мой город блёкл и закрыт.
в нём умерло и встало время,
у всех в печёнках злость и быт.
мы не-люди,
мы стая, племя.

в нём женщин нет. есть только самки.
но женщина — не только мать.
не понимаю, что плохого,
что хочешь жить, не выживать?

не понимаю, почему же
григорию хотят убить?
хотят убить. и принуждают.
а мне её — не позабыть.

в ответ мне шепчут кресло, двери,
остывший чай, сапог, курок:
не позабыть? борись за счастье.
борись — твой жизненный урок.

я поборюсь. я не забуду.
я городу присвою луч.
разрежет блёклость наша слава.
на славгород находит путч...

живи, григория! нет — горю!
живи, страна, мятежный дух!
не гневайся на свою долю,
ведь доля — зло, одно из двух.

мой город блёкл и закрыт,
но, верю я, в любови млея:
во славгороде будет жизнь,
восстанет жизнь,
воскреснет время.

(с) софия цой

посвящается Софе Вернер и героиням ее антиутопии «славгород»

Вот одна из тех историй, о которых люди спорят
– и не день не два, а много лет.

Возможно, это моя индивидуальная реакция, а возможно, я делю это интеллектуально-эмоциональное страдание с кем-то еще – здесь важно немного другое: избегание потенциально беспощадных вещей, которые точно разобьют сердце. Беспощадны, не потому что дурны, а наоборот – потому что хороши, даже слишком; потому осознанное уклонение от них не неохота – защитный механизм. Предчувствуешь, что будет больно, очень больно. Но от предначертанного судьбой не убежишь —

И сердце разбивается: хотя бы из-за одной фразы «Мы ровесники века, а стало быть, за него в ответе», особенно когда ты – тоже ровесница века, только уже другого, и очень впечатлительная натура. Сердце разбивается, потому что уж очень сильно действуют на человека, привязанного к прошлому, в котором, возможно, он когда-то жил, воспоминания главного героя Иннокентия Платонова – особенно поначалу. Ведь всё так правдиво – слова, звуки, запахи – что поднимается в душе возмущение: а я ведь тоже… Я ведь тоже когда-то носила нарядные платья, тяжелые, не как сейчас, с пышными, хрустящими подъюбниками; я ведь тоже был – потому что перерождалась! – был авиатором «с наползающей на нос фуражкой, одной рукой застегивал на подбородке лямку шлема…»

Но потом автор сбивает с увлеченной меня спесь: история ведь – это не только костюмчики и красивая старина (волшебный фонарь, фотокарточки), это и доносчики как Зарецкий, с гадкими, болезненными замашками, это гниющие корки арбуза, это молчаливое избиение героя в дурно пахнущей комнате, это изуродованные тела, оставляющие след кровавого пон… Лучше не договаривать: это зверства и убийства. И история вбирает в себя их всех, и потому в ней, как пишет Иннокентий, «всё важно»: и страшное и приятное, и основное и неосновное. И эту мысль про уравнение общей и частной историй, событий и «несобытий» можно уловить, еще не дойдя до конца первой части романа.

Поскольку вторая – только подтверждает это. Подтверждает и то, что история не столько линейна, сколько циклична, кругообразна, и что она, «может быть, даже и не история». Возможно, история – это первостепенно жизнь; потому Иннокентий – не писатель, художник, историк, а именно жизнеописатель, и он, как поется в известной песни, «потерян для обычных дней» из-за своей великой, но страшной миссии. Его потерянность во времени, в пространстве – по-настоящему изгнание. Вот он, Иннокентий – принудительно изолированный от общества (заключенный в лагере), вот он – оторванный от своего времени; одновременно – совершенно чужой нынешнему миру. И он – убегающий от самого себя, того «темного» себя, что выжидал, прятался за кустом и в конце концов совершил убийство – не отрефлексированного себя.

Водолазкин не только переносит до боли знакомый русской литературе мотив изгнанничества поэта (как жизнеописателя), но еще делает свой роман вечным – то есть круглым. Было ли это сделано сознательно, или же это моя читательская «гиперинтерпретация», но роман можно читать бесконечно: конец – это начало. Физически это выглядит так: берем и соединяем переднюю и заднюю части переплетной крышки, получается что-то вроде пушистого круга из листов. Метафорически: Иннокентий сидит в самолете со сломанными шасси – открываем начало книги – и вот уже его голова кружится, он лежит на кровати и спрашивает:

— Где я?

И страницей далее:

— Я попал в аварию?

Можно сказать и так. История идет по второму кругу, и это «повторение и одновременно неповторение того, что было». Не просто так в романе сначала идут дни недели (которые, как замечает Гейгер, цикличны[1]), потом дни недели и имена, затем только имена в скобках, потом только скобки, а потом – ничего. Происходит слияние всего – голосов, событий, времени – воедино, потому что история замыкается в круг и становится вечностью.

Началась она так просто, не с ответов,

а с вопросов, до сих пор на них ответа нет.

Водолазкин Е. Авиатор. — М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2019. — 416 с.

[1] А «цикл – совокупность взаимосвязанных явлений, образующих законченный круг». (Т. Ф. Ефремовой, 2000).

Ложные образы прочь уберите,
Раскройте глаза и правду найдите:
Над нами есть пара небесных светил,
Пускай у них меньше умений и сил,
И в практике им всё никак не подняться,
Однако в теории с ними сравнятся
Лишь римский Вегеций да прусский Готтлиб,
Орудием служит для них линотип.
Итак, познакомившись с первым дуэтом,
Второй не забудьте – есть сходство у них,
Здесь дети свободы и рвений пустых,
Любимые равно сей бедным поэтом.
Уйдя от дуэтов контраста, страстей,
На ножны и розы взгляни поскорей.

Острейшие Но́жи, полжизни прожив
В династии псов, каждый день сторожив
Покои той девы, чье имя «победа»,
Во fleur de Paris ожидали обеда
На пару с цветами, что радуют глаз,
Мужской или женский. И, словно алмаз,
Всё краше становятся после огранки
Те Розы, сломившие тесные рамки.
И крутит, и сыпется слов их песок,
О том и о сём спорит Нож да Цветок.
Их не усмирить, и вот, остужая,
Присела душа искренняя, большая.
Душою той был мой Баловник Судьбы,
Об имени чьем не утихнет молвы.

Пока Баловник Нож да Розы судил,
Ангел, сидящий в руинах, молил:
«Дьявол, прошу, будь добрее ко мне,
Оставь ты в покое меня, в тишине,
Спаси же от лиры, от мыслей Эрато,
От Цецы венка! О, мой разум – staccato,
Рвано и сухо всё также икает,
А в сердце как прежде legato играет.
Но только расстроился звук фортепиано:
День, ночь я нажму – всё также не так,
По-прежнему сердце повержено в мрак,
По-прежнему проклято именем Лана».
Салат и мальва также стол украшали,
На жабо белы жемчуги вниз вновь упали.

Тот ангел под крылья свои приютил,
В день страшный помог и всему научил
Деву младую, одетую в синь,
Софией зовут, преводя на латынь.
Пожертвовав Музе всю жизнь, стал блажен,
Как раньше сказали: Nomen est omen.
На синенькой розе, лилии пламя
Кинематографа держится знамя,
Фильм тот был власти и правд поединок,
Показан в Гран-ка́фе, бульвар Капуцинок.
По пересекаемой этот бульвар
Улице шел наш Гранд-адмирал:
Писатель, художник, поэт, но военный
Властен у пушек, у музы – он пленный.

Вкратце сказав об «Антецеденте»,
Вторую часть я опишу в «Консеквенте»,
Главных героев я список начну,
Членов семерки я всех здесь учту:
Лаферсон Келси, Грант Валентин
– пример из контрастных дуэтов один.
Элиот Ричмонд, Виз Яфоси
– звезды кино, знает их весь Paris.
С Винсентой Иоганной никто не сравнится,
Глаза ее, Господи, цвета жар-птицы,
Сильна и красива – страдай уж, поэт!
Однако в романе есть главный дуэт:
Освальд Ковальский, Судьбы он герой,
И сын от Свободы, мой Найджел де Голль.

22 сентября 2017 г.

София Цой

Текст приведен в неизмененном виде.

Стиль – это нужные слова на нужном месте. Или нет? или это что-то большее, чем просто верная расстановка слов? Стиль – это не только инструмент или метод, и это точно не просто определенный выбор слов. Это о вообще немного о другом. О каких-то неощутимых, прозрачных, невидимых вещах. Это не только то, что видно в тексте – буквы, слова – это и то, что проявляется сквозь текст.

Мой любимый Набоков – безупречный стилист, которым я бесконечно восхищаюсь – говорил, что стиль является органическим, неотъемлемым свойством автора, что в стиле заключено «своеобразие личности художника». И действительно, говорить о стиле и исследовать его особенности имеет смысл только тогда, когда с исследуемым стилем рука об руку идет талант. Возможно, даже не талант, а дар. Потому что, если стиль неинтересен, он искусственен и в нем нет оригинальности, непохожести, присущей определенному художнику. В своеобразии живет уникальная, отличающая писателя ото всех других искра. И если эта точка, сосредоточие самобытности, в выдающихся писателях есть, то часто о них можно услышать:

«Он необыкновенный стилист».

«Ее стиль сразу узнаваем».

Или, произносимое без взгляда на обложку:

«Да это же!..»

Да это же Акунин, воскликнула я, увидев в книге некой Анны Борисовы – полка современной русской литературы – японский иероглиф. Нет, конечно, весь текст как будто что-то напоминал – где же, где же это было-то? – но эта изящная закорючка раскрыла все карты.

Или другой пример. Как-то так получилось, что знакомство с творчеством Набокова у меня произошло раньше, чем с творчеством Бунина. Как так – неизвестно, особенно учитывая то, что Бунин в школьной программе за десятый класс точно есть, а Набоков – точно нет. Тем не менее, эти два классика, оба непревзойденные стилисты, оба – равноталантливые и в прозе, и в поэзии – оказались связаны между собой красной нитью как учитель и ученик. И узнала я об этой их связи только тогда, когда, прочитав несколько страниц «Господина из Сан-Франциско», ощутила странное чувство дежавю… и дежалю.

Этот сдержанно-холодный, богатый однородными членами синтаксис; предложения, больше связанные друг с другом семантически, нежели по общей грамматике, библейски соединенные союзом «и», оживленные отсылками, символами – текст на подумать, а не прочесть на ходу. Что-то от настоящей классической литературы. И что-то точно уже мною читанное… где же такое было… Связь между ними я прочувствовала, наверное, какой-то своей писательской искрой, и это было страшно точное открытие для самой себя, поскольку в тот момент я поняла – а потом убедилась много-много раз – что стиль – это больше, чем просто написать что-то правильными словами. «Нужные слова в нужном месте» – это механизм, это не об искусстве. Это, скорее, о ремесле или даже о чем-то более низменном. Об этом пишут блогеры в раскрученных инстаграмах, об этом – весь нон-фикшн с громкими названиями в духе «Как написать бестселлер!» (Спойлер: без особой стилистической искры – никак.) И многие ведутся на яркую обложку и собранную под ней воду на четырех сотнях страницах, убежденные, что после их прочтения точно напишется новый «Дар» (хотя, возможно, если они так думают, то не знают об этой книге), или – полегче – новый «Гарри Поттер». Однако стиль – это как будто аура. Стиль – это что-то такое эфемерное, не заключаемое в клетку определений; как воздух, что-то точно имеющееся, но невидимое и ускользающее... что-то как моно но аварэ, стиль – это «печальное очарование вещей».

2020

Текст приведен в неизмененном виде.

По теории гностиков, некоторые люди причастны к божеству, потому что одарены искрой истины, по-другому – тайным знанием, гносисом. Гносис как окончательное и высшее метафизическое знание переводит этих некоторых людей в особый полубожественный статус. Благодаря ему, можно перебороть собственные страхи, недостатки и заблуждения и реализовать свою задачу в мире. Тайное знание связано с особым внутренним чувством, с особой внутренней способностью души, с силой души; оно выступает как результат совместных усилий отдельного человека и нисходящей к нему мистическим образом божественной силы.

Смутное представление о своей загадочной божественности живет в каждом из нас – странно было бы, если такой мысли у нас никогда не возникало. Мы все верим, что нам предначертана особая дорогая; что нас ждет впереди откровение, что у каждого есть своя миссия, путь – и эти мысли не лишены смысла, и зачастую люди совершенно зря относятся к ним скептически, потому что миссия у каждого действительно есть: просто ее не так легко различить, находясь в эпицентре суеты и духовной неразберихи. Для того, чтобы понять, в чем же истина нашей жизни, надо заглянуть в себя.

Это постоянное путешествие между двумя измерениями: никто не говорит уйти в себя и никогда не возвращаться обратно. Тем не менее, постоянно лавировать между здешним шумом и тишиной своего внутреннего мира сложно. Хочется остаться там. Похожее на постоянные перебежки по трапу между двумя суднами, такое состояние ужасно уязвимо: даже если сам ты изловчишься не падать, каждый все равно норовит тебя столкнуть в пучину неизвестности и беспомощности, ведь ты уже с картой и знаешь, где сокровище. А люди, как правило, начинают ревностно относиться к тебе именно тогда, когда ты пытаешься сделать то, на что они сами не способны – не способны найти в себе сокровище. Потому, наверное, оправдана будет такая метафора: человек, обращающий взгляд в себя, человек, отправляющийся на поиски в свои миры, похож на аргонавта – но он ищет не золотое руно, а золотую истину. У него есть высшая цель – выявить свое единство с духовным началом всего сущего. Потому что таким образом, осознав это, он обретет духовную свободу. Он ищет, тем самым призывая себя «спасти» себя, сделать себя совершенным.

Конечно, каждый раз, когда я пробую рассуждать на подобные темы, люди сразу спрашивают: да откуда ты знаешь? Хороший вопрос: действительно, откуда? Никогда не сможешь быть уверенным в том, что это не ересь. Но я убеждена, что знание, вдруг приставшее к моему сознанию, как к острову, пришло не случайно – возможно, оно причалило из того измерения, откуда плывут все идеи в наш мир, а человек, догадывающийся об истине, возможно, единственный проводник того божественного воздействия на несовершенную реальность, и именно с его помощью происходит преображение мира. Вторя Цинциннату, герою насыщенного гностическими мотивами набоковского романа, я говорю: я кое-что знаю, я кое-что знаю. Что этот мир когда-то был облагорожен и одухотворен, что когда-то он был воздушным, переливаясь игрой воздуха – и это я узнаю, путешествуя куда-то в себя. «Я снимаю с себя оболочку за оболочкой и дохожу путем постепенного разоблачения до последней, неделимой, твердой, сияющей точки, и эта точка говорит: я есмь! <…> Я исхожу из жгучего мрака, таким вьюсь волчком, с такой толкающей силой, пылом, что до сих пор ощущаю тот исконный мой трепет, мой первый ожог, пружину моего я».

2020

Текст приведен в неизмененном виде.

Я верю, что человек делает себя сам на протяжении всей жизни. Родиться можно только самим собой с предрасположенностью стать кем-то. Поскольку все познаётся в сравнении, мне кажется интересным привести в пример пару «писатель» и «журналист» и на основе этой параллели объяснить, почему журналистом человек не рождается, а становится.

Я думаю, что единственная категория людей, которые с рождения одарены и не лишаются этого дара, это solus rex — в просторечии «художники». За свой дар они многим жертвуют; чего доброго, своей жизнью. Приведу несколько примеров. У великого архитектора Палладио не было дома. Томас Нэш был кинут в темницу Елизаветой за пьесу «Собачий остров», не сохранившуюся до наших дней. Камиль Коро, известный своими перламутровыми этюдами, за всю свою жизнь не нашёл ни одного покупателя для своих работ. Франц Кафка не был известен при жизни. Критики браковали почти все творения Чайковского. Лобачевский так и не дожил до введения своей теории, так скажем, «в научный оборот». Уход в модернизм стоил многим художникам карьеры. Любой список творцов — это мартиролог. Над категорией писателей, кажется, вообще можно повесить вывеску: «Мир ловил меня, но не поймал».

Наверное, поэтому, когда родители понимают, что в возрасте 13-16 лет любовь ребёнка к кисти и цвету только неуклонно растёт или простой ямб на бумаге превращается в набоковский амфибрахий, в их голове ярко-красными буквами загорается надпись «это не учебная тревога» и запускается процесс отговаривания своего дитя от этого «e nadi contra suberna» (плавания против течения). По крайней мере, так было у меня, и если честно — я очень рада, что мне вовремя подсказали не идти в «творческий» вуз.

Нигде не научат тому, как стать писателем. Я убеждена, что вузы и курсы этого сделать не смогут: писателем нужно просто быть. Самобытность и делает его фундаментально мыслящим человеком, ежесекундно готовым пойти, как говорил Баратынский, на «ненужный подвиг красноречья» и создать через своё произведение домен Бога. Мне печально от того, что мое художественное «я», всё такое одухотворенное, давно предавшее здоровые инстинкты и готовое ради сомнительных услад искусства жертвовать всем и вся, голодать и нищенствовать, само должно сквозь изматывающий лабиринт пробираться к Парнасу, но что поделаешь — такой смешной недуг!

Я не считаю себя журналистом сейчас, но думаю, что у меня есть к этой профессии определенные «задатки». Святое любопытство, обостренная заинтересованность, ответственность, дружба с пером, быстрый хватательный рефлекс... Скажем так, я пока плохо нащупываю свой журналистский пульс, но мое неумение выявить пульс не означает отсутствие пульса. Журналист — для меня человек, которого так же, как и писателя, преследует «призрак совершенства». И писательство, и журналистика — мастерства, «изнутри полные делом» и связанные непосредственно с эпистолярным видом изложения мысли. Но журналистом как раз таки, я считаю, можно стать, и это действительно замечательно. «Я стал кем-то» звучит состоятельнее, чем «я был кем-то», потому что под «стал» подразумевается «учился, падал, вставал, снова терпел поражение, преуспевал, узнавал новое». Есть прекрасное изречение с метаморфозным авторством (то Эдисон, то Гёте), но не теряющее от этого своей афористичности: «В основе любого успеха – 99 процентов труда и 1 процент таланта». Думаю, оно четко описывает тот факт, что для действительного становления профессионалом нужно целенаправленно и систематично развивать свой кругозор, эрудицию, осваивать богатство профессиональной культуры и учиться мастерству. Желание стать кем-то и само становление им только доказывает степенность, серьезность намерений и капитальность человека.

Из предыдущего абзаца может показаться, что я презираю себя-писателя и возвеличиваю своё желание стать журналистом. Спешу сообщить, что это не так. Я не разделяю в себе писателя от журналиста, более того, не противопоставляю их друг другу; я знаю, что они – две «ипостаси» моего писательского дара и они мирно сосуществуют друг с другом. Я хочу стать журналистом и научиться ограничивать степень своей писательской свободы, потому выбираю себе мысленное подданство – журналистское, то есть выбранный мною вуз.

Надо родиться собой и сделать себя человеком, способным учиться тому, чему действительно можно научиться, и употреблять свой дар речи во что-то, не терпящее несовершенств и приблизительности – в журналистику.

2018

Текст приведен в неизмененном виде.

Если предположить, что жизнь – это бескрайний океан, корабль – это отчаливающие в море выпускники, то школа – это покидаемый ими порт. Родное место всегда связано с самыми светлыми и теплыми воспоминаниями, и всегда есть нечто, за что хочется выразить большую благодарность. Есть множество вещей, за которые я хотела бы сказать спасибо своей школе, но я выделю три наиболее важные из них.

Во-первых, я благодарна школе за то, что в ней я нашла прекрасных друзей и чувствовала себя с ними комфортно. Мой класс можно назвать особенным, потому что нечасто бывает, чтобы состав класса оставался неизмеренный на протяжении 11 лет. Конечно, кто-то уходил, кто-то приходил, но я готова заявить, что наш союз по-пушкински «прекрасен, неразделим и вечен» и наше отечество – это наша школа. Я считаю, очень недальновидно пренебрегать важностью школьной дружбы. Да, людям свойственно расходиться, минуя друг друга, но один-два человека, которые остаются на всю жизнь, бывают именно школьными товарищами. Поэтому мне кажется, что толерантное окружение, поддерживающие друзья — это настоящее чудо, за которое нужно быть признательным.

Я благодарна школе также за то, что в этом месте была возможность благодарить в буквальном смысле — дарить добро, дарить благо. В возрасте 13-17 лет я была увлечена кино и особенно любила сценарное мастерство. У меня на полках с тех лет лежат две настольные книги сценариста: «Спасите котика!» Блейка Снайдера о мастерстве написания успешного сценария и руководство Александра Митты «Между раем и адом», где разбиралось кино по Эйзенштейну, Шекспиру, Феллини и Хичкоку. Мой класс, невероятно предприимчивый, участвовал во всех моих кино картинах. Формально видео были приурочены к чьему-либо дню рождения, но это было не банальная смена кадров «желаю тебе...». С одноклассниками мы сделали ремей0к на «Мстителей» Марвел, на BBC-шного «Шерлока», мы сняли видео о «красной нити судьбы», которая связывает всех нас, и склеивали забавные ролики с неудачными дублями. Тогда я руководствовалась тем, что в быту, каждый день мы всегда играем только самих себя, а порой это предельно скучно — особенно, если ты восьмиклассник! А в своих видео, как я думала, я предлагала друзьям и себе миллион возможных судеб, которые можно прожить. Это было интересным времяпрепровождением и не более, как я считала. Но спустя 3 года, к концу школы, многие стали чаще заходить на канал, пересматривать старые дурачества и благодарить за то, что я тогда носила с собой камеру. И сейчас я понимаю, что тогда я сделала неосознанный запрос в будущее, запрос на ответную благодарность, которую, правда, даже не ожидала.

Я считаю это неискренним — благодарить школу за данные в ее стенах теоретические знания. Когда выпускник благодарит именно за это, кажется, как будто ему не за что больше сказать спасибо. Макс Дворжак, выдающийся искусствовед и один из основоположников современной истории искусства, считал, что школа способна в плане знаний дать совсем немного, потому что «самое существенное учащийся должен найти самостоятельно», и я в этом с ним полностью солидарна. У меня все сложилось так, что знания, которые я считаю для себя основными, я получила в ходе самостоятельного, не буду лгать, сложного поиска. Я считаю, что школа создана для более важной цели — для подготовки человека к жизни. Раз уж я выше рассказала о своих кинематографических начинаниях, то приведу в пример свой ролик, приуроченный к дню учителя в 10 классе. В виде двухминутного музыкального ролика я пыталась донести до моего зрителя-сверстника то, что Школа — это «lite-версия» жизни, в которую все играют по-настоящему, потому любой полученный опыт важен. Как преодолевать сложности, как сохранять дружественные отношения, как уважать себя и других — этому мы учимся в школе, и это очень важное практическое знание. За него тоже нужно благодарить.

Мне кажется, школа отличается от всей остальной жизни тем, что в ней всё устроено для ребенка.  Эти года – основной возраст человека. Я уверена, что, подобно прогулке по палубам своего судна, я буду заглядывать в каюты школьных воспоминаний с улыбкой и радостью. А пока не настал момент трогательных прогулок по коридорам прошлого, я держу уверенный и решительный курс на скрывающееся за горизонтом будущее.

2018

Текст приведен в неизмененном виде.

Библиотека может существовать не только в виде бесконечных стеллажей, заполненных собраниями сочинений, безмолвных учебных книгохранилищ и пыльных семейных книжных полок – еще библиотека есть в сознании каждого человека. Она подобна тому, что использует Шерлок Холмс – «чертогам разума», которые являются местом хранения всех знаний, текстов и мысленно-пространственных ассоциаций. Так, рассматривая «библиотеку», как некий «дворец сознания», осмелюсь заявить, что я не могу полноценно воспринимать и представлять свою библиотеку без своей книги.

Это исторический роман, действия которого происходят на стыке XIX-XX веков – в 1900 году. Этот год – наглядный пример идеи «рубежа», предела, невидимой пограничной линии, поскольку для некоторых людей 1900 год – это век все еще девятнадцатый, а для других – уже двадцатый. Тем не менее, несмотря на расхождения во мнениях, это время – время чрезвычайно быстрого промышленного, экономического роста и время начинающейся гонки за передел мира империалистических держав. Это время до первой, потрясшей мир катастрофы. Это время зарождения многих популярнейших сейчас направлений и сфер: образование политики нового бронированного «малого флота», новой драмы в театре, новых течений суфражистского движения; рождение мирового кинематографа и первые шаги модельеров высокой моды.

Мой роман называется «Корабли в ночи». Это выражение является английским фразеологизмом (“like ships in the night”). Его употребляют, когда говорят о людях, которые, как корабли в ночи, однажды встретившись и минув друг друга, никогда не увидятся вновь. Это устойчивое выражение восходит к тому, что раньше, во времена парусного флота, когда не существовало технической навигации, корабли ночью проходили мимо друг друга, не обмениваясь приветствием, салютом и пр. Это был беззвездный безмолвный проход мимо друг друга по одной морской дороге, но в разные стороны. Я считаю, что в этом заложен невыразимый трагический смысл. Потому мой роман – это «история двух суженых, прошедших мимо друг друга».

И под «сужеными» не воспринимается традиционная земная любовь, дружба, любая пара людей. Под «сужеными» имеется в виду две Души, которые обещаны друг другу Вселенной. Фундаментальная мысль заключается в том, что Душе нужна Душа; и если они предназначены друг другу, то в конце пути они так или иначе будут вместе, поскольку являются неделимым целым, проходящим сквозь время, расстояния и пространства. Если эти две Души составляют в своей паре один большой «Корабль вечности», то они в том веке или в другом навсегда будут вместе.

Тема Души – философское пространство романа, в котором я излагаю свой взгляд на мироздание: наше пространство трехмерно, потому люди тоже трехмерны и не воспринимают объекты других пространств. Однако есть Капитаны – существа, стоящие на ступень выше людей, но имеющие антропоморфное, абсолютно человеческое обличие; существа, видящие не только трехмерные, но и четырехмерные объекты другого, четвертого пространства – измерения Души, именуемое «Компасс».

Идея моя основывается на том, что в измерении Души время есть море, то есть память всего, что происходило на Земле. В этом измерении Души, представленном как бесконечное вечное море, существуют населяющие его объекты – Корабли, имеющие форму парусного или парового судна резервуары всех восприятий и воспоминаний Капитана, являющегося душой своего Корабля. Корабль внутри в тысячи раз больше, чем снаружи, поскольку в своих палубах и каютах он хранит всё, что помнит из жизни своего Капитана. Корабль – это воспринимающее начало, которое начинает линию времени своей Души (Капитана) и вставляет ее в мировые линии – «кривые в мире».

Хоть и сфера теории о другом вечном пространстве, освещаемая мною, популярна в астро- и мета-физике, мною она освещается с такой ясностью, что в ней отчетливо можно увидеть многое, чего вовсе нельзя видеть при тусклом свете других широковещательных метафизических систем. Одновременно я не стремлюсь вывести абсолютной физической теории, поскольку считаю замысел романа в первую очередь философическим, даже гностическим, то есть выходящим намного дальше скупых физических координат x, y, z, t. В моем романе я показываю соприкосновение с забытой историей мироздания – с идей, приоткрывающей панораму трансцендентальной Вселенной.

Художественное произведение есть квинтэссенция всех главных источников «дворца сознания». Художественное произведение – это тоже своего рода Корабль. Это можно понять, прогулявшись по его главным палубам – главам, окунувшись в бурную жизнь его кают – событий, познакомившись с его Капитанами – главными и заглавными героями романа.

Собственное художественное произведение, которое насквозь пронизано фабульными, философскими и религиозными источниками, есть то, без чего даже самая полное мысленно-пространственное собрание будет неполноценным. Потому заключая тем, чем начала, утверждаю: если есть книга, без которой я не мыслю свою библиотеку сознания, так это только будущая моя – книга о трагической, сложной судьбе одного человека, которого подобно Агасферу Судьба провела через несколько поколений до Миллениума. Это книга о вечности Компасса, непостижимого нам измерения, и уязвимости того пространства, в котором мы живем; это книга-история о двух Кораблях, столько раз миновавших друг друга, ушедших несправедливо далеко, но встретившихся вновь в самом конце своего пути.

2018

Текст приведен в неизмененном виде.

Hor quanti Poetici concetti potrebbero
scaturire da quelle metofiriche pietre?
Emanuele Tesauro[1]

Ничем не стесненное течение воздуха; голубое небо; солнце в волосах. Пробегая по асфальтовой горлице, мы поздоровались с зеленью дерев; среди массы фигур – ровесники с щитом нашего триколора на плече, корейские туристы в пышных кроссовках – среди них возвышалось бирюзовое тело, как бы парящее над этой городской суетой. Бирюзовый интеллигент сидел, одним локтем опираясь на тетрадь; по задумке Веры Мухиной – запечатлен в момент творческого вобожествления. Выглянул уголок знакомого портика; нас радушно встретили две гладкие колонны, облупившиеся у оснований (печально), но увенчанные наверху сохранившимися ионическими ордерами (но не все потеряно), и натянутый баннер:

МИРОВОЕ ТУРНЕ

ХИРОМИ

«А-а, понятно, почему здесь...» снисходительно ахнула я, оборачиваясь на неверно обозначенных туристов.

Обрамленные квадратом портика колонны, тяжесть позолоченных литер антаблемента – только любоваться этим мешают школьники со звездочками на плечах, черные машины, истуканы технологий, а вот там (бесстыдно поднимаю указательный палец вверх, подобно леонардовскому апостолу), вот там... Мерзкий прозрачный новогодний дождик; и по треугольнику фронтона, и по карнизу, и по пилястрам, и даже там, где его не должно быть – о, эти стеклянные вишенки дождика.

Поднимаемый исподлобья взгляд, мучительное чувство стыда при виде одной единственной бедной полуротонды. А ведь могла бы поехать в Быково. Туда меня в бытность ученицей серовской школы отправляли вместе с другими такими несчастными на один из пленэров. С того раза память моя не зафиксировала решительно ничего, более того, для меня было неинтересно, кто такая эта женщина (даже фамилии не помнила) из эпохи фрачной и сюртучной. Сквозь темный рисунок веток – бордово-бэжевый ветхий особняк, позабытый, старый, тихий, с щемящей болью в сердце скорбящий о той золотой жизни, покинувшей этот дом. Тщетное желание исчезнуть, предвосхищение забвения...

Трагизм этот напускной; большинство усадебных домов обладало чертами, связанными с наследием Палладио. Это, наверное, единственное, что со времен художки я отчетливо помню. Палладио был человек совершенно удивительного ума, по лекалам которого еще два века назад была выкроена вся Европа; так он еще успел отпечататься и в Быково.

Гений! Он, по сути, запустил массовое штампование зданий – вот и парламенты, и театры, и консерватории, и особняки, и усадьбы, назойливо похожие друг на друга – архитектурная анфилада одинаковых отражений. Ладно, Европа – она вся как бесконечная импровизация на тему Палладио, так вся Россия буквально в россыпи его шедевров. Невский проспект в XIX веке состоял из колоннад, черты палладиева лица проявляются и в Невских воротах Петропавловской крепости, и в нашем Большом театре, и в Софийском соборе в Пушкине. Палладианство, которым было окутано восемнадцатое столетие, называют еще и «архитектурным эсперанто» (меж серебряных листов Глеба Смирнова, нашего современного историка искусства, было выхвачено это емкое, безупречное определение).

И вот глядит на меня это полуротонда, а я гляжу на нее, как на человека, некогда замеченного мною, но несколько позабытого – узнаю только по чертам Палладио. Лицо твое, рожденное на Никитской—тринадцать, относится уже ко второй, если не третьей, твоей реинкарнации, ведь выстроен ты по чисто классическим, екатерининским (читаем: твоим) канонам. Большой графитовый ободок, каемка решеток, срубленный бельведер. Взгляд касался бэжевого парадного фасада – усеченной ротонды, вылепленной из комбинации греко-римских слагаемых: гладкая колонна, наличники в виде мини-портиков и, как писал великий энтомолог, «параллелепипед белого ослепительного неба», по которому пролег яркий луч сверкающего света.

Он скользнул по красной ленте и разлился радугой на двух орденах; сверкнуло серебро волос; и щеки. Вот фигура княгини Екатерины Дашковой, на которую упал конус особенного света.

Открывая оглавление учебника «У истоков отечественной журналистики», я вижу нескончаемые «ий», «ов», «ов», «ов», «ев» и снова «ов», и вот когда надежды уже не остается, страница являет темно-синее слово, алеющее первой буквой на хвостике.

Обращаясь к книгам, я замечаю, что пишут: «...страсть княгини к наукам связана с ее заболеванием корью». Из-за своей болезни юной Дашковой пришлось уехать в загородное имение, где под сенью Каллиопы и Эвтерпы она коснулась всех сокровищ словесного мира — серьезно? По-моему, мы наблюдаем некое логическое нарушение. Наверняка у женщины, чьими любимыми авторами выступали Бейль, Монтескьё и Буало, была врожденная склонность к любым наукам. Ее развитию способствовало не заболевание корью, а познание собственной свободы, возможность распоряжения своим временем и пространством, отсутствие регламентированной деятельности и человеческий доступ к широкому кругу литературы, а не только к легкому бульварному роману. Гениальная женщина другого столетия – Вирджиния Вулф, совершенно точно заметила в своем эссе «Своя комната», что «интеллектуальная свобода зависит от материальных факторов». Женщины до рубежа XIX-XX веков не имели своих собственных комнат – они могли только, скромно вышивая носовые платки, сидеть в общей гостиной – в отличие от мужчин, у которых были и кабинеты, и библиотеки, и спальни, и другие уединённые комнаты. Флоренс Найтингейл, которую освободить смогла только Крымская война, жаловалась: у женщины нет и получаса, чтобы побыть наедине с собой. Для высвобождения творческого потока первостепенно необходима интеллектуальная свобода; а если она отсутствует, то невозможно говорить о полном раскрепощении писательского, художественного или научного дара. Вирджиния писала (снова – потому что была трагически права), что, будь у женщины «хотя бы пятьсот фунтов в год и собственная комната», весь нынешний пантеон истории был бы совершенно другим.

В своих «Записках», в которых Дашкова не просто описывала дух ее времени, но и создавала свою Я-героиню, существует особая концептуализация ее идеального мира. В нем Я-героиня является «собственным архитектором, садовником и управляющим», а решающую роль играет этот постоянно возникающий образ сада-рая, который неразрывно связан с концепцией обретения собственного, «личного» пространства. В первой части своих мемуаров Дашкова не раз упоминает отсутствие у ее героини дома. «Покажется странным», пишет она, «что княгиня Е.Р.Дашкова вынуждена была нанять дом у своего протеже, который получил его от щедрот императрицы». А во второй части она всё чаще обращается к концепции «жизнь-дом» и «жизнь-строительство». Получается некая антитеза – тут драматично взмахивает своими длинными волосами Джон Мильтон – Рай Потерянный и Рай Возвращенный.

Дашкова писала: «Мое уединение стало для меня раем», «я еще больше украсила свой сад, так что он стал для меня настоящим раем». Ее «сад» содержался «в величайшей чистоте и порядке», все ее дорожки «расчищены». Естественно, под «садом» следует понимать не только парк в Троицком, но и образ жизни, «внутренний мир», состояние души княгини, выбравшей столь тонкую метафору как символ своей жизни. Такую же семантику можно проследить и в «Воспоминаниях» русской мемуаристки, современницы Дашковой – Анны Евдокимовны Лабзиной. В ее описаниях «душистых персиков» и «ключей, протекающих по долинам» присутствует такая же семантика сада – как части сакрального мира собственной свободы.

Мир под наделенным внутренним светом пером великой женщины своего времени обнажается и делается ярче: годы 1770-1780-е годы оправданно называются «золотым веком» Академии наук. Княгиня Дашкова была первой и единственной женщиной на посте ее директора. Как директор, она была обязана не только формировать повестку дня Академии, но также заниматься хозяйственными делами, вроде введения печного отопления в залах или скучного решения долговых вопросов.

Она впервые указала обязательно обучать студентов путем академического обмена с европейскими университетами. Ее идеей было создать первый академический толковый словарь; причем, не алфавитный, а этимологический, в котором однокоренные слова были расположены вместе. Дашкова выступала за то, чтобы в алфавит добавляли новые буквы, отражающие изменения в фонетике разговорного языка. На заседании Академии она впервые предложила использование буквы «ё» (точки над которой мы всё чаще забываем проставлять). Ею были введены бесплатные публичные лекции, все на русском языке; увеличилось количество студентов «с семнадцати до пятидесяти», как она писала в «Записках», а воспитанников – «с двадцати одного человека до сорока». Более того, занимая эту должность, она была одновременно президентом Российской академии, которую создала вместе с императрицей.

Кстати, они! Императрицы – Екатерина Вторая, Елизавета Петровна, Анна Иоанновна, Екатерина Первая – женщины, вошедшие на российский политический Олимп благодаря известному петровскому документу, все – императорской фамилии. Кроме них, в XVIII столетии женщины продолжали традиционные роли – матери, жены, дочери, «хранительницы очага», и вот Дашкова – на вершине Иппокрена.

Каждый раз, когда я вижу женскую фигуру в исторической галерее преимущественно мужских образов, чувствуется гордость за эту выдающуюся личность. Но моментально на это благородное чувство находит скорбная тень. Ведь мы говорим о личности, чьи победы не просто оставались недооцененными, а сопровождались словами: что ж, не вышло – но не расстраивайтесь, это чудо, что вообще получается! О женщине, которую встречал не блеск улыбок, а усмешка: писать вздумала? да кто ты такая? Так у этих великих мыслительниц и зарождалась тяжеловесность характера, неуверенность в себе (при внешнем высокомерии), склонность к депрессии, рефлексии, обиде – к горечи как к результату подавленных чувств. Всё это исследователи Дашковой также отмечали, ссылаясь на последствия той самой «прилипчивой болезни», которой княгиня переболела в детстве.

Дашкова же, обладая холодным и даже насмешливый умом, в своих записках стремилась объяснить модель универсальной личности – женщины как государственного деятеля, мыслителя, писателя, хозяина поместий, педагога и воспитателя. Историки, описывая ее характер, указывали на ее особенный «арсенал качеств, традиционно считающихся мужскими». Политическая активная позиция, энергичность, последовательность, твердость ума, настойчивость в достижении поставленных целей – вот что на самом деле считали под этим замысловатым «арсеналом». Сейчас эти качества не имеют привязки к полу; но в век Дашковой ее ум и поведение действительно можно было расценить как платоновски андрогинное. Потому что только такой ум поистине велик. Я считаю, что чисто мужской или чисто женский ум не способен к творчеству в целом; а все великие творцы обладали гибкостью, восприимчивостью и беспрепятственностью именно андрогинного ума (по большей мере даже об этом не догадываясь – истина темна).

Потому, глядя на любую великую фигуру прошлого – Сапфо, Мурасаки Сикибу, Джейн Остин, Жорж Санд – мы находим в ней отдельный микрокосмос, ту темную энергию ближней вселенной, в которой существует обрамленный софийным нимбом Бог. Можно подумать, что я просто умело жонглирую метафорами; вовсе нет. В темноте далекого космоса, на краю пояса астероидов – да, там, так далеко! – есть что-то, названное синей фамилией, алеющей на хвостике. В главном поясе, в лихом пространстве между Марсом и Юпитером, есть малая планета Дашкова. Открытая в Крыму и официально зарегистрированная международным Центром малых планет (ЦМП), она включена во все космические каталоги и таблицы, как подобает занесенным в Циркуляр ЦМП космическим телам. Название малой планеты в честь того или иного исторического лица является актом его признания в международном масштабе. А весь этот текст, наверное, есть «ода к радости», подобная шиллеровской, заключающаяся в себя искреннюю радость за то, что такую женщину до сих пор продолжают помнить; и вот, в едином черном пространстве, Дашкова соседствует с Сапфо, Ковалевской, Цветаевой, Ахматовой —

И взрывается громкий, звонко-повелительный голос у уха:

«Ну что», подхватывают меня под руку. «Пойдем?»

«П-пойдем», эхом отвечаю я. Несколько минут назад мы с подругой, с видом вселенского глубокомыслия потирая подбородки, идем есть; прощаемся с бирюзовым композитором, встречаем кадетов и японских друзей, перебегаем по арлекиновой горлице. Оборот шеи; взгляд касается того параллелепипеда белого неба, и я слышу ее мистериальный пульс.

[1] И сколько же идей поэтических могло бы проистечь из тех метафорических камней?

Эмануэле Тезауро

2019

Текст приведен в неизмененном виде.

И всё тот же YouTube – да и Интернет в целом – продолжает удивлять разными форматами. В декабре прошлого года на популярнейшем видео-хостинге вышел веб-сериал «ГОТУМ»[1]. Казалось бы, что такого? Вышел и вышел. Однако сериал оказался современной адаптацией грибоедовской пьесы. А название, подкупающее массового зрителя своей «нерусскостью», на самом деле сокращение первых букв классики: «Горе ОТ УМа». Созвучие имени вымышленного города Готума с названием вымышленного мегаполиса из вселенной DC Comics, Готэмом – очевидная аллюзия на массовую культуру. Короткометражные серии по 15 минут – тоже «клиповый» формат как раз под стать зрителю, вечно спешащему куда-то.

Сначала можно подумать, что от классики здесь только название (и то – сокращенное) и не совсем органично вплетающиеся в современную речь цитаты. Но это, скорее, в нас поднимается перманентный скепсис в отношении современных российских сериалов и кинематографа в целом. Когда узнаешь, что в сериале участвуют не только Чацкий, София, Фамусов, но и Порфирий Петрович, Старцев, Базаров, сериал кажется диким кроссовером русской классики, но на финальной серии приходит понимание, что это действительно интересная работа. Это хороший эксперимент – конечно, не бибисишный «Шерлок» – но достойная попытка создать подобное у нас, попытка перенести известных персонажей в современную действительность, например, дать им в руки камеру и зарегистрировать на YouTube.

Чацкий (его роль исполняет Павел Прилучный) – известный блогер, обличающий на своем канале коррупционеров, церковников, олигархов и бывших вояк, то есть «прошедшего житья подлейшие черты». Однако из его поколения он тоже презирает многих: например, разоблачает молодых чиновников вроде Молчалина – как и в оригинале он человек жалкий, мерзко безмолвный, злоупотребляющий своими полномочиями и готовый идти по головам.

Любопытно, что завязкой сериала становится гибель Чацкого, как предполагает следствие – его самоубийство, совершённое «выходом в окно». В последней серии Чацкий, сымитировавший на самом деле свою смерть, признается, что он, даже имея миллионы подписчиков, всё равно всегда чувствовал себя чужим, потому «замыслил побег». Это правда: с появлением Интернета и последующим развитием социальных сетей, у людей обострилось чувство ненадобности, никчемности, они стали осознавать, что никому не нужны в этой большой сети. Потому герою нашего времени не просто так кажется, что всё окружающее в и реальной жизни, и в виртуальной «и пусто и мертво».

Хоть сериал действительно оказался интригующим, подтверждающим то, что «Горе от ума» актуально как для режиссеров и сценаристов, так и для зрителей (почти 3 миллиона просмотров на канале)[2], есть в нем один аспект, который смутил.

Не раз подчеркиваемое в эпизодах отождествление блогера с журналистом (или «интернет-журналистом», как говорят герои) мне показалось очень небрежным, потому что между этими профессиями знака равенства стоять не может.

Журналист работает на издание, блогер же сам себе капитан. Соответственно, уровень ответственности, который ложится на журналиста (ведь он представляет не только себя, но и издание), несопоставим с уровнем ответственности и свободы блогера, который опять же отвечает за себя одного. Очень часто именно поэтому блогеры, возомнив себя вершиной медиацепи, вбрасывают в Интернет – с лозунгом, что СМИ что-то от народа скрывают –не переработанную информацию, которая может покачнуть общество. Сколько было примеров за последнее время, когда блогеры становились псевдо-рупорами правды – при пожаре в кемеровской «Зимней вишне», в деле Голунова, во время вспышки московских митингов. И зачастую это было не благородное стремление донести до людей правду, а просто желание похайпить.

В аннотации сериала создатели отмечают, что Чацкий приобрел популярность благодаря своим остросюжетным роликам, «позволяя себе отходить от реального положения вещей, не проверяя или сознательно искажая реальную информацию в погоне за хайпом»[3], что характерно именно для блогеров. Для журналиста же подобное совершенно недопустимо. Потому давать героям сериала называть Чацкого журналистом, когда как он блогер, ошибочно. Но создатели решили мешать эти и без того очень близкие понятия в сериале, направленном для масс, у которых в целом функция критического анализа и сравнения работает не совсем адекватно. Это меня особенно огорчило.

Но в целом «ГОТУМ» – вещь хорошая хотя бы потому, что она реализовалась среди повседневных жалких мелодрам. Совсем как в свое время «Горе от ума» с острым социально-общественным накалом выстрелило меж светской глупой театральщиной. Происходит отчасти лишь смена декораций, поиск аналогий явлениям века минувшего среди явлений века нынешнего. Суть не в том, говорит ли Чацкий в полной зале старинного особняка или один перед камерой в своей пустой студии, а в том, что он говорит. Чацкий живет, точно как и человеческие пороки и добродетели, потому живет и сама пьеса.

[1] https://www.youtube.com/channel/UCVd85m2hPXV5RoKqmZuQ40w (доступ от 06.05.2020)

[2] Статистика 2 756 359 просмотров от 4 мая. URL: https://www.youtube.com/channel/UCVd85m2hPXV5RoKqmZuQ40w (доступ от 04.05.20)

[3] Там же, в графе «О канале».

2019