Кто не знает Маяковского? Да практически каждый его не знает. Кто-то знает о нем хотя бы немного, кто-то - больше. Но для каждого знающего, при всей любви и всём уважении к поэту, в его творчестве останутся белые пятна. Прочитав любое его стихотворение, поражаешься невероятной компрессии этого странного, кажущегося полупрозрачным текста, написанного «лесенкой». Оказывается, так было можно – но только тем, кому есть что сказать.

Он вырос в Грузии, там же начал учиться в гимназии. В автобиографии «Я сам» он вспоминает, как поступал в первый класс:«…священник спросил - что такое "око". Я ответил: "Три фунта" (так по-грузински). Мне объяснили любезные экзаменаторы, что "око" - это "глаз" по-древнему, церковнославянскому. Из-за этого чуть не провалился. Поэтому возненавидел сразу - всё древнее, все церковное и все славянское. Возможно, что отсюда пошли и мой футуризм, и мой атеизм, и мой интернационализм».

Прокладывать дорогу было нелегко, время не может ждать футуриста – ведь если медлить, то сегодняшний футуризм завтра станет такой же непонятной архаикой. Но он успел.

Начало ХХ века в России было бурным – Русско-японская война, революция 1905 года. «Появилось слово "прокламация". Прокламации вешали грузины. Грузинов вешали казаки. Мои товарищи грузины. Я стал ненавидеть казаков… Приехала сестра из Москвы. Восторженная. Тайком дала мне длинные бумажки. Нравилось: очень рискованно. Помню и сейчас. Первая:

Опомнись, товарищ, опомнись-ка, брат,
скорей брось винтовку на землю.

…Это была революция. Это было стихами. Стихи и революция как-то объединились в голове.

Вставал в шесть утра. Читал запоем. Первая: "Долой социал-демократов". Вторая: "Экономические беседы". На всю жизнь поразила способность социалистов распутывать факты, систематизировать мир… Беллетристики не признавал совершенно. Философия. Гегель. Естествознание. Но главным образом - марксизм. Нет произведения искусства, которым бы я увлёкся более, чем "Предисловием" Маркса. Из комнат студентов шла нелегальщина. "Тактика уличного боя" и т. д. Помню отчетливо синенькую ленинскую "Две тактики". Нравилось, что книга срезана до букв. Для нелегального просовывания. Эстетика максимальной экономии».

(В. Маяковский, «Я сам»).

Путь определен, и первые творческие «пробы пера» (и голоса) будущего поэта - не лирика, а пропаганда.
«… 1908 год. Вступил в партию РСДРП (большевиков). Держал экзамен в торгово-промышленном подрайоне. Выдержал. Пропагандист».

(В. Маяковский, «Я сам»).

Несколько раз подростка-агитатора арестовывали. Самое долгое сидение в Бутырской тюрьме - 11 месяцев (к этому времени семья переехала в Москву). «… После трёх лет теории и практики - бросился на беллетристику. Перечёл всё новейшее. Символисты - Белый, Бальмонт. Разобрала формальная новизна. Но было чуждо. Темы, образы не моей жизни. Попробовал сам писать - так же хорошо, но про другое. Оказалось, так же про другое - нельзя. Вышло ходульно и ревплаксиво.

Что-то вроде:

В золото, в пурпур леса одевались,
Солнце играло на главах церквей.
Ждал я: но в месяцах дни потерялись,
Сотни томительных дней.

Исписал таким целую тетрадку. Спасибо надзирателям - при выходе отобрали. А то б еще напечатал!».

Это, наверное, самое спокойный период в жизни Маяковского. Дальше бег времени только ускоряется, и поэт не может отставать. К началу Первой мировой войны ему был 21 год, и, хотя он пишет об этом времени, «что интерес к искусству пропал вовсе», свое отношение к войне выражает именно стихами:

С неба изодранного о штыков жала,
слёзы звезд просеивались, как мука в сите,
и подошвами сжатая жалость визжала:
«Ах, пустите, пустите, пустите!»

Бронзовые генералы на граненом цоколе
молили: «Раскуйте, и мы поедем!»
Прощающейся конницы поцелуи цокали,
и пехоте хотелось к убийце— победе.
(«Война объявлена»)

Еще были «Мама и убитый немцами вечер» (1914), поэма «Война и мир» (1916). Герои поэмы – воюющие страны. Политики настойчиво внушают, что страны – субъекты истории, именно они воюют между собой и знают, что надо делать с людьми - расходным материалом. Он так и описывает происходящее:
…и стало невыносимо ясно:
если не собрать людей пучками рот,
не взять и не взрезать людям вены -
зараженная земля
сама умрет -
сдохнут Парижа,
Берлины,
Вены!

                Германия!
                Мысли,
                музеи,
                книги,
                каньте в разверстые жерла.
                Зевы зарев, оскальтесь нагло!

                Бурши,
                скачите верхом на Канте!
                Нож в зубы!
                Шашки наголо!

                Россия!
                Разбойной ли Азии зной остыл?!
                В крови желанья бурлят ордой.
                Выволакивайте забившихся под Евангелие Толстых!
                За ногу худую!
                По камню бородой!

                Франция!
                Гони с бульваров любовный шепот!
                В новые танцы - юношей выловить!
                Слышишь, нежная?
                Хорошо
                под музыку митральезы жечь и насиловать!»

Кажется, что эту тему можно осмысливать долго – ведь «взвился в небо фейерверк фактов один другого чудовищней», но – некогда. Новое содержание ждёт отражения в творчестве.
«… Октябрьская революция была первой во всей мировой истории, совершенно не похожей на все остальные революции мира. У нее не было предшественниц, если не считать Парижской коммуны.
Не имея литературных традиций для её изображения, многие из нас обратились не к Парижской коммуне, а к Великой французской революции, имевшей уже большое количество художественных моделей. Может быть, только один Александр Блок избежал шаблона, написав «Двенадцать» и «Скифов», где русская революция была изображена первично.
Попытки почти всех остальных поэтов — кроме Командора — были вторичны». (В. Катаев, «Алмазный мой венец»).
«Командор» – это имя Маяковского в воспоминаниях писателя Валентина Катаева - ровесника Маяковского, друга и собрата по перу. Это прозвище - безусловное признание масштаба его личности и творчества. Его нельзя было не замечать, а заметив – нельзя было не выразить свое отношение. Даже те коллеги по цеху, кто не принимал творчества Маяковского, не могли отрицать свойственные ему новизну и попадание в ритмы новой реальности:

                   Время -
                            вещь
                                 необычайно длинная, -
                    были времена -
                                   прошли былинные.

                    Ни былин,
                              ни эпосов,
                                         ни эпопей.
                    Телеграммой
                                лети,
                                      строфа!
                    Воспаленной губой
                                      припади
                                              и попей
                    из реки
                                  по имени - "Факт".

Ни один из литераторов той взрывной эпохи – даже те, кто намного пережил Маяковского - не успел столько написать: стихи и поэмы, журналистика, редакторство (журнал «ЛЕФ»), агитация (в стихах и рисунках), поездки по стране с выступлениями, реклама, киносценарии, театральные пьесы.

Театр многое значит для Маяковского. В пространстве сцены он видит огромный потенциал – там можно устроить встречу прошлого, настоящего и будущего. Это, наверное, то, что больше всего занимает его – как искоренить уродливые пережитки, не пустить их в новую эпоху? («Отечество славлю, которое есть, но трижды – которое будет!»). Он делает то, что может – показывает, как это смешно.

В 1929 году ставят пьесу «Клоп». Это яркая, безумно смешная сатира на неуместные в советской действительности явления – зачем «казаться» кем-то (притом выбирая устарелый образец для подражания), когда так легко «быть»? Для тех, кому непонятно, что это неуместно уже сейчас,
автор переносит своего «героя» в коммунистическое будущее, где он может «работать» только музейным экспонатом. Пьесу приняли и зрители, и – в основном – критики. В 1930 году ставят «Баню» - похожую пьесу. В ней он высмеивает не отставших от жизни мещан и пошляков, а новых бюрократов и приспособленцев, и реакция на эту пьесу была уже другая. В 1929 году выходит статья Сталина «Год великого перелома», где подводятся итоги достижений послереволюционных лет, когда быстро сворачивается НЭП, а на пороге - индустриализация. Политика партии – убедить советских граждан, что всё готово для нового этапа. И в этих условиях пьеса оказалась не тем, что ожидали от мастера слова. Её не приняли. Наверное, было очень трудно осознавать, что строительство новой, воспеваемой им эпохи – дело не лет, а десятилетий, а, возможно, и намного больше. Были, конечно, и другие обстоятельства, повлиявшие на творческий кризис поэта.
Маяковский прожил 37 лет, и, как минимум, 20 из них – остро и сознательно переживая происходящее со страной, с обществом, с людьми, стараясь постигать сущность, а не явление. Определив свое место в настоящем, он думает и о далеком будущем:

Мой стих
трудом
громаду лет прорвёт
и явится
весомо,
грубо,
зримо,
как в наши дни
вошел водопровод,
сработанный
еще рабами Рима.
В курганах книг,
похоронивших стих,
железки строк случайно обнаруживая,
вы
с уважением
ощупывайте их,
как старое,
но грозное оружие.

                                                 («Во весь голос», 1929)

Что ждал Маяковский от «товарищей потомков», к которым обращается в этом стихотворении? От обитающих в «коммунистическом далеке», наверное – памяти и признания (и он совсем не уверен, что помнить будут; разве что - «случайно обнаружив»). Но что он хотел бы донести до еще не пришедших в это будущее, только ли памяти? Быть «поэзии ассенизатором и водовозом», идущим в ногу со своей эпохой – это не просто, и это большая заслуга. Время, в награду за всё это, позволяло ему иногда заглядывать вперед, и, возможно, нам стоит внимательнее перечитать его послания – у поэта-футуриста наверняка найдется что-то и для нас.

«Кто знает голоса русских народных песен, тот признается, что есть в них нечто, скорбь душевную означающее. Все почти голоса таковых песен суть тону мягкого. В них найдешь образование души нашего народа».

Сегодня вспомним о замечательном и прогрессивном для своего времени человеке, русском писателе и философе, вынужденном враге царизма - Александре Николаевиче Радищеве.

Александр Николаевич родился 20 (31) августа 1749 года в зажиточной дворянской семье. О его месте рождения до сих пор ведутся дискуссии: по одной версии, это село Верхнее Аблязово Саратовской губернии (ныне Радищево в Пензенской области). По другой версии, он родился в Москве. Факт в том, что детство будущего писателя прошло в родовом поместье Немцово Калужской губернии (ныне деревня Радищево на окраине Малоярославца).

Его отец, Николай Афанасьевич Радищев (1728–1806), был высокообразованным и вместе с тем глубоко религиозным человеком. Он знал несколько иностранных языков и, вероятно, лично учил грамоте своих многочисленных детей – Александр был старшим, вслед за ним родились ещё 10 братьев и сестёр. Мать, Фёкла Степановна Аргамакова (1725–1804), как и Николай Афанасьевич, происходила из старинного дворянского рода.

В 1762 году Радищев был пожалован в пажи и направлен в Петербург для обучения в Пажеском корпусе. Через четыре года, в числе двенадцати молодых дворян, он был отправлен в Германию, в Лейпцигский университет для обучения праву. Помимо основательной научной школы, Александр Николаевич воспринял идеи передовых французских просветителей.

Вернувшись в 1771 году в Петербург, он направил в редакцию журнала «Живописец» отрывок из своей будущей книги «Путешествие из Петербурга в Москву», где тот и был анонимно напечатан. Через два года был издан перевод Радищева книги французского просветителя Мабли «Размышления о греческой истории». В 1780-х Радищев работает над «Путешествием». Особо интересно, что к этому времени относится и огромный общественный подъём во всей Европе. Победа американской независимости и последовавшая за ней французская революция создали благоприятный климат для продвижения идей свободы. В период с 1781 по 1783 года Александр Николаевич пишет оду «Вольность» - отклик на победу американской революции.

В 1789 году Радищев вступил в литературное «Общество друзей словесных наук» и быстро стал одним из его лидеров. Также он завёл у себя дома типографию. В том же году он выпустил небольшую брошюру «Житие Фёдора Васильевича Ушакова», посвящённую рано умершему близкому другу, с которым учился в Лейпциге и считал своим духовным наставником. В мае 1790 года он напечатал своё главное сочинение - «Путешествие из Петербурга в Москву».

Его рассуждения о крепостном праве и других негативных явлениях Российской Империи обратили на себя внимание императрицы. Екатерине II доставили «Путешествие». Прочитав, она назвала Радищева «бунтовщиком, хуже Пугачева». Сохранился экземпляр книги, попавший на стол к царице, которую она испещрила своими циничными ремарками. Там, где описывается трагическая сцена продажи крепостных на аукционе, Екатерина написала: «Начинается прежалкая повесть о семье, проданной с молотка за долги господина». В другом месте сочинения Радищева, где он повествует о помещике, убитом во время пугачёвского бунта своими крестьянами за то, что «каждую ночь посланные его приводили к нему на жертву бесчестия ту, которую он того дня назначил, известно же в деревне было, что он омерзил 60 девиц, лишив их непорочности», сама императрица написала — «едва ли не история Александра Васильевича Салтыкова».

Радищев был арестован. Посаженный в крепость, он вёл собственную линию защиты. В ходе расследования Александр Николаевич не назвал ни одного имени из числа своих помощников. Уголовная палата применила к Радищеву статьи Уложения о «покушении на государево здоровье», о «заговорах и измене» и приговорила его к смертной казни. Приговор, переданный в Сенат и затем в Совет, был утверждён в обеих инстанциях и представлен Екатерине.

4 сентября 1790 года состоялся именной указ, который признавал Радищева виновным в преступлении присяги и должности подданного изданием книги, «наполненной самыми вредными умствованиями, разрушающими покой общественный, умаляющими должное ко властям уважение, стремящимися к тому, чтобы произвести в народе негодование против начальников и начальства и наконец оскорбительными и неистовыми изречениям против сана и власти царской»; вина Радищева такова, что он вполне заслуживает смертную казнь, к которой приговорён судом, но «по милосердию и для всеобщей радости» казнь заменена ему десятилетней ссылкой в Сибирь, в Илимский острог (Иркутская губерния).

После смерти Екатерины писателя помиловали. Радищев пробыл в местах заключения 6 лет. На приказе о высылке Радищева императрица собственной рукой написала: «едет оплакивать плачевную судьбу крестьянского состояния, хотя и то неоспоримо, что лучшей судьбы наших крестьян у хорошего помещика нет во всей вселенной».

Император Павел I вскоре после своего воцарения 1796-го года освободил Радищева из сибирской ссылки.

Источники:

Радищев, Александр Николаевич (ru.wikipedia.org)

13 июля 1790 года – За напечатание книги «Путешествие из Петербурга в Москву» арестован и заключён в Петропавловскую крепость Александр Радищев (Русский Исполин)

Радищев Александр (История.рф)

Кровь на булыжниках

26 июля в журнале TIME вышла заметка под таким заголовком. Первые строки гласили: «Антонио Палланте не был наёмным убийцей, он относился к той породе политических убийц, что действуют в одиночку. В одиночестве, Антонио Палланте воспитал свою манию. Мишенью его ненависти и его планов стал учтивый и проницательный Пальмиро Тольятти, лидер Коммунистической партии Италии» [1].

А дело было так. 18 апреля 1948 года проходили парламентские выборы, в которых Народный фронт, основой которого была КПИ, набрал 30,7% против 48,7% у Христианских демократов (плюс ещё 20% у других антикоммунистических партий), причём около половины голосов ХД получили в районах с преобладающим сельским населением [2]. Как пишет тот же TIME, «победителям всё же пришлось заплатить за 18 млн антикоммунистических голосов. Ценой были земля и хлеб для крестьян и рабочих Италии». Левые социалисты, которые также шли в составе Народного фронта, с грустью отмечали «Народный фронт поглотил и обнулил нашу партию». «Поначалу коммунисты казались ошеломлены своим поражением. Победители ликующе насмехались над ними, поднимая плакаты «Тольятти – тебе всё ясно? Возвращайся в Россию!». Сам Тольятти озвучил, что причиной поражения стало вмешательство США и Ватикана [3].

Однако, обстановка оставалась неоднозначной. Наутро после выборов Болонья, «Красная столица», казалась вымершим городом. На Соборной площади Милана прошла 25-тысячная демонстрация коммунистов, запрещённая правительством и разогнанная полицией. В то же время победители говорили: «Рабочие – это мы», «Мы должны быть с рабочими. Они – это «мы». Промышленники и землевладельцы – это «они»». Мнение крестьян было примерно следующим: «Сейчас мы ждём, что правительство сделает со своим шансом. Мы знаем, что нам нужно встать рано утром, чтобы работать. В чём мы хотим быть уверены, так это в том, что у нас будет работа, чтобы занять день, борозды для распашки и хлеб для пропитания». Вопрос был в том, смогут ли ХД дать крестьянам то, что они желали, чтобы те не повернулись к коммунистам [3].

Но некоторые не были настроены ждать. 25-летний студент из Катании (Сицилии) Антонио Палланте, считал, что Коммунизм – враг Италии, а Тольятти был головой и сердцем итальянского коммунизма. «Я не мог выносить мысль, что он, итальянец, посещал собрания Коминформа», как он позже объяснял. В результате он купил пистолет, пять обойм и сел на поезд до Рима. Спустя несколько дней, он подкараулил Тольятти на улице рядом со зданием парламента, и дважды выстрелил в него, когда тот прошёл мимо него. Тольятти упал; его спутница, секретарь Красного блока парламента, упала на него. Два шофёра попытались схватить Палланте, но он отмахнулся от них пистолетом и успел сделать ещё два выстрела в Тольятти, до того как полиция его схватила. «Кровь пропитывала серый костюм Тольятти и собиралась в маленькие лужи на булыжной мостовой… Две пули поразили его правое лёгкое, а третья попала в шею. Он смог пробормотать вопрос – в безопасности ли его портфель» [1].

С момента выборов коммунисты Италии вели себя тихо. Но в течение двух часов после покушения, затишье сменилось бурей. Столкновения произошли во всех регионах страны; в ходе насильственных акций протеста были зафиксированы случаи гибели людей в Неаполе, Генуе, Ливорно и Таранто. Генуя отреагировала, возможно, более своевременно и целеустремленно, как из-за сильного коммунистического присутствия среди ее населения, так и из-за того, что многие не избежали сентиментальной памяти генуэзца Тольятти (даже если он эмигрировал сразу после своего рождения на Сардинию, а затем жил в Турине и в основном в России). Рабочие Туринского ФИАТа задержали управляющего директора Витторио Валлетту в его офисе. Большинство телефонов-автоматов перестали работать, железнодорожное движение было перекрыто. За один день, 14 июля, 14 человек погибли и сотни получили ранения. В ходе столкновений погибли десять демонстрантов и четыре сотрудника полиции. В течение двух дней после нападения будет подсчитано еще 16 погибших и около 600 раненых. Однако, в результате операции Тольятти удалось спасти. И именно лидер итальянской коммунистической партии заставил самых важных членов руководства ИКП подавить настроения и остановить восстание [4]. Июльская всеобщая забастовка длилась два дня и охватила 7 млн. человек. 16 июля по призыву Всеобщей Итальянской конферерации труда (ВИКТ) она была прекращена [5].

Москва в лице газеты «Московский комсомолец» отреагировала быстрее заокеанского журнала. Уже в номере от 15 июля вышли несколько заметок подряд из Рима и Лондона: «Покушение на Тольятти», «Компартия требует отставки правительства Де Гаспери», «Кампания протеста против покушения на Тольятти», «Заявление исполкома английской коммунистической партии» [6]. На той же странице можно было заметить сводки о военных действиях в Греции и Палестине, и именно нежелание повторить путь Греции часто называют основной причиной призыва к прекращению восстания [4]. Важно заметить, что на такой путь намекали размещённые в Италии силы США.

Впоследствии под руководством Тольятти ИКП стала крупнейшей европейской коммунистической партией среди оппозиционных, и политически самой важной партией в западном мире. В теоретическом плане он выдвинул концепцию «национального (итальянского) пути» к социализму, который заключался в убежденном присутствии в представительных учреждениях и институтах, отказе от любых революционных кратчайших путей, и в то же время означал, что институциональные действия должны были сопровождаться расширением социальной и профсоюзной борьбы.

Тольятти останется другом СССР, умрёт от тяжёлого инсульта во время посещения Артека в 1964 году. Гроб с телом Тольятти в Италию сопровождала советская партийная делегация во главе с Брежневым, который уже через два месяца встал во главе КПСС и государства. На его похоронах в Риме присутствовало более миллиона человек, представители коммунистических партий Франции, Испании и других стран [7]. В СССР в честь него в тот же год назовут город Ставрополь-на-Волге, где при содействии итальянской фирмы «Фиат» был построен Волжский автомобильный завод.

Стрелявший в него умрёт в возрасте 99 лет, в январе 2023 года. За своё преступление он был приговорён к 13 годам и восьми месяцам тюрьмы, отсидев в результате пять лет и восемь месяцев. Остаток жизни он проработал в лесничестве на Сицилии, никогда не связываясь с политикой [8]. В предсмертном интервью он скажет: “Я ни о чём не сожалею. Я считал это правым делом ради спасения страны… Я ясно помню тот день - как и предыдущие месяцы. Была опасность коммунизма и я был убеждён, что единственное решение - устранить секретаря партии. Крайняя мера, которая вызывала у меня отвращение с человеческой точки зрения, но я не видел иного выхода” [9].

***

Вопрос о верности решения Тольятти в виде отказа от курса на революцию фактически остаётся открытым, но точно можно сказать, что опыт Италии необходимо изучать для понимания последствий ключевых решений в будущем.

1. ITALY: Blood on the Cobblestones
2. [Приход к власти христианских демократов] | История Италии. Том III [Сергей Данилович Сказкин] (fb2) читать онлайн | КулЛиб электронная библиотека
   ITALY: The Battle Continues
3. Пальмиро Тольятти: итальянский путь к социализму
4. [Рабочий класс в оппозиции] | История Италии. Том III [Сергей Данилович Сказкин] (fb2) читать онлайн | КулЛиб электронная библиотека
5. Страница 3 - Московский комсомолец, [газета], 1948, № 86 (942), 15 июля
6. Пальмиро Тольятти: итальянский путь к социализму
7. Antonio Pallante, the man who shot in Togliatti in 1948, has died - L'Unione Sarda English
8. Antonio Pallante, the man who shot in Togliatti in 1948, has died - L'Unione Sarda English
9. Antonio Pallante died, in ’48 he shot at Togliatti

Ледокол и дирижабль, падение «Италии».

История нашей Родины зачастую кажется столь отдалённой и неизведанной, словно мифическая Земля Санникова. Особенно сильно это ощущается, новичку в исторической науке, который переоткрывает для себя Историю после прохождения урезанного и редактированного курса «Истории» в нынешних образовательных учреждениях. Сегодня мы расскажем тебе, дорогой читатель, о захватывающем приключении на Северном полюсе, которое произошло почти сотню лет назад.

Началось всё в 1926 году, когда из Рима к Северному полюсу с исследовательской миссией отправилось передовое на тот момент воздушное судно: дирижабль «Норвегия». На борту, помимо прочих членов экипажа, находились двое – итальянский дирижаблестроитель Умберто Нобиле и легендарный путешественник Руаль Амундсен. Экспедиция на радость всем прошла успешно – «Норвегия» достигла полюса и провела над ним два с половиной часа, после чего вернулась на базу. Вместе с тем, по причине былой известности, мировая слава досталась именно Амундсену. Талантливому же конструктору Умберто Нобиле мировая пресса отвела роль второго плана.

Покорение Северного полюса на тот момент - большой мировой престиж. А молодой фашистской Италии нужно заявить о себе миру. При поддержке государства и Бенито Муссолини, конструктор Умберто Нобиле руководит строительством нового дирижабля той же конструкции что и «Норвегия», только легче и меньше, под названием «Италия».

Основные расходы взяли на себя Королевское географическое общество Италии и город Милан, жителем которого был Нобиле. И уже через 2 года спущенный со стапелей этот гигантский аэростат готов к новой экспедиции. Нобиле был как конструктором дирижабля, так и его командиром. Он лично встречался с Нансеном и обсуждал с ним специфику арктических путешествий. Всего в команду дирижабля вошло 18 человек: Нобиле (руководитель экспедиции), метеоролог Финн Мальмгрен (Швеция), радиолог Франтишек Бегоунек (Чехословакия), физик Альдо Понтремолли, 12 членов экипажа и два журналиста: корреспондент «Il Popolo d'Italia» Уго Лаго и корреспондент Corriere della Sera Франческо Томазелли. Семеро из них в 1926 году входили в экипаж «Норвегии». Нобиле взял с собой свою собаку, фокстерьера Титину, которая сопровождала его во всех поездках, включая экспедицию на «Норвегии».

Официально экспедиция стартовала 8 мая 1928 года со Шпицбергена, где у Италии в то время была своя арктическая база. Сам Папа Римский Пий XI благословил участников на этот исторический полет. При прощании с экспедицией он вручил аэронавтам дубовый крест, который и был сброшен при перелете над самой северной точкой Земли. После покорения Северного полюса, "Италия" легла на обратный курс, а 25 мая связь с дирижаблем внезапно оборвалась. О том, что случилось, весь мир узнал только через 9 дней.

Не долетая 100 километров до Шпицбергена, корабль стал терять высоту. Возникла утечка газа, дирижабль потерял управление и стал падать. Корма дирижабля с силой ударилась о ледяную поверхность. От этого удара мгновенно погиб моторист Помела, а Нобиле, Мальмгрен и механик Чечони получили тяжелейшие травмы. Гондола разломилась на две части, оболочка дирижабля взмыла в небо с шестью человеками на борту. Их судьба неизвестна до сих пор.

Девять человек, избежав трагической смерти, оказались в настоящем ледяном плену. При крушении на лёд выпало 170 кг продовольствия из НЗ, коротковолновая аварийная радиостанция, и некоторые вещи, жизненно необходимые для выживания в экстремальной ситуации. Одной из таких вещей стала т.н. "красная палатка". Для того, чтобы с воздуха было ее заметно, обычную палатку облили красной аварийной краской. Со временем эта палатка стала символом помощи и поддержки лагерю экипажа "Италия" со стороны всего международного сообщества.

В течение первой недели выжившие стремились разработать наиболее эффективный план своего спасении. Было принято решение, что группа из трех человек, во главе с ученым Мальмгреном, отправится в сторону Шпицбергена в надежде встретить охотников-промысловиков. Впоследствии эта группа людей была спасена, но руководитель этого маленького отряда Мальмгрен погиб при загадочных обстоятельствах.

Пока группа Мальмгрена совершала переход к Шпицбергену, оставшиеся пытались наладить связь с большой землей при помощи аварийной радиостанции. Спустя 10 дней - 3 июня 1928 года молодой механик и страстный радиолюбитель Николай Шмидт случайно среди шумов поймал в эфире слабые сигналы из Центральной Арктики. Шмидт знал популярный тогда язык эсперанто и смог прочитать сообщение. Затем он отправил телеграмму в Ленинград, где в срочном порядке собрали комитет по оказанию помощи команде «Италии». Так весь мир узнал о случившейся трагедии.

Решение в социалистической России было принято незамедлительно: спасать выживших членов экипажа отправится самый мощный в мире ледокол «Красин» – гордость советского флота.

«Красин» покинул порт 15 июня 1928 года. Путь был трудным: случалось, что за день ледокол преодолевал расстояние не более ста метров. Тем не менее, движение не останавливалось, а главное – красинцы точно знали, куда идти, поскольку местоположение злосчастной красной палатки разведали, подключив авиацию. Летчик Борис Григорьевич Чухновский нашел лагерь пострадавших, а затем увидел группу, ушедшую из лагеря пешком. Увы, найти ледокол в тумане он не смог, поэтому на борт не вернулся. Более того, наскочив на ледяное нагромождение и сломав шасси, Чухновский отказался от помощи до тех пор, пока красинцы не доберутся до экипажа «Италии». Ледокол 12 июля обнаружил аэронавтов, самостоятельно ушедших из палатки на поиски подмоги. К сожалению, на борт судна поднялись лишь двое из них, а третий погиб от истощения. К вечеру «Красин» проделал путь до красной палатки и забрал остальных: штурмана, физика, инженера, радиста и механика.

А где же капитан дирижабля? Выяснилось, что Умберто Нобиле был спасен спустя неделю после выхода «Красина» из порта. Капитана забрал шведский летчик Эйнар Лундборг, сумевший посадить свой самолет на льдину с красной палаткой. Нобиле не хотел покидать команду, придерживаясь общего правила «капитан уходит последним», но Лундборг убедил его в обратном. Поступок Умберто Нобиле был неоднозначно воспринят общественностью. Владимир Маяковский со свойственной ему бескомпромиссностью оставил по этому поводу такие строки: ««Аэростат погиб. Спаситель – самолет. Отдавши честь рукой в пуховых варежках, предав товарищей, вонзивших ногти в лед, бежал фашистский генералишко».

История славных подвигов «Красина» тогда не закончилась спасением экипажа «Италии». На обратном пути «Красин» освободил закованный во льдах ледокол «Малыгин», а затем – немецкий туристический пароход «Монте-Сервантес». Получив пробоину от айсберга, корабль, полный экскурсантов, был обречен на гибель. Достаточно близко к нему не подошло бы ни одно судно, кроме «Красина». Издалека заметив легендарный ледокол, туристы встретили его с восторженными аплодисментами. Событиям 1928 года посвящен фильм под названием «Красная палатка», снятый советским режиссером Михаилом Калатозовым.

Источники:

Экспедиция на дирижабле «Италия»

Группа ВК: «Советская Арктика и Антарктика»

Пленники Арктики: Как ленинградский ледокол «Красин» в 1928 году спас итальянскую полярную экспедицию: Новости Санкт-Петербурга и Ленинградской области: главные новости на сегодня | Комсомольская Правда в Санкт-Петербурге - KP.RU

«Красин» спешит на помощь. Как советский ледокол спас аэронавтов из Италии

Эрих Мария Ремарк. 125 лет со дня рождения писателя.

22 июня 1898 года в немецком городе Оснабрюк родился Эрих Мария Ремарк, будущий писатель. Его книги будут запрещать, сжигать на площадях и - печатать миллионными тиражами. С тех пор, как они были написаны, уже несколько поколений, читая их, перемещаются во времени – и те, кто хотел бы забыть, и те, кто хотел бы вспомнить, и те, кто из его книг только узнает, что такое война. Все романы Ремарка – о войне. Он застал две мировые бойни, у него было отличное знание предмета и желание донести это знание до других. Его герои, оказавшиеся на фронтах Первой и Второй мировой войны, в концлагерях, в эмиграции, в состоянии мира жизни между двумя войнами, сравнимого с состоянием между молотом и наковальней, неизменно заставляют читателя сопереживать.

Его романы, объединенные одной темой, воспринимаются как одна книга-эпопея. У героев разных произведений много общего, легко представить, что у них были бы и те же имена, а двадцать лет спустя речь шла бы об их детях. Но для этого есть одно препятствие – жизни этих людей обрывались, как правило, раньше срока, и у них не было возможности переходить из романа в роман с тем же именем или хотя бы оставить потомка с той же фамилией. Правда, в нескольких произведениях действие происходит в одном и том же месте – провинциальном городке Верденбрюке («Время жить и время умирать», «Черный обелиск»). Это вымышленное название, и возможно, оно возникло из сочетания «Оснабрюка» - города, где Ремарк родился и провел счастливое детство, и «Вердена» - французского города, где в 1916 году (год призыва 18-летнего Эриха Пауля на военную службу) происходили наиболее кровопролитные бои. После возвращения домой оказалось, что город детства навсегда остался в прошлом, так как необратимо изменились его жители, и новый опыт изменил и его название в мире писателя.

Несмотря на общую тему, условно произведения Ремарка можно разделить на книги о войне и на книги о последствиях войны. С книг о войне он начал свое творчество. Должно было пройти десять лет, чтобы полученные на фронте впечатления превратились в первый и самый известный роман писателя о войне – «На Западном фронте без перемен» (1929). Вторая мировая война – это романы «Искра жизни» (1952), «Время жить и время умирать» (1954), «Ночь в Лиссабоне» (1962). Почему уже первая книга, описывающая ужасы войны безо всякого снисхождения к читателю, сразу же стала популярна во всех странах, сражающихся как по одну сторону линии фронта, так и по другую? Видимо, как писал в одним из предисловий сам автор, дело в том, что «книга лишь предположительно наполнена пессимизмом. В действительности же она демонстрирует масштабность разрушения. Вместе с тем роман звал тех молодых людей к сплочению, к мирной вовлеченности во имя идеалов труда и жизни, стимулировал формирование личности и культуры. Поскольку мы так рано познали, что такое смерть, сбросим с себя ее парализующее проклятие. Мы ведь смотрели ей в глаза, ощущали ее реальное обличье. Мы еще раз хотим поверить в жизнь. Это станет целью моей будущей работы. Тот, кто указал на реальность нависающей угрозы, должен указать и путь преодоления».

Эта вера в жизнь, желание вернуться к «норме» очень ярко и емко показаны в рассказе «Враг» (1930). Короткий рассказ описывает один из многочисленных эпизодов «братания», происходивших на всех фронтах Первой мировой. Тайком от своего начальства, французского и немецкого, молодые солдаты обмениваются едой и сувенирами, это входит в привычку:

«— Bonjour, camerade, — сказал он.

Я был так поражен, что смог ответить только:

— Bonjour, bonjour.

Я повторил это два или три раза, кивнул и торопливо пополз назад.

У нас было определенное время для встреч, и все сигналы, которыми мы обменивались вначале, были отменены, потому что обе стороны соблюдали неписаный мирный договор. А часом позже мы снова, как и прежде, стреляли друг в друга. Однажды солдат вражеской армии, немного помедлив, протянул мне руку, и я пожал ее. Это было уже забавно.

…Тогда и на других участках фронта происходило, то же самое. Командование пронюхало это, и вышел приказ, что подобные вещи строжайше запрещаются.

… Однажды на фронте появился майор и лично прочитал нам доклад. …Без сомнения, майор знал только об общем братании, которое происходило по всему фронту, но ничего не ведал о том, что делалось конкретно у нас. Нам просто не повезло, что он, получив такое задание, оказался здесь».

Майор пытается вернуть дисциплину в окопную жизнь, он хочет напомнить, что впереди – враг, и в него надо стрелять. Предупредить француза немецкие солдаты не успевают.

«… Сначала я хотел закричать, но не смог; не в силах отвести глаз, я смотрел поверх нейтральной полосы и видел, как медленно показалась рука, а потом туловище. Бюлер помчался за бруствер, отчаянно пытаясь предупредить об опасности. Но было поздно. Майор уже выстрелил. Со слабым криком человек на той стороне исчез.

На мгновение установилась гробовая тишина. Потом мы услышали страшный крик, и начался шквальный огонь.

— Огонь! Они наступают! — вопил майор. Тогда и мы открыли огонь. Мы заряжали и стреляли как сумасшедшие, заряжали и стреляли, только чтобы забыть про ту ужасную минуту. Весь фронт пришел в движение, вступила артиллерия, и это продолжалось всю ночь. К утру у нас было двенадцать убитых, среди них — майор и Бюлер.

…С тех пор со мной много чего случилось. Я видел, как гибли сотни людей; сам убил не одного; я очерствел и стал бесчувственным. Прошли годы. Но все это время я боялся вспоминать тот слабый крик под дождем».

Здесь поражает, что о «норме» человеческих отношений сохранили представление только очень молодые люди, а те, кто наставляет их – утратили эти представления. Учить молодежь умирать – что может быть абсурднее? За всеми описанными разрушениями и гибелью многих людей, в романах Ремарка всегда стоят идеи созидания, развития и мирной жизни. Война – это аномалия, отклонение от нормы, войны не двигают человечество вперед, для них нет никаких оправданий, и автора никто не сможет убедить в обратном. Это пробовали сделать, и не раз, было достаточно тех, кто упорно пытался милитаристские идеи выдать за патриотические, привлекая для этого литературные таланты. С ним говорили «по-хорошему» и «по-плохому», но убеждения писателя оказывалось сильнее.

Романы – «Возвращение» (1931), «Три товарища» (1936), «Возлюби ближнего своего» (1931), «Триумфальная арка» (1945), «Черный обелиск» (1956) – о наступившем мирном времени, где очень мало того, что принято связывать с «миром», потому что одно из последствий той войны – ожидание следующей.

Еще одна сторона творчества Ремарка – статьи, интервью и эссе. Здесь он также делится размышлениями о войнах и их последствиях:

«С появлением более современных и высокоточных видов оружия, с применением тяжелой артиллерии, аэропланов, танков и химического оружия, с внедрением боевых машин, производимых на военных предприятиях и ставших характерной чертой современной военной техники, смелость солдата, не испытывающего страха перед противником, невольно капитулировала перед чисто пассивным мужеством, которое сродни восточному фатализму.

…Изжило себя понятие «война» в старом героическом смысле слова. Родилось бессмысленное, внушающее ужас понятие, в рамках которого сугубо механическая сила громила, подавляла и коверкала все вокруг. Засевшему в окопе солдату ничего не оставалось, кроме как ждать в пассивном отчаянии, что он может стать мишенью, как суждено было стать мишенью сотням и тысячам его товарищей» («Тенденциозны ли мои книги?», 1932).

В 1944 году он пишет довольно объемное эссе, где делает прогнозы о будущем послевоенной Германии:

«Возникнет поразительная атмосфера единения — никого не будет удивлять, что бывшие члены партии станут всем доказывать, мол, они стремились к одному — предотвратить худшее, а в душе никогда не были нацистами. Некогда откровенно националистические, милитаристские и промышленные группировки свалят ответственность за все происшедшее на нацистов, которые ничего не добились бы, если бы их не подпирали вышеупомянутые круги» («Практическая воспитательная работа в послевоенной Германии (1944)»).

Мысли о войне не оставляют писателя и двадцать лет спустя после ее окончания:

«…Вторая мировая война была другой. Она вызвала не возмущение, вопль, революцию, она была тотально проигранной войной не только потому, что рухнули наши города, а потому, что рухнули умы и души. Под самый конец она принесла еще один ужасный шок, а именно — осознание ее смысла, — не отрезвление, как в 1918 году, когда поняли, что сражаться было не за что, а во сто крат хуже — что сражались за убийц и преступников» («Фронтальный анализ войны и мира», 1965).

Ремарк был абсолютным и бескомпромиссным антифашистом, он очень хорошо понимал, что такое немецкий фашизм, никогда не испытывал псевдопатриотических иллюзий на этот счет. Он не был коммунистом, никогда не относил себя к «левым», и его политические взгляды не претерпели эволюции (в отличие, например, от Томаса Манна, встретившего Первую мировую войну консерватором-милитаристом и ставшего со временем лево-либеральным демократом). Ремарк называл себя «воинствующим пацифистом», это очень точно выражает выбранный им «путь преодоления» угрозы – в одиночку упорно напоминать людям о том, что уже принесли им прошедшие войны и обязательно принесут следующие, по-другому не будет – «пока ни одна война не принесла счастья даже победителю».

Как правило, его читают в юности, и, наверное, нет ни одного школьника или студента, который, прочитав книги Ремарка, сделал бы другой моральный выбор. Да, люди могут меняться, это хорошо понимал Ремарк, наблюдая своими глазами эти превращения: «…после Первой мировой войны миллионы немецких солдат поддерживали антивоенный дух. Люди были сыты войной. Однако вскоре воспоминания о войне стали меняться — пережитые кошмары трансформировались в незабываемую авантюру, событие всей жизни». И «аполитичный» писатель снова и снова настойчиво возвращал забывчивых людей в страшную реальность войны. Не желая ни с кем объединяться для этого противостояния, он каждой книгой объединял своих читателей, а это не так уж мало.

В июне 1917 года, четыре месяца спустя после Февральской революции, Россия все так же ведет военные действия на нескольких фронтах и, выполняя обязательства перед союзниками по Антанте, начинает очередную наступательную операцию. Летом 1916 года с огромными потерями был осуществлен «Брусиловский прорыв» (наша статья об этой операции: ВЕКТОР (vk.com)), он ослабил армии Центральных держав, но расчет, что это полностью выведет Австро-Венгрию из войны, не оправдался, поэтому - опять под давлением союзников - разрабатывается новый план наступления на «русском фронте».

Подписывал этот план ещё Николай II, а дальше, на фоне продолжающейся и при Временном правительстве «кадровой чехарды», его пытаются реализовать. Сначала этим занимается генерал Алексеев. Во время болезни Алексеева с ноября 16-го по февраль 17-го его заменяет генерал Гурко, а потом – назначенный Временным правительством новый Верховный главнокомандующий генерал Брусилов.  В итоге был принят компромисс, который не нравился никому из военных.

Успеха - даже частичного, как год назад, достичь не удалось, наоборот, наступление быстро перешло в отступление, началось массовое дезертирство. Эта операция - последняя со стороны России в Первой мировой войне, когда руководство ещё как-то управляло действиями военных. Июньское наступление можно считать неофициальным, но вполне логичным завершением участия России в Первой мировой войне.

План этой операции, так же, как и план «Брусиловского прорыва», рождался нехотя и трудно: русский Генштаб был не был свободен в выборе места, времени и ресурсов, так как зависел от решений, принятых союзниками. Те немногие варианты действий, которые оставались в этих узких рамках, военным было трудно обсуждать с собственным Верховным главнокомандующим – императором Николаем II. И, кажется, к этому времени не было двух генералов, согласных друг с другом по поводу дальнейших действий. Для этого было достаточно и объективных, и субъективных причин. Отречение царя уже не могло повлиять на ситуацию в воюющей армии – как в Генштабе, так и на передовой.

Есть немало военных историков, воспринимающих войну, как игру «в солдатики», где армия по определению полностью управляема, и, с этой точки зрения, все тактические промахи и поражения лежат на совести генералов, которые не учли что-то из незамысловатого набора «объективных» факторов: возможности противника, техническое оснащение, время года, логистика и т.п. Российская история внесла корректировку в эту негибкую позицию – иногда, оказывается, армию можно «испортить», что и сделали в марте 1917 года депутаты-либералы, «Приказ №1» и агитаторы, разлагающие армию. Вот если бы не эти досадные обстоятельства, то….. обычно дальше следуют цифры, передающее соотношение сил противников – пушки, пулеметы, штыки и живая сила.

Но посмотрим поближе на русскую армию июня 17-го года, что же все-таки происходило в это время не в Генеральном штабе, не на конференциях стран-союзников, а  непосредственно  на позициях воюющей третий год российской армии?

«Состояние русской армии весной 1917 года принципиально отличалось от прежнего. Раньше к началу операции на том или ином фронте не возникало сомнений в боеспособности войск и главное затруднение состояло в плохом материально-техническом обеспечении боевых действий. К маю 1917 года положение изменилось. Впервые за время войны материально-техническое обеспечение (в том числе тяжелой артиллерией, снарядами и т. д.), не вызывало особых опасений, зато боеспособность войск, не желавших больше воевать, также впервые за время войны нельзя было признать удовлетворительной. Это положение армии обсуждалось высшими ее начальниками на совместном заседании Временного правительства и Исполнительного комитета Петроградского Совета. И всё же большинство главнокомандующих армиями фронтов (Брусилов, Ромейко-Гурко и Щербачев) высказались на этом совещании за наступление». (Кавтарадзе А.Г. «Июньское наступление русской армии в 1917 году», 1967г.)

Куда же делось желание русских солдат воевать? Случаи дезертирства уже не вписываются в рамки статистической погрешности, «главноуговаривающий» российской армии, новый министр армии и флота Александр Фёдорович Керенский самолично ездит по фронтам и уговаривает, уговаривает, уговаривает… Тексты этих речей не сохранились, но известно, что Александр Фёдорович хорошо владел устным жанром (как-никак, успешный адвокат), импровизировал, имел звучный голос (в юности он мечтал о карьере оперного певца), и эти приемы сильно действовали на остатки патриотично настроенной городской интеллигенции. И еще известно (совершенно достоверно!), что это всё никак не подействовало на солдатскую массу.

Кроме Керенского, с этой миссией ездили по фронтам и другие комиссары Временного правительства. Успехи их выступлений были еще скромнее, вернее, часто они оказывали обратный эффект. В романе Алексея Толстого «Хождение по мукам» есть характерный эпизод, описывающий подобные «уговоры»:

«…Криками «ура-а-а» опять зашумело всё поле… Из толпы начали кричать:

— А скоро замиряться с немцем станем?

— Мыла сколько выдавать будут на человека?

— Я насчет отпусков. Как сказано?

— Господин комиссар, как же у нас теперь, — короля, что ли, станут выбирать? Воевать-то кто станет?

………

— Солдаты, — Николай Иванович поднялся на цыпочки, — здесь происходит недоразумение… Первый завет революции, господа, — это верность нашим союзникам… Свободная революционная русская армия со свежей силой должна обрушиться на злейшего врага свободы, на империалистическую Германию…

— А ты сам-то кормил вшей в окопах? — раздался грубый голос.

— Он их сроду и не видал…

— Подари ему тройку на разводку…

— Ты нам про свободу не говори, ты нам про войну говори, — мы три года воюем… Это вам хорошо в тылу брюхо отращивать, а нам знать надо, как войну кончать…

— Солдаты, — воскликнул опять Николай Иванович, — знамя революции поднято, свобода и война до последней победы…

— Вот черт, дурак бестолковый…

— Да мы три года воюем, победы не видали…»

Попытка закончилась плохо – комиссара растерзала толпа солдат. Но, возможно, автор что-то утрирует? Обратимся к другим источникам, сопоставляя которые, мы сможем увидеть реальную картину тех событий.

Мемуары и исторические работы о Первой мировой войне, написанные её участниками с «русского театра военных действий» имеют, в силу ряда причин, свои особенности. Значительная их часть написана русскими военными в эмиграции, там много взаимных обвинений, сожалений и недоумений. (Сюда можно отнести очень своеобразный труд военного историка и искреннего монархиста А.А. Керсновского, написавшего в эмиграции монументальную «Историю русской армии»). Для оставшихся в России участников той войны имела большее значение последовавшая за ней Гражданская война и интервенция, поэтому описаний обстановки на фронтах именно Первой мировой не очень много. Одна из таких книг – это близкий к мемуарной прозе «Юношеский роман» в письмах (1982) В.Катаева, многие описанные там эпизоды встречаются в его переписке и других произведениях.

Например, там хорошо описано, чем положение нижних чинов отличалось от офицерского (справка: кадровый состав российской армии после мобилизации 14-го года - 5 млн 338 тыс. человек (в том числе до 80 тыс. офицеров)). Сам автор ушёл на фронт добровольцем, убегая от накопившихся сложностей мирной, но такой непростой жизни восемнадцатилетнего гимназиста: провалены выпускные экзамены, дальнейшие перспективы неясны. Казалось, что война даст шанс что-то изменить. И действительно, многие привычные представления поменялись довольно быстро. Например, представления о сахаре - вчерашний школьник, хоть и из совсем небогатой, скорее, бедной семьи, очень страдает без сладкого. А как же с этим справляются остальные 5 млн 250 тыс. рядовых?

«Паёк был хороший, артиллерийский, но сахара никогда не хватало. Дома я привык потреблять много сахара, бросал в стакан чая по два или три куска, то есть по солдатским понятиям пил чай внакладку (неслыханная роскошь), так что за один день выходило кусков пятнадцать, половина месячной порции. А потом сидел на бобах и пил чай без сахара. Никто из солдат не пил чай внакладку. Это почиталось величайшим, непростительным барством, офицерской, дворянской привилегией.

Солдаты пили чай вприкуску, держа в зубах крошечный осколок рафинада, которого хватало на несколько кружек и даже иногда остававшегося на потом, до следующего чаепития. Большинство же пили чай даже не вприкуску, а вприглядку, то есть только смотря на кусочек сахара, а свой сахарный паёк копили в холщовых мешочках, с тем чтобы при первой оказии послать домой, где сахар с каждым днем дорожал и вообще считался недоступной роскошью.

Когда я бултыхал в кружку большой кусок колотого рафинада, мои товарищи по орудию многозначительно переглядывались не то с осуждением, не то с восхищением: вот, мол, хоть и простой канонир, хоть и вольноопределяющийся, а позволяет себе вроде офицера».

Но почему же не купить себе сахару, ведь ему, как и всем солдатам, должны были платить жалованье? Килограмм сахара в 1914 году стоил 30 копеек - вроде бы, недорогое удовольствие…

«Деньжата у солдат водились. Ведь мы получали денежное довольствие. Канонир получал пятьдесят копеек в месяц, бомбардир – семьдесят пять, младший фейерверкер – рубль десять копеек. У кого был Георгиевский крест, тот, кроме того, получал в месяц три рубля». (Справка: младший офицерский чин, подпоручик, получал 55 рублей в месяц, генерал – 775 рублей).

Как можно догадаться, разница чувствовалась не только в количестве потребляемого сахара. Солдаты откуда-то знали всё о каждом офицере, но больше всего их интересовала земельная собственность. Как раз во время того самого Июньского наступления, оказавшись на территории Румынии, солдаты обнаруживают разгромленный ликёро-водочный завод, где ещё осталось, чем поживиться. Один из солдат впал в буйство.

«……Два пьяных батарейца пытались его оттащить, а он, встав на ноги, лез с кулаками в лицо командиру батареи и продолжал выкрикивать что-то насчет измены и восьмисот десятин земли в Таврической губернии, которой владел подполковник.

– Кровопийца! Помещик! Грабитель!… Подожди, мы ещё до вас до всех доберемся, всех вас пожжем! – И так далее.

Несмотря на то, что был сильно пьян, я все-таки понимал, что сейчас должно произойти нечто ужасное: нижний чин нанес своему командиру, офицеру, подполковнику, и, что особенно ужасно, в боевой обстановке, на глазах у всей батареи, оскорбление и даже пытался схватить его за погон, но был оттащен товарищами. По всем законам не только военного, но и мирного времени оскорбленный офицер должен был зарубить шашкой или на месте расстрелять из револьвера нижнего чина – оскорбителя. В этом не могло быть сомнения.

Я отрезвел от ужаса и закрыл лицо руками.

Но выстрела не последовало. Старый подполковник верно оценил обстановку. Если бы он выстрелил в своего оскорбителя, то неизвестно, чем бы это кончилось. Вокруг бушевала вольница вышедших из повиновения пьяных солдат. Они были способны растерзать своего командира и перебить офицеров, попрятавшихся в свои палатки.

Старый опытный офицер предпочел сделать вид, будто ничего не произошло. Он с равнодушной улыбкой на побледневшем лице прошёл вдоль орудий, осмотрел в бинокль горизонт и скрылся в своей командирской палатке, в то время как перепившиеся батарейцы продолжали шуметь, спивать украинские песни, а кое-кто выражал вольные мысли насчет мерзавца военного министра генерала Сухомлинова, полковника Мясоедова, царицы-немки, продающей вместе с Гришкой Распутиным Россию немецкому кайзеру Вильгельму, а главное, насчёт необходимости в самое ближайшее время забрать помещичью землю и честно, по совести поделить её между крестьянами и замириться с германом, пока еще не перебили друг друга, потому что немецкие солдаты – такие же простые солдаты, крестьяне, как и мы сами».

Для интеллигентного городского мальчика, оказавшегося в солдатской среде, это новая тема – он пошел на войну, ни секунды не сомневаясь, что у русской армии и союзников есть общие интересы, которые надо защищать, и вдруг – на передовой обсуждается земельный вопрос… Оказывается, все интересы и проблемы крестьян не выходят за рамки границ Российской империи, и решаться должны, по их мнению, там же. Юный вольноопределяющийся старательно пытается осмыслить все точки зрения на этот счёт, читает газеты, обсуждает (довольно бестолково) ее с другими солдатами.

«…Мы проговорили напролет всю ночь, не спали и к рассвету ужасно надоели друг другу. Разговор шёл о крестьянских делах, о которых я не имел никакого понятия и только читал кое-что в книгах и газетах, в то время уже изуродованных цензурой. Мы совершенно не понимали друг друга, волновались, сердились, перебивали друг друга… Я чувствовал, что, говоря о земле, Подкладкин недоговаривает чего-то самого главного: то ли не умеет выразить свои мысли, то ли не доверяет мне как человеку чужому… Вообще эта ночь, сумбурный спор с Подкладкиным как бы снова приоткрыли для меня нечто скрытое, то, что делалось в стране, в тылу, далеко от линии фронта».

Новые впечатления он хочет обсудить с таким же вольноопределяющимся, более близким ему по социальному положению.

«– …А я, представьте себе, всю ночь разговаривал с наводчиком Подкладкиным насчет аграрного вопроса в России.

– Какой там аграрный вопрос, когда у мужика все равно ни черта нету земли, – пробормотал Петров. – Голодает народ.

– Но позвольте, ведь Государственная дума… – начал я, выпуская табачный дым из ноздрей и представляя себе карикатуру, виденную недавно в «Огоньке»: купол Таврического дворца в Петрограде и над ним зловещая стая черных ворон…

– Е…ли они Государственную думу, – неожиданно, но с прежней детской улыбкой сказал Петров как нечто давно уже всем известное. – А вы знаете, – прибавил он как бы в виде извинения, – кажется, опять собирается дождь. – И посмотрел на хмурое небо».

Монархист и оборонец Керсновский так объясняет эти настроения солдат:

«…Духовному оскудению сопутствовало падение нравов. Оно наблюдалось во всех воевавших странах, но ни в одной из них не сказалось в таких небывалых размерах, как в России.

…Война чрезвычайно развратила деревню. Политически и экономически русское крестьянство эволюционировало за три года с 1914-го по 1917 год больше, чем за три поколения с 1861-го по 1914 год.

Материальное благосостояние крестьянства повысилось. Хлеба сеялось меньше, и он был в большой цене. Семьи взятых на войну получали щедрые денежные пособия, превышавшие заработок «кормильца». Деревня, отдавая Царю своих сынов, сама богатела — у нее появились «городские» потребности и «городские» привычки».

Почему-то весьма дотошный и уважающий точные цифры историк здесь ограничился общими словами - наверное, торопился подсчитать пушки и пулеметы, присланные заботливыми союзниками. Поищем данные в других источниках.:«…солдатские семьи за воюющих отцов и мужей получали «кормовую норму» — небольшую сумму из расчета стоимости по месту проживания 27 кг муки, 4 кг крупы, 1 кг соли и пол-литра постного масла в месяц. Такую «кормовую норму» получали жены и не достигшие 17-летнего возраста дети мобилизованных солдат. Детям до 5 лет пособие полагалось в половинном размере. В итоге солдатская семья получала не более 3-4 рублей в месяц на человека, что до начала масштабной инфляции позволяло не умереть с голода» (За что воюем: генеральские тысячи и солдатские копейки). Принятый незадолго до войны «закон «О призрении нижних воинских чинов и их семейств» ….в целом сыграл на определённых этапах войны свою важную роль в сохранении стабильности обстановки в тылу действующей армии. Однако при его помощи не удалось преодолеть влияния роста цен, порожденного инфляцией, политической нестабильности, утверждавшейся в российском обществе в период военных неудач» (2019-Grudina-Avtoreferat.pdf - Яндекс.Документы (yandex.ru)).

18 июня Керенский отправляет Временному правительству телеграмму: «Сегодня великое торжество революции, русская революционная армия с огромным воодушевлением перешла в наступление». Через две недели наступали уже немцы…

«В одной и той же дивизии сплошь да рядом один полк выносил постановление наступать, второй высказывался только за оборону — без …аннексии и контрибуции, а третий, ничего не постановляя, втыкал штыки в землю и самотеком шел домой — в Тамбовскую губернию, до которой «немцу не дойти». Последнее решение зачастую принималось через четверть часа по вынесении «единогласно и восторженно» резолюции воевать до победного конца» (А.А. Керсновский, «История русской армии»).

Как вынужден был констатировать тот же Керсновский, «целей войны народ не знал. Сами «господа», по-видимому, на этот счет не сговорились. Одни путанно «писали в книжку» про какие-то проливы — надо полагать, немецкие. Другие говорили что-то про славян, которых надлежало то ли спасать, то ли усмирять. Надо было победить немца. Сам немец появился как-то вдруг, неожиданно — о нем раньше никто народу не говорил. Совершенно так же неожиданно за десять лет до того откуда-то взялся японец, с которым тоже надо было вдруг воевать... Какая была связь между всеми этими туманными и непонятными разговорами и необходимостью расставаться с жизнью в сыром полесском окопе, никто не мог себе уяснить».

Здравствуйте, дорогие читатели.

Как нам известно, на сегодняшний день марксизм-ленинизм представляет собой вершину человеческой мысли в вопросе построения действительно равноправного и справедливого общества. Это учение вобрало в себя весь предшествующий опыт человечества. Но лишь немногие задумываются, что вожди мирового пролетариата черпали свою мудрость также и из работ древнегреческих философов. Одним из наиболее ярких примеров здесь является Аристотель.

Аристотель, он же Стагирит, известен нам по школьным учебникам истории Греции времён рабовладельческого общества. Его работы соединили в себе всю совокупность теоретических знаний античности. Каждый, от идеалиста до материалиста, сможет почерпнуть в них много полезного и интересного. В этом и заключается, с одной стороны уникальность, а с другой – противоречивость его учения.

Философ не чурался и вопросов государственного устройства. В работе «Политика» Аристотель размышляет о построении счастливого рабовладельческого государства, что в принципе звучит невозможно и даже антиномично! Или всё же стоит дать шанс древнегреческой мысли? Об этом – следующий отзыв.

‌

Отзыв о трактате Аристотеля “Политика”

Демократия с греческого есть народная власть (dēmos и kratos) или власть народа. Однако демократия демократии рознь! Во времена первобытнообщинного строя, когда необходимым критерием выживания являлось коллективное взаимодействие, можно было говорить о народной власти и об определяющем значении коллективной воли всех её членов. С развитием производительных сил и появлением возможности накопления средств к существованию общество неизбежно поделилось на классы. Поэтому в классовом обществе – в обществе, поделённом на богатых и бедных, на имущих и неимущих, на эксплуататоров и эксплуатируемых – понятие «демократия» приобретает также классовый характер.

Работа Аристотеля «Политика» позволит изучить и понять, что представляла собой рабовладельческая демократия. Демократия свободных граждан – свободных от тяжёлого физического труда, свойственного лишь рабам. Первые «пригодны для политической жизни» [1], вторые – «в применении физических сил, и это наилучшее, что они могут дать». [2]

Основной идеей Аристотеля, как и Платона, является необходимость действовать согласно добродетели во имя «всеобщего блага» – блага полиса (государства). «Счастье есть деятельность в духе добродетели и совершенное применение этой последней, причём не в условном, но в полном смысле». [3] «Существует особая добродетель у всех» [4]: не только у свободных граждан, но и у рабов в том числе, которым «быть рабами и полезно, и справедливо». [5] В марксистском понимании важность «всеобщего блага» можно выразить как важность осознавать интересы господствующего класса и действовать в соответствии с ними, т. е. по Аристотелю – интересы свободных граждан.

Говоря о лучшем государственном устройстве, Аристотель подчёркивает, что строго определённых государственных устройств не существует. Каждое из них обладает теми или иными признаками другого, как бы перетекает в другое. Наихудшими являются власть единоличного тирана – деспотическая власть неограниченной монархии, или власть коллективного тирана – власть клики богачей (олигархия), или бессистемная власть толпы (демократия). Наилучшие представляют собой «соединение многих видов» [6], баланс между существующими. Его можно достичь путём установления равновесия между богатыми и бедными, укрепления так называемого «среднего класса». «Государство, состоящее из средних людей, будет иметь и лучший государственный строй». [7]

Здесь не лишним будет отметить, что Аристотель борется не с самой причиной деления людей по имущественному признаку, а именно с институтом частной собственности. По его мнению, «собственность должна быть общей в относительном смысле (т. е. пользование ею – общим), а вообще – частной». [8] Для своего времени такие мысли имели прогрессивный характер, как и сам рабовладельческий строй.

Стоит упомянуть и о важности воспитания свободных граждан в лоне того же «всеобщего блага». Т. е. людей обучали поступать не во благо индивидуальных частно-шкурнических интересов, а в духе благополучия всего полиса, ведь «высшее благо и в общественной и в частной жизни – одно и то же». [9] Социальная разобщенность, столь свойственная нашему времени, была недопустима для Аристотеля, поскольку подлинное счастье достижимо лишь тогда, когда в государственном управлении принимают участие все граждане полиса.

Подводя итоги, можно сказать, что мысли древнегреческого философа весьма неоднозначны. Недаром Э.В. Ильенков писал, что «учение Аристотеля послужило общим теоретическим истоком для нескольких, впоследствии принципиально разошедшихся направлений в философии». [10] И всё же при всей неоднозначности «Политика» Аристотеля может многое рассказать и многому научить. Особенно – важности и необходимости осознания и объединения людей на основе общих интересов. Причём это единение, как для Аристотеля, так и для нас, не может быть ничем иным, как единением на основе классовых интересов.

‌

1. См. Аристотель. Сочинения, издание «Мысль», 1984, Т. 4, С. 384;

2. Там же, С. 383;

3. Там же, С. 613;

4. Там же, С. 400;

5. Там же, С. 384;

6. Там же, С. 418;

7. Там же, С. 508;

8. Там же, С. 410;

9. Там же, С. 619;

10. См. Э.В. Ильенков. Философия и культура, издательство политической литературы, 1991, С. 84.

‌

Автор отзыва — товарищ Егор.

‌

📮Напоминаем, что вы можете присылать свои отзывы на прочитанные книги нашему редактору (https://vk.com/sgi5ka).
Рекомендованный объем текста — не более 500 слов.

#краснокнижник #отзыв #книги #философия #ДревняяГреция #ДревнийМир #Аристотель #эллинизм #политическая мысль #добродетель #идеализм #государство

Часто аббревиатура НЭП (новая экономическая политика) сопровождается отрицательной коннотацией (особенно в радикально левых кругах), что это был шаг назад, предательство идей марксизма. Но, при более пристальном взгляде на ситуацию, мы можем сделать вывод: реализуя НЭП, Владимир Ильич Ленин не отходил от марксизма, а исключительно ему следовал.

Ситуация после завершения Первой мировой войны и начала Гражданской была катастрофической. Убыль территорий, убыль населения, разрушенное производство. Начало иностранной интервенции только усугубило положение. Необходимость наполнения городов хлебом вынуждает Советское правительство ввести продразвёрстку, т. е. изъятие излишков хлеба у крестьян.

Тут стоит уточнить, что на местах нередко фиксировались перегибы - хлеб забирали без чётких планов. Это приводило к крестьянским восстаниям. Подавление таких восстаний только накаляло ситуацию.

На X конференции РКП(б), проходившей с 8 по 16 марта 1921 года, Ленин предлагает на обсуждение общие положения о новой экономической политике. Интересно, что изначально предполагалось ввести вместо продразвёрстки продналог, снизив изъятие хлеба в два раза. Также предполагалось излишки у населения обменивать на промышленные товары в рамках принципа "смычки города и деревни".

Впоследствии пришлось пойти на ещё большие уступки капитализму - разрушенное производство не позволяло наладить обмен, пришлось ввести прямую торговлю. Активно налаживались внешнеэкономические связи. Иностранные компании открыли свои концессии на разработку и добычу сырья.

Все эти шаги сопровождались умелым сочетанием плановых и рыночных действий, что позволило в итоге улучшить положение крестьян, восстановить и умножить производство. Это, в свою очередь, повлияло на международное признание страны.

Отмена НЭПа началась постепенно во второй половине 20-ых годов и была совмещена с разработкой планов по индустриализации и коллективизации. 11 сентября 1931 года было опубликовано постановление об отмене частной торговли, НЭП завершился.

Оценки НЭПа различны и чаще противоположны. Но, как ни парадоксально, именно возврат к капиталистическим тенденциям позволил восстановить страну и укрепить тенденции социалистические.

Источник: https://ru.m.wikipedia.org/wiki/Новая_экономическая_политика

24 мая 1905 года родился Михаил Александрович Шолохов - советский писатель, получивший признание и известность как в своей стране, так и за рубежом. Его творчество, давно ставшее частью мировой литературы, несмотря на неиссякающий интерес к нему читателей и литературоведов, до сих пор вызывает множество вопросов. Сам ли Шолохов написал «Тихий Дон»? Почему последние двадцать лет он ничего не писал? Роман «Поднятая целина» - это компромисс или честный взгляд на события коллективизации? И еще много других вопросов, но попробуем разобраться с основными. Сомнения в авторстве своего главного, самого известного произведения, за которое Шолохов получил Нобелевскую премию – «Тихий Дон», вызваны тем, что он не был прямым участником описанных в этом романе событий, а писать его начал очень рано, в двадцать лет. Писатель родился в 1905 году, учился в гимназии, но закончить обучение не успел из-за гражданской войны. Он рано начал работать и, переменив множество занятий и должностей, оказался в Москве. Продолжить образование на рабфаке не получилось, пришлось заниматься самообразованием. Он посещает занятия литературного кружка «Молодая гвардия», пробует писать. В 23-м году напечатаны его первые пробы пера в жанре газетного фельетона. «Зацепиться» в Москве не удалось по бытовым причинам, и начинающий писатель возвращается на родину – в станицу Каргинскую. Там он продолжает писать, и в 26-м году выходит сборник «Лазоревая степь. Донские рассказы». Эти рассказы, тяжелые, отражающие весь драматизм происходящего в те годы событий, почему-то не вызвали удивления по поводу того, что написаны они двадцатилетним автором. Герои этих рассказов – самые разные люди, по-разному вовлеченные в эти события. Старики («Лазоревая степь»), женщины («Двухмужняя», «Шибалково семя»), дети («Нахаленок», «Алешкино сердце»), и даже – жеребенок, яркая и трогательная зарисовка на фоне совсем не пасторальных картин гражданской войны («Жеребенок»). Семьи, на которых веками держался патриархальный уклад, не только разрушаются под натиском катаклизмов – война, голод, болезни - но и сами себя уничтожают («Червоточина», «Бахчевник», «Семейный человек»). Что придет на смену уничтоженному обществу, какое будет новое? Об этом размышляет не просто молодой, а очень юный писатель. Многие сюжетные линии, намеченные в этих рассказах, получили дальнейшее развитие в романе, начатом тогда же, в середине двадцатых годов. В 1928 году готовы и выходят две первые книги «Тихого Дона». Над продолжением писатель будет работать в течении последующих четырнадцати лет, третья и четвертая книги выйдут в 1940-м году. Так будет создан самый длинный русский роман ХХ века, по охвату событий и поднятых тем, по числу персонажей и характеров он сопоставим с «Войной и миром» Толстого. Но по неоднозначности и многочисленности толкований позиции автора на описанные события, остроте полемики вокруг него, этот роман, наверное, вырвался вперед по сравнению с эпопеей Толстого. События в те годы развивались стремительно, и, несмотря на незавершенный первый роман, нужно было реагировать на новые вызовы – на Дону, как и по всей стране, начиналась коллективизация. Уже по первым рассказам Шолохова было понятно, что этот автор не ищет легких путей и простых ответов. Так же, как и «Тихий Дон», «Поднятая целина» - роман полемичный, и его толковали по-разному. Первый том вышел в 1932-м году, второй – в 1959-м. На осмысление происходящего потребовалось больше двадцати лет. Как вспоминал сам Шолохов, «я писал «Поднятую целину» по горячим следам событий, в 1930 году, когда ещё были свежи воспоминания о событиях, происходивших в деревне и коренным образом перевернувших её: ликвидация кулачества как класса, сплошная коллективизация, массовое движение крестьянства в колхозы». Да, писатель не мог не писать о том, что видел, но он не только наблюдал и создавал художественные образы - тогда было трудно, если вообще возможно, оставаться созерцателем. Пассивность тоже, оказывается, была поступком, от которого зависела жизнь других людей. Михаил Шолохов хорошо это понимал, и еще одна сторона его жизни, помимо творчества – это активная вовлеченность во все происходящее. Кроме художественных произведений нам осталась его переписка. В частности, многочисленные письма Сталину. В 1933 году он писал:«…Исключение из партии, арест и голод грозили всякому коммунисту, который не проявлял достаточной «активности» по части применения репрессий, т. к. в понимании Овчинникова и Шарапова только эти методы должны были давать хлеб. И большинство терроризированных коммунистов потеряли чувство меры в применении репрессий…Я видел такое, чего нельзя забыть до смерти……Простите за многословность письма. Решил, что лучше написать Вам, нежели на таком материале создавать последнюю книгу «Поднятой целины». С приветом М. Шолохов. Ст. Вешенская СКК4 апреля 1933 г.» Был и ответ: «И. В. Сталин — М. А. Шолохову 16 апреля 1933 г. Молния Станица Вешенская Вешенского района Северо-Кавказского края Михаилу Шолохову Ваше письмо получил пятнадцатого. Спасибо за сообщение. Сделаем все, что требуется. Сообщите о размерах необходимой помощи. Назовите цифру. Сталин». Ответ Шолохова: «…по одному Вешенскому району осуждено за хлеб около 1700 человек. Теперь семьи их высылают на север… После Вашей телеграммы я ожил и воспрянул духом. До этого было очень плохо. Письмо к Вам – единственное, что я написал с ноября прошлого года. Для творческой работы последние полгода были вычеркнуты. Зато сейчас буду работать с удесятеренной энергией». Конкретные имена, конкретные цифры, голословным утверждениям здесь нет места. За этими цифрами и именами – погруженность в происходящее, участие не на словах, а на деле. Эти обращения были не единственными. Письма, достаточно напряженные, с ответами и без ответов, на адрес высшего руководства шли постоянно – он заступался за многих, не только за крестьян. Потом была война и работа военным корреспондентом. От этого периода в творчестве осталось много очерков, записей разговоров со встреченными на фронтовых дорогах людьми. Писатель не использовал готовые шаблоны, он постоянно изучал людей, замечал появление новых характеров в новых обстоятельствах. Вот, например, интересная запись беседы со стариком в освобожденной после оккупации деревне. Старик рассказывает о зверствах оккупантов, убийствах и мародерстве.«— Хороша армия! — воскликнул присутствовавший при разговоре молодой веснущатый и веселый лейтенант.— Нету у них армии! — строго сказал старик. — Раньше, может, была, а сейчас нету. Не видал. Сам я служил в армии. В японской войне участвовал, с папашами нынешних немцев воевал, знаю армейский порядок, но такого, извините, не видал…. А вы говорите — армия. Какая же это армия, когда все они как будто из одной тюрьмы выпущенные?— Вы, папаша, конечно, правы, но у них тоже есть идея, за которую они воюют.» Старик возражает, объясняя свое понимание «идеи» - связанное исключительно с созиданием, приводит в пример довоенные разговоры об «идее насчет» пасеки, мельницы, плотины, «да мало ли еще чего по хозяйству». Переработанные фронтовые впечатления воплотились позднее в повесть «Судьба человека» (1956) и неоконченный роман «Они сражались за Родину» (1942-44, 1949, 1969).В 1959 году выходит вторая часть «Поднятой целины». Главный вопрос, который поднимают, обсуждая это произведение – насколько автору пришлось идти на компромиссы, описывая процесс коллективизации, смягчать драматизм реальных событий? Уже прошел ХХ съезд, где осудили все многочисленные перегибы, писать о них было можно, но этот роман не стал в этом плане сенсацией и остался для искателей полной ясности неоднозначным. Сам Шолохов так говорил об этом В 1954 году: «Понятно и ясно было только одно: старая деревня... не могла не только дальше развиваться, она просто не могла существовать в своих старых формах... она не могла развиться в крупные, мощные хозяйства, которые только и могли бы приобретать и применять машины для обработки земли. Та старая деревня неизбежно стала бы трагическим тормозом в развитии всей экономики нашей страны». Возможно, что автор опасался того, что частность будет принята за правило, и идея общественного землепользования будет намертво связано с жестокостью по отношению к крестьянам, а он видел своими глазами и другие процессы – переживания колхозников за разоренное во время войны хозяйство (как бы «ничье»), их самоотверженный труд и достаточно быстрое восстановление сельского хозяйства в послевоенный период. В 1965 году в своей речи на вручении ему Нобелевской премии писатель говорил: «Человечество не раздроблено на сонм одиночек, индивидуумов, плавающих как бы в состоянии невесомости, подобно космонавтам, вышедшим за пределы земного притяжения. Мы живем на земле, подчиняемся земным законам, и, как говорится в Евангелии, дню нашему довлеет злоба его, его заботы и требования, его надежды на лучшее завтра. Гигантские слои населения Земли движимы едиными стремлениями, живут общими интересами, в гораздо большей степени объединяющими их, нежели разъединяющими. Это люди труда, те, кто своими руками и мозгом создает все. Я принадлежу к числу тех писателей, которые видят для себя высшую честь и высшую свободу в ничем не стесняемой возможности служить своим пером трудовому народу». Интересно сформулировано обоснование этой награды: «за художественную силу и целостность, с которыми в своей эпопее о Доне он выразил исторический этап в жизни русского народа». Так все-таки, что это было (силу, кажется, никто не оспаривал) – противоречивость или целостность? Я за второе.

В 1798 году произошло вооружённое вы­сту­п­ле­ние ир­ланд­цев про­тив британского ко­ло­ни­аль­но­го гос­под­ства «Ирландское восстание». Это была реакция попранного национального самосознания ирландского народа на угнетение английской короной. Под­го­тов­ле­но восстание было рес­пуб­ли­кан­ской организацией «Общество объ­е­ди­нён­ных ир­ланд­цев», соз­дан­ной в Бел­фа­сте в 1791-м под руководством Теобальда Уол­фа То­на. Её чле­ны бы­ли вдох­нов­ле­ны ус­пе­ха­ми аме­ри­кан­цев в Вой­не за не­за­ви­си­мость в Се­вер­ной Аме­ри­ке 1775-1783 годов и ре­во­люционных сил во Фран­ции. Сво­ей це­лью они ста­ви­ли соз­да­ние не­за­ви­си­мой де­мо­кра­тической Ирландской рес­пуб­ли­ки.

С конца XVII века в католической Ирландии весь политический процесс кон­тро­лировало англиканское протестантское меньшинство, лояльное британ­ской короне и доминировавшее в местном парламенте. Но формально Ирландия про­должала быть независимым королевством. В конце XVII века буржуазные элементы Ирландии были вдохновлены примером американской революции (1765–1783 гг.) и стремились объединить усилия с католическим населением для достижения реформы и большая автономия от Британии.

В 1793 году Великобритания вступила в войну с Францией и ужесточила поли­тику по отношению к революционерам и радикалам в Британии и в Ирландии. Тогда «Общество объединенных ирландцев» заручилось обещанием военной по­мощи от французской Директории.

В 1796-м Уол­ф Тон прибыл во Францию ​​без каких-либо указаний или аккредитации со стороны Соединенных ирландцев, он убедил французскую Директорию помочь Ирландии. Его письменные «мемориалы» о ситуации в Ирландии привлекли внимание французов, которые, увидели возможность дестабилизировать Великобританию. К маю генерал Генри Кларк, глава Топографического бюро военного министерства, разработал первоначальный план, предлагая ирландцам 10 000 солдат и оружия для дополнительных 20 000 человек, с требованием, чтобы объединённые ирландцы не пытались восстать, пока французы не высадятся.

К 1797 году в Британию стали поступать сообщения о том, что соратники Тона готовят в Ирландии секретную революционную армию. Морские мятежи в Спитхеде и Норе свидетельствовали о том, что вдохновленные французами агитаторы пытались распространить революцию в Англии. Кризис, однако, прошёл, и в октябре военно-морской флот нанёс поражение флоту вторжения государства-клиента Франции, Батавской республики, в Кампердауне. Тон пытался убедить всё более влиятельного генерала Наполеона Бонапарта, который недавно провёл успешную кампанию в Италии, в том, что возможна ещё одна высадка в Ирландии. Бонапарт поначалу не проявлял особого интереса: он был в значительной степени незнаком с ситуацией в Ирландии и нуждался в захватнической, а не в освободительной войне, чтобы платить своей армии. Однако к февралю 1798 года британские шпионы сообщили, что он готовит флот в портах Ла-Манша, готовый к посадке до 50 000 человек. Их местонахождение оставалось неизвестным, но отчёты были немедленно переданы ирландскому правительству во главе с вице-королем лордом Камденом. В начале 1798 года серия жёстоких нападений на магистратов в графствах Типперэри, Килдэр и Кингс встревожила власти. Они также получили информацию о том, что фракция руководства Объединённой Ирландии во главе с Фицджеральдом и О'Коннором считает, что они «достаточно хорошо организованы и оснащены», чтобы начать мятеж без помощи Франции; им противостояли Эммет, Маккормик и Невин, которые выступали за подход, защищающий жизнь и имущество, и хотели дождаться высадки французов. Камден подвергался растущему давлению со стороны бескомпромиссных ирландских депутатов во главе со спикером Джоном Фостером, которые требовали подавить беспорядки на юге и в средней полосе и арестовать дублинское руководство.

Несмотря на все усилия и на помощь французов, восстание было подавлено к концу всё того же 1798-го. Многие ру­ко­во­ди­те­ли вос­ста­ния бы­ли каз­не­ны. Т. Уолф Тон, при­го­во­рён­ный к по­ве­ше­нию, по­кон­чил с со­бой в тюрь­ме.

Итогом восстания спустя два года стало подписание так называемого Ак­та об унии 1800 года : британский и ирландский пар­ламен­ты проголосовали за формальное объединение Ирландии и Британии, ирланд­ский парламент самораспустился, и теперь ирландские депутаты засе­дали в Лон­доне. И в результате весь XIX век в национальной истории Ирландии был попыткой преодолеть эту потерю политической субъектности и получить пол­ную независимость и суверенитет.