Первый объект — уникальный пример особняка в Москве 1920-х, времени тотальной борьбы с частной собственностью. За десятилетия ромбовидные окна дома стали одним из самых узнаваемых мотивов русского авангарда. Здание превратилось в музей, и в марте этого года там приступили к многоступенчатой научной реставрации. После этого дом собираются предложить к включению в Список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

В свою очередь, Дом Наркомфина повлиял на огромное число архитекторов XX века, прежде всего — на Ле Корбюзье. В его архиве хранятся чертежи здания, которые он увез с собой во Францию после визита в СССР в 1930-е годы. Он никогда публично не хвалил автора дома, Моисея Гинзбурга, но после войны создал знаменитую Марсельскую жилую единицу, которая по структуре очень похожа на московское здание. Так же, как и в Доме Наркомфина, этажи состоят из двухуровневых квартир-ячеек, а люди перемещаются между ними по общественным коридорам.

Марсельская жилая единица уже много лет является объектом паломничества туристов, а одна из квартир-ячеек даже музеефицирована и оставлена в том виде, в каком задумывал ее архитектор. Ценность Дома Наркомфина признали в 2010-х, и к тому моменту здание сильно истрепалось: окна рассохлись, фасад разрушался, многое было перестроено и утрачено. В Москве долго обсуждали, что делать с домом — и к счастью решили восстановить его в соответствии с авторским замыслом. На реставрацию пригласили внука архитектора, Алексея Гинзбурга. В 2020 году здание открылось вновь — и теперь это элитное жилье, объект гордости и обожания современных москвичей.

Но не всем объектам московского авангарда везет так же сильно. Рядом со станцией метро «Красносельская» частично снесли конструктивистский рабочий поселок на Русаковской улице. Это один из первых подобных жилых кварталов. В свое время подобные здания были символами новой Москвы — города, который вновь обрел статус столицы и воспрял после потрясений революции и Первой мировой войны. В 1920-е схожие проекты возводились в Вене, Франкфурте-на-Майне и других европейских городах — и там они стали своего рода туристическими аттракционами, музеями под открытым небом.

Конструктивистские проекты Москвы не менее значимы и интересны, но часто они, как некогда Дом Наркомфин, пребывают в плохом состоянии. Именно поэтому к ним относятся предвзято, считая убогими и аскетичными. Хочется верить, что после реставрации проекта Моисея Гинзбурга власти и бизнес продолжать инвестировать в московский авангард, а наш город будет ассоциироваться с уникальной архитектурой, а не с ее сносом.

На Мясницкой улице почти 120 лет работал магазин фарфора. В здании, построенном по проекту знаменитого мастера модерна Федора Шехтеля, изначально продавалась посуда Матвея Кузнецова — крупного промышленника, которого называли «фарфорофаянсовым королем» России. Он скупал фарфоровые производства по всей стране и объединил их в огромную сеть, сделав фарфор настолько доступным, что в начале XX века его могли купить даже крестьяне. В высших кругах продукцию Кузнецова тоже ценили: с 1902 года он был «Поставщиком Двора Его Императорского Величества».

Основное производство находилось в тверской деревне Конаково. Ассортимент был огромным: одних только пепельниц в прейскуранте насчитывалось около 300. Кузнецовская фабрика, хоть и была национализирована, но продолжала выпускать посуду превосходного качества: на выставке 1937 года в Париже ее даже удостоили гран-при. К сожалению, в начале 2000-х завод обанкротился и закрылся. Теперь знаменитые сервизы и фарфоровые фигурки можно найти только в музеях и у антикваров.

А вот пространство магазина пережило все потрясения XX века и с приходом советской власти даже расширилось. Там продолжали продавать фарфор отечественных производителей, а в наше время в здании располагался торговый дом фарфора «Гледиз».

Но в 2020 году магазин решили закрыть, а помещение выставили на продажу. Теперь его занимает продюсерский центр Игоря Крутого, и о богатой истории этого места напоминает лишь вывеска. По иронии, она появилась на фасаде именно в год закрытия лавки. Надпись 1903 года расчистили и отреставрировали силами волонтеров из проекта «Вспомнить все».

Закрытие магазина на Мясницкой — большая потеря для Москвы не только из-за значимости кузнецовской фабрики. Это место было одним из немногих, не менявших своей функции после революции. Здесь сохранилось много оригинальных деталей: основная часть торгового зала, шкафы-витрины времен Шехтеля, оригинальные прилавки. Поэтому, несмотря на все переделки и расширения, оно почти 120 лет магазин сохранял аутентичность.

Первая русская чайная открылась в Тверской губернии при Александре II, а к концу XIX века заведения для чаепитий стали повсеместным обычным в Москве и Петербурге — чай любили и господа, и простой люд.

В долгие поездки было принято брать с собой «чайные погребцы» — дорожные сундучки для чаепития. Внутри погребцов умещались чайник и чайницей, спиртовая горелка, чайная посуда, коробка со сластями, а порой и целый дорожный самовар.

Чаепития быстро стали частью ежедневной культуры, обросли ритуалами, приметами и специфическим лексиконом. Про слабо заваренный чай говорили, что «сквозь него Москву видать»; в Твери чай не пили, а «кушали», а в деревне пили с «угрызением» — то есть вприкуску с колотым сахаром; беднякам приходилось чаевничать «вприглядку» — это когда кусочек сахара один на всю семью.

Особенно любили чай купцы — иногда они могли сидеть за столом часами, из-за чего про длительные чаепития говорили: «пить чай по-купечески». Стакан обязательно наливали доверху, «чтобы жизнь была полнее», а если угли в самоваре начинали потрескивать, то приговаривали, что самовар «песни поет» и считали это хорошим знаком.

В советское время власти предпочитали развивать чаепроизводство, но не чайную культуру, и к середине ХХ века она сошла на нет. Общественные чайные закрылись, чаепитие с самоваром было уже не так уместно, да и мода на кофейни сделала свое дело. Сейчас эту традицию начинают понемногу возрождать. В Центре Вознесенского недавно открылась чайная «Нитка», хозяин которой задался целью вновь «русифицировать» чай и восстанавливает дореволюционные вкусы заварок.

Само название заведения отсылает к историческим корням русского чаепития. В прежние времена «ниткой» назывались караваны верблюдов, которые везли чай из Китая в Москву. Как и встарь, чай здесь подают в стаканах с эмалированными подстаканниками, а интерьеры восстановлены в дореволюционном виде, но с современными привнесениями — виниловым проигрывателем и мебелью датского производства.

Нам кажется, что это очень удачный пример того, как забытая культура обретает новые смыслы, и мы искренне желаем этому месту популярности и процветания!

Единорогов уже в XV веке использовали как символ власти на Руси. При Иоанне III в XV веке они появились на «корабельниках» — больших золотых монетах, скопированных с британского нобля. На английских монетах изображали львов, но их, по неведомой историкам причине, заменили на единорогов.

Впоследствии мифическое существо было вытеснено двуглавым орлом, но российские правители продолжали использовать изображения единорогов. Их можно найти на государственных печатях и спинке трона Ивана Грозного. Кроме того, единорог был один из символом Романовых: в геральдике рода он встречается на гербах внуков и правнуков императора.

Ермак завоевал Сибирь, выходя под знаменем с львом и единорогом — последний должен был символизировать чистоту помыслов казачьего атамана.

Также львов и единорогов часто можно встретить в старинных избах и на предметах быта из Костромской, Архангельской и Вологодской областях. Туда их завезли купцы, торговавшие с Британской империей через Северный морской путь.

Львов местные крестьяне не никогда видели, так что невиданных зверей рисовали, взяв за образец кошку, собаку или даже свинью. Иногда их сопровождали поясняющие надписи: «се лев, се кот».

С XVII века геральдическая пара льва и единорога появилась на средниках книг Московского печатного двора. Память об этом сохранилась в камне: их до сих пор можно обнаружить на фасаде Синоидальной типографии на Никольской улице.

В начале XX века лев и единорог даже перекочевали в павильон России на Венецианской биеннале. Когда в 1914 году открыли новый павильон, вход на территорию предваряли нарядные дубовые ворота, покрытые медными чешуйками.

Что до Исторического музея, то здесь они появились по задумке архитектора Шервуда наряду с двуглавыми орлами. В 1935 году фигуры исчезли — орлов переплавили, а единорогов и львов удалось спрятать сотрудникам музея. В 2003 году они вернулись на прежнее место.

Сегодня, благодаря отважному поступку сотрудников музея, можно смело приглашать друзей на Красную площадь и на вопрос: «Что мы там не видели?» у вас будет безупречный ответ. Все-таки единороги на Красной площади — это не только тест на внимательность, но и прекрасная история о нашем наследии.

В 1910 году на Ходынском поле построили аэропорт, а павильон через год отдали Клубу лыжников с условием бесплатных занятий с детьми. Рядом возникла футбольная площадка — с этого началась история команды «Спартак» и знаменитого Стадиона юных пионеров, остатки которого сейчас также поглощены «Царской площадью».

С приходом советской власти началась новая волна общенародных выставок. Память о них сохранилась в виде больших парковых зон Москвы. Созданию Парка Горького предшествовала Всероссийская сельскохозяйственная и кустарно-промышленная выставка или ВСХВ.

Она проходила в 1923 году, и здесь впервые после гражданской войны экспонировались успехи молодого советского государства и эпохи НЭПа.

В создании павильонов участвовал весь архитектурный цвет революционной эпохи: Константин Мельников представил знаменитый павильон «Махорка», Иван Жолтовский отвечал за генплан выставки и целый ряд павильонов, один из которых — «Механизация» — дошел до наших дней в руинированном состоянии, но восстанавливается музеем «Гараж».

В проектировании ВСХВ принимал участие и Вячеслав Олтаржевский, первый главный архитектор Всесоюзной сельскохозяйственной выставки — ВДНХ.

В последние годы ситуация меняется, но нам пока далеко до лучших мировых практик, если не брать единичные проекты в центральных городах.

Мы видим, как в Европе или Америке давно работают институциональные механизмы (законодательство в области работы с наследием, городские советы, общественные организации, архитектурный надзор и т. д.), которые позволяют регулярно создавать такие проекты на высочайшем уровне. Порой, нас поражает смелость решений, но это всегда бережная и уважительная работа с историческим контекстом.

И результаты нашего опроса только подтверждают этот тезис: мы скорее готовы увидеть проект с рендера в Калининграде или просто не поверить в его существование.

И вот на днях пришла печальная новость, что в 1 км от Манхэттена, в Джерси-Сити продолжают реализовывать проект «улучшения» квартала исторической застройки, куда входит церковь Saint Lucy’s. Все здания построены в 19 веке и в последние годы были убежищем для бездомных.

Теперь здесь будет 6000 метров торговых площадей, 400 апартаментов и парковка на 250 машин. Для бездомных построят новое здание напротив.

Год назад городской совет проголосовал: 7 за, 1 воздержался, 1 против. Надежда была на волну возмущений, поднявшуюся в Фейсбуке. Но на прошлой неделе стало известно, что реализация проекта продолжается.

В таких случаях остается надеется на самый верный и рабочий институт — выбор покупателей. Если у бизнеса и жителей города хороший вкус, понимание важности бережного отношения к наследию и много достойных альтернатив, то вряд ли квартиры будут проданы за дорого, а офисы полностью заполнены.

Это не спасет данный объект, но даст сигнал будущим застройщикам в этом месте.

Сегодня здесь непримечательный ресторан, каких в Москве много, но эти сводчатые залы хранят память о грандиозном событии — 15-й Всероссийской торгово-промышленной и художественной выставке, которая открылась в Москве в 1882 году на Ходынском поле.

К выставке построили 80 павильонов. Главной целью была демонстрация всего передового, качественного и уникального, чем славилась Российская империя на тот момент — а потому к организации привлекли самых выдающихся людей своего времени. Например, в художественном павильоне экспонировались более 900 произведений, среди авторов которых были Поленов, Верещагин, Крамской, Репин и многие другие художники, чьи фамилии ассоциируются в основном с Третьяковской галереей.

Художник Грабарь посетил выставку десятилетним мальчиком и вспоминал о ней так: «Уже издали выставка поражала видом своих нарядных, как мне казалось, пестро разукрашенных зданий, павильонов, вышек, а вблизи было так много невиданного и замечательного, что я растерялся, не зная куда идти и что смотреть. <...> Легко себе представить, что я пережил здесь, в этой бесконечной анфиладе зал, встречая на каждом шагу знаменитейшие картины прославленных художников, <...> неоднократно мною срисованные с гравюр...».

Для «отдохновения высочайших особ» по проекту архитектора Александра Каминского выстроили отдельный павильон. Его называли Царским или Императорским. Простых посетителей туда не допускали, так как внутри находились покои императора Александра III и будуар императрицы, а также кабинет, столовая и гостиная.

Здание можно по праву считать одним из выдающихся образцов «русского стиля», возникшего на фоне национальный подъема во второй половине XIX века. Тогда в архитектуру впервые за долгое время вернулись элементы древнерусского зодчества: в случае с павильоном Каминского самым явным свидетельством тому служат разноцветные изразцы, которые придают зданию праздничный и изысканный вид.

Постройка сильно контрастировала с окружением — основные павильоны Выставки были выполнены из стекла и металла и выглядели ультрасовременно для своего времени. Удивительно, как распорядилось с ними время: передовая архитектура канула в лету, а Царский павильон стоит и поныне. И он до сих пор является полной противоположностью своему окружению — жилому комплексу «Царская площадь».

Разумеется, название отсылает к павильону. На сайте ЖК написано, что проект построен для «тех, кто хочет жить в уникальном историческом месте» — однако по факту из него исчезли почти все следы предыдущих эпох. Интерьеры павильона сохранили пространственные и объемные решения, но сильно искажены новой отделкой. При этом застройка жилого комплекса практически «задавила» павильон своими массивными корпусами.

Безусловно, хорошо, когда девелоперы отталкиваются в своих проектах от истории места и стараются учесть исторический и культурный контексты. Но нам кажется, что имея такую невероятную фактуру можно было сделать проект украшением района, восстановить по фотографиям интерьеры, внутри павильона организовать выставочное пространство, а сам комплекс назвать EXPO 1882.

Сейчас это здание выглядит неказисто: окна заколочены, стены изрисованы граффити. Но тогда, в годы открытия, люди платили немалые деньги, чтобы попасть внутрь и полечиться «кислыми водами» — так тогда называли минеральные воды.

«В ранний утренний час там уже гремит музыка и под музыку ходят богатые больные: старички с одышкой, барыни с печенью, девицы с немочью и темными подглазницами, модные идиоты, веселые офицеры — лучшее московское общество. Попил водички — и гуляй по аллеям ровно три часа», — писал мемуарист Михаил Осоргин.

«В эти годы весною вся аристократическая Москва просыпалась уже в пятом часу утра и катила на всевозможных экипажах в заведение старого московского врача Лодера, устроенное над Москвой-рекой близ Крымского брода», — добавлял Осорогин.

Доктор Христиан Иванович Лодер, о котором говорит Осорогин, — личность абсолютно легендарная, один из самых предприимчивых людей своей эпохи. До переезда в Россию он преподавал анатомию нескольким известным ученикам: среди них был один из основателей географии Александр фон Гумбольдт и Иоганн Гёте.

Приехав в Россию, Лодер получил должность лейб-медика и чин действительного статского советника при Александре I. В годы Великой отечественной войны 1812 года Лодер организовывал и опекал госпитали, после которых два из трех раненых и больных солдат сумели вернуться в строй. Московский университет обязан ему постройкой анатомического театра, а весь медицинский мир — анатомическим атласом Tabulae anatomicae, который считается шедевром своего времени.

Удивительнее жизни легендарного доктора только форма памяти, дошедшая о нем до наших дней.

В основанную им минеральную лечебницу приезжали не только те, кому действительно требовалась помощь, но и вполне здоровые состоятельные люди — для них водолечение было чем-то вроде светского мероприятия. Кучеры, часами ожидавшие на Остоженке, сетовали: «Лодыря гоняют. Мы сами видели, как из Москвы-реки воду брали».

С тех пор слово «лодырь» так прочно укоренилось в русском языке, что полностью затмило собой память о предприимчивом докторе Христиане Ивановиче.

По нашей просьбе жюри премии составили подборку книг, в которых точка зрения на события разной степени давности, их документальное и художественное осмысление будут наиболее интересны читателям канала Theаtrum Orbis.

Благодаря роману «Лавр» Евгения Водолазкина стали называть «русским Умберто Эко», но если Эко — специалист в средневековой истории Европы, то Водолазкин свободно ориентируется в славянских Средних веках. 

«Лавр» погружает нас в атмосферу Руси XV века не только сюжетом и выбором главного героя (он - травник, схимник, юродивый и хожденец, то есть путешественник), но и особым певучим языком. Даже в самом устойчивом к авторскому влиянию читателе через пару глав просыпается внутренний славянофил, который поневоле хочет говорить красиво, узнать значения архаизмов и увидеть воочию все травки-муравки из арсенала целителя. 

При этом стилизация совсем не выглядит тяжеловесной, она осовременена ровно настолько, чтобы было комфортно читать, не спотыкаясь на непривычных конструкциях. Травник Арсений увлекает нас за собой в скитания, и это очень хороший способ для простого читателя узнать про русское средневековье, потому что настоящие документы эпохи изучать без подготовки будет скучновато. 

Важное отличие: если у Умберто Эко похожие герои путешествуют ради знаний, то у Водолазкина — ради духа и спасения души, и в этом тоже бурлит славянофильская русская традиция, такая близкая современному читателю. Порой можно даже забыть, что это художественная проза, а не настоящее житие или хождение, и только автор время от времени напоминает о вымышленности всего происходящего.

«Памяти памяти» Марии Степановой — уникальное произведение, жанр которого сложно определить. Воспоминания о семье и детстве переплетаются с историческими экскурсами, заметками о путешествиях по местам, связанным с историей семьи, и небольшими эссе о художниках и писателях, работавших с темой памяти. 

Это очень сложный, мастерски выписанный текст, одновременно очень личный — и отзывающийся в сердце каждого читателя. Ведь наша память работает именно так, как написана эта книга: на ассоциациях, знаниях и воспоминаниях, на фактах и предположениях, на личном и общем в равной степени. 

Автор касается воспоминаний о собственной семье и тех местах, где они проживали. Это, по большей части, крохотные города и поселки, но это не значит, что у них нет своей истории. Ведь именно из таких «крошек» и собирается история страны в целом. 

Наверное, каждый мечтает написать именно такую книгу о себе и жизни своего близкого круга, и каждую такую книгу было бы интересно читать, а вместе они составили бы огромнейшее полотно нашей общей жизни и истории как таковой. Но сделать нечто подобное удалось лишь Степановой. 

В «Памяти памяти» есть сюжет, а события выстроены по хронологии, но книгу можно читать и фрагментами, открывая на любом месте, — удовольствия от чтения будет ничуть не меньше. Потому что у нашей памяти и нашей истории нет начальной и конечной точки отсчета.

Роман Леонида Юзефовича «Зимняя дорога» — захватывающий рассказ о малоизвестном эпизоде Гражданской войны в России: героическом походе Сибирской добровольческой дружины из Владивостока в Якутию в 1922–1923 годах. 

Роман Юзефовича, по его собственным словам, попытка взглянуть на Гражданскую войну как на национальную трагедию — не с точки зрения красных или белых, а с точки зрения человека, вне привычных представлений об эпохе.

Документальный роман основан на архивных источниках, которые автор собирал много лет.

Главные герои этого трагического противостояния среди огромной снежной пустыни — две неординарные исторические фигуры: белый генерал, правдоискатель и поэт Анатолий Пепеляев и красный командир, анархист, будущий писатель Иван Строд. Фигуры настолько яркие, что могут показаться плодом художественного вымысла, но его здесь нет — автор лишь комментирует их действия и пытается понять, что такие герои могли чувствовать сто лет назад во время жестокой схватки. 

При этом «Зимняя дорога» — не история о жестокости, а скорее трагическая повесть о достойных людях, которые в другой ситуации могли бы стать приятелями.

Тихая жизнь в селе Болдино сказалась на его творчестве наилучшим образом — именно тогда Александр Сергеевич завершил работу над «Евгением Онегиным», «Повестями Белкина» и «Маленькими трагедиями».

Но Пушкин был не единственным, кому изоляция пошла на пользу. За полтора века до того, в 1665 году, Исаак Ньютон вынужденно покинул кембриджский Тринити-колледж — занятия были прекращены, потому что в Англии бушевала чума.

Он возвратился домой к матери и в ожидании конца эпидемии совершил все свои главные открытия: интегральное исчисление, теорию цвета, но прежде всего — закон всемирного тяготения. На тот моменту Исааку не было и 25 лет.

«В те дни я был в расцвете изобретательского возраста и уделял математике и философии больше умственного внимания, нежели когда-либо после», — отмечал ученый позднее.

С усадьбы Вулстроп, где Ньютон коротал время на карантине, берет начало и знаменитая научная легенда о яблоке.

Озарение не пришло к ученому после свалившегося на голову фрукта — но он действительно наблюдал за падением яблок в семейном саду, о чем свидетельствовали как минимум два биографа.

«Ньютон сказал мне, что мысль о гравитации пришла ему в голову, когда он точно так же сидел под деревом. Он находился в созерцательном настроении, когда неожиданно с ветки упало яблоко. „Почему яблоки всегда падают перпендикулярно земле?“ — подумал он», — писал биограф и друг ученого Уильям Стакли.

Кстати, знаменитую яблоню удалось сохранить. Она растет в Вулстропе и поныне является неотъемлемым элементом паломничества в поместье.

Путем черенкования дерево удалось размножить, так что у университетов, обсерваторий и исследовательских центров по всему миру появилось собственное «гравитационное дерево». А 10 лет назад фрагмент яблони доставили на МКС в качестве реликвии.