Против забора он ничего не имел. Максим направлял струю именно на рисунок. Должен был выйти череп с костями, а получился какой-то цветок. Максим даже подписывать не стал. Хотя, конечно, как сказать.

Максим отошел на несколько метров и посмотрел на арт-объект. Было утро. Солнце только поднималось и потому освещало лишь нижнюю часть забора, где и поселился череп-цветок.

– Полил, – усмехнулся Максим и вытер руки о шорты.

Мальчишка вспомнил, как позавчера они с бабушкой ходили на выставку. В темном зале лампы бросали свет на экспонаты. Культурное мероприятие навевало скуку и уныние. На бабушкины возгласы: «Смотри, какие узоры красивые, как дощечку расписали!» Максим отвечал что-то вроде «угу» или «ага» или вовсе молчал. И, приговоренный к продолжению духовной трапезы, следовал за устроителем экзекуции – бабушкой.

Тем не менее поход на выставку и сподвиг Максима на творческие свершения.

Старушка и мальчик шли на остановку, чтобы добраться до деревни, где одна жила постоянно, а второй проводил каникулы. Максим решил не скрывать впечатлений и заявил, будто бы и не бабушке, а так, в пространство: «Лучше бы в «Макдональдс» пошли!» Заявил, надо сказать, громко. Бабушка остановилась и презрительно на него посмотрела.

Максим еще тогда, только попав под строгий взгляд, догадался, что погорячился. И наивно попытался уладить конфликт.

– Бабушка, а что мы будем есть? Бабушка, а может, сегодня на речку пойдем? Бабушка, а вот ты рассказывала, что….

Старушка отвечала односложно. Если б она была такой всегда, ведь разные бабушки есть, Максим бы не переживал. Но он знал свою бабушку другой: смешливой и разговорчивой.

Они сидели в пухлом старом автобусе. Максима переполняло чувство необратимого. Он предпринял еще одну, казалось ему верную, попытку.

– Бабушка, а вот дощечка расписанная, так красиво, на выставке, это чем ее…ну…краской?

Старушка лишь хмыкнула и отвернулась к окну.

Максим надеялся, что бабушка за ночь отойдет, но на его: «Доброе утро, бабуль! Знаешь, что мне сегодня приснилось?» – услышал лишь предложение рассказать свой сон матери, когда та завтра за ним приедет.

Максим переживал. Раньше он подобных чувств не испытывал. Одновременно и вина, и желание вернуть все как было, и все это тянется-тянется-тянется! К вечеру Максиму надоело корить себя, и детская злость приметила вторую сторону конфликта – бабушку. «Нравятся тебе твои рисунки, да пожалуйста! Тоже мне, дощечка расписана! Я тебе нарисую!» – примерно с такими мыслями Максим, уже лежа в кровати, ударил по ковру на стене.

На следующее утро он с маркером в руках стоял за забором у дальнего конца участка. Максим хоть и жаждал мести, но понимал: выражать свой, пусть и абсолютно справедливый протест напоказ всей деревне чревато слишком скоропостижными последствиями.

Поэтому он пошел туда, где бабушка обязательно заметит картину, но потом, когда-нибудь. Когда Максим окажется вне досягаемости бабушкиного взгляда или крика.

Но вместо угрожающего черепа получился безобидный цветок. Максим задумывал подписать работу пугающим словом, чтобы навести на бабушку еще больше ужаса, но не стал. Его не устроил результат. Потому и формат автографа вышел таким, как вышел. Максим об этом, конечно, не подумал, но ценителям современного искусства столь оригинальный ход пришелся бы по душе.

Вечером приехала мать. Спешила. Поэтому и холодности в отношениях двух самых родных ей людей не заметила. Максим уже почти садился в машину, когда бабушка подозвала его к себе. Он подошел и невольно улыбнулся.

Бабушка обняла внука.

– Ты не обижайся на меня, старая я у тебя, вот и заделась. Какие тебе музеи, ты маленький еще. Вот, возьми. – Она сунула Максиму двести рублей. – На «Макдональдс» этот твой.

Максим взял деньги и вернул объятие бабушке. Хотел возразить, что вообще-то на выставке ему понравилось. И вообще-то никакой он не маленький и музеи уже понимает. Но не возразил. Теперь его донимало другое.

– Бабуль, я там… – Максим махнул в сторону дальнего края участка. – Извини!

– Нашкодил? – усмехнулась старушка.

– Ну, скоро вы? – открыв окно, спросила мама. – За два месяца не наговорились?

– Короче, извини! – сказал Максим, еще раз спешно обнял бабушку и запрыгнул на заднее сиденье.

Старушка помахала, трижды перекрестила автомобиль и пошла искать то, за что извинялся внук. В неведении, где кроется проказа Максима, она присела на лавку. Погладила и пошатала под собой доску. Вроде крепкая, целая. Лопата не сломана. На кустах и деревьях следов варварства не обнаружено. Старушка вышла за участок и обомлела.

Картина уже достигала в высоту половины забора. Рисованный цветок, политый и обогретый солнцем, раскрылся и распустил листья.

Юленька была мрачной и сообразительной девочкой. Она любила свое черное платьице и свой черненький рюкзачок. Мама по поводу дочкиной мрачности не переживала, но немножко волновалась бабушка. И, чтобы привить Юленьке заботу и ласку, подарила девочке хомяка.

- Спасибо. – сказала Юленька и поцеловала бабушку.

Девочка была мрачной, но не жестокой. А потому бабушку она не поцеловать не могла. Девочка подняла клетку и ушла в свою комнату. Мама и бабушка отправились на кухню пить чай. Через пятнадцать минут к ним присоединилась Юленька.

- Как ты назвала своего хомяка? – спросила мама.

- Это хомячиха. – серьезно ответила Юленька.

- Как ты узна… Неважно. – Мама уже не удивлялась, как быстро Юленька все узнает. – Как ты назвала свою хомячиху?

- Ее зовут Смерть! – прокричала Юленька. Казалось, она пришла на кухню только затем, чтобы ей задали этот вопрос.

- Ожидаемо. – прокомментировала мама.

- Я подарила внучке смерть. – бабушка опустила палец в горячий чай, чтобы физическая боль притупила умственные терзания.

- Да! И я очень люблю свою Смерть! – Юленька обняла бабушку, поцеловала в щеку и побежала в комнату.

- А вот это неожиданно! – отреагировала мама на второе объятие подряд.

Шли дни. Хомяк жил своей хомячиной жизнью. Юленька своей школьной. Мама жила жизнью мамы. И бабушка своей жизнью жила. Но когда дни сменили недели, и прошел целый месяц, бабушка заболела и попала в больницу.

От того и жизнь всех остальных членов семьи стала грустней.

Юленька перестала слушать Агату Кристи, а мама добавлять в кофе сахар. Страдали все.

И в один день Юленька выбежала из комнаты:

- Мама, хомяк умер! Умерла Смерть!

- Но ты же любила свою Смерть.

- Любила, но не так как бабушку! А если Смерть, которую принесла бабушка умерла, то и бабушке станет легче!

Через десять минут позвонил врач. Через двадцать мама с Юленькой уже ехали в больницу. Через час обнимали бабушку в больничной палате.

- Так неожиданно! Еще вчера врач отказывался давать хоть какие-то прогнозы. Будто не хотел меня расстраивать. А сегодня радостный прибежал.

Мама выслушала бабушку и посмотрела на Юленьку. Та не по-детски хитро улыбалась. Мама предпочла смотреть на бабушку.

Мама и Юленька шли по городу. Мама все же решилась:

- Юль, я вот думаю, хомяки живут хоть и недолго, но не один же месяц. Ты же не….

- Мама! Смотри! Пиццерия! Пойдем зайдем! – закричала Юленька, которая никогда не любила пиццу.

Рассказ 2. Виталий.

Виталий регулярно посещал церковь и кинотеатр.

В кинотеатре он крепко и сладко спал. Особенно умиротворенно он спал под боевики. Ему снились пролетающие мимо пули. Восхищенные взгляды красоток, горящие здания и почему-то иконы. Ни один остросюжетный сон не обходился без иконы на приборной доске спортивного автомобиля.

И когда в кино случался взрыв, в сюжетах Виталия тоже случался взрыв. Святой отклеивался от иконы, пальцами ноги хватал Виталия за ворот рубашки и через разбитое лобовое стекло вытягивал наружу. Они летели по облакам. Доносились обрывки земных разговоров.

- Джеймс вы снова всех спасли.

- Это моя работа.

- Я хочу тебя.

- Папа, не уходи!

- Ты ответишь за это.

Виталий морщился. Лежа на облаках неприятно слушать агрессивные, грубые, громкие или того хуже истеричные голоса. Ангел поднимал его все выше.

На экране начинались титры. Играла музыка. Виталий улыбался сквозь сон.

Из зала выходили люди. Ангел отпускал Виталия и тот летел вниз.

Сотрудник кинотеатра осторожно его будил.

- Ну что вы, снова уснули? – в кинотеатре узнавали Виталия.

- Ой. Да. Извините.

- Да ничего. Мы привыкли. – сотрудник улыбнулся.

Другого человека давно бы занесли в черный список. Но Виталий ходил в кино каждый день, чем поддерживал работу не самого популярного заведения. К тому же от него никогда не пахло алкоголем. Да и вся эта ситуация сотрудников веселила. Иногда они делали ставки, на какой минуте Виталий заснет.

После кино он шел в церковь.

Там он наслаждался зрелищем в формате пять дэ. Запах ладана, который по задумке, должен был действовать успокаивающе, будоражил Виталия. И вкупе с позолоченными иконами, где святые выстроились словно фигурки супергероев, воображение рисовало картины битв, чудесных спасений и восстановленной справедливости.

Виталий восторженно крестился, у него горели глаза. Бабушки, продающие свечки, уже узнавали Виталия. Иногда он покупал сразу десять свечек. И ставил их без всякой привязки к упокою, удаче или еще чему-нибудь. Виталий научился хорошо креститься и больше никаких церковных порядков он знать и не хотел.

Бабушки шептались.

- Снова за упокой ставит. Каждый день ставит. Наверное, переживает.

Виталий не переживал. Ему просто нравилось участие в церковном процессе. И чтобы пахло ладаном. И бликовало золотом. И восхищенные взгляды старух.

Ванечка Шерстянкин мальчиком был послушным и нешкодливым. Нет, случалось, конечно, что и пошутит смело, и сухарик прямо во время урока сгрызет, но все то исходило лишь из детского желания выделиться перед одноклассниками. Грубостей явных он учителям не говорил. В дружном классе из дружной массы не выпадал. Все хорошо у Ванечки было. Но вот все хорошо было-было, а потом манеры появились Ванечке не свойственные.

Он то ручку со стола учительского украдет. Или товарища плечом заденет и злобно посмотрит. Портфель девичий пнет зачем-то, притом вовсе не от любви.

Все бы это не пойми куда зашло, если б случай не вмешался.

Включила как-то мама Ванечки Шерстянкина телевизор, сайт ютуб. И предложил ей этот сайт не ее любимые видео про серийных убийц, а совсем уж жуть. Про воров в законе. Про порядки на зоне. И даже про банды какие-то. Мама зашла в историю просмотров и убедилась, что предлагают не просто так. Оказывается, дома такие видео смотрят.

Вечером состоялся диалог. Мама усадила семью на диван и показала ту самую историю просмотров.

Это не я! – тут же среагировал отец Ванечки Шерстянкина.

Это не я! – повторил Ванечка Шерстянкин.

- А кто же? Я, по-вашему, этот ужас смотрю? Мои видео вот! – мама пролистала вниз. – Про маньяков и серийных убийц. Тру крайм! Отдушина домохозяек и женская радость! А кого это из вас на тюремную романтику потянуло, а?!

Мужская часть семьи Шерстянкиных молчала.

- Ладно – сказала подготовленная к разговору мама. – Кто ответит мне на вопрос от того отстану. Идет?

Мужская часть семьи Шерстянкиных кивнула.

Оба подались вперед и правой рукой потерли подбородок. Шерстянкин младший был очень похож на Шерстянкина старшего.

Мама вышла из комнаты и вернулась загадочная, руки она заложила за спину. Обоим Шерстянкиным уже не терпелось ответить на вопрос. Мать достала из-за спины веник и скомандовала:

- Сыграйте!

- А ты настрой! – в унисон ответили отец и сын, удивленно посмотрели на друг друга, а потом победно на мать.

- Вот вы и попались. Оба! Знатоки тюремного фольклора. Марш уроки делать! А ты ему помогать!

Больше Ванечка Шерстянкин подобных видео не смотрел, а снова перешел на аниме. Что может быть даже хуже. Нам это неизвестно.

РАССКАЗ 2.

Сердце Мишки Плотникова принадлежало другой. О чем он известил свою подругу Машу, хотя та его вовсе не спрашивала. Маша сказала так:

- А дай откусить! – и потянулась к сникерсу в руке Мишки.

Мишка руку одернул, и глядя Маше прямо в глаза, с каким-то даже страдальческим видом заявил:

- Прости, мое сердце принадлежит другой.

Развернулся и ушел.

Вот и думайте теперь, жадина Мишка Плотников, или правда поделиться хотел, но не мог – видел в этом невинном, казалось бы, жесте, предательство своей любви.

Этого никто не знает, кроме самого Мишки. Но вот то, что дома он слопал еще четыре сникерса и по жопе от бабушки получил, всему двору известно.

РАССКАЗ 3.

Один маленький мальчик очень хотел научиться курить. Ему нравилось, как курит отец. Нравилось, как курит дядя. Не так сильно нравилось, как курит девятиклассник Семен, но все же, он решил, что лучше уметь, как Семен, чем не уметь вовсе.

Маленький мальчик не был наивен и потому понимал: чтобы закурить перед кем-то, надо сначала закурить наедине с собой, потренироваться. Да желательно перед зеркалом. Он же не абы как курить хотел. Он хотел науку познать и уже потом курить красиво, по науке.

Приходит отец с работы, а мальчик лезет к нему в карман, смотрит сколько сигареток осталось. В первый день сигареты было три – слишком мало, точно заметят. Во второй раз в кармане лежала целая нераспечатанная пачка. Мальчик и тогда трогать не стал. На третий день в пачке оказалось двенадцать сигарет. Самое то – решил мальчик и стянул сигаретку.

Дождался он, когда никого не будет дома, и заперся в ванной. Отец частенько там курил. В ванной и зеркало для оценки результатов имеется. Мальчик вставил сигарету в зубы и чиркнул спичкой. Затянулся и раскашлялся. Красный, в слезах, посмотрел он на себя в зеркало. Не ожидал мальчик, что наука курения окажется столь непростой. Он-то думал Семен – лох, а до его уровня еще расти и расти. Не хватит ему одной сигареты. Ведь он хотел курить, как отец или дядя, что затягиваются глубоко и умеют пускать из дыма колечки.

Стал мальчик воровать сигареты у отца чаще. И даже когда три сигареты осталось – одну взял, настолько ему хотелось быстрей научиться. А однажды, представьте силу его стремления, чуть пачку сам не раскрыл. Уже в руках ее теребил, но не успел – крик на кухне услышал.

- А я тебя сейчас проучу! – кричал отец.

Мальчик забежал на кухню, перед папой на табуретке сидел его старший брат. На два годика всего старше. Брат истерично вопил.

- Да не я это, не я!

- А кто, он? – отец стукнул по столу и указал на одного маленького мальчика.

- Да откуда мне знать! – крикнул брат.

- Я сейчас тебя проучу! Эй! Один маленький мальчик, возьми в куртке у меня пачка сигарет лежит! Сейчас я его проучу!

А мальчику даже бежать не пришлось, он как крик услышал, так перепугался, что с пачкой и прибежал. А потом уж не догадался, что выглядит, так сказать, провокационно.

Мальчик пачку протянул, а отец, видно запутался, и говорит.

- А что это у тебя мои сигареты в руках делают?

- Так ты же…

- Это я принести попросил, а они уже у тебя? Почему?

Мальчик глаза опустил, чувствует беда надвигается.

А отец его по волосам потрепал и сказал:

- Это он тебя что ли сигареты у меня воровать заставляет?

Мальчик смолчал.

- Да, точно он. И не признаешься, эх, красавчик! Ну все беги, один маленький мальчик, беги! – и сигареты у мальчика забрал.

Брат от такой несправедливости чуть со стула не упал, но все-таки удержался. Сидел потом, целую пачку курил, мучался, под злым взглядом отца.

А один маленький мальчик не стыдился, он брату завидовал. За целую пачку-то точно научишься. Хотя бы как Семен.

Сидит старушка за столом, локти на скатерти, лицо в ладони уронила. А внутри монолог громыхает. Точней только его начало.

— Да как же так! Господи! Ну почему! — пустилась нагнетать старушка.

С каждым «почему» и «как так» тревога разгонялась сильней. Ответов на эти вопросы взять было неоткуда, да и какие тут ответы? Подобные вопросы питают панику, а не вразумляют и успокаивают несчастную жертву больных фантазий.

А произошло вот что, причину-то я вам совсем рассказать забыл. Пять минут назад бабушке написала внучка Катя.

«Бабуль, не могла бы ты перевести мне пятьсот рублей? Подружка на день рождения позвала, а у меня денег нет». И два смайлика. Сложенные ладони и сердечко. Смайлики напрягли бабушку не меньше, чем сообщение.

— Ну вот, пожалуйста, маленькая наша Катенька просит деньги на наркотики. Так и знала, что надо было ее еще в четыре годика от этой заразы упреждать. Так кто ж даст? Мама, вы преувеличиваете! Мама, успокойся! Зачем ребенку опасаться того, чего он и знать не знает? Ну вот! Допрыгались. Ну то и ясно. Девочка или попала в плохую компанию… — Бабушка на секунду отвлеклась от немых упреков родственников и подумала, можно ли в восемь лет попасть в плохую компанию. Решила, что можно. И поскакала дальше на тревожных мыслях: — Компания. Самые вероятный вариант. А если нет, так дворник мог предложить или еще кто. Телевизор смотрим, знаем, нас не проведешь. Но ее провели. Не дали! Не дали нанести упреждающий удар, объяснив ребенку про вред наркотиков. Смайлик еще этот. Она уже будто умоляет. А сердечко, видимо, показывает, как наркотики любит. Что же делать-то? Ехать? Наверное, надо ехать. За пятьсот километров ехать и спасать внучку, раз родители ничего сделать не смогли. И ей, самое обидное, не дали.

Бабушке пришло еще одно сообщение от внучки.

«Бабуль, уже не надо, папа раньше освободился с работы. Смотри, что я купила».

Следом на экране показались три розочки в целлофане.

Бабушка призадумалась. Сегодня пронесло. Катюша пока не наркоманка. Но вот почему ее сын раньше вернулся с работы? Его что собираются уволить!? Это ж как они теперь жить будут? Знала ведь, что…!

Вот такая драма развернулась в одном беспокойном сердце. Не отрывая локтей от скатерти, развернулась. А вы все действие-действие. Тоже мне, заладили.

- Витька, слушай, только слушай внимательно, готов?

Витька кивнул.

- Мне кажется я Иисус. – сказал “кажется Иисус” почти шепотом.

- Господи, прости! – Витька спешно перекрестился трижды. Хотел еще и поклониться, но “кажется Иисус” придержал его за плечо.

- Подожди, еще ж не доказано.

- Да я на всякий случай! – все-таки поклонился Витька.

“Кажется Иисус” почесал щеку плечом и неодобрительно посмотрел на Витьку.

- Ладно, слушай, как я это понял. Да перестань ты креститься! – отмахнулся “кажется Иисус”.

Витька послушно перестал. Сложил руки на груди, решил, что так слушать пророка неуважительно и опустил их на стол ладонями вниз.

- Смотри. Мою покойную матушку как звали? – спросил “кажется Иисус”.

- Как? – Витька подался вперед.

- Мария…

- Дева Мария! Ой! – Витька еще раз перекрестился.

- А отца?

- Юрий Гагарин!

- Да какой Юрий Гагарин! Это мне мать в детстве рассказала, с фантазией у нее было не очень, а я вам хвастался. И ты единственный со двора надо мной не издевался. Правда, не думал я, что ты верил, я и сам-то не очень…

- Ой, слава Богу, не издевался, ой, зачем в суе упомянул, ой! – Витька крестился с такой интенсивностью, что казалось, это действие поддерживает в нем жизнь. Остановится, и не будет больше Витьки.

- Короче, не было никакого отца, понимаешь! Я его не видел никогда! – “кажется Иисус” ударил кулаком по столу.

- Господи! Святой дух! Опять в суе, ой! Прости! – Витька с перепугу перекрестился обеими руками.

- Прощаю! – прервал Витькины извинения “кажется Иисус”.

- Витька, а на чем ты сейчас сидишь?

- На стуле Божьем! Встать? Лечь? Что сделать, отец?

- Витя! Угомонись! Посмотри на табуретку!

Витя встал, взял в руки табуретку, перевернул, и прочел на обратной стороне сиденья выжженную дату.

- 12.02.1978. – Витька очень хотел понять, что это за дата, но из подходящих по смыслу дат знал только, что крещение Руси было в 988 году.

- Давай я тебе помогу. Мы табуретки на трудах делали, помнишь? И у кого лучше всех получилось? Кого трудовик прирожденным плотником назвал?

- Матерь Божья! Ой, опять я в суе! Тебя, тебя!

- Ага-ага…

- Идем дальше. Воду в вино… - “кажется Иисус” взял стакан и набрал воды из-под крана.

- И это можешь? – Витька с благоговением смотрел на стакан.

- Не уверен. – “кажется Иисус” сделал два глотка и вылил оставшуюся воду в раковину. - Но предположение есть. Бабушка в детстве, в нашем детстве, не ее, а все равно это ж как давно Витенька было, баловалась уринотерапией. Материал был мой. Так вот, что-то я такое припоминаю, она после странно веселела. Например, конфетку вне очереди давала, правда, с обещанием, что я маме ничего про ее страсть к народной медицине не расскажу…- “кажется Иисус” выдержал паузу и задумчиво посмотрел на Витьку. – Но веселела точно!

- Да не может быть! Ой! То есть может! То есть…- Витька не знал, как выпутаться из сказанного, и еще раз на всякий случай перекрестился.

- А вот теперь, Витенька, главный мой довод. Сегодня какой день? – ткнул пальцем в нужный квадратик на настенном календаре “кажется Иисус”.

- Среда. – Витька взглядом проследовал от указательного пальца товарища “кажется Иисуса” до глаз.

- И не просто среда, а Великая Среда! День, когда Иуда предал Христа. Ничего не хочешь мне сказать?

Витька расстегнул пуговицу на манжете, и из рукава выпали три туза.

- Прости, отец, я же не знал! Я бы с тобой в карты не мухлевал, если б знал. Грешник я, грешник, Иисуса в карты дурить, прости меня! – Витя одновременно крестился, кланялся и лепетал.

- Молчи Иуда! – раздухарился “кажется Иисус”. – Сколько сегодня у меня нечестно выиграл отвечай!

Витя достал из кармана триста пятьдесят рублей, положил на стол и виновато преклонил голову.

- Как думаешь сколько это в серебряниках? – “кажется Иисус” взял купюры, посмотрел на них и следом на поникшего друга. – Хорош виниться, раздавай давай, ставлю триста пятьдесят!

И бросил деньги в центр стола.

….

Как в Витьке, вообще-то все-таки в Викторе Палыче, сочетались навыки шулерства и святая наивность, я и сам не пойму. Но такой уж он человек. Чего только не бывает!

И решил тогда дурак разыграть весь город. А обшутить такую огромную территорию одному дураку сложно. И начал дурак других таких же опечаленных дураков искать.

Видит, лежит мужик на лавке, кепка с головы слетела. А рядом бутылка пустая, грустная и без крышки. Ну дурак присел напротив и подождал пока мужик проснется, увидел он в нем дурака.

Дурак спросил:

- Ты дурак?

- Я бы выпил.

- Ну а вообще, дурак ты?

- Я конченный мудак, а сто рублей есть?

Дурак, хоть и дурак, а прикинул и сказал:

-          Ладно, пойдем, ты, наверное, все-таки дурак и тоже расстроен, что тебя не поздравили, потому и пьешь.

А конченный мудак, хоть и с больной головой, но смекнул, что в согласии его шанс. Да и дураком опечаленным притвориться ему было очень удобно. Спьяну вообще обижаться легко и чувственно получается.

Идут они вдвоем. Дурак и конченный мудак, который уже тоже дурак. У одного чекушка початая в руке блестит. У второго планы по поиску грустных дураков в голове роятся.

И видят, собрание перед ними нарисовалось. Дурак тут же подумал, если всю толпу подключить, это ж как выгодно. По одному больно долго выходит, да и дорого. Чекушка уже двести рублей стоит. Не получится так город разыграть.

Подходит дурак и спрашивает.

- А вы чего здесь все стоите? Расстроил вас кто?

- Еще как!

- А вы дураки?

- А ты че, охерел? – чуть не ударила его бабка плакатом.

- Сам дебил! – закричал еще кто-то из толпы.

- Я не дебил! Я дурак! – оправдался дурак. – И ищу дураков, кого сегодня поздравить забыли, чтобы всему городу отомстить! Разыграть!

Слово «разыграть» утонуло в одобрительных криках. Толпе очень понравилось слово «отомстить». Ничего дальше они не слышали, а все, что было сказано до – забыли.

Люди целую неделю собирались у администрации, пытаясь заставить управленцев заняться проблемой вывоза мусора с окраины города. Но никто не обращал на них внимания.

В толпе уже на четвертый день зашептались, что мирным пикетом ничего не добиться, но перейти к решительным действиям люди все же опасались. Не хватало лидера.

И вот он появился. Неожиданно и в момент крайнего недовольства. Еще и с верным оруженосцем в придачу.

Оруженосец к тому моменту уже допил храбрую воду и мгновенно проникся настроениями коллектива. Хотя по какой причине у коллектива именно такие настроения, он понятия не имел, да и не хотел. Душа просила подвига.

И бывший конченный мудак, который уже дурак, а после оруженосец, бросил бутылку в здание администрации. Толпа одобрительно загудела и с криком «Вперед!» кинулась на штурм.

Штурмовики, в количестве пятнадцати женщин за семьдесят, трех мальчишек до восьми, и одного оруженосца (примерно сорок пять лет) ворвались в здание.

Сам же дурак не понял, как, что и почему произошло, но впервые за день широко улыбнулся. Ну, кажется, город я разыграл, – сказал себе дурак и пошел домой.

Эпилог.

Через пять минут после ухода дурака к зданию администрации подъехала полиция. Штурмовой отряд никуда не продвинулся и встретил служителей порядка у входа. Как действовать, уже попав на территорию врага, ни бабушки, ни внуки не знали. Им определенно недоставало боевого опыта.

Оруженосца полицейские застали во время вялой неуклюжей драки с охранником. Тот оказался его одноклассником, и конфликт вспыхнул по какой-то волновавшей еще со школьных времен обоих причине. Вывоз мусора в этом противостоянии был не причем.

Тем не менее чиновница все же спустилась - еще бы, три экипажа полиции стоят у дверей, - и недовольно выслушала претензии народа. Со следующей недели мусор стали вывозить исправно. А позже и огромную яму возле помойки заделали.

Из всего криминального коллектива отсидел пятнадцать суток только конченный мудак, который после пятнадцати суток себя таковым не считал. Он наконец полностью протрезвел, к тому же каждый день его навещали бабушки. Иногда с внуками. Они думали, что в драку он полез именно по причине неухоженности района, на котором даже и не живет.

- Какой вы человек! Какой отчаянный, собой ради других жертвуете! – не скрывали восхищения старушки.

Или.

- Смотри, Саша, подрастешь, вот на кого надо ровняться! – гладила бабушка внука по голове и передавала котлетки арестанту.

Отбыв срок и одновременно пережив самый комплиментарный в своей жизни опыт, сиделец так в себя поверил, что окончательно бросил пить и восстановился на работе. Он, кстати, яму у помойки и заделывал.

Конец.

Те, во что он хоть чуть-чуть верил, несли другую цель – Юля должна увидеть, заплакать, понять, как ошибалась. Потом, конечно, всю жизнь носить траур и целовать спартаковский ромбик на поло, которое ей от него останется.

Неплохо было бы, чтобы его самоубийство, неведомым образом повлияло на спартаковское чемпионство и в честь Стаса назвали стадион. Ну или хотя бы трибуну. Но выстроить логическую цепочку от смерти на почве любви до славы в футбольном сообществе не удавалось.

Возможно, если Стас заберет на тот свет пару команд с верхушки турнирной таблицы. Но осуществить это было почти невозможно. Он все-таки не обладает ресурсом, чтобы собрать столько обеспеченных людей в одном месте. Да и даже если бы у него была яхта? Сейчас же не лето. Разгар футбольного сезона. Как он соберет футболистов? Чертова весна. И яхта, которой нет, тоже, конечно, чертова.

Да и в честь террориста вряд ли назовут стадион. Пусть даже благодаря ему и станут чемпионами. Стас представил заголовок «КРАСНО-БЕЛЫЙ ГЕРОЙ» и блаженно уснул…

Естественно все эти мысли подпитывались алкоголем. В основном им они и были спровоцированы. Когда печаль питает водка, там разные фантазии приходят, даже у самых добрых людей.

…

Стас проснулся завернутый в огромный Спартаковский флаг. Любовь всей жизни обнимала его всю ночь. Стас вешал флаг обратно на стену, и вспоминал вчерашние планы мести. Он даже немножко развеселился. Не из-за того, что представил, как осуществит задуманное. Он смеялся над собой, над бредом, что вчера насочинял. Красно-белый герой… Чего только не придумаешь расстроенный и пьяный.

Эх, «Спартак!» Никогда тебя не предам! – парень расправил уголок флага. - Мучаешь меня всю жизнь, но не бросишь. А если бы ты меня бросил…Стас представил, как привязывает себя к мифическому существу «Спартак» и прыгает с балкона. Но Спартак даже в фантазиях за ним не летел. Он слишком большой и тяжелый. Слишком весомый и сильный. Даже когда проигрывает, сделал пометочку Стас. Получается, «Спартак» не дал бы ему умереть. Он поцеловал ромбик и оглянулся.

Ух ты ж. Про тебя то я и забыл… Надо... Стас кое-что взял и кое-куда пошел.

…

Вернемся в восьмое марта. В утро, в котором Стаса еще не бросила Юля, а до поражения «Спартака» оставалось больше суток.

Стас стоял в цветочном и выбирал между красными и белыми розами. Выбрал первые. Назвал количество. И в момент, когда смуглая девушка флорист отсчитывала двадцать один цветок, телефон запел «Я так устала жить одним тобой, одним тобой…». На экране высветилось имя Юля. Стас бросил: «Упакуйте на свой вкус!» И вышел из прозрачного цветочного.

-С восьмым марта, мила…!

Но его прервали голосом, обладатель которого, казалось, никакого праздника не испытывал.

- Нам нужно поговорить. – будто приговаривая к казни, начала Юля.

- Давай я сейчас приду?

- Не нужно приходить. Мы расстаемся.

Произошла минутная беседа в которой выяснилось, что Юля не хочет быть со Стасом. И нет, это не шутка. Нет, она не проверяет его на прочность. Нет, приходить не надо, и вообще она не дома. Да, он может разнести кабину ее новому парню, тем более что того не существует. Да, возможно, она пожалеет. Нет, она не шлюха, ну ладно, хочешь шлюха. Юля почти не спорила. Ее голос не выдавал вообще никаких эмоций. На оскорбления она отвечала так, будто произносил их совсем не важный ей человек, что, видимо, было правдой. Это выводило Стаса сильней. Просто так бывает. Ну как бы и все. Да, неделю назад все было хорошо, а сегодня плохо. Прости. Извини. Нет, ничего не вернуть.

- Но я же тебя люблю! – прокричал Стас.

- Это, конечно, неожиданно, тем более до этой стадии мы не дошли. Как-то ты это не вовремя. Да и не тому человеку. Я тебя нет. Извини.

Девушка флорист уже собрала двадцать одну розу в букет, оформила гофрированной бумагой и подвязывала ленточкой снизу.

Стас завершил тяжело дышать, страдальчески изучая небо, и посмотрел в прозрачный магазин. За букет же надо заплатить. Или не надо. Вообще-то у него случилось горе.

Но он все же заплатил.

Стас шел с букетом до дома и думал, куда его деть. Теоретически он мог подарить его кому угодно. Только кого угодно у Стаса практически не было. Ну разве что друзья, с которыми он завтра пойдет в бар смотреть футбол. Он представил, как на столе, за которым они обычно сидят, среди бокалов пива стоит ваза с цветами. Его аж передернуло. Не вариант. Даже ради шутки.

Мать жила в другом городе. Идею позвать кого-то на свидание и сходу вручить девушке букет из двадцати одной розы Стас считал слишком дикой. На богача, что размахивается розами направо и налево, он не смахивал. А показаться уж слишком старательным было как-то стремно. Да и кого он позовет на свидание? Угомонись, сказал себе Стас. Зато его смешил быстрый переход от «Я же люблю тебя!», к пусть и очень гипотетическому поиску новой жертвы. Слово жертвы в данном контексте Стаса тоже смешило.

Значит все-таки не люблю. Да уже как-то будто и все равно. Покалывает, конечно, чуть-чуть, но а че ж не покалывать. Даже если и не любил, за ручку все-таки ходил. А он не так чтобы много с кем за руки держался, пусть и конкретно это сплетенье конечностей продлилось всего две недели. И хорошо. Вот так легонечко пострадать, без вселенской тоски.

Стас вернулся домой, набрал в ведро воды – откуда в его доме было взяться вазе – и поставил туда цветы.

- Хера я аристократ! Красные! Спартаковские! – Стас понюхал розы и, казалось, совсем утратил чувство печали.

На следующий день, девятого числа, был футбол. Московский «Спартак» проиграл казанскому «Рубину» со счетом 1:2. Обычная попойка во время матча, переросла в грустную попойку после. Два этих следующих друг за другом события напомнили Стасу, что вообще-то его недавно бросили. А он любил, и, подсказывала водка, любит до сих пор! Жизнь готов был за нее отдать, а она! - рассуждал Стас о вечной любви продлившейся две недели. Потом невинные фантазии о самоубийстве. Изощренные планы мести. И сон.

И спартаковский флаг, обнимавший его всю ночь. Осознание, что жизнь не так уж и плоха. Да и вообще все мысли о смерти и любви (кроме любви к «Спартаку») с утра казались бредом. Стас повернул голову и увидел букет. И решил его вернуть.

…

Стас отправился прямо туда, где все и началось. В цветочный. За прилавком стояла та же смуглая девушка.

- Это вам! – сходу выпалил Стас и протянул букет.

- А я вас узнала! Дарите букет, который я же и собрала? – девушка улыбнулась, но цветы забирать не спешила.

По правде, Стас не собирался дарить букет, он шел именно вернуть. Он не стал бы требовать денег, просто ему хотелось вот так – пошутить. Скорее даже над самим собой. Цветы не пригодились, возвращаю. Но предложенное смуглой девушкой развитие событий привлекало его куда больше.

- Зато он вам точно понравится. – нашелся Стас и наконец вручил злополучный подарок.

- Разумно…Спасибо. Живу почти в цветах. – девушка одной рукой приняла букет, а второй показала на цветы в магазине. - А самой вот, давно и не дарили.

- Ну на восьмое марта-то дарили… - проводил разведку Стас.

Девушка пожала плечами и улыбнулась одними губами. Этот жест выглядел скромно, мило, и конечно, предполагал продолжение беседы.

- А может? Ну…- Стеснение забралось под ребра к Стасу и жадно хихикало. - А как вас зовут?

- Дарина.

- Ну вот и дарю.

- Оригинально. – не скрывая сарказма, ответила Дарина.

- Ладно. Пойду. – Стас смутился неудавшемуся каламбуру и вышел из цветочного. На всякий случай оглянулся и подглядел до скольки он работает. Вечером можно пройти типа мимо. Типа по своим делам. А там уж будь, как будет.

В девять часов вечера Стас чуть замедлил шаг, увидев, что девушка закрывает дверь магазина. Он уже почти дошел до нее, а она все еще возилась с ключом. Когда они поравнялись, она резко повернулась и спросила.

- Ты решил пройти мимо типа случайно? – и сразу оторвалась от замочной скважины. Дарина, тоже заметила Стаса раньше, просто ей стало весело от мысли напасть с вопросом внезапно.

- Да я вообще-то…- не придумал ответа парень.

- Наверное, ты хочешь меня проводить? – Дарина помогала Стасу, как могла.

- Хочу! – благодарный за помощь бодро ответил Стас.

- Ну только до угла дома, нечего тебе знать, где мой подъезд находится.

Они болтали про погоду, слишком долгие светофоры и о том, как раздуваются цены на цветы по праздникам. Стас искал темы, а их всегда тяжело находить, когда приходится именно искать. Поэтому говорили про погоду, светофоры (слава богу они попадались) и цены на цветы.

- Ну и как так вышло? – неожиданно спросила Дарина.

- Что вышло?

- Я бы обрадовалась, узнав, что ты и правда купил букет, чтобы через два дня мне его подарить. Но думаю, что он достался мне…как бы это сказать…думаю, что он просто кому-то не пригодился.

- Прости… - Стас замялся.

- Да успокойся ты. Так весь прям занервничал. Зато у тебя появился повод зайти. А мне давно не было так…ну…мило что ли.

Стас тут же воспрял и уверился в своей харизме.

- Может? – он головой показал в сторону кофейни, мимо которой они проходили.

Сели. Заказали кофе. Перешли на более личные вопросы.

- Откуда ты?

- Из Татарстана. – ответила Дарина, большим пальцем расправляя угол салфетки.

- Значит мне придется договариваться с твоими братьями? – Стас подумал, что слишком торопит события, застеснялся, и сам полез за салфеткой, чтобы ее расправлять.

- С братьями вряд ли. У меня их нет. Возможно, с отцом.

- А он кто? – испугался Стас.

- Во-первых, он мой отец. Во-вторых, спортсмен, детский футбольный тренер.

И понеслось! Оказалось, она смотрит футбол. Знает правило определение офсайда, и имеют четкую позицию по поводу «фан айди», хоть и отличную от позиции Стаса. Парня восхищало, что у Дарины, кажется, мнение свое, сформулированное ей же, а у него аргументы и слова, услышанные где-то и от кого-то. Стас поверил в судьбу и все такое прочее.

- А ты…ну…за кого-то болеешь? – развивал беседу Стас.

- Конечно, я же из Татарстана…. - Дарина произнесла следующую фразу совсем не так, как произносила предыдущие. В нее будто кто-то вселился. - За Рубин, я же из Казани. Вчера мясо натянули! Приехали они за чемпионство бороться, а мы им за щеку! – она поняла, что распалилась, чуть сильней, чем принято на свиданиях. – Что-то я…А ты? Болеешь за кого-то?

Стас задумался и решил, что великий и могучий «Спартак» не сочтет за предательство, если Дарина останется жива и даже не покалечена.

- За кого-то болею. Примерно всю жизнь. И сейчас я даже немножко, как ты выразилась, натянут.

Через секунду одновременно рассмеялись, и Дарина, как бы извиняясь, коснулась его руки своей. Сидели они до самого закрытия кафе.

- И раз уж время совсем позднее…- сказала Дарина. - Можешь проводить меня дальше, чем до угла дома.

…

Восьмого марта Стаса бросила Юля. Девятого проиграл «Спартак» (и выиграл «Рубин»). В начале десятого марта Стас рассуждал о способах самоубийства. Ночью того же числа Стас возвращался домой и думал том, как прекрасен мир.

Бежит по деревне мужик. И орет, что есть горя. А горя, как и радости, у него всегда было много у этого мужика. Но здесь так орет, будто он еще и чужой беды где-то отхватить успел. Хотя я точно знал, ему никто сегодня не наливал и душу не раскрывал. Эту информацию просто, как факт, примите. Так вот бежит мужик и орет.

- Снеговик умер! Снеговик умер! Снеговик!

На него, кричащего эту муть, смотрели мы одновременно с интересом и жалостью.

- Надобно закопать, пока солнце не расплавило. А-то ведь не хорошо, не хорошо! Я же его и! Ой, дура моя Катька, дура!

Тем же вечером снеговику ямку выкопали, благо некрупный был, высотой с пять пивных ящиков, опустили, закопали. Про процесс – не спрашивайте. Хотя, конечно, любопытство ваше не осуждаю, ситуация необычна – снеговика закапывают.

Но настроения – прямо настоящие похороны, не веселые в общем настроения. Хорошо еще без отпеваний обошлось. Поп мужика нахер хотел послать, когда тот к нему за помощью обратился. Но в силу особого отношения к мужику, оправдался тем, что снеговик был не крещен, а значит и отпевание ему не положено. Да и слава Богу! – вздохнули жители деревни, а мужик только плечами пожал.

Про особое отношение, что попа, что всей деревни, стоит сказать отдельно.

Любили мужика за его чудачества. То на крышу заберется и за флюгером-петушком движения повторяет. Или, бывало, информацию принесет: «Иголки на сосне стали чуть светлей, дождя ждите». Бесполезные, но и безобидные представления устраивал мужик.

Куриц он не воровал. Хозяйство кое-как да вел. Бывает, правда, забор соседский перекрасит по весне, без всякого на то спросу, но это ж разве беда?

Да и скучно порой в деревне, тем более зимой, что уж. Вот на прихоти эти и велись. Да только в тот раз не прихоть это была. А ситуация серьезная. Сердешная. С адюльтером почти что связанная. Вот какая она была. Так мне ее по крайней мере передали. Разные люди понемножку передали, и уж я для вас картинку собрал. Слушайте.

…

Имена я для конспирации, может и не нужной, но кто знает, ранимые люди бывают, переделал. Так вот.

Проснулся Прохор Шаляпин рано. Жена, его Катерина Михайловна, еще спала. Обычно она раньше него вставала, но тот день необычным вышел, вот она и спала. Раскрыл Прохор Шаляпин шторку на два сантиметра, чтоб глаз поместился, а суженная от света внезапно не проснулась, и глядит – снег! Валит снег хлопьями, да весь участок уже белый целиком.

Оделся тихонечко, чтобы любимую не разбудить. Хотя это тяжело выходило. В сердце восторг, а движения надобно сковывать – такое всегда тяжело. Вышел на морозный воздух, давай языком снежинки ловить. Вроде и не наскучило в ловкости упражняться, а захотелось ему большего. Счастьем увиденного снега поделиться. А как тут поделишься? Катерина Михайловна, хозяйка сердца и конечности, спит. Остальные и так чудаком считают, делиться решительно было не с кем. И давай Прохор Шаляпин тогда снеговика лепить, да и ведь о жене думал, проснется – а тут снеговик. Это ж двойная радость, и снег и от снега производное с любовью созданное. Ну и принялся мужик за дело.

Снеговика слепил, а жена все никак не идет. Ладно – подумал. Пока гулял, надышался, можно и еще поспать. А там уж и…

Второй раз проснулся Прохор Шаляпин не сам. Из сна его вывел несправедливый крик.

- Ты весь день проспать собираешься? Вон снега сколько. Иди чисть!

А мужик вроде и обруганный, но сердце легкое, сейчас, думает, я снеговика жене покажу, она и оттает. А снег почищу, чтоб и не почистить, это всегда пожалуйста. Еще и соседям забор в белый перекрашу заодно. А-то не дело.

Подвел мужик жену сердитую ничего непонимающую к окну, показывает и говорит.

– Это я для тебя. Тебе, радость моя несусветная.

Ну тут и… Слушайте, что жена учудила.

- А я от тебя к снеговику уйду!

- То есть, как к снеговику? Он же. Я же. – Мужик не придумал адекватных причин не уходить от него, а потому принялся обвинять соперника в несостоятельности. – Да он только стоит и ничего не делает.

- Да он глаз радует. Еще и стоит. Ты целый день лежишь. У него уже два выгодных отличия перед тобой. – Екатерина Михайловна с любовью посмотрела в окно.

- Да я ж его сам и породил! – топнул ногой Прохор Шаляпин.

И выбежал он во двор. Ударом лопаты снес снеговику голову и на колени упал. Ужас окутал Прохора Шаляпина. У него ж, напоминаю, все эмоции: и грусть, и радость – все чувства за миг до неба растут! Подкатил к себе сраженный ком-голову и на колени положил. Минут двадцать, говорят, сидел, точь-в-точь картина «Иван Грозный убивает собственного сына».

Ну а дальше? Дальше вы знаете.

- Серег, прости меня за все!

- Бог простит, и я прощаю. И ты меня за все прости!

- Конечно-конечно! И Бог, и я, мы тебя совсем ни в чем не виним… - снисходительным тоном протянул Безымянный.

- А в чем ты меня раньше винил? – весело поинтересовался Серега.

- Да так…

- Что еще за да так?

- Ну раз ты спрашиваешь... Например, неделю назад. Собрались у меня. Ты принес что? – чувствовалось, как Безымянный наслаждается допросом. Будто не самый добрый родитель подводит ребенка к признанию, что тот вырвал страницу из дневника.

- А что я принес?

- Вот именно! Ты совсем ничего не принес, а стол я накрыл...

- Ты достал бухло, которое осталось с наших общих шашлыков!

- Тем не менее…

- Да какое тем не менее?! Там, кстати, оставалось значительно больше, чем вчера…

- Ты чего такой мелочный! Оставалось больше… – передразнил Серегу Безымянный. – Ну ладно вчера. А вот молодость, а! Девушку ты у меня увел в десятом классе? Что на это скажешь?

- Ты дебил? Мы с Маринкой, как в восьмом классе встречаться начали, так и живем до сих пор! У нас двое детей. Да и ты с ней никогда…

- Да я может и никогда! Но только, потому что ты даже не подумал, что я бы хотел! Мог бы и спасибо сказать!

- А мог бы и по морде съездить! – обычно веселый Серега стал необычно злым.

- Да как ты смеешь!? Звонишь мне прощения просить, а сам!

- Это ты мне позвонил. – Серега вдавил кулак в подоконник.

- Да потому что от тебя звонка не дождешься! Никогда первым не извинишься! Вот, кстати, еще! Ты почему мне деньги не вернешь?

Серега молчал несколько секунд. Вопрос ввел его в ступор. Безымянный был должен Сереге, этого Серега не забыл, хоть и не напоминал. Почему они вдруг поменялись местами Серега не догадывался. Он ровным и даже слишком тихим голосом спросил.

- А за что я тебе должен?

- Ну так. Ну… – Тихий Серегин голос теперь ввел в ступор Безымянного. Он хотел напомнить про то, что вчера (тем не менее) накрыл стол, но услышав угрожающий тон уже как-то и не хотел.

– Не будет пятеры в долг? – оригинально выкрутился Безымянный. На самом деле он за этим и звонил. Просто план вызвать чувство вины и стыда, а после попросить денег, по пути претерпел некие изменения.

- Наглость – второе счастье. – больше в пустоту, чем в трубку произнес Серега.

- Согласен, брат! Бывают же люди! Но ты так и не ответил... – Безымянный зажмурился в ожидании.

- Будет-будет, сейчас переведу. – разглядывая проснувшуюся между двух стекол муху, сказал Серега.

- Спасибо, брат, очень жду! Обнимаю! Детям и Марине привет! – Безымянный положил трубку, избавив Серегу от взаимных слов, которых он говорить не хотел.

- Бог простит, и я прощаю. – выдохнул Серега, глядя на экран телефона.

Кошка третий день не ночевала дома. Обычно она с кем-то из соседей забегала в подъезд и садилась на коврик у двери. Ждала, пока впустивший её человек, наконец поднимется и позвонит. Бабушка открывала и ласково поругивала. Кошка терлась о ноги и спешила к миске.

Но звонок молчал третий день. Кроме кошки к бабушке никто и не приходил. Особой печали ни поводу кошки, ни по поводу своего одиночества она не испытывала. Совсем не грустить бабушка не могла, она все-таки старая, а кошка все-таки пропала. Но что уж. Судьбы бывают разные, а кошки живут не долго, особенно те, что гуляют на улице.

Мурка! – На всякий случай кричала бабушка. Хотя ей все уже было понятно.

- Здрасьте! А вы чего? Кошку что ли потеряли? – Девочка, ростом в половину бабушки, материализовалась снизу.

- Привет-привет… - Рассеяно ответила старушка.

Метрах в двадцати медленно шагали родители девочки, соседи. Перешептывались. Заметили бабушку и помахали. Та ответила кивком.

- Да найдется! Вот у меня хомяк тоже…исчез…- Девочка сделала паузу, оглянулась на родителей, не услышат ли, и продолжила. – Его отправили в оздоровительный лагерь для хомяков!

Бабушка сменила рассеянность на любопытство.

- Да знаю я, что это чушь! Умер мой Хома! Но папа с мамой так стараются меня не расстраивать, хотя чего! Что я, не знаю что ли сколько хомяки живут! – Девочка сказала это чуть громче, чем хотела и ладонями залепила себе рот. Оглянулась. Не услышали. Девочка выдохнула.

- Да уж… - бабушка удивилась мудрости девочки и одновременно больной фантазии людей её породивших.

Оздоровительный лагерь для хомяков…Для одного хомяка. Мертвого. Бабушка некстати повеселела.

- Чего вы смеетесь? – удивленно пропищала девочка.

Бабушка отмахнулась. Подошли учредители оздоровительного лагеря. Справились о предмете диалога старших и младших. Дежурно попытались успокоить не особо и переживавшую бабушку. Та хотела спросить, нет ли рядом с оздоровительным лагерем для хомяков такого же, только для кошек, но вовремя осеклась.

Мать пальцами подтолкнула девочку в спину. Всей компанией медленно зашагали в сторону подъезда.

Бабушка куда-то в пустоту пробурчала: “Да нашли б Мурку уже. Похоронить хоть до нового года. Вот и хорошо. А-то что под забором коченеть. Земля только мерзлая. Копать неудобно. Неприятно”.

На следующий день в дверь позвонил отец девочки.

- Нашел. Лежала на обочине. На асфальте тормозной след. Вот…забрал. – В руках сосед держал обувную коробку. - Опознавать будете?

Бабушка отмахнулась.

- Всю жизнь в одном подъезде прожили, что ты, Федь, мою Мурку не узнаешь?

Федя и не пытался спорить. Взял коробку подмышку, пригласил спускаться к заднему двору.

- Я там уже землю костром отогрел.

- Ты б хоть переоделся, Федь. На похороны все-таки идешь. Что шапка-то красная?

Федя заменжевался.

- Да шучу…грустно мне, вот и шучу.

Хоронили вчетвером. Сосед выкопал яму и опустил коробку. Бабушка почувствовала, как ее пальцев что-то коснулось. Розовая перчатка девочки сжала сухую ладонь. Бабушка оглядела соседей и решила, что такая компания Мурке бы понравилась. И еще умерла она, видимо, сразу, за секунду. Тормозной след, значит сбили. Значит не мучилась. Дата смерти – тридцатое декабря. Сыпал снег. Еще не хлопьями, но уже гуще, чем вчера. Кажется, зима выздоравливала. Бабушка подумала, что Мурке это бы тоже понравилось.

Тридцать первого декабря бабушка убрала кошачью лежанку. Выкинула корм и прибралась. Любимую игрушку пропустила и оставила на кухонном столе. Сложно приметить все не нужные вещи, которые за годы стали частью интерьера.

В десять вечера в дверь позвонили. Соседи. Девочка тащила за руку мать.

- Мы к вам! Никуда не уйдем! Надо вместе новый год встречать. Раньше у вас Мурка была, а теперь…одной нельзя. Скажи, мам? – Девочка через плечо оглянулась на мать.

Мать извиняющимися глазами посмотрела на бабушку.

Сели в гостиной. Гости принесли два салата: крабовый и оливье. Самая младшая из гостей притащила килограмм мандаринов в вязанной сетке. Бабушка заварила чай. Взрослые в основном молчали, телевизор работал без звука. Возбужденно говорила девочка. Начала с рассказов о школе, и как-то незаметно перешла на перечисление сроков жизни животных.

- Вот лошади, например, живут тридцать лет, собаки…- девочка рассказывала бабушке и украдкой поглядывала на мать.

Когда девочка спустилась до крыс, мать, до этого почти не евшая, резкими движениями положила в тарелку несколько ложек салата.

Бабушка понимала, да все понимали, куда девочка клонит. Просто родитель участвовал в преступлении, а бабушка стала счастливым свидетелем его раскрытия. Ситуация забавляла старушку.

Прозвенел звонок.

- Это папа! – прокричала девочка, прерванная на фразе “всего два года!”

Бабушка пошла открывать. На пороге стоял Дед мороз. Вместо привычного: “Кто тут у нас хорошо себя вел?” Дед Мороз молча смотрел вниз. На кошку. Бабушкину кошку. Та, как только дверь открылась, влетела в квартиру и будь она потяжелей, сбила бы хозяйку с ног. Бабушка скоро улыбнулась возвращению уже похороненной кошки и резко перевела взгляд на застрявший в дверях праздничный элемент, и пока из гостиной еще не прибежала девочка, поправила бороду Деду Морозу.

- Соберись, Федь! Тебя ж узнают. А-то что покойница жива - так хорошо! Мало ли чудес на свете! Смотри, чтобы хомяк из оздоровительного лагеря на рождество не пришел.

Дед Мороз перекрестился.

Девочка выпрыгнула из гостиной, не заметила Деда Мороза и бросилась обнимать кошку. Бабушка сказала, что уже убрала лежанку и миску. Что так не делается, и Мурка наказана. Бабушка погрозила кошке пальцем.

- Ты теперь наказана глупая Мурка! - Обнимая кошку, повторила девочка.

Бабушка внимательно посмотрела на молчавшего Федора. Девочка только заметила Деда Мороза.

- А кого же мы тогда похоронили? Ну…в смысле вы Дед Мороз в похоронах не участвовали. Но вы же все видите и знаете. – Девочка, прищурившись, смотрела на отца.

Федор замялся.

Девочка отвлеклась от кошки и подошла к Деду Морозу.

- Пап…ой, Дед Мороз!

Дед Мороз осознал, какая прозорливая у него дочь, и махнул рукой:

- Да ладно уж! Хватит притворяться.

- Спасибо. – Девочка продолжила. – И вы что, целых… – Девочка загибала пальцы. – Три дня ждали, чтобы похоронить Хому?! И все это время его душа маялась в пределах обувной коробки?

- Но Хома же в оздо… – неуверенно встряла мать.

- Мам, хватит. Вы, конечно, очень милые, но нельзя хоронить одного за другого.

На кухне что-то грохнуло. Мурка тащила свою игрушку в центр образовавшегося круга.

Федор снял бороду и приуныл от неудавшегося сюрприза. Девочка закончила воспитание родителей, заметила грусть отца и крепко обняла его за ноги. Так, как могут обнимать только дети.

- Пап! Ты у меня лучший Дед Мороз. Самый настоящий! Ты вон какое чудо сотворил! – Показала девочка на кошку.

Мурка терлась о ноги бабушки.

Снаружи громыхнуло салютом. Мурка хотела убежать на кухню, но не успела.

- Смотреть салют надо всем вместе! – Важно сказала девочка, прижимая кошку к груди.

Глядели в окно. Снег сыпал хлопьями. Зима вела себя так словно побывала в оздоровительном лагере. Мурка мурчала на детских руках.