заметьте, на русском, и сколь же много это говорит — легко ли сегодня представить украинского солдата, переложившего гимн Украины на русский язык?)

В ту ночь, когда рождались волки

Под предрассветный львиный рёв

Пришли из древности суровой

Мы в этот мир, что к нам суров

С тех пор мы никому в угоду

Достоинством не поступались

Веками смерть или свободу

Себе в борьбе мы добывали

Пусть даже каменные горы

Расплавятся в огне сражений

Но никакие в мире орды

Нас не поставят на колени

И если день затмится ночью

И мрак затопит светлый край наш

То вражью тьму развеет в клочья

Блеск наших выстрелов разящих

А если зной обуглит день и

Обрушится свинцом кипящим

Что ж — мы укроемся под тенью

Своих клинков, в бою свистящих!

Пусть мир взорвётся словно порох

Пусть рушатся в провалы горы

С неукротимостью во взорах

Мы родину собой прикроем

Мы не уроним отчей чести

Пред самой необъятной силой

Непобеждённые и в смерти

Сойдем мужчинами в могилы

Но только прежде наши руки

Набросят завещаньем павших

Простреленные в битвах бурки

На плечи сыновей отважных

Чтоб имя нашего народа

По-прежнему звучало гордо

И чтоб под вечным небосводом

Чечня всегда стояла гордо!

Пусть даже каменные горы

Расплавятся в огне сражений

Но никакие в мире орды

Нас не поставят на колени

Пусть мир взорвётся словно порох

Пред самой необъятной силой

Непобеждённые и в смерти

Сойдем мужчинами в могилы

Пришли из древности глубокой

Мы в этот мир, что к нам суров

В ту ночь, когда рождались волки...

Слушая Муцураева, хочется избавиться от всей фальши, смыть её, налипшую, со своего тела, как вредную и ненужную грязь. Муцураев не пытается оригинальничать, его не интересует всё то, что обычно так занимает умы людей искусства и чего, по-хорошему, нужно стыдиться. В рамках строфы Муцураев порой произносит фразы то трогательные, то самые плоские. Муцураев вкладывает в песнь всё свое чувство — горькое ли, пламенное ли, наивное — и магнитуда его такова, что песнь, его, чувства, медиум и отражение, пробирает нас до самых глубин. Какая разница, что для передачи его Муцураев подчас использует обороты в духе «в жизни лучшие мгновенья всем нам подарил»? Тем, для кого он поёт, это неважно.

Зато когда он поёт нечто особенное, эффект этого — десятикратен, потому что мы знаем, что то — не придурь артиста, не плод словесных ухищрений, а спонтанная репрезентация того, что существует, пусть даже в рамках отдельно взятого сердца. "Ютясь в зобу у райской птицы" мог бы написать и Гребенщиков, но как по-иному это бы звучало тогда!

Будучи до последнего волоска бороды человеком искусства, Муцураев не сделал искусство карьерой. В Чечне есть вещи поважнее. В этом смысле он приближается к поэтам древности, скальдам (схожесть чеченцев и викингов на этом не исчерпывается).

Дело не в том, что он — Муцураев, а в том, что чеченец. Нигде, кроме Чечни, таких песен быть не могло, ничего, кроме чеченских войн, их не могло породить. Но — догони федеральская пуля поэта (Муцураев служил в батальоне «Борз», по-чеченски «Волк», одном из самих грозных во всей Ичкерии, и был тяжело ранен под Сержень-Юртом), во всей Чечне не нашлось бы того, кто б смог передать всю страсть и трагедию этой сложной и гордой республики. Все остальные были бы слишком заняты войной.

Музыка Муцураева вечна, подобно Всевышнему, и одновременно предельно укоренена, неотъемлема от земли и от времени. Реальность вдыхает смысл в его строки, но если бы он их не спел, нечто очень важное о чеченском конфликте безвозвратно бы кануло в темные воды времени. Не был бы понят, не мозгом, но сердцем, конфликт — нельзя, как, скажем, Политковская, чье место на небесах определено давно и заслуженно, побывать в Чечне и вынести из неё лишь похищения, земляные зинданы и (нечеловеческие) страдания гражданских. Всё это было, но было и много другого. Ту же претензию хочется высказать и к сегодняшнему искусству об украинской войне — те, кто кто от неё пострадал и бежал, не могут выдавить ничего, кроме очередной слёзовыжималки о ракете, взорвавшей маму сиротки, которую добрые люди вывозят в Германию. С другой, Z-стороны — те же сиротки, только под флагом Славянска и Донбасса, либо, если за дело взялся солдат, нелепые закосы под Селина и Юнгера, бессильные сбросить с себя уголовную патину. Быть может, где-то в окопах, стеклянных офисах Москва-сити и киевских бомбоубежищах пишутся тексты верные и честные, но вот уж три года, а их всё нет, всё нет.

Говоря о Чечне, нельзя не сказать об исламе, а говоря об исламе, нельзя умолчать о джихаде. Отсюда рождаются вещи неповторимые, как главный образ песни "Эй, шахид!". В европейском искусстве терроризм почти не описан, об этой теме трудно мыслить свободно, на ум приходит разве что Уэльбек, но и он смотрит на террор как жертва, как взгляд на него с европейской стороны. Личность, мотивация, мысли шахида никогда не воспринимаются всерьез. Когда же мы слышим строки «Эй, шахид / Твой священный, чистый лик / Вдруг улыбка озарит / Что в тот миг / увидел ты?», очевидным становится, что нарисованный нами портрет бородатого террориста недалеко ушёл в карикатурности от худших шаржей Шарли Эбдо. Террористы-смертники Сорбонн не кончали (хоть, я уверен, найдутся средь них и такие), но это не значит, что в их сердцах не случались сложнейшие душевные процессы — а чувства человека, идущего на смерть, всегда были предметом искусства. Муцураев приоткрывает нам щёлочку в мир, которого мы не знаем, боимся и ненавидим, и сам факт того, что возможен взгляд с другой стороны, заставляет наши сердца трепетать.

Говорить об этом всём можно долго. Я не затронул его биографии, не провёл лит. анализа над его песнями, хотя эта работа нужна и полезна (С зелёным знаменем Ислама / Пройдемся мы по всей земле — замени знамя на красное, и послышится нечто очень знакомое, а тема влияния сов. идеологии на ЧРИ начнётся с искренне верящего в социализм генерала-майора авиации СССР Джохара Дудаева). Не говорил я в принципе о Кавказе, о его войнах, Пушкине, Лермонтове, Хаджи-Мурате.

Всё это важно и нужно, но мне бы хотелось сказать о другом. О чувстве — грозном, всепобеждающем, преодолевшим и плоский язык, и простые мелодии. Чувстве, в котором есть и героизм, и отвага, и плач, и удивительная сопричастность другой стороне, знакомая лишь тем, кто и сам сжимал меч. Когда мы, глухие от взрывов и выстрелов, вдруг натыкаемся хоть бы на искорку этого чувства, оно пронизывает нас насквозь, как тот видос с украинским солдатом, благодарящим якута, заколовшего его в ближнем бою.

«Ты был лучшим бойцом в мире. Подожди. Дай я умру. Дай я спокойно уйду». Муцураев создал нечто совсем непохожее на всё то, что мы привыкли считать искусством, и одновременно указывающее на то, каким искусство быть должно. Ибо искусство — не соревнование в вычурности. Песни Муцураева взяли из влажного воздуха Терека несколько очень особенных чувств — и поднесли их нам, и вдохнули их в наши сердца, увековечив тем самым не только их самих, но и тех людей, что их переживали. Ветры Поэзии вошли в почву Истории, лишив первую произвольности, вторую бессмысленности.

Теперь мы знаем сердцами, что это — было, и было это — так.

Одна из самых известных песен Муцураева посвящена конкретному историческому моменту: Новогоднему штурму.

31 декабря 1994 года. Новый год. Три года назад развалился СССР, и, пока в России царит суматоха и гиперинфляция, бывшие республики спешно расхватывают куски независимости.

Кому-то, как странам Балтики, это удаётся — кому-то нет. Чечня, в лице президента Джохара Дудаева, хочет её очень сильно, однако Ельцин, несмотря на провозглашённый принцип «Берите столько суверенитета, сколько можете проглотить», Чечне в независимости отказывает (по целому ряду причин, среди которых: %, §, чеченская &, угроза * и даже @).

Наконец Москва, худо-бедно разобравшись со внутренними проблемами, вынимает из-под полы чеченский вопрос. После неудачной попытки свергнуть Дудаева руками самих же чеченцев (сепаратистов поддерживают далеко не все), Ельцин, подвергнув Грозный неделе жестокой бомбёжки, отправляет на штурм непокорной столицы контингент из 15 тыс. солдат с сотнями единиц вертолётов, танков и артиллерии.

Теперь представьте: вы — солдат. Вам 19 или 20 лет, вы из Ростова, или Волгограда, или Краснодара, и — то ли потому, что у ваших родителей не нашлось ни денег, ни связей вас отмазать, то ли вам просто не повезло, но угодили вы на срочную службу (50-70% личного состава Объединенной Группировки Войск, армии РФ в Чечне, составляли именно срочники). От призыва и до отправки вы занимаетесь обычной армейской бестолковщиной, детали которой известны столь широко, что проговаривания не требуют (разве что стоит отметить, что неотъемлемая дедовщина на юге России отягощена сбившимися в этно-группировки кавказцами). И вот вас спешно распихивают по Уралам и — поехали!

Что? Как? Куда? Неизвестно. Кому-то говорят, что на учения, большинству не говорят ничего. Но вы — не дурак, и догадываетесь. Везут вас в Чечню.

Нехорошие новости. Тем более, по слухам и опыту вы понимаете, что состояние российской армии крайне плачевное. Вы часто думаете о судьбе непосредственного начальства: офицерах, полковниках, лейтенантах. Вы-то в армии случайно, а вот они посвятили ей жизнь, и советская система, быть может, и имела свои недостатки, но дала им квартиру, машину, образование, положение в обществе, работу и стабильную зарплату. А теперь всё это — пшик: в результате «шоковой терапии» цены взлетели в десятки, а то и сотни раз, а зарплата низшего командования не то что не увеличилась вровь, но задерживается или не платится вообще. Все как один страшилки марксистско-ленинской литературы вдруг оживают пред их испуганными глазами: гиперинфляция, криминал, олигархат, распродающий за бесценок богатства Родины…

Выжить помогает коррупция. В попытках прокормить себя и семью, начальство массово распродаёт на черном рынке военное барахло — славянскому криминалу, сепаратистам, талибам… Так делают все. Солярка из баков откачивается и разбодяживается водой. Патроны, оружие, техника, танки уходят на сторону, всё гнилое и ржавое — оставляется на складах. Солдаты, вместо того чтоб служить, красят траву и стучат молотками по крыльцам дач генералов. Иллюзий по поводу боеспособности армии у вас нет.

(Нет их и у генерала Эдуарда Аркадьевича Воробьёва, кому командование поручило вести штурм на Грозный. Проведя негласный осмотр за несколько дней до вторжения, генерал установил, что воевать в таком состоянии — преступление против собственных войск, и штурм вести отказался. Человека, 38 лет жизни отдавшего Советской Армии, заменили не задающим вопросов Квашининым, а с ним и львиную часть командования, лояльных старому генералу. Как следствие, за два дня до штурма столь критичные в армии межличностные связи были разорваны, и дыры заполнила нехорошая атмосфера подозрительности и конкуренции).

Вы — в составе 131-й майкопской мотострелковой бригады. Краснощёкий президент велеречиво вещает с экранов, что шайка в триста бандитов кинется врассыпную от одного только духа российских танков, артиллерии и БТРов. Вы — в машине, большой, бронированной, за пулемётом, скажем — и вас это успокаивает.

План начальства таков: разделив силы наступления на 4 группы, в 24 часа окружить Грозный и захватить Президентский дворец одним яростным махом. Далее армию выведут, а контроль над республикой переложат на плечи МВД и ОМОНа, задержащегося в республике до полного восстановления конституционного порядка.

Первая часть плана, добраться до Грозного, из-за случайного и бессистемного сопротивления местных затягивается, но, спасибо богу и артиллерии, кое-как вы всё-таки добираетесь. По пути, подавившись бодяженой соляркой, глохнет каждая пятая из машин, и вы прицепами тащите их за собой. Дети швыряют в ваши танки камни, взрослые плюют, отворачиваются и мрачно переговариваются на чеченском, и вы понимаете, что перемещения ваших колонн сливаются штабу врага чуть ли не в режиме реального времени.

В 10 утра вы въезжаете в Грозный. Сперва вас размещают на окраине, но после внезапно снимают и без всяких объяснений приказывают занять привокзальную площадь, в центре, у Президентского дворца.

Как обстоят дела у остальных трёх группировок, вы не знаете. Не знает вообще никто ничего, и в первую очередь — командование. Царят полнейшие неразбериха и хаос. Начальство из штаба в Моздоке беспрестанно погоняет вас фразами в духе «чё топчитесь, все уже там».

Повинуясь приказу, вы едете в центр. На удивление, особого сопротивления вы не встречаете — да, тут и там слышны гулкие автоматные трели, названия улиц все скручены, оставив на стенах бледные прямоугольники, а дороги то и дело блокированы подозрительно наваленной мебелью вместе с остовами сгоревших гражданских автомобилей — но, кроме того, все спокойно. Колонна медленно едет по испещрённому бомбардировками городу. На вокзале всё тихо: ни выстрелов, ни голосов, ни даже лая собак. Бригада занимает оборонительную позицию.

Так проходят несколько странных часов. Вы вылезаете на крышу БТРа и курите сигарету, наблюдая закат. Вдали, на окраинах, мерцают тревожные вспышки и жёлтые всполохи. По телевизору объявляют, что Грозный взят без боя.

В вас закрадывается нехорошее чувство.

И неспроста.

В 15:00, когда уж темнеет, по-зимнему рано и мрачно, и дым сигареты из вашего рта густеет от пара дыхания, сотни сепаратистов, в подвалах и на чердаках, там, куда не достать пушкам ваших танков, вооруженные снайперками, РПГ, автоматами, пару часов уж наблюдая ваши нервные лица в прицел, слева, спереди, сзади, сверху и снизу, с воинственным возгласом «Аллаху Акбар!» открывают по вам огонь.

Первыми взрываются голова и хвост «свечки», вашей колонны. Землю под вами взрывают пулемётные пули, по позициям вашим бьёт артиллерия, миномёты, врытые в землю танки стреляют по вам. Из-за горящей средь дороги техники колонна ваша не может ни проехать, ни развернуться. Вы иммобилизованы.

Паникуя, ваши сослуживцы выкарабкиваются из горящих машин для того только, чтобы споткнуться чрез пару шагов о пулю чеченского снайпера. В ужасе вы вцепляетесь в пулемет и начинаете наугад поливать огнём окна ближайших зданий. Никаких приборов ночного видения у вас, конечно, нет, и горячие вспышки выстрелов освещают лишь посеревшие лица опрокинутых на спину мёртвых товарищей. Каких там, впрочем, товарищей — и с теми, кто с вами в одном БТРе, вы знакомы не больше недели. В сущности, они вам так же чужи, как чеченцы.

(Ещё несколько месяцев, пока трупы русских солдат будут лежать на улицах Грозного, оголодавшие бродячие псы будут есть их тела, обглодав до костей.)

Пулемёт, перегревшись, заклинивает, и БТР ваш, буксуя, пытается выехать из этого ада. Крики, шум, выстрелы, взрывы. Небо заволокли чёрные дымы пожаров. Чудом свернув на одну из засыпанных щебенью улиц, вы запрашиваете командира по рации, но вам просто никто не отвечает.

Вдруг где-то очень близко случается взрыв, и вас бросает затылком на железную стенку бронетранспортёра. Водитель мёртв. Горькое пламя жгёт брови ваши и усики не по уставу выбритой верхней губы. Еле-еле вы выкарабкиваетесь из горящей машины и, кашляя кровью, ползёте к обочине. Обрывком гаснущего сознания вы понимаете, что живы лишь потому, что чеченский снайпер где-то вверху хочет убить не только вас, но и того, кто придёт вас забирать.

Но не приходит никто. Вас присыпает стеклом и осколками, и последнее, что вы видите — полыхающий БТР и фигуры бегущих мимо солдат на фоне чёрного, как дуло автомата, неба Грозного.

Вы умираете.

Мама, приезжай, и меня забери

Не живым, так хоть мёртвым, но меня забери

Мама, я сгорел, и голодные псы

Растерзав моё тело, набьют свои животы

Город смерти, горящий город

Здесь вроде ночь, но здесь светлей чем днём

Здесь горы трупов, здесь мёртвый на мёртвом,

А смерть таится за каждым углом

О боже правый, да это ж наши танки,

Их триста, все побиты и горят.

Подняв глаза, я вижу надпись на крыше:

«Эй, ребята, добро пожаловать в ад!»

Ну что же ты, царица войск, пехота,

В надежде как сберечь бы животы,

А моджахеды с криком «славная охота»

Дают понять, что здесь охотники не мы

Комбат в испуг: «а ну вставай, салага

Открой глаза, ну что ты так дрожишь?

Скорей очнись и вперёд, в атаку»

«Побойся бога, сжалься, командир»

Мама, приезжай ты меня забери

Не живым, так хоть мёртвым, но меня забери

Мама, я сгорел, и голодные псы

Растерзав моё тело, набьют свои животы

Прицел ноль восемь, не выключай мотора

Эй Ванёк, смотри по сторонам

Без остановки бей из пулемёта

Но не уверен, что он поможет нам

Со всех сторон ведь бьют с гранатомётов

Нас заставляя в страхе умирать

Ну посмотри — ведь даже самолёты

Не могут их заставить замолчать

Мама, приезжай, ты меня забери

Не живым, так хоть мёртвым, но меня забери

Мама, я сгорел, и голодные псы

Растерзав моё тело, набьют свои животы

И дня не пройдет без того, чтоб мы не слыхали, как наших английских архитекторов призывают быть оригинальными и выдумать новый стиль — усилие столь же разумное и необходимое, как просить человека, укрывающегося от холода тряпками, выдумать новый фасон пальто. Сперва дайте ему пальто, да без дырок, и только тогда пусть он думает о его фасоне. Нам не нужен новый стиль архитектуры. Кому нужен новый стиль живописи, или скульптуры? Нам нужен стиль как таковой, а какой — не имеет значения. Совершенно неважно, если у нас есть свод законов и законы эти хороши, будет ли это новый закон или старый, иностранный или родной, римский или саксонский, норманский или английский. Однако — дело немалой важности, чтобы он был, этот или другой, но чтоб свод этот был принят и исполнялся от брега до брега нашего острова, а не так, что один закон в Йорке, а другой в Экcетере. И, в той же манере, не стоит и мраморной крошки, будет ли у нас новая архитектура или старая, но стоит всего — будет ли у нас архитектура в истинном смысле этого слова, то есть архитектура, законы которой смогут преподаваться в школах наших от Корнуолла до Нортамберленда, как мы преподаем английскую грамматику, или архитектура, которую необходимо будет выдумывать заново каждый раз, когда мы строим рабочий дом или церковно-приходскую школу. Думается мне, в головах большинства сегодняшних архитекторов поселилось замечательное заблуждение касаемо самой природы и значения Оригинальности, а также того, в чем она состоит. Оригинальность высказывания не зависит от изобретения новых слов; оригинальность поэзии — нового метра, оригинальность живописи — новых цветов, или новых способов их применения. Музыкальные созвучия, цветовые гармонии и общие принципы распределения скульптурных масс были выявлены давным-давно, и, со всей вероятностью, к ним нельзя ничего добавить так же, как нельзя их изменить. Даже если допустить, что такие добавления или изменения возможны, они — в гораздо большей степени работа времени и творческих множеств, чем индивида. Да, раз в десять столетий может появиться какой-нибудь ван Эйк, которого станут считать основателем нового стиля, но и он сам проследит его корни в каком-нибудь ненарочном увлечении, случайной игре, и применение этой новинки всецело будет зависеть от нужд и желаний публики той эпохи. Оригинальность не зависит ни от чего подобного. Одаренный человек подберет любой стиль его времени — и будет работать в нем, и будет в нем велик, и всё, что он сделает в нем, будет так же свежо, как если бы каждая мысль его только что сошла с небес. Я не говорю, что он не будет вольничать с правилами или материалами; не говорю, что странные и необычные изменения не будут привнесены его усилиями, или прихотями, или тем и другим. Но эти изменения будут легкими, естественными, поучительными, хоть иногда и — чудесными; от них не зависит ни его самооценка, ни его независимость; и вольности эти будут как те, что с языком совершает умелый оратор: не отрицание правил языка ради того лишь, чтоб выделиться, но нечаянные, неизбежные и гениальные следствия попытки выразить то, что язык, без этой вольности, выразить не в состоянии. Да, могли быть времена, когда, как я описывал выше, жизнь искусства манифестировалась в переменах, в отказе от рамок древности: то же мы можем найти в жизни насекомых, и очень интересно, когда и в тех и других, проистекая из естественного развития и основополагающей силы, такие изменения могут произойти. Но глупа и беспокойна та гусеница, что вместо того, чтоб найти удовлетворение в гусеничной жизни, будет во что бы то ни стало пытаться стать куколкой, и несчастна та куколка, что безустанными ночами ворочается в своем коконе, пытаясь преждевременно стать мотыльком. Так же и искусство будет несчастно и бедно, если вместо того, чтобы поддерживать себя той пищей и быть довольным теми порядками, которых хватало для поддержания и направления искусств до него и подобных ему, будет маяться и изнывать, пытаясь побороть естественные границы своего существования, и будет пытаться стать чем-то, чем оно не является. И пусть в том — благородство самых высоких существ, чтобы готовиться к, и частично даже осознавать те перемены, что им уготованы, и если то — перемены возвышающие, как обычно и случается с переменами предначертанными, — даже желать их, и ликовать в их ожидании, но — могущество всякого существа, суждено ему изменение или нет, быть, пока длятся его дни, согласным со своим положением, и стремиться призвать перемены, коих оно так страстно желает, лишь исполнением в самой полной степени тех обязанностей, ради которых его текущее состояние было дано ему, и оно продолжает быть в нем.

— «Семь светочей архитектуры»

О вкусах публики

Если то — правда (и спорить с тем трудно), что из века в век публикой не было освящено ничего, что не хранило б в себе совершенства того или иного рода, то это не потому, что интеллект и чувство публики в каком угодно виде способны различить, что действительно совершенно, а что нет, но потому, что всякое неверное мнение — непоследовательно, и всякое безосновательное мнение — преходяще; и в то время, как моды и симпатии, отказывающие во внимании тому, что его заслуживает, и одаривающие им то, что его недостойно, не обладают ни достаточной силой, ни должной укоренённостью для того, чтобы держаться своего мнения хоть сколько-нибудь долгое время, а суждения тех, кто в самом деле способен судить, имея под собой основания верные, будучи в силу самой своей сути стабильны, распространяются постепенно, из ума в ум, опускаясь всё ниже с тем, как они разрастаются в ширину, пока таким образом не объемлют всю массу общественного мнения и не станут судить уже с абсолютной властью даже в тех вопросах, где их логика и причины не могут быть понятыми толпой. От этого постепенного торжества постоянного над переменчивым зависит репутация всего самого высокого в искусстве и литературе.

— «Современные художники», том 1, часть 1, глава 1, начало.

О желании обучиться рисунку

Мой дорогой Читатель,

будет ли эта книга полезна тебе или нет, зависит целиком от того, зачем ты хочешь научиться рисунку. Если ты только желаешь овладеть неким изящным умением, или свободно вести беседы о рисовании, или пусто развлекать себя в пустые часы — здесь я тебе не помощник; но если ты хочешь запечатлеть ясно, и с пользой, то, чего не описать словами, для того ли, чтоб воспомочь своей памяти, или чтоб передать отчетливые идеи о предметах другим; если желаешь острее чувствовать красоту природного мира, сохранив нечто наподобие истинного изображения тех прекрасных вещей, что уходят, или что должен оставить ты; или желаешь понимать ход мысли великих художников и быть способным искренне восторгаться их работой, видеть ее собственными глазами, любить ее, а не просто впитывать мысли о ней чужих людей — тогда я могу тебе помочь, или, что ещё лучше, продемонстрирую, как ты можешь помочь себе сам.

Только ты должен, прежде всего, понимать, что эти способности, и вправду благородные и желанные, не могут быть обретены без труда. Гораздо проще научиться хорошо рисовать, чем хорошо играть на любом из музыкальных инструментов, но тебе известно, что требуется три-четыре года игры по три-четыре часа в день, чтобы хотя бы посредственно овладеть пианинными клавишами; и не стоит думать, что мастерское владение карандашом и понимание, что с его помощью можно достичь, могут быть обретены без усилий, или за короткий срок.

Тот вид рисования, что преподают, или предполагается преподавать, в наших школах, за семестр-другой, с темпом, быть может, часа в неделю, рисованием не является. То лишь исполнение нескольких ловких (и то — не всегда) движений карандашом, не нужных ни рисующему, ни зрителю, разве что для потехи тщеславия самого ничтожного рода. Если молодой человек, обученный тому, что в светских кругах называется “рисованием”, попробует скопировать самую обычную, но настоящую работу — скажем, литографию на титуле новой оперной арии, или гравюру из самого дешевого иллюстрированного журнальчика, — он потерпит лишь горестное поражение. Но литография та была сделана грубым мелом, с которым работать гораздо сложнее, чем с карандашом, с которым, как предполагается, юная леди должна уметь обращаться. И та гравюра была сделана в большой спешке, и обе они были сделаны людьми, которых никто не считает за художников, и не хвалит за их способности; обе были сделаны ради хлеба насущного, с не большей авторской гордыней, чем у простого ремесленника в его ежедневной работе.

— «Элементы рисунка» (прим. пер — учебник рисования, обращенный детям старших возрастов — или всем желающим)

О машинном орнаменте

Последний вид заблуждения, от которого нам следует отказаться — подмена ручной работы машинной, что в общем можно назвать Обманом Исполнения.

Есть две причины, обе веские, против такой практики: первая — что любая штамповка плоха, то есть уродлива; вторая — что она бесчестна. Об уродливости машинной работы я скажу в ином месте, так как это замечание теряет всякую силу в случае, когда ручная работа недоступна. Но ее бесчестность (самой ужасной степени!) — достаточный повод к абсолютному и безоговорочному отказу от неё.

В орнаменте, как я уже замечал, есть два разных источника очарования: первый — абстрактная красота его форм, которая (возьмем пока это за данное) не зависит от того, ручная ли это работа или машинная; другой — чувство вложенного человеческого труда и заботы.

Важность последнего фактора можно понять, учтя, что и самый захудалый сорняк, растущий из щели какой-нибудь богом забытой руины, обладает красотой во всех отношениях почти равной, а часто и гораздо большей, что и самый изящный каменный орнамент этих руин, и весь наш интерес к работе из камня, наше ощущение ее богатства — пусть она в десятки раз беднее пучка травы, растущего подле нее; ее восхитительности — пусть она в миллион раз менее восхитительна — исходит из нашего осознавания, что то — работа несовершенного, бедного, неуклюжего человека.

Ее настоящее очарование зиждется на нашем поиске и обнаружении истории мысли, и намерений, и проб, и ошибок и катастроф — и преодоления, и воскрешенья, и счастья успеха. Все это видно опытному глазу, но, даже если те поиски неочевидны, они подразумеваемы; и в том — цена вещи, как и всего, что мы называем ценным.

Ценность бриллианта заключается лишь в представлении о времени и силах, ушедших на то, чтоб его отыскать перед тем, как гранить. У бриллианта есть собственная ценность, которой нет у алмаза (ибо алмаз в принципе не красивей кусочка стекла), но я сейчас не об этом; сейчас они — равны, алмаз и стекло; и я даже допущу, что в наше время ручная роспись в большинстве случаев не может быть отличена от машинной работы, так же, как алмаз нельзя отличить от подделки.

Но нет! подделка сможет обмануть, на недолгое время, и каменщика, как фальшивый бриллиант — ювелира, и распознать тот ее сможет только при ближайшем изучении; но как женщина чувства не наденет фальшивого украшения, так и строитель чести презреет фальшивый орнамент.

Использовать их — самая настоящая ложь. Ты используешь то, что притворяется тем, чем оно не является; что заявляет, что в нем есть цена, которой в нем нет. Это вульгарность, навязчивость, наглость — и грех; прочь — снеси его с лица земли, сотри в порошок, оставь лучше щербатое пятно на стене; ты не платил за него, у тебя нет с ним никакого дела, тебе оно не нужно.

Никому в этом мире не нужен орнамент; всем нужна честность. Все замечательные придумки и выдумки не стоят лжи. Оголи свои стены, оставь чистые доски, или построй их из соломы или глины, если нужно; но не погань их ложью.

Итак, возьми же это за общий принцип, самый императивный из всех: ложь эта — самая злая, и самая ненужная, ибо орнамент — вещь избыточная, и если бесчестна, совершенно ничтожна.

— «Семь светочей архитектуры»

О ручной работе

Я приведу лишь один пример, но его будет достаточно — о стекле. Наше стекло прозрачно, его формы верны, огранка точна — и мы им гордимся.

А следовало бы стыдиться! Старое венецианское стекло было мутным, неаккуратным, небрежной огранки — и старый венецианец гордился им по праву. Ибо в том разница между английским и венецианским работником, что первый думает о том, чтобы верно попасть в разметку, то есть чтобы его закругления были идеально круглы, а края — идеально остры, и тем самым становится машиной для закругления круглого и шлифования острого, в то время как венецианец не заботился ни в малейшей мере, остры ли его грани, но изобретал иной фасон для каждого стакана, и не лепил ничего, в чем не было бы чего-нибудь нового.

И потому, хоть некоторое венецианское стекло уродливо и неуклюже, когда сделано неуклюжими и неизобретательными рабочими, другое венецианское стекло столь чудесно, что нет за него слишком высокой цены; и не найдешь среди него двух похожих изделий.

Вещь не может быть и особенной, и геометрически правильной одновременно. Если рабочий думает о гранях, он не может думать о форме, и наоборот; выбор стоит между чудесной формой или безупречной отделкой, и от того, что выберет рабочий, зависит, будет ли он человеком или точильным камнем.

§ XXI. Отнюдь — скажет читатель, — “ведь если рабочий способен создавать прекрасные формы, я не буду держать его у печи. Пусть его заберут, и сделают из него джентльмена, и усадят в студии, чтобы он разрабатывал формы стекла, и другие рабочие выдуют и огранят его формы, и так мне достанется и отделка, и форма”.

Все идеи подобного рода основаны на двух ошибочных предпосылках, первая из которых гласит, будто мысли одного человека могут быть исполнены руками другого, а другая — что ручная работа, в тех случаях, когда она совершается с умом, может каким-либо образом принизить или обесчестить человека.

Мысли одного человека могут быть исполнены другим лишь в той работе, которую можно измерить линейкой и циркулем, и в массовом производстве; в этом смысле я уже определял лучшую архитектуру как “ум зрелости, выраженный руками младости”.

Но в ручной работе, в тех ее видах, которые невозможно определить математически, мысли одного никогда не могут быть выражены мыслью другого, и разница между касанием изобретателя и исполнителя часто и составляет всю разницу между посредственной работой искусства и работой великой.

Подлинное расстояние между оригиналом и копией, выполненной чужими руками, я продемонстрирую в другом месте; это не столь важно, как указать на другую, и гораздо более фатальную ошибку — презрения к ручной работе, когда такая работа совершается с умом. Ошибка не менее фатальная — презирать ее, наоборот, из-за того, что она ведома интеллектом, равно как и превозносить ее без причины. Мы всё пытаемся в наши дни отделить их друг от друга; нам хочется, чтобы один все время думал, а другой все время делал, и первого мы назовем джентльменом, а второго рабочим; тогда как следовало бы рабочему почаще думать, а мыслителю побольше делать, и тогда они оба станут джентльменами в лучшем смысле этого слова. Так, как дело обстоит сейчас, унижены оба (прим. пер. — both ungentle), — один завидует, другой, брат его, презирает; и вся масса общества состоит из нездоровых мыслителей и несчастных рабочих. Мысль может быть оздоровлена только трудом, и только с мыслью труд может быть радостным: этих двоих нельзя разделить безнаказанно. Здорово было бы, если бы мы все были мастерами той или другой ручной работы, и позор работы руками исчез бы насовсем; так, что хоть необходимо четкое разделение между аристократией и народом, народ не должен делиться по роду занятости, как, например, рабочие и безработные, или мужчины свободных (прим. пер. — liberal, как liberal arts) и несвободных профессий. Все профессии должны быть свободными, и меньше нужно гордиться престижем своей профессии, а больше — блистательностью своих заслуг. Мастер любого дела должен быть способен к самой тяжёлой и незамысловатой работе: художник — молоть пигменты для красок, архитектор — работать по камню; производитель — быть более ловким в производстве, чем самый умелый его рабочий, и разница между людьми должна быть лишь в опыте и навыках, и, как следствие, богатстве и авторитете, обретёнными честным и естественным путем.

— «Камни Венеции», том II.

Оригинал:

IV. A day never passes without our hearing our English architects called upon to be original, and to invent a new style: about as sensible and necessary an exhortation as to ask of a man who has never had rags enough on his back to keep out cold, to invent a new mode of cutting a coat. Give him a whole coat first, and let him concern himself about the fashion of it afterwards. We want no new style of architecture. Who wants a new style of painting or sculpture? But we want some style. It is of marvellously little importance, if we have a code of laws and they be good laws, whether they be new or old, foreign or native, Roman or Saxon, or Norman or English laws. But it is of considerable importance that we should have a code of laws of one kind or another, and that code accepted and enforced from one side of the island to another, and not one law made ground of judgment at York and another in Exeter. And in like manner it does not matter one marble splinter whether we have an old or new architecture, but it matters everything whether we have an architecture truly so called or not; that is, whether an architecture whose laws might be taught at our schools from Cornwall to Northumberland, as we teach English spelling and English grammar, or an architecture which is to be invented fresh every time we build a workhouse or a parish school. There seems to me to be a wonderful misunderstanding among the majority of architects at the present day as to the very nature and meaning of Originality, and of all wherein it consists. Originality in expression does not depend on invention of new words; nor originality in poetry on invention of new measures; nor, in painting, on invention of new colors, or new modes of using them. The chords of music, the harmonies of color, the general principles of the arrangement of sculptural masses, have been determined long ago, and, in all probability, cannot be added to any more than they can be altered. Granting that they may be, such additions or alterations are much more the work of time and of multitudes than of individual inventors. We may have one Van Eyck, who will be known as the introducer of a new style once in ten centuries, but he himself will trace his invention to some accidental bye-play or pursuit; and the use of that invention will depend altogether on the popular necessities or instincts of the period. Originality depends on nothing of the kind. A man who has the gift, will take up any style that is going, the style of his day, and will work in that, and be great in that, and make everything that he does in it look as fresh as if every thought of it had just come down from heaven. I do not say that he will not take liberties with his materials, or with his rules: I do not say that strange changes will not sometimes be wrought by his efforts, or his fancies, in both.

But those changes will be instructive, natural, facile, though sometimes marvellous; they will never be sought after as things necessary to his dignity or to his independence; and those liberties will be like the liberties that a great speaker takes with the language, not a defiance of its rules for the sake of singularity; but inevitable, uncalculated, and brilliant consequences of an effort to express what the language, without such infraction, could not. There may be times when, as I have above described, the life of an art is manifested in its changes, and in its refusal of ancient limitations: so there are in the life of an insect; and there is great interest in the state of both the art and the insect at those periods when, by their natural progress and constitutional power, such changes are about to be wrought. But as that would be both an uncomfortable and foolish caterpillar which, instead of being contented with a caterpillar's life and feeding on caterpillar's food, was always striving to turn itself into a chrysalis; and as that would be an unhappy chrysalis which should lie awake at night and roll restlessly in its cocoon, in efforts to turn itself prematurely into a moth; so will that art be unhappy and unprosperous which, instead of supporting itself on the food, and contenting itself with the customs which have been enough for the support and guidance of other arts before it and like it, is struggling and fretting under the natural limitations of its existence, and striving to become something other than it is. And though it is the nobility of the highest creatures to look forward to, and partly to understand the changes which are appointed for them, preparing for them beforehand; and if, as is usual with appointed changes, they be into a higher state, even desiring them, and rejoicing in the hope of them, yet it is the strength of every creature, be it changeful or not, to rest for the time being, contented with the conditions of its existence, and striving only to bring about the changes which it desires, by fulfilling to the uttermost the duties for which its present state is appointed and continued.

— “The Seven Lamps of Architecture”

If it be true, and it can scarcely be disputed, that nothing has been for centuries consecrated by public admiration, without possessing in a high degree some kind of sterling excellence, it is not because the average intellect and feeling of the majority of the public are competent in any way to distinguish what is really excellent, but because all erroneous opinion is inconsistent, and all ungrounded opinion transitory; so that while the fancies and feelings which deny deserved honor and award what is undue have neither root nor strength sufficient to maintain consistent testimony for a length of time, the opinions formed on right grounds by those few who are in reality competent judges, being necessarily stable, communicate themselves gradually from mind to mind, descending lower as they extend wider, until they leaven the whole lump, and rule by absolute authority, even where the grounds and reasons for them cannot be understood. On this gradual victory of what is consistent over what is vacillating, depends the reputation of all that is highest in art and literature.

— “Modern painters”, part 1, section 1, chapter 1.

My dear Reader,—Whether this book is to be of use to you or not, depends wholly on your reason for wishing to learn to draw. If you desire only to possess a graceful accomplishment, to be able to converse in a fluent manner about drawing, or to amuse yourself listlessly in listless hours, I cannot help you: but if you wish to learn drawing that you may be able to set down clearly, and usefully, records of such things as cannot be described in words, either to assist your own memory of them, or to convey distinct ideas of them to other people; if you wish to obtain quicker perceptions of the beauty of the natural world, and to preserve something like a true image of beautiful things that pass away, or which you must yourself leave; if, also, you wish to understand the minds of great painters, and to be able to appreciate their work sincerely, seeing it for yourself, and loving it, not merely taking up the thoughts of other people about it; then I can help you, or, which is better, show you how to help yourself.

Only you must understand, first of all, that these powers, which indeed are noble and desirable, cannot be got without work. It is much easier to learn to draw well, than it is to learn to play well on any musical instrument; but you know that it takes three or four years of practice, giving three or four hours a day, to acquire even ordinary command over the keys of a piano; and you must not think that a masterly command of your pencil, and the knowledge of what may be done with it, can be acquired without painstaking, or in a very short time. The kind of drawing which is taught, or supposed to be taught, in our schools, in a term or two, perhaps at the rate of an hour's practice a week, is not drawing at all. It is only the performance of a few dexterous (not always even that) evolutions on paper with a black-lead pencil; profitless alike to performer and beholder, unless as a matter of vanity, and that the smallest possible vanity. If any young person, after being taught what is, in polite circles, called "drawing," will try to copy the commonest piece of real work—suppose a lithograph on the titlepage of a new opera air, or a wood-cut in the cheapest illustrated newspaper of the day,—they will find themselves entirely beaten. And yet that common lithograph was drawn with coarse chalk, much more difficult to manage than the pencil of which an accomplished young lady is supposed to have command; and that wood-cut was drawn in urgent haste, and half spoiled in the cutting afterwards; and both were done by people whom nobody thinks of as artists, or praises for their power; both were done for daily bread, with no more artist's pride than any simple handicraftsmen feel in the work they live by.

— “Elements of Drawing”

The last form of fallacy which it will be remembered we had to deprecate, was the substitution of cast or machine work for that of the hand, generally expressible as Operative Deceit.

There are two reasons, both weighty, against this practice; one, that all cast and machine work is bad, as work; the other, that it is dishonest. Of its badness, I shall speak in another place, that being evidently no efficient reason against its use when other cannot be had. Its dishonesty, however, which, to my mind, is of the grossest kind, is, I think, a sufficient reason to determine absolute and unconditional rejection of it.

Ornament, as I have often before observed, has two entirely distinct sources of agreeableness: one, that of the abstract beauty of its forms, which, for the present, we will suppose to be the same whether they come from the hand or the machine; the other, the sense of human labor and care spent upon it. How great this latter influence we may perhaps judge, by considering that there is not a cluster of weeds growing in any cranny of ruin which has not a beauty in all respects nearly equal, and, in some, immeasurably superior, to that of the most elaborate sculpture of its stones: and that all our interest in the carved work, our sense of its richness, though it is tenfold less rich than the knots of grass beside it; of its delicacy, though it is a thousand fold less delicate; of its admirableness, though a millionfold less admirable; results from our consciousness of its being the work of poor, clumsy, toilsome man. Its true delightfulness depends on our discovering in it the record of thoughts, and intents, and trials, and heart-breakings—of recoveries and joyfulnesses of success: all this can be traced by a practised eye; but, granting it even obscure, it is presumed or understood; and in that is the worth of the thing, just as much as the worth of anything else we call precious. The worth of a diamond is simply the understanding of the time it must take to look for it before it can be cut. It has an intrinsic value besides, which the diamond has not (for a diamond has no more real beauty than a piece of glass); but I do not speak of that at present; I place the two on the same ground; and I suppose that hand-wrought ornament can no more be generally known from machine work, than a diamond can be known from paste; nay, that the latter may deceive, for a moment, the mason's, as the other the jeweller's eye; and that it can be detected only by the closest examination. Yet exactly as a woman of feeling would not wear false jewels, so would a builder of honor disdain false ornaments. The using of them is just as downright and inexcusable a lie. You use that which pretends to a worth which it has not; which pretends to have cost, and to be, what it did not, and is not; it is an imposition, a vulgarity, an impertinence, and a sin. Down with it to the ground, grind it to powder, leave its ragged place upon the wall, rather; you have not paid for it, you have no business with it, you do not want it. Nobody wants ornaments in this world, but everybody wants integrity. All the fair devices that ever were fancied, are not worth a lie. Leave your walls as bare as a planed board, or build them of baked mud and chopped straw, if need be; but do not rough-cast them with falsehood.

This, then, being our general law, and I hold it for a more imperative one than any other I have asserted; and this kind of dishonesty the meanest, as the least necessary; for ornament is an extravagant and inessential thing; and, therefore, if fallacious, utterly base.

— “The Seven Lamps of Architecture”

§ XX. I shall only give one example, which however will show the reader what I mean, from the manufacture already alluded to, that of glass. Our modern glass is exquisitely clear in its substance, true in its form, accurate in its cutting. We are proud of this. We ought to be ashamed of it. The old Venice glass was muddy, inaccurate in all its forms, and clumsily cut, if at all. And the old Venetian was justly proud of it. For there is this difference between the English and Venetian workman, that the former thinks only of accurately matching his patterns, and getting his curves perfectly true and his edges perfectly sharp, and becomes a mere machine for rounding curves and sharpening edges, while the old Venetian cared not a whit whether his edges were sharp or not, but he invented a new design for every glass that he made, and never moulded a handle or a lip without a new fancy in it. And therefore, though some Venetian glass is ugly and clumsy enough, when made by clumsy and uninventive workmen, other Venetian glass is so lovely in its forms that no price is too great for it; and we never see the same form in it twice. Now you cannot have the finish and the varied form too. If the workman is thinking about his edges, he cannot be thinking of his design; if of his design, he cannot think of his edges. Choose whether you will pay for the lovely form or the perfect finish, and choose at the same moment whether you will make the worker a man or a grindstone. § XXI. Nay, but the reader interrupts me,—“If the workman can design beautifully, I would not have him kept at the furnace. Let him be taken away and made a gentleman, and have a studio, and design his glass there, and I will have it blown and cut for him by common workmen, and so I will have my design and my finish too.” All ideas of this kind are founded upon two mistaken suppositions: the first, that one man’s thoughts can be, or ought to be, executed by another man’s hands; the second, that manual labor is a degradation, when it is governed by intellect.

On a large scale, and in work determinable by line and rule, it is indeed both possible and necessary that the thoughts of one man should be carried out by the labor of others; in this sense I have already defined the best architecture to be the expression of the mind of manhood by the hands of childhood. But on a smaller scale, and in a design which cannot be mathematically defined, one man’s thoughts can never be expressed by another: and the difference between the spirit of touch of the man who is inventing, and of the man who is obeying directions, is often all the difference between a great and a common work of art. How wide the separation is between original and second-hand execution, I shall endeavor to show elsewhere; it is not so much to our purpose here as to mark the other and more fatal error of despising manual labor when governed by intellect; for it is no less fatal an error to despise it when thus regulated by intellect, than to value it for its own sake. We are always in these days endeavoring to separate the two; we want one man to be always thinking, and another to be always working, and we call one a gentleman, and the other an operative; whereas the workman ought often to be thinking, and the thinker often to be working, and both should be gentlemen, in the best sense. As it is, we make both ungentle, the one envying, the other despising, his brother; and the mass of society is made up of morbid thinkers, and miserable workers. Now it is only by labor that thought can be made healthy, and only by thought that labor can be made happy, and the two cannot be separated with impunity. It would be well if all of us were good handicraftsmen in some kind, and the dishonor of manual labor done away with altogether; so that though there should still be a trenchant distinction of race between nobles and commoners, there should not, among the latter, be a trenchant distinction of employment, as between idle and working men, or between men of liberal and illiberal professions. All professions should be liberal, and there should be less pride felt in peculiarity of employment, and more in excellence of achievement. And yet more, in each several profession, no master should be too proud to do its hardest work. The painter should grind his own colors; the architect work in the mason’s 170yard with his men; the master-manufacturer be himself a more skilful operative than any man in his mills; and the distinction between one man and another be only in experience and skill, and the authority and wealth which these must naturally and justly obtain.

— “The Stones of Venice”, vol. II

— Потому что я люблю его.

Вздох.

— Хорошо. Давайте сначала, всё по порядку.

— Но ведь я вам уже рассказывала.

— Вы рассказывали не мне, а моему коллеге, тем более — не под запись. Вдруг вы вспомните что-нибудь новое?

— Я не хочу… вспоминать.

— Понимаю. Тем не менее, это в ваших же, как обвиняемой, интересах.

— ...

— Как вы познакомились с потерпевшим?

Вздох.

— С Тор… Торстеном я знакома чуть больше полугода. Шесть месяцев и тринадцать дней, если быть точным. Мы познакомились в ночь перед Рождеством, на Weihnachtsmarkt во Франкфурте. В одной из палаток на Paulsplatz, прямо под памятником. Он продавал глинтвейн, и, когда никто не хотел покупать, он открывал крышку чана и выпускал горячий пар, чтобы запахло глинтвейном и люди его покупали. Я его сразу заметила. Его пальто в плечах было влажным от снега, и его щёки горели, а в волосах блестели снежинки. Я взяла стакан за 4.5€, с апельсиновой цедрой, и он спросил меня, где мои друзья, а я одна была. Мы разговорились, и я пила глинтвейн и болтала, а потом он позвал другого парня, в кепке, и попросил себя подменить, и мы пошли гулять и гуляли всю ночь и…

— Я поняла. Как вы могли бы характеризовать ваши отношения?

— О, очень хорошо! Мы не могли видеться часто, у меня учеба, он жил в другом городе, но мы никогда не ругались, и он ездил ко мне каждые выходные. А это пять часов дороги, между прочим, в одну сторону. Я его очень сильно любила. И он меня тоже.

— Знакомы ли вы его друзьями, знакомыми?

— Нет, не особенно. Только с родителями.

— А он? С вашими?

— Нет, не знаком.

— Почему?

— Не знаю.

— Не знаете?

Вздох.

— …я не хотела знакомить его с другими девушками.

— Вы не доверяли ему?

— Нет, доверяю. Просто, зачем?

— Хорошо. А вас он почему не знакомил?

— Не знаю. У него не очень много друзей. Мне это неинтересно, нам друг друга достаточно.

— Ясно. Во время ваших отношений, проявлял ли он признаки манипуляций, агрессии, абьюза?

— Нет!

— Вербального, психологического, финансового?

— Нет. Абсолютно.

— Как вы попали на ферму?

— Как обычно, машиной. Мы с Торстеном давно мечтали куда-то выбраться вместе. Его родители каждый год улетают в отпуск в Италию, в Сорренто. Или Салерно… Я не уверена. Сор… Сар…

— Сорренто.

— Да, Сорренто. Они владеют фермой, и за ней нужно присматривать. Торстен ездил туда каждый год, а в этот раз взял и меня.

— Какого числа вы приехали на ферму?

— 15 июля.

— Расскажите, что было в тот день, своими словами.

— Он забрал меня во Франкфурте, от общежития, и повез через Нюрнберг — долго, часов пять, без остановок. Я должна была познакомиться с его родителями. Я привезла им подарок, статуэтку Берты, свиньи…

— Dicke Bertha.

— Да. Я написала это на боку ее, красной кисточкой. Я сама ее слепила, из глины, обожгла и покрасила. Я уже год член Töpferverein Frankfurt, франкфуртского гончарного клуба. Им так понравился подарок, они… они так благодарили меня…

Всхлип.

— Держите.

— Спасибо… Это не простая свинья, она очень ценная и… большая. Она участвует во всяких конкурсах, выставках, «самая большая свинья», или самая красивая, или здоровая, точно не знаю… У нее много кубков, медалей всяких…

— «SchweinExpo 2023, первое место». «Выставка всеевропейского союза свиноводов 2021, почётная бронза».

— Да. Сперва я хотела слепить ей на шею медалек, золотых, с пятачком, но передумала. Вдруг они меня неправильно поймут.

— Хорошо. Итак, вы приехали, вручили подарок, что дальше?

— Мне показали ферму, и мы пошли ужинать в дом. Там все такое старое, очень красивое. Тарелки расписные, камин, шляпы на стенах… Его родители были со мною так ласковы… Они говорят немного на диалекте, но ведь это совершенно понятно. Я никогда до того не бывала в Баварии.

— Так.

— Да, а вечером они уехали. У них был утренний рейс, из Нюрнберга. Торстен нарубил дров для камина, а я погладила платья и разобрала чемоданы, а потом мы пошли спать. У нас была близость.

— Он принуждал вас?

— Нет, я хотела.

— Принуждал ли он вас хотя бы раз за всё время на ферме? Или вообще, хоть когда-нибудь?

— Нет, никогда.

— Хорошо. Чем вы занимались в ту неделю?

— О, много чем! Он всё мне показывал, всё. Я никогда до того не бывала на ферме, ничего не знала. Торстен меня всему научил. Ну, женским делам, конечно, но на ферме мужчины и женщины, все работают — так заведено.

— Чему, например?

— Ну… с коровами, вот. У них на ферме трое коров и телёнок, маленький такой, бурый, и все коровки бурые. Их зовут Герда, Роза и Нэнси, а у телёнка имени еще нет. Их всех нужно доить дважды в день, в шесть и шесть строго. Как видите, на ферме надо рано вставать. И много трудиться.

— Он учил вас доить коров?

— Да, но вначале у меня не получалось. Я неумеха. Я была с ней слишком груба.

— Как?

— Я сжимала сосок.

— Вы сжимали сосок?

— Да. Я сжимала, и ей было больно. Нужно было массировать, нежно, от корня к концу. Торстен сказал, что это как обращаться с мужчиной. А он у меня первый, и я… Видите ли…

— …

— Торстен это умел, но ведь он вырос на ферме. Но и у меня потом получилось. Я сделала, как телята. И получилось.

— Как телята?

— Ну да. Ведь и телята их не копытцами трогают. Я сделала так же, и у Герды сразу все потекло. Не сразу, но. И я поняла тогда, как нужно делать уже пальцами. И у меня все получилось.

— Торстен заставлял вас сосать вымя коровы? Губами?

— Он ничего меня не заставлял. Он учил. И я хотела.

— Губами?

— Да, как телята. Это совершенно естественно.

— Он бил вас?

— Нет!

— Кричал? Повышал голос?

— …немного. Но если бы вы были там, вы бы поняли. Говорю же вам, я неумёха. Если бы вы меня захотели чему-нибудь научить, ловить преступников, там, например, или отчеты ваши писать, вы бы тоже хотя бы разик вышли из себя, потому что я не очень умная и у меня мало что получается.

— …

— …

— Чему ещё Торстен вас учил?

— Ну, всякому.

— Расскажите, пожа… простите, что это? На коленке. Да. Что это?

— Это от пчел. Меня покусали. Немножко.

— Вас покусали пчелы с фермы? На ней, кажется, есть пасека?

— Да. Они на самом деле очень добрые, потому что домашние. Вот дикие пчелы злые, а домашние нет. Но я сама виновата. Я их напугала, и они меня чуть-чуть укусили.

— Как это произошло?

— Ну, все началось с того, что мне на платье села пчела, и я испугалась и стала бежать и отмахиваться. Я их, пчел, очень, если честно, боюсь. А Торстен сказал, что бояться не надо, что пчелы кусают, только если напугаешь их малышей. Тогда они все сделают, чтобы защитить своих малышей, такие вот они храбрые. Нужно не бояться, и тогда они не укусят. И Торстен меня научил.

— Чему? Не бояться пчел?

— Ага! Вы знаете, как? Вы полицейская, может, знаете. В психологии это называется «Экспозиционная терапия». Это когда ты набираешься смелости и смотришь страху genau в лицо. И твой мозг понимает, что опасности нет. И страх уходит.

— В чем это заключалось?

— Я же сказала. Он мне помог взглянуть страху в лицо. Вернее, по-настоящему я никуда не глядела, потому что он мне глаза завязал, но это только в начале, потом он так не делал. Он намазал кожу мою, ну, руки там, ноги, лицо ещё, сиропом, глаза завязал и у улья поставил. Пчелы слетелись на сахар и ползали, но они не хотели меня кусать, а только съесть сахар. Я чувствовала их лапки и крошечные шершавые языки. Сначала мне было страшно, так страшно, что я не выдержала, и пчелы меня укусили. Но потом я привыкла и перестала бояться. И теперь я совсем не боюсь пчел!

— Руки, ноги, лицо? Где ещё? Не могли бы вы приподнять платье?

— Не трожьте меня!

— Извините. Давайте я позову женщину-доктора, и она осмотрит вас приватно?

— Нет!

— Поймите, это важно для следствия…

— Оставьте меня в покое! Раздеваться я не буду! Я знаю свои права.

— Хорошо. Успокойтесь, пожалуйста. Я не хочу причинить вам вреда.

— Тогда не просите меня о таком.

— Я поняла. Эта терапия… сколько раз он делал это с вами?

— Я сама это делала. Я хотела.

— Сколько?

— Ну, не знаю. Раз десять, пятнадцать. Это ведь всё не быстро случается.

— …

— Что?

— Ничего. Когда вас забрали, вы бормотали что-то про курицу?

— Я была не в себе.

— Я понимаю. Юридически эти слова ни к чему вас не обязывают, поскольку вы их произнесли до того, как полицейский зачитал вам ваши права. Они не могут и не будут использоваться против вас в суде. Тем не менее, что это?

Вздох.

— Мне тяжело об этом говорить.

— Расскажите, пожалуйста.

— Хорошо. Торстен, и я, мы хотим жить ближе к земле. К старому, традиционному образу жизни. Но мне трудно, с непривычки. Ведь я всегда жила во Франкфурте. В пятницу, накануне… того, что случилось… Торстен попросил меня сварить курицу. У нас на ферме всё свое, натуральное, мы магазинное почти не покупаем. Только спички там, или соль, или бензин. А курица свежая — она ведь очень полезная. Торстен показал мне, как надо. Берешь левой за ножки, указательный между, крепко сжимаешь. Правой берешь за голову, крабиком. Вот так.

Анни сгибает указательный и средний пальцы, а под ними сгибает большой, как будто очень странным образом держит яйцо.

— Двумя пальцами за череп, а большим под клюв. И тянешь, резко. И скручиваешь. Раз — и все. Если сделать все быстро, курица ничего не почувствует.

— …

— А я — не смогла. Да ещё и расплакалась. И мне стало стыдно.

— Он снова на вас кричал?

— Нет. И не ругался. Он мне сказал, что если я не желаю, то он меня не держит и я могу идти спать. Мне надо было прям там пойти и курицу эту задушить, и тогда все было бы хорошо, но я струсила и убежала к Берте. В свинарник. И я сидела с ней рядом и плакала, и Берта меня утешала. Она смотрела на меня, одним глазом, такая она толстая, и мне становилось лучше. Я думала, что во всей Германии одна Берта меня понимает. Она тоже в душе неумёха, наверное, хотя она чемпионка и у нее много медалей.

— А потом?

— Я успокоилась, и мы пошли спать. Всё.

— Он бил вас?

— Зачем вы это спрашиваете? Зачем вы его очерняете? Десятый раз уже. Нет, говорю же. Торстен никогда не поднимал на меня руку. Никогда.

— Хорошо. Это случилось в ночь с пятницы на субботу, да?

— Да.

— И ночью вы проснулись?

— Да. Только перед этим мне приснился сон. Можно, я его расскажу?

— Рассказывайте.

— Мне приснилось, что я проснулась в этой же спальне, на этой самой кровати. Только вокруг все было желтым и красным от пламени. Пожар! Я проснулась одна, и только внизу кто-то глухо стучал. Я побежала на первый этаж и увидела Торстена, ломающего дверь топором. Я подумала, что загорелся камин, который Торстен оставил на ночь, это безопасно, но тогда я об этом не знала. В этот момент Торстен пнул дверь, и она упала. Я подбежала к нему и спросила: почему ты меня не разбудил?! Но он в ответ просто крикнул мне иди!, схватил за локоть и вытолкнул из горящего дома. Он не хотел, чтобы со мною что-то случилось. Снаружи, вдали, мигала сине-красным полицейская машина, но сирены не было, и вообще сон был без звука. Хотя как бы я с ним говорила тогда?.. Не знаю, неважно. Так бывает во снах. И Торстен потащил меня к полицейской машине, которая, я знала, увезла бы нас в безопасность, но тут я почувствовала запах паленой шерсти и… и… бекона. И я поняла, что это Берта. Я хотела броситься к ней, но Торстен держал меня крепко, не выпуская. Он не хотел мной рисковать. А я извернулась, ударила его локтем в нос, вбежала в горящий свинарник и освободила ее, и у меня на пальцах слезла кожа от горячей щеколды, хотя во сне я ничего ими не чувствовала. И Берта выбежала и повалила меня на спину, и я видела, как балка, скрипя, отгорает и падает, и в этот момент я проснулась.

— Этот сон что-то значит для вас?

— Да. Я выпустила Берту, потому что мне ее было жалко. И умерла. И это плохо, потому что я человек, а она просто свинья, хоть у нее много медалей и кубков и ее больше людей на земле знает, наверное, чем меня. Мне нужно было спасти себя, ради Торстена. Что бы с ним стало? Я думаю, этот сон мне сказал, что мне не надо идти на поводу своих эмоций. Иначе произойдет катастрофа.

— …хорошо. Расскажите, пожалуйста, что было дальше. По порядку. Вы проснулись.

— Я проснулась, да, и мне захотелось в туалет. Но я вспомнила, как совсем недавно проснулась во сне и подумала: может, я и сейчас сплю? Может, это один из тех снов, в которых ты писаешь в туалет, а потом просыпаешься в мокрой кровати? Но на лестнице я поняла, что это не сон. Всё было так… реально. Я поняла, что могу вспомнить свое прошлое, а значит это не сон, потому что во сне я никогда не вспоминаю о прошлом, сон всегда в настоящем. Я захотела подышать свежим воздухом, и на крыльце я увидела звёзды, такие большие и яркие, их никогда не бывает во Франкфурте. Мне захотелось зайти к Берте, глянуть, как она поживает, и я подобрала ночнушку и пошла в свинарник, и оставила дверь открытой, чтоб свет не включать. И Берта, проснувшись на шум, увидела меня, вытянула лапки и хрюкнула. Она была такой красивой в свете луны. И вдруг мне стало так жалко, так жалко, что она лежит здесь всю ночь одна, что я ступила прямо в свинарник, встала на колено и легла на сено, рядом с Бертой. У нее было, на самом деле, чисто, и очень тепло. Но я лежала, обнимала её и плакала, потому что знала уже. Я уже знала. Там был топор, которым Торстен рубил дрова, он всегда там лежит. И я лежала, смотрела на топор и плакала. Мне не хотелось вставать. Мне хотелось еще немножечко побыть с Бертой. Но когда-то вставать было надо. И я встала, взяла топор и ударила им Берту. И топор застрял в Берте и она очень громко заверещала и бросилась прочь из свинарника. И меня всю, руки, ночнушку, лицо забрызгало кровью, и от моих рук шел красный пар. И Берта сбила меня с ног, и я лежала и видела деревянные балки амбара, но потом быстро встала и побежала за ней, и Берта бегала по двору кругами, во все врезаясь, потому что там везде забор или деревья или кусты. И я подбежала к ней, а она бросилась ко мне, как будто ждала от меня помощи, а я отпрыгнула, и она забегала вокруг меня, все медленнее и медленнее и как будто пьяная. И когда она оказалась совсем рядом я выхватила топор и ударила ее еще раз, и в этот раз топор остался в моих руках. И Берта очень громко всхрапнула и побежала и через несколько шагов свалилась на землю. У нее кровь шла из пятачка двумя струйками. А потом выбежал Торстен, увидел меня, испугался и убежал, хотя я выронила топор и только стояла и думала, сон это или не сон. Я думала, он сейчас вернется. Я думала, он поймет. Но Торстен не пришел. И я подошла к Берте, легла и обняла ее. Она была ещё теплой. А потом приехала полиция. Прямо как в моем сне. Только машин было больше.

Крыши-то у них ржавые уже, у гаражей. И дырявые. Я хочу ему помахать, но от грохота этого аж забыл, что руки заняты, и, пока одну из-под жопы достал, он добежал уже.

А сидел я напротив яблони, крупной такой, развесистой, прямо у гаража росла. Яблок — куча, руку протяни, и сорвешь. Но они тогда кислые были, зелененькие. Дело в июне было.

Хорошее место.

И короче Стас сел со мной рядом и начал говорить. Он такой вообще. Не знаю, как объяснить. У него период был в жизни… не очень хороший.

Он как-то очень быстро завел много новых знакомств. Хотя раньше был тихий довольно, и с классом у него не очень ладилось. И с учителями. Вообще со всеми. Родители его даже в школу ходили, чтобы, ну, это как-то решить. Вроде помогло.

Да и у меня период был… не очень. Я тогда только недавно… ну… с девушкой расстался. Прям на последний звонок. Это сколько? Месяц… полтора месяца назад. Ну и.

И короче Стас как обычно присаживается мне на уши. Про жизнь, про политику. Про всякую хероту. И между прочего рассказывает, что на вокзале — он тогда много времени проводил на вокзале, а мне это никогда не нравилось, — встретил пророка.

Ну, то есть человека, утверждавшего, что он пророк. Вот с такими людьми Стас общался тогда. Я сначала не особо внимания придал, подумал, что он выдумывает, или. Мне кажется, он тогда много выдумывал. Он как будто пытался стать всем и сразу, всем интересоваться, всем понравиться. Но Стас с темы не съезжал, и я начал слушать.

Пророк этот, значит, чудеса творил. Будто бы у нас в городе есть какая-то девочка, полубомжиха, полуинвалид, и хромая. Ковыляет. ДЦП у нее было или что-то в этом роде. Короче, неблагополучная. Она пришла на вокзал побираться, и ее стали гнать, потому что там все в этом смысле схвачено. Мафия. Мне батя рассказывал.

А пророк за нее заступился, и ее оставили. Он ее отвел за пути и что-то с ней сделал, и, когда она вышла, то плакала, но через месяц у нее все прошло. Прям нормальная стала, ну, или почти. Родители с умов посходили от счастья, все такое. Сам-то я ничего этого не видел, но Стас утверждал, что он эту девочку знал, в смысле, еще до того, как она встретила пророка, и у нее действительно все прошло.

В общем-то, весь тот разговор Стас в основном об этой девочке и говорил, хотя пророк и другие чудеса творил. Его очень поразило то, что он эту девочку знал и лично видел здоровую. Сам-то Стас такой. Он только в науку верит. Мы когда на даче были, он факи иконам показывал, когда бабушка отворачивалась. И смеялся. Разрази меня бог, говорит.

Пророк много ему нарассказывал. Когда он маленький был, кошку их глухую трактором переехало. Заснула на колесе или что-то типа того. Дедушка отнес кошку в лес, закопал, а пророк туда пошел ночью, сделал с ней что-то, и утром кошка сидит на крыльце живая как ни в чем не бывало.

Или вот другой случай. Был пророк в городе, жил у «людей», и было у «людей» кафе в собственности. И повелись как-то в этом кафе собираться громкие, неприятные люди, нерусские. «Матушке», владевшей кафе, они очень донимали. Но слов никаких слыхать не хотели. Угрожали поджечь там, все такое.

Так вот, одним вечером, когда «Матушка» плакала от этих злых людей, пророк посмотрел на нее, пожалел и сказал, что с завтрашнего дня ноги их не будет в кафе. «Матушка» пророку не поверила, но успокоилась. Наутро люди пришли и снова буянили, и «Матушка» опять кричала и плакала, но по дороге домой они попали в аварию и разбились. Насмерть.

Или еще вот. На войне дело было. С чеченцами. Взвод их деревню должен был брать, где террористы засели. Тяжелый бой был, много наших поубивало, но боевиков всех зачистили, кроме одного. Его связали и посадили в разрушенный дом. И вот заходят в дом этот пророк, командир и солдаты.

А боевик сильно ранен был. Весь в крови, глаза нет, голова перебинтована, от бороды только клочки остались. Совсем плохой был, не жилец. И смотрит он на пророка и говорит, что то, по их вере, святая земля, и что все, кто в комнате, прокляты, и ждет их скорая смерть. Над ним посмеялись, стали допрашивать, так он тут и умер.

А через час пророк собрал всех солдат и сказал им, что чеченец был прав, и что если они прямо сейчас не уйдут из этого места, будет большая беда. Солдаты опять засмеялись, уже над пророком. Говорили ему, что он трус, что крышей от войны поехал. Да и в самоволку бросить позицию было никак нельзя.

Ну, сели ужинать, как вдруг выясняется, что радио не работает. Поломалось. Ну, по которому с центром коммуницируют. Связь. И другой нет. Пророк снова начал говорить, что всем будет плохо, но его и слушать не стали.

Одного только солдата, самого младшего, смог убедить пророк. Он лишаем болел, и пророк говорил, что он поэтому избранный. Ночью, пока все спали, они выбрались вдвоем из лагеря и пошли куда глаза глядят. Не успели дойти до ближайшей позиции, как земля затряслась, и светло стало, как днем, взрывы, грохот, короче — всю деревню в щепки. И всех солдат, кто там был, и командира тоже.

А у чеченов-то артиллерии не было, это свои ошиблись. Подумали, наверное, что всех перебили, раз связь не работает. Или еще что-нибудь.

Вот так. Были у пророка еще и заповеди, но Стас их не слушал особо, ему больше про чудеса интересно было. Стас говорил, что многие ходят к пророку с просьбой, и он помогает, но с одним условием: нужно поверить, всем сердцем, и не ради чуда, а просто так. Засомневаешься — все. Не сработает.

Тут Стасу мама позвонила. Стас трубку сбросил, яблоко сорвал, надкусил, скривил рожу, яблоко кинул вниз с гаража и побежал домой. Я его нагнал и спросил, что он думает про пророка, настоящий ли он. Стас рассмеялся и сказал: нет конечно, просто мошенник. Кошку он другую нашел, уши ей проколол и деду подсунул, они дворняги все равно на всех похожи. Злым людям шланги тормозные подрезал, пока те в кафе бухали, вот они и разбились. Ну а на войне на своих же навел, и радио поломал, чтобы доказать, что он настоящий пророк. Все объяснимо. Бритва Оккама, говорит.

А как же девочка, спросил я. Ведь он ее лично знал.

Стас номер квартиры на домофоне набрал и на меня обернулся. Мало ли что, говорит. Бывает же, что люди выздоравливают.

Пи-и-и-и-и-п!

Ну все, говорит, меня мама зовет, я пошел.

***

Неделю я думал об этом всем, а потом сел на троллейбус и на вокзал поехал. Выхожу на остановке, народу — куча, ну, как обычно на вокзалах бывает. Объявления гремят (имитируя, неразборчиво): «Пщ-пщ… Поезд на Адлер прибывает к платформе номер восемь… пщщ-пщщ… Нумерация вагонов с головы поезда…». Бомжи, цыгане, военные, люди чай из стаканчиков пьют. Все как обычно.

А я у Стаса-то и не спросил, как мне пророка найти и как он вообще выглядит. Он бы на смех меня поднял. Что, скажет, тоже чудес захотел. Опиум для народа. Стас парень нормальный, но как заведется, уши вянут. Хожу, короче, брожу по вокзалу. И вижу: на ступеньках, у южного входа, бомж в штанах военных, жилетке бежевой и с длинными грязными седыми патлами. А вокруг него — человек пять, и все слушают.

А у меня… ну, прав был Стас. Желание у меня было тогда. Я ее очень сильно любил, до сих пор, наверно, люблю. Я смелости набрался и подошел к пророку. Он меня сразу заметил, на меня посмотрел. Глаза у него серые, мутные, нездешние.

Пророк руку поднял и пальцем в меня ткнул, и все пятеро лица ко мне повернули. А лица у них от грязи коричневые, как будто они год уже на улице живут. Ты ко мне, говорит, мальчик, басом таким. Иди, говорит, сюда.

А на колене у него сидит… ну, она. Я про нее с последнего звонка не слышал, но вижу — она. И косички ему заплетает. И лицо у нее тоже чумазое.

И она смотрит так на меня. И ничего не говорит. Как будто она другая совсем. Взрослая, что ли. Как будто кроме школы и всей нормальной жизни у нее появились дела, во сто тыщ раз ваще значимей, чем это все. Чем я.

Иди, говорит, к нам.

И так страшно мне стало тогда, что я отвернулся и побежал, и пока на кровать двумя ногами не влез, не оборачивался.