Эмоции для Бьякуи были неизведанной территорией, от которой он силился держаться как можно дальше. Сама концепция чувств для него была чужда и неприятна, как остывший чай в фарфоровой чашке. То, чему люди посвящают стихи и песни, ради чего жертвуют жизнью, для Кучики не больше чем морская пыль.

Ни для кого не секрет, что в Обществе Душ время течет иначе, словно густая кремовая масса. Никто не гонится за любовью или истиной, потому что призвание каждого будто бы предопределено заранее, и выверенная дорожка ведет либо к успеху, либо к забвению. У кого на роду написано сиять ярче самих звезд, а у кого сгнить в небытие, и сколько ни бейся, исход всегда один.

Поэтому он предпочитал считать чувства чем-то уродливым, не достойным его внимания, а нежность людей друг к другу лишь вызывала гримасу отвращения на его бесстрастном лице. Твои суждения Бьякуя называл абсурдными, бессмысленными философствованиями в ущерб духовным практикам и взращиванию внутренней силы.
Вот только он не замечал, как всё больше и больше проказ сходят с рук той, кого Ренджи за глаза называл «будущей хозяйкой клана Кучики».

Тебе было можно всё: пререкаться, отлынивать от работы, проспать, а то и вовсе не прийти на тренировку с ним и запрыгнуть сзади на широкие плечи, крепко вцепившись, как назойливая коала. Пока Бьякуя не замечал, ты медленно, но верно проникала в его сердце и разум, своим присутствием занимала его мысли, являясь даже в сновидениях, чтобы очаровать его своей безобидной улыбкой.

Он ворчал, ругался, ссылаясь на внутренний устав и распорядки, но всё же терпел, изредка поглаживая тебя по голове. Беспокоился, стоило на твоем лице образоваться складке между бровями, будто эти терзания в миг становились его собственными.

Осознание свалилось на него внезапно. Как гром среди ясного неба, как кувшин холодной воды в постель ранним утром. Это чувство мгновенно заставило напрячься каждую клеточку его крепкого тела.

Эмоции, чувства — всё это бесполезное, слабость, доступная смертным, которые не видят ценности своей жизни и растрачивают душевные ресурсы на пустяки. Бьякуя ведь не такой. Капитан шестого отряда не может быть слабым, не может допустить мягкости в сердце, потому что каждое из принятых решений должно быть жестким и бескомпромиссным, чтобы никто не смел сомневаться в его безупречной силе.

Но в твоем присутствии ощущалась погибель. Ты ядом растекалась по его холодным венам. Пробиралась так незаметно и быстро, что в сущности своей стала опаснейшим врагом.
Кучики даже запах твой за версту чуял: что-то мягкое, цветочное, как свежий порыв летнего ветра в поле, своим присутствием окрашивала мир в яркие цвета, пока Бьякуя не стал зависим. В толпе он жадно искал твой взгляд, и случайные прикосновения рук посылали электрический импульс по всему телу… А самое страшное — он не знал, чувствуешь ли ты то же самое. Учащается ли твое сердцебиение рядом с ним? Видишь ли ты во сне его образ? Есть ли в твоей душе место для него?

— Клинок ниже опусти. Грудная клетка должна быть закрыта. Не давай противнику шанса нанести удар. — В розовато-оранжевом свете заходящего солнца Бьякуя терпеливо сжимал в руке твое аккуратное запястье, направляя старую катану точно в центр тренировочного манекена, отрабатывая нижний удар.

Такие встречи стали редкостью в последние несколько месяцев, и он откладывал свои дела, чтобы уделить один вечер чувствам. В непосредственной близости изучить каждый параметр, сверить с нормой, проверить отклонения и в очередной раз убедиться в собственной глупости.
Ему не было дела до всех. Суматоха и смена влияния в Обществе душ миновали его, как что-то ненужное и чужое, потому что все мысли были заняты тобой.

Ветер упрямо нашептывал знакомое имя, вкладывая в разум слова откровений, которые грозились сорваться с языка, стоит лишь немного ослабить бдительность. Концентрация, сила, скорость. Кучики чувствовал себя безмозглым животным, идущим на поводу собственных инстинктов. Тело горело в этой близости, стремясь быть ближе к объекту обожания так, что он едва не дрожал, стоило кончиком носа уловить знакомый аромат.

— Я устала. Давай перерыв возьмем? Вон уже и солнце садится. Закат красивый, аж дух захватывает. — Стальное лезвие с тихим шуршанием воткнулось в сырую землю. Если бы ты была олицетворением одного из семи смертных грехов, то это определенно была бы лень.

Пронзительный взгляд его серых глаз неотрывно следовал за тобой, куда бы ты ни пошла, и за этим нерушимым фасадом нельзя было разглядеть всю глубину чувств. Странная, не свойственная Бьякуе забота теплилась где-то на кончиках пальцев. Желание снова коснуться, протянуть руку и ощутить на коже мягкость длинных волос. Сейчас ты была особенно красива, а он молчал, как испуганный мальчишка, глотая вертевшиеся на языке слова. Они комом застряли где-то в середине горла, наотрез отказываясь выходить и не давая сделать вдох, так что Кучики лишь беспомощно сжимал свой духовный меч.

— Хорошо. Только не долго. — Не было нужды давить на тебя. Эти тренировки были не больше чем блажь для него самого, и Бьякуя так отчаянно желал, чтобы это время оставалось приятным воспоминанием где-то в отголосках твоего сознания. Крошечное, но светлое, мысли о котором навевали бы желание увидеть его снова.

На краткий миг взгляд задержался на аккуратном изгибе твоих плеч, тонкой шее и каплях пота, стекающих по светлой коже. Тело реагировало как следует, инстинктивно, и Кучики, будто очнувшись от долгого сна, коснулся острой линии скул. Мягко, едва ощутимо кончиками пальцев скользнул к мягким губам и замер, почти испуганно наблюдая.

Такое простое касание будит что-то чуждое внутри него, темное и опасное, взывая к импульсивным порывам, сводя с ума. Ты ближе, чем когда-либо, ближе, чем он когда-либо мечтал, и каждое из чувств ощущалось раскаленным железом на ничем не защищенной коже. Хрупкая уязвимость, скрывавшаяся под слоем толстой брони, рвалась наружу; нежность, что Бьякуя неумело прятал за сухой раздражительностью, просачивалась сквозь него, вливаясь в теплеющий взгляд серых глаз.
Твой огонь против его холода — как искра подле канистры с бензином. Она опасна: стоит сделать хоть шаг неверный, преломить и нарушить момент, как он насовсем тебя потеряет, горечью поражения растекаясь на языке.

Наклоняясь все ближе с каждой секундой, в конце концов Кучики увидел в твоих глазах пылающий на горизонте закат, цветение первой сакуры и любовь, томившуюся так глубоко, что страх пробирался в прожилках сознания. Ты заперла её так далеко в своей внутренней клетке, не давая вырваться, и ждала. Ждала первого шага, намека, немного нежности, чтобы в ответ окунуться в него с головой. Не прочь была целиком отдаться ему и на самом существе своем выжечь чужое имя.
Бьякуя пытался запомнить это.

Заклеймить момент на подкорке мозга, томный и соблазнительный, когда ты так близко, что звук дыхания слышится ему громче ветра, а за всей красотой чувствуется мягкость.

Совсем неумело, будто впервые, он накрыл губами твои. Языком скользнул меж припухлых, искусанных губ и ближе к себе притянул, шершавыми пальцами цепляясь за грубую форменную ткань.

Ты, как кошечка, выгнулась, руками обнимая напряженную мужскую шею. Прижалась крепко так, точно хотела с ним воедино слиться, и ноги предательски ватными стали. Если бы не крепкая хватка на тонкой талии, непременно рухнула бы, утягивая его за собой на ковер зеленой травы.
Мысли по-дурацки путались, пробегали сотней картинок перед глазами — глупых, наивных, но от них сердце быстрее стучать начинало, норовя вот-вот из груди выпрыгнуть.

— Крепче держись, — голос охрип от эмоций. Бьякуя и сам едва узнавал его, точно им движет нечто неведомое, чуждое. Не прерывал, не сопротивлялся, позволяя этой части себя, далекой и незнакомой, командовать нынче парадом. Целовать тебя, будто завтра уже не наступит, на ухо шептать ласковое безумие и наслаждаться мгновением.

Весь мир может дотла сгореть, пускай. Он на пепелище продолжит тебя в руках своих и обнимать, потому что сейчас в тебе его мир.

«... Под силу ли одному человеку, сколь бы ни был он божественен, сотворить нечто столь замысловатое, как «время»? У меня есть одна теория. Я полагаю, что «время» — это не дар, а проклятие. Я убеждён, что законы мироздания раскачиваются, словно маятник, между Порядком и Хаосом... Время — просто гобелен, на котором проявляются эти законы, и оно — порождение спутника Порядка, Энтропии...»

Порядок Мидея рушился, как хрупкий хрусталь от перепадов температур. Привычный и давно понятный мир, в его восприятии так ловко делившийся на чёрное и белое, без оттенков и полутонов, внезапно приобрёл контрастность.

Воскресая снова и снова, как божество, чья жажда крови подпитывалась на полях сражений, имя Мидеймос стало нарицательным, разрушительным, тем, что люди привыкли в ужасе шептать, стоило тьме опуститься над городом.

Он не считал свою судьбу ни даром, ни проклятьем. О ранах никогда не беспокоился и рвался в бой на передовых, разрывая остатки мужества вражеских войск, сметая их, как ненужную грязь.

— Клянусь, в следующий раз я лично убью тебя, — в тишине обитых красным шелком королевских покоев твой голос звучал громче самого страшного раската грома. Его многозначительное молчание столь красноречиво описывало сумбур и смятение на красивом лице, потому что Мидей никогда не смог бы возразить. Он — умелый воин, одним взглядом умел внушать страх и покорность на поле боя, крепкой рукой вёл солдат на верную смерть, не сомневаясь, зная, что делает это на благо своих земель. А ты… ты словно совершенно другая история. Сказка, написанная пером талантливого поэта. Красивая, мелодичная, такая, как предания, передающиеся из уст в уста и обрастающие новыми деталями, прекрасными подробностями, восхваляющими доблесть и славу во имя народа. Ты внушала страх самому кронпринцу, и Мидеймос покорно склонял голову к твоим ногам. Как послушный раб, целовал хрупкие щиколотки, вознося к небесам, и барды завидовали тому, как складно звучали его молитвы.

Он бы никому не позволил отчитывать его вот так, как сопливого мальчишку, пойманного за очередной шалостью. Никому, кроме тебя, когда твои тонкие пальчики с особой нежностью касались каждой свежей раны на его испещренной шрамами плоти. И волнение в голосе такое искреннее, неподдельное, оно заставляло каждый мускул в его теле болеть от напряжения, желания сгрести свою любовь в охапку, самые крепкие объятия и шептать о вечности.

Мидей поморщился; смоченное в чистой воде полотенце раскалённым железом обжигало свежую ссадину под левым ребром. Неприятно, но терпимо для того, чтобы продолжать с интересом рассматривать твоё хмурое лицо. Аккуратные черты лица исказились едва заметной складкой меж темных бровей, выдавая ничем не прикрытое раздражение.

Сила дьявола в его ангельском терпении. И если в могуществе небес не было и толики правды, Мидеймос стерпел бы всё ради этих касаний: гнев, боль, разочарование. Всё это меркло под теплотой твоих рук. В закате уходящего солнца он ровно там, где ему хочется быть — с тобой.

Тело расслаблялось скорее по инерции; абсурдное, человеческое желание близости было ядовитым, но принцу не пристало отступать перед трудностями. С жаждой голодного до любви чудовища он стремился к тебе, даже зная, что в том ключе прячется погибель.

— Ты всегда так говоришь, любовь моя, — самодовольная улыбка не сходит с уставшего лица. Где-то под всей этой бравадой бесстрашия и дерзости томилось хрупкое эго, что день изо дня питалось тобой. Оно радовалось каждому мимолетному взгляду и касанию губ. — Я буду счастливчиком, если позволишь встретить конец свой от твоей руки, принцесса.

Бесстыжая, ничем не прикрытая лесть так больно резанула по сердцу. Он был до безрассудного бесстрашен, а ты проливала слёзы над каждой незначительной раной, ссадиной, на колени опускаясь в немой мольбе.

«Будь осторожен. Не рискуй понапрасну, моя душа болит за тебя.»

И Мидей клялся, врал безбожно, что будет беречь себя, в бой не станет кидаться, а затем снова к тебе возвращался с видом побитой собаки. Молча слушал твоё ворчание, ругательства и слова поперек не говорил. Заслужил, потому что.

— Больно? — никакая злость не спасет, когда хочется плакать. Раны на мужском теле затянутся, а на твоем сердце останутся кровавые борозды, рубцы от каждой беспокойной ночи, проведенной в одиночестве вашей спальни. Не забудется ни в этой жизни, ни в следующей и будет преследовать до скончания веков.

— Немного, — он выдыхает, и грубые, мозолистые пальцы касаются мягких прядей твоих волос. Их блеск завораживает, сбивая дыхание, оставляя на коже ощущение жидкого шелка.

Любовь бывает уродлива. Она всегда уродлива, и лишь одно может сделать её прекрасной — верность. Верность несмотря ни на что и до самой смерти.

«А что если смерть — существо? А люди лишь раны на теле её.»

Если нет смерти, то и верность тянется потоком сквозь звёзды. Сквозь мириады миров, чужих жизней и заблудших путников вы всегда единое целое. Выбор без выбора, написанный кровью на нитях судьбы. Такова красота любви.

— Немного потерпи. Сейчас будет полегче, — склонившись ближе, ты, как маленькому ребенку, тихонько дуешь на рану коленки ушибленного мальчишки, неуклюже свалившегося с холма. Вот только мальчишка этот не с жалостью смотрит, и глаза его слёз не полны. Он ждёт, выжидает момента, чтобы губы эти оказались на его губах, и трепет момента оставил свой след в бесконечности.

Мидей молчал. На смену безграничному терпению пришёл интерес. Острый взгляд золотых глаз полыхал адским огнём, грозясь выжечь всё живое на своём пути. С любопытством дикого зверя он следил за нежными движениями, анализируя, успокаивая внутреннего монстра. Красота в простоте и изяществе, а ты красива, как рассвет, как первые солнечные лучи, освещающие залитое кровью поле боя. Первый цветок после затяжной зимы и первая любовь в чёрном сердце, на пепелище старого храма.

Рука едва заметно дернулась, соскользнула на хрупкое женское плечо, кончиками пальцев очерчивая круги на ткани шифонового платья. В этот момент Мидей возненавидел одежду. Самые дорогие ткани вызывали раздражение. Треклятое препятствие на пути к мягкости твоей кожи. Такой теплой, желанной.

Потерянная в собственных мыслях и переживаниях, ты пропускала мимо себя легкий трепет его касаний. Всё ещё злилась, ворчала под нос, будто напрочь игнорируя присутствие своего супруга:

— Ты ведь обещал. Слово давал, что рисковать больше не будешь. Совсем веры нет тебе. Лжец бессовестный. Чего молчишь? Стыдно стало? Вот и молчи, задушу иначе.

И он молчал. Такова воля не судьбы, а его собственной женщины, и Мидей с готовностью принял бы любое наказание.

В конце концов, ты — его жена, единственная, несравненная супруга, и командуешь парадом. Тот самый тип женщин, чьи мужья в ужасе вздрагивают лишь от упоминания имени любимой, боятся, уважают и с чьим мнением считаются в первую очередь. И Мидей был достаточно мудр, чтобы не лезть на рожон.

Хрупкая и миниатюрная, ты едва ли доставала ему макушкой до плеча, но с легкостью готова была вцепиться в глотку любому, кто посмеет чернить имя дорогого супруга. Маленькая и опасная, как чёрная мамба, красивая и сводящая мужчину с ума одним лишь взглядом. И как с тобой совладать несчастному воину?

— Ты уже закончила, дорогая?

— Не думай, что отделаешься так легко. Будешь купальни чистить вместе с товарищами по оружию. Вину одного всем взводом расхлебывать придется. – Такая наглость безграничная только тебе дозволена, и ты, без зазрения совести, пользуешься благосклонностью воителя. Знаешь, что и слова поперек не скажет, не станет противиться и возражать, а значит, можно веревки вить, хитросплетениями их командовать кем-то столь могущественным и грозным. Потому что он — твой.

Хмурый взгляд не отрывался, следя за каждым движением. Ловя момент, он наблюдал, как ты встаешь перед ним, небрежно направляешь складки на дорогой ткани подаренного им платья и убираешь волосы с лица. Красивая. Его собственная, личная, персональная богиня, и молитвы хриплым мужским голосом лишь тебе доступны.

— Хорошо-хорошо. Будем чистить купальни.

— Отлично. Может, хоть так научишься сдерживать свои обещания. – Ты не могла долго сердиться. Ни тогда, когда та самая коварная улыбка расплывалась по его лицу, выдавая самые непристойные мысли. Крепкие руки уже плотным кольцом обхватили твои бедра, усаживая тебя к себе на колени, забирались под подол платья, небрежно лаская разгоряченную кожу. Вверх поднимались, дразнили, оттягивая край нижнего белья, пробираясь в опасной близости к самому сокровенному. — Мидей!

— Прости. Скучал по тебе безумно, моя королева. А ты такая красавица, так и манишь меня забраться к тебе под юбку, – он ухмыльнулся, носом прижимаясь к изящному изгибу шеи, зубами задевая бархат молочно-белой кожи. — Хватит наказывать меня. Поцелуй.

Знал бы он, как хрупкое тело осознанно ждёт этой грубой мужской ласки, как ночи особенно долгие и темные проводила в обнимку с его подушкой, проливая соленые слёзы.

Обнимая руками его широкие плечи, ты сама потянулась к пересохшим губам. В этот долгий, томный поцелуй вложила всю свою боль и тоску, надежды на будущее и страхи.

Вздрогнула, стоило Мидею ближе к себе притянуть; дыхание сбилось, будто гналась за чем-то невидимым, но таким нужным.

Целовал горячо, жадно, хватаясь за тебя, как за спасительную соломинку, последний глоток воздуха перед смертью, и едва заметно дрожал, шершавыми ладонями скользя вверх до самой шеи, пальцами путаясь в мягкости твоих волос.

— В каждой из тысяч жизней. На любой из планет и в любой вселенной я бы всегда искал тебя, – тихо прошептал он, едва ощутимо касаясь губами всё ещё влажных женских губ. Ты отчетливо ощущала на кончике языка его вкус: сладковатый, с тонкими нотками горечи. Мидей оставлял после себя послевкусие тоски, потери и жадности. Только нужно распробовать, чтобы запомнить его раз и навсегда. Он продолжал осыпать крошечными поцелуями смущенное девичье лицо и улыбался. Просто и искренне, как никому и никогда прежде. — Моя душа принадлежит тебе. Куда бы я ни пошел и какая бы жизнь у меня ни была, меня всегда будет тянуть к тебе. Моя любовь.

Если бы отношения двух людей можно было назвать вспышкой невнятного безумия, то это было бы самым правильным названием, которое можно подобрать для того, что происходило между тобой и Кунигами Ренске.

Никто, абсолютно никто не понимал, как вы двое оказались вместе. Оба, до ненормального вспыльчивые, с плохо скрываемой агрессией и манией величия, вы находили утешение в объятиях друг друга.

Однако, ссоры, что с каждый разом становились все масштабнее, слова, произнесенные в порыве глубокой обиды становились все более ядовитыми и грубыми. Исход этой истории был понятен любому, кто хотя бы раз видел видел вас вместе - вы расстались.

Ренске принял эту новость с высоко поднятой головой и тут же ушел в отрыв, пытаясь забыться в бесконечном круговороте алкоголя и женщин.

Несколько месяцев пьянок помогли ему успокоиться, но, услышав в толпе людей твой звонкий смех, Кунигами почувствовал, как земля уходит у него из под ног. Не придумав ничего лучше, он просто старательно пытался избегать тебя весь оставшийся вечер, но, как любят говорить в кино: у судьбы для них были свои планы.

— Выглядишь так, будто увидела призрака, – сжимая в руке уже открытую бутылку старого Джим Бима, Ренске неприятно хмурится, и его острый взгляд отчего-то так отчаянно скользит по твоему телу в этом чёртовом красном платье.

Встретиться с тобой посреди ночи в полумраке кухни, когда все уже легли спать, больше похоже на насмешку, плевок в лицо от судьбы, что со злобной улыбкой наблюдала за его попытками избавиться от любого напоминания о том, что было между вами.

— Так и есть, – неуверенность в твоем голосе только сильнее разжигала противоречивые чувства, и уголок его губ тронула едва заметная улыбка. — Не думала, что встречу тебя здесь.
— Да у тебя просто талант, появляться в самых неожиданных местах, – небрежно приподняв бутылку, он сделал несколько неуверенных глотков прежде чем отставить ее в сторону.

— Так…ты чего не спишь? Все уже разошлись по комнатам.
— Не могу уснуть, – мягко оттолкнувшись от кухонной стойки, Кунигами сделал несколько нерешительных шагов в твою сторону и по мере приближения, улыбка на его лице становилась все шире и наглее. — Что насчет тебя? Нет подходящей компании или просто одиноко?
— Не смогла найти свободную комнату, – Ренске был слишком близко, в невообразимо опасной близости, медленно разрушая ту тонкую грань, что ты успела выстроить вокруг себя в попытках сохранить напускное безразличие.

От него так хорошо пахло…тепло и знакомо. Одному богу известно, скольких усилий тебе стоило не протянуть руку и не коснуться пальцами непослушных рыжих прядей.

— Ну, тебе стоило заранее побеспокоиться об этом. Хотя, знаешь, всегда есть моя комната.
— Спасибо, но я лучше лягу спать на полу, чем пойду в твою комнату, – как всегда. Острые слова сами собой срываются с языка раньше, чем ты успеваешь себя одернуть. Дело не в алкоголе или дрянном характере, дело в том влиянии, которое он оказывает на тебя, одним своим присутствием нажимает на все возможные кнопки, заставляя сердце выпрыгивать из груди.

Кто-то другой наверняка бы оскорбился, ушел, оставляя за собой шлейф из осколков разбитого эго, кто-то другой, кто не Кунигами Ренске, но жизнь свела тебя именно с ним и дьявольская улыбка, расплывающаяся по его красивому лицу, говорила лишь о том, что он принял новые правила игры и намерен одержать победу…снова.

— Всегда такая упрямая, да? Некоторые вещи не меняются. Какая ностальгия, – приподняв руку, его пальцы осторожно касаются линии твоей челюсти, оглаживая мягкую кожу и тебе приходится бороться с желанием закрыть глаза, прислониться к его теплой ладони, чтобы снова погрузиться в это эфемерное удовольствие.
— Кунигами, напоминаю тебе, что мы расстались. Прекрати.
— О, я в курсе. Просто мне кажется...забавным, как сильно ты все еще реагируешь на меня, – он наклонился, шумно вдыхая аромат твоего парфюма. — Твое сопротивление выглядит жалким.

Конец. Конечно, Ренске знал тебя слишком хорошо, чтобы не заметить чего-то столь очевидного: сбившееся дыхание, проступивший на щеках румянец и остекленевший взгляд.

— Ты слишком хорошо реагируешь, чтобы я мог закрыть на это глаза, куколка, – Кунигами наклонился ниже, и кончик его носа коснулся твоего уха. Как маленький щенок, отчаянно ищущий ласки своей сварливой хозяйки.
— Не льсти себе. Ты просто раздражаешь меня.
— Раздражаю? Или тебя раздражает то, что ты все еще не можешь контролировать свое тело? Ты можешь лгать себе сколько угодно, милая. Можешь отталкивать меня и злиться…но в глубине души ты все еще хочешь меня, не так ли? – издевается, небрежно касаясь губами тонкой кожи в изгибе шеи только для того, чтобы отстраниться и наконец посмотреть в твои глаза.
— Ты…чертов придурок, Ренске! Хватит дразнить меня!
— А ты все еще строишь из себя недотрогу. А я все еще сгораю от желания снова заставить тебя стонать мое имя, – он не оставил возможности ответить, отплатить очередной колкостью, когда его губы накрыли твои. Он скучал по этому. Скучал по теплу твоего тела, тихим вздохам и стонам, стоило только коснуться в нужном месте, скучал по тебе.
Поцелуй застал тебя врасплох и ты мгновенно обмякла в крепких мужских руках. Кунигами был прав, тело предавало, таяло в его объятиях, подпитываемое воспоминаниями о еще не угасших чувствах.
Горячие поцелуи опустились ниже, оставляя влажную дорожку вдоль линии ключиц, срывая с твоих губ первый тихий стон.
— Господи…я так скучал по твоему вкусу, – его руки вцепились в твои бедра, мягким движением усаживая на край кухонной стойки. — скажи, что тоже скучала по мне. Скажи, что больше ни один мужчина не трахал тебя так хорошо, как это делал я.
— Кунигами, черт! – это было слишком. Ощущения, которые он так настойчиво дарил тебе, казались головокружительными, и ты беспомощно хваталась за мягкую ткань его футболки, пока Ренске совершенно бессовестно стягивал с тебя короткое платье. — Блять, ты только посмотри на это, куколка. Я едва прикоснулся, а ты уже вся намокла.
Влажные трусики полетели на пол вслед за платьем. Не было времени беспокоиться о том, что дорогая ткань может смяться или испортиться, потому что горячие губы парня уже сомкнулись вокруг чувствительного клитора.
— Такая же вкусная, как я помню. – прошептал он и его голос был слегка приглушен твоей влажной плотью. — Будь потише, милая. Не хочу, чтобы нас поймали.
Его язык настойчиво кружил вдоль влажной дырочки, наполняя пространство непристойными хлюпающими звуками. Кунигами никогда не делал ничего просто так, вот и сейчас его чертов рот на твоей нуждающейся киске заставлял терять рассудок, а он и не думал останавливаться, жадно слизывая каждую каплю сочащейся смазки. Грубые пальцы с сильной сжимали пышные бедра, раздвигая их как можно шире, оставляя тебя в совершенно развратной позе, без возможности свести ноги.
Потерянная в собственном удовольствии, невероятно мокрая и напряженная, ты отчаянно прижималась к его горячему рту, едва ли не заставляя его задыхаться, уткнувшись носом в нежные складочки.
— Ну что, куколка? Порадуй меня, кончи на мой язык, милая.
Ренске отпустил твои бедра только для того, чтобы погрузить два длинных пальца в твое влагалище, а ты только сильнее вцепилась в его волосы на затылке. Он мурлыкал, как ленивый мартовский кот, чувствуя как мягкие стенки влагалища ритмично сокращаются, сжимая его в своих тисках.
— Вот так, моя девочка, – его слова казались далеким, неразборчивым бормотанием, пока в ушах звенело от яркой вспышки нахлынувшего оргазма.
— Кунигами! 
Дьявольская улыбка расплывается на его лице, стоит с твоих губ сорваться неровному стону. Небрежно вытерев рот тыльной стороной ладони, парень тут же льнет к тебе в очередном поцелуе, давая почувствовать на вкус свой первый экстаз.
— Давай я украду тебя в свою спальню и дам еще как минимум пять причин для того, чтобы вернуться ко мне? – прошептал он, подхватывая тебя на руки.

Рюсэй устал. Так чертовски сильно, что чувствует, как каждая ниточка нервов в его теле натянута до предела и вот-вот лопнет. Липкой, колючей яростью выплеснется наружу, своим ядом отправляя всех, кто находится рядом. 
 
 
 
За толстым панцирем из суровой бравады крутого парня томилось хрупкое естество, и Шидо, возможно, даже больше, чем другие, нуждался в понимании. В твоих объятиях он искал нежность, ластился, как бывалый дворовый кот, что впервые познал тепло человеческой любви. В хищных повадках угадывалось отчаяние, уязвимость, как открытая рана, которую он доверчиво открывал тебе одной. 
 
 
 
На негнущихся ногах, торопясь и путаясь в шагах, спотыкаясь о разбросанные на полу вещи, Рюсэй в кромешной темноте дома искал знакомый ему бледно-желтый луч света, сочившийся из приоткрытой двери спальни. За стуком сердца не слышал собственных шагов. В сбивчивом дыхании сквозила тоска. Гордость, эгоизм, больная нарциссичность Шидо словно в кислоте растворялась, когда усталость брала свое. 
 
 
 
Он не в себе, не может сопротивляться, а в носу неприятно щиплет от этого бессилия, и перед кем? Ты ведь просто девчонка, не больше, но твоих рук парень жаждет, как наркоман, отравленный опиатами. 
 
 
 
— Забери меня, — тихий шепот в темноту. Хриплый, едва различимый, но отчаянный. В звенящей тишине грохочет сильнее грома, заставляя тебя выскользнуть из теплого кокона пушистого одеяла. 
 
 
 
Ты знала этот голос, различала его полутона и оттенки, да так, что до боли сжималось сердце за него, а Шидо с видом затравленной собственной маниакальной одержимостью куклы тут же падает в твои объятия. 
 
 
 
— Ты нужна мне, — холодными поцелуями он осыпает твою шею, торопливо укладывает прямо на ворсистый белый ковер гостиной, потому что сил нет терпеть, Рюсэй и без того на взводе. Ему всегда мало, и неважно, что за собой несет подтекст. Футбол, победа, любовь, отношения. Острой иглой пускает по вене твой сладкий запах, хуже хищника запечатлевает на тонкой шее первый багровый укус и тут же касается языком. Извиняется за порыв грубости, собственничества, чтобы потом проделать это вновь. 
 
 
 
— Рюсэй… — губами скользишь вдоль его острой скулы, целуешь невесомо, в растерянности таешь под таким напором. А он голоден, жаден до звуков, что ты издаешь, и имя твое то и дело вертится на языке. Как сахарная вата, приторно сладкое, воздушное, но вот-вот исчезнет, оставляя за собой послевкусие жженой карамели. 
 
 
 
Грубые руки так настойчивы, рыскают под мягким поясом свободных брюк, играют с краем кружева, загоняя обоих в могилу. Шидо сам подписывает себе этот приговор. Вечность в тоскливой потребности по твоему совершенному телу, и к черту изъяны. Не видит, не замечает, возносит как королеву, богиню в своих фантазиях и разорвет в клочья любого, кто посмеет ему возразить. 
 
 
 
Кожа к коже. На контрасте грубой силы, чёрного скользкого венома, текущего в его жилах, твоя цветущая красота кажется мимолетной. Её хочется лелеять, оберегать, как редчайшую драгоценность, закупорить в холодное стекло, сохраняя навечно. 
 
 
 
Жгучие поцелуи опускаются на твои губы, терзают так напористо и горячо, заставляя сдаться ему, поднять белый флаг без единой попытки сопротивляться. На робкий женский стон Рюсэй тут же проникает шершавым языком в манящую влагу твоего рта, скользит мимо нижнего ряда зубов, чтобы как следует на вкус распробовать, и руки бесстыжие уже стягивают тонкую пижаму вместе с нежным кружевом нижнего белья. 
 
 
 
Прохладный воздух скользит по влажной коже, из приоткрытого окна в комнату проникает сырость осенней ночи, и мурашки бегут вдоль позвоночника. Тело Шидо всегда такое горячее, на тебе, спокойной и хладнокровной, он почти жжется от близости. Длинными пальцами впивается в бархат белоснежных бедер, как ожоги оставляя свои отпечатки-метки, будто и правда тело твое в его власти. Хрупкая, нежной любовью усыпанная собственность. 
 
 
 
Внутри все переворачивается, перекручивается. Тугой узел плотной петлей затягивается в самом чувствительном месте, и ты так жаждешь прикосновений, что сама бедра приподнимаешь, торопливо жмешься к твердой выпуклости. 
 
 
 
Рюсэй кусается. Израненным зверем цепляет белоснежными зубами опухшую от поцелуев губу, и ощущение твоей влаги на скользкой ткани его шорт приятной истомой по телу растекается, какой-то садистской мукой отражаясь на красивом лице. 
 
 
 
Острые черты искажаются в полумраке, ломаются, хищными щупальцами вкрадываются в сознание и будоражат воображение. Трепетное возбуждение разливается на щеках яркой краской. В малиновых омутах его глаз тонешь, жадно хватая ртом воздух, пока с губ срываются развратные стоны. 
 
 
 
Усталость на хмуром лице исчезает тот час, стоит ему лишь коснуться влажного лона. Шидо упивается доставшейся ему каплей власти, раздвигает пальцами нежные складки, поднимаясь выше, чтобы потереть клитор. Ты, словно током насквозь пронзенная, извиваешься, выгибаешься навстречу ленивым ласкам. 
 
 
 
— Такая кошечка. Красавица, — мимолетом оставляет дорожку влажных поцелуев от шеи к ключицам, попутно нашептывая такие похотливые гадости, что по-хорошему хочется спрятать лицо куда подальше, только бы не слышать такой стыд. Обескураженная его напором, ты только зарываешься пальцем в лохматые светлые волосы, направляешь ненавязчиво к обделенной вниманием груди. 
 
 
 
В темноте не видно, да и Рюсэй умело прячет лицо в твоих аккуратных изгибах, но он улыбается. Точно Чеширский кот, вот-вот замурчать готов, так хорошо ему. С радостью задирает твой короткий топ и с присущей ему жадностью присасывается к мягкой груди. Ласкает, покусывает бледно-розовую бусину соска, перекатывает языком, словно не тело женское нежностью балует, а конфету рассасывает. 
 
 
 
— Ты ужасен. Перестань дразнить, — капризничаешь, сама того не понимая, только огонь в масло подливаешь, превращая прелюдию в экзекуцию для него. Будто не знаешь, как сложно держаться. Видеть тебя в таком безумии и сознательно оттягивать момент. 
 
 
 
Вместо слов Шидо проталкивает пальцы внутрь, загибает, надавливая на чувствительную точку. Не хочет так просто сдаваться, намеренно поддается искушению, растягивая тугие стенки, подготавливая тебя для себя, пока самого едва не ломает от нужды. 
 
 
 
Каждый ритмичный толчок вырывает из груди жалкие всхлипы. Такие плаксивые и страждущие, дополняют влажные звуки, которые теперь кажутся слишком издевательски громкими. 
 
 
 
Любуется, скользит пронзительным взглядом по раскрасневшемуся женскому лицу. Видит блестящие капли, скопившиеся под темным изгибом ресниц. 
 
 
 
— Не плачь, куколка. Тебе ведь хорошо? — Свободной рукой Рюсэй убирает соленую влагу. — Хочу посвятить тебе эту ночь. Любить тебя. Целовать тебя. Осыпать удовольствием каждый дюйм твоего тела, чтобы ты точно знала, как я благодарен за твое присутствие в моей жизни. 
 
 
 
Всего на секунду длинные мужские пальцы покинули влажное нутро. Ощущение пустоты давило, новой порцией слез грозясь вырваться на поверхность. Бархатные стенки отчаянно сжимались вокруг пустоты, а Шидо благородно позволил тебе снова ощутить себя «полной». 
 
 
 
Твердый член мгновенно проник внутрь, заполняя собой каждый дюйм и проталкиваясь глубже. Чувствительной головкой бился о матку, заставляя принимать его целиком и полностью. Жадно забирал то, что принадлежит ему, наслаждался трепетом, струящимся по твоему телу каждый раз, когда испещренная сотней вен массивная длина ударяла в нужную точку. 
 
 
 
Перед глазами все плыло, цветными масляными пятнами, как бензин на мокром асфальте, мелькало перед лицом, не стряхнуть. 
 
 
 
Ты так хорошо принимала его, была такой умничкой, что Рюсэй стал бы великим грешником, не доведи тебя до края. Двигался быстро, размашисто, точно силился разрушить под собой изящное тело. Столкнуть в пропасть. 
 
 
 
Интенсивность становилась безумной, и его оказалось слишком много, чтобы ты могла совладать со своими ощущениями. Впиваясь острыми ноготками в широкие плечи, сдалась на милость судьбы, выкрикивая имя возлюбленного. Плавилась под ним, пока Шидо до краев заполнял чувствительную женскую сущность собственным семенем. Личная метка. Отпечаток, что он будет оставлять на тебе вновь и вновь. Крошечная, хлипкая благодарность, подношение богине, что неизменно остается рядом.

К своим трём годам Мелисса оказалась действительно самостоятельным ребёнком. Настолько, насколько это вообще возможно в таком нежном возрасте. Твоя мать не раз сетовала на то, что дети взрослеют слишком рано только с безответственными родителями, но ты лишь рассеянно пожимала плечами: работа на первом месте.

Ей не привыкать было оставаться дома с няней, гиперопекающей бабушкой или ворчливым отцом. Последнего она, кстати, любила меньше всего. Как минимум потому, что Саэ требовал дисциплины, к которой Мелисса не была приучена от слова совсем, а как максимум — пошалить или подурачиться, как с мамой, в этот раз не выйдет, потому что папаша, пусть и скверный, но детские выходки за версту чуял и пресекал любые попытки устроить козни. В общем, как говорит Мелисса, скука смертная, и сегодня эта самая скука застряла с ней на весь день. Уж что-что, а если мать вызвали на работу ни свет ни заря, значит, явишься точно не раньше вечера, если вообще не застрянешь там до ночи.

Малышка ненавидела больницы. Не потому что врачи в белых халатах ставят болючие прививки или сунут свой холодный стетоскоп прямо под розовую футболочку, а потому что они отнимают у неё тебя. Единственного близкого человека, в присутствии которого Лисса умела расслабляться. Не зря говорят, что мать может быть бесконечно дерьмовой, но ребёнок её до последнего будет любить. Так и выходит. Ты — потерянная в работе, собственных проблемах и переживании семи стадий принятия, застряла где-то на избегании, вместе с тем позабыв о том, что в мире существует маленький, зависимый от тебя человек. Так бывает. Взрослые люди в своей взрослой жизни думают исключительно о «взрослом», пока их дети заняты получением очередной травмы, с которой в будущем приползут на ковер психолога, жалуясь на недостаток любви и сложности сепарации.

— Тебе нехорошо? – Саэ интерпретировал растерянный детский взгляд по-своему. Он мало что смыслил в том, что может быть на уме у трёхлетки, и, очевидно, последнее, что могло прийти ему в голову, — это переживания дочери о том, что ей придётся весь день провести с отцом.

Итоши сменял множество масок: мировая звезда, талантливый футболист, любимчик публики… Вот только роль порядочного семьянина ему явно давалась с трудом. То ли отсутствие нужных навыков, то ли желания как такового. Теперь это не имело значения, потому что пропасть между ним и его собственным ребёнком становилась всё больше, увеличивая разрыв.

— Голова болит, – пробормотала она, рукавом пижамы вытирая стекающие сопли. Перед глазами всё неприятно плыло — явное свидетельство поднимающейся температуры, вот только ребёнок в три года вряд ли может объяснить своё состояние, и Мелисса сильнее укуталась в плюшевый плед.

— Мама оставила тебе лекарства, – Саэ поднялся с края кровати и тыльной стороной ладони коснулся лба дочери. Её по-детски пухлые щеки горели, в то время как всё лицо оставалось каким-то синюшно-бледным, вызывая явное беспокойство. На пошарпанной пластиковой тумбочке стояла корзинка с кучей баночек, блистеров и непонятных коробок с таблетками. Ничего из этого не было ему знакомо. Всё, что Итоши знал о медикаментах, — это мазь от растяжений и эластичные бинты, в то время как остальное казалось тёмным лесом, с которым он никогда не имел дел, да и не планировал. — Ладно… что-то из этого должно быть от температуры.

Видеть отца таким сопереживающим и заботливым было необычно. Лисса, шмыгая носом, следила за ним из-под полуприкрытых глаз, пока Саэ, копошась и шурша упаковками, среди груды таблеток искал обыкновенный ибупрофен.

— Вот. Выпей это. – Прозрачная капсула с желтоватой жидкостью не внушала доверия. Девочка скептически посмотрела на него, уже готовясь устроить очередной концерт, которым ежедневно «радовала» тебя, но строгий взгляд горе-папаши оказался уж слишком красноречивым.

Послушно приняв ненавистную пилюлю, Мелисса снова завалилась спать, набираясь сил, чтобы показать папке, что это вообще такое — иметь дело с кризисом трёх лет. Ничего, попляшет ещё у неё, одумается. Пусть знает, что характером не только он удался.

В последний раз шмыгнув сопливым носом, малышка погрузилась в беспокойный сон, а Итоши, поймав волну тишины, направился прямиком на кухню.

Кофемашина — отличный подарок на свадьбу от твоих родителей. Знали бы они, что именно этот адский агрегат станет спонсором бессонных ночей их дочери.

Рука сама собой потянулась к верхнему шкафчику над стойкой, и сердце забилось как-то странно, неровно. Старая кружка с нелепой совместной фотографией, которую общие друзья подарили на «новоселье», всё ещё хранилась на своём законном месте. Рисунок местами выцвел от постоянного мытья в посудомойке, и скол появился под ушком, но она всё же была. А для человека прагматичного и рационального это оказалось веской причиной пошатнуть моральное состояние. Такие, как Итоши Саэ, сторонятся чувств. Эмоции — слабость, недопустимая уязвимость, которой не место в мире сильных, больших дядей. Они, в погоне за успешным успехом, отгораживаются от всего, что может стать ненужной помехой, а сейчас его точно огрели обухом по голове, заставляя погрузиться в воспоминания.

Если уж совсем честно, Саэ избегал их. Старался занять себя работой, бесконечными интервью, тренировками, благотворительными встречами и ничем не значащими проходными свиданиями, просто чтобы скоротать время. Где-то на уровне подсознания всё же отложились кричащие заголовки мировых спортивных изданий и гламурных журналов: «Известный футболист Итоши Саэ развелся со своей женой после пяти лет брака. В чём причина? Молодая любовница или ‘лавандовый брак’ перестал работать?…»

Это вызывало почти снисходительную усмешку. Придурки в The Voice и в самом деле считали его геем, настойчиво искали любовницу и выдвигали сотни самых абсурдных теорий распада этого брака, когда причина была очевиднее некуда.

— Не сошлись характерами, — отмахивалась она, когда в течение пары месяцев с момента развода журнальные крысы продолжали донимать идиотскими вопросами.

Из раздумий его вырвал внезапно раздавшийся телефонный звонок, и на экране смартфона высветился до зубовного скрежета раздражающий номер. Мия.

— Я сейчас занят, — Саэ не церемонился. Ни с ней, ни с кем-либо ещё, а настойчивость девушки так и вовсе казалась ему неуместной. Чрезмерно навязчивая, шумная, её будто всегда было слишком много, и уже через полчаса общения у Итоши начинала болеть голова. Поэтому все короткие встречи сводились к одному — секс. Разговоры к минимуму, никаких свиданий, пару раз в месяц букет цветов и дежурное «отлично выглядишь». Ни больше, ни меньше.

Это было честно, потому что Саэ никогда не обещал ей чего-то большего, чем удовлетворение потребностей или небольшое развлечение, и напрямую говорил, что отношения — не то, что он ищет прямо сейчас. Однако, как это зачастую бывает, молодая журналистка искала не только свежую сенсацию, но и путь к самому желанному холостяку Японии.

Так бывает. Ты говоришь девушке, что хочешь одного, но она слышит исключительно то, что ей хочется слышать. Ищет какие-то намёки, знаки, двойное дно там, где его даже не предполагалось, а когда, наконец, приходит осознание — разочаровывается и уходит, громко хлопнув дверью напоследок.

Знакомый сценарий, верно? Будто бы женская обсессия кажется более нездоровой и пугающей на фоне того, что всё, чего искал Итоши, — способ отвлечься. Иногда «нет» означает «нет», а подменяя понятия, сделаешь больно в первую очередь самой себе, потому что где-то в глубине души в нём всё ещё теплится любовь к единственной женщине, которая имеет хоть какое-то значение.

Твои отношения с его родителями не заладились с самого начала. Слишком консервативная и опекающая мать была твердо уверена в том, что ты совершенно не подходишь её драгоценному сыну.
 
В ответ на это Баро только недовольно шипел и требовал оставить вас двоих в покое. 
 
Стоит отдать ему должное, Шоэй был твёрдо уверен в своем выборе, и слова матери не имели для него никакого значения, так что ради твоего и своего комфорта он просто поставил ей ультиматум: 
 
— Либо ты принимаешь мой выбор и прекращаешь скрежетать зубами, либо наше общение ограничится встречами за семейным столом по большим праздникам.
 
Имеет ли смысл говорить о том, что женщина была в ярости? Всю свою жизнь она ревностно опекала его, наивно полагая, что навсегда останется для него приоритетом, и твое появление, по её мнению, стало яблоком раздора в их взаимоотношениях с сыном.
 
 
***
 
— Ты не можешь есть аккуратнее? – первое, что увидел твой муж, миновав порог вашей квартиры – довольное лицо любимой женщины, перепачканное крошками песочного печенья.
 
Поесть в гостиной было роскошью, которую ты могла себе позволить только когда Баро находился в отъезде, и его недовольное ворчание доносилось исключительно по ту сторону экрана телефона во время разговора по FaceTime. Так что его появление застало тебя врасплох.
 
— Девочка должна быть чистой, а я женился на поросёнке.
 
Миновав широкий коридор, он опустился на колени рядом с диваном, чтобы стереть с твоего лица сахарные крошки, и ты, не упустив удачно подвернувшийся шанс, тут же чмокнула мужа в нос. Глупая привычка, что завелась еще с тех пор, как вы только начали встречаться, но всегда работавшая безотказно, когда нужно было в срочном порядке сменить гнев на милость.
 
— В этом доме должен быть хотя бы один человек, который не одержим чистотой.
 
— Милая, это не одержимость, я просто люблю порядок, но каждый раз возвращаясь из поездки я застаю вот это, – жестом правой руки, Шоэй указал на беспорядок, который ты устроила в его отсутствие, и в твоих глазах не было ни капли раскаяния. — Поросёнок.
 
Стремление Баро постоянно поддерживать порядок скорее забавляло тебя, чем беспокоило на самом деле. Это был лишний повод поддразнить его или вывести из себя, чтобы разнообразить серые будни,и мужчина был вовсе не против. Скорее наоборот, твое умение надавить на нужные кнопки было одной из множества причин, по которым он когда-то без памяти влюбился.
 
— Тебе напомнить о том, какой бардак мы устроили в ночь перед твоим отъездом? Ты вроде не жаловался тогда, – кончиком пальца подцепив ворот его широкой футболки ты потянула на себя так, что вы оба рухнули на диван и Шоэй, уперевшисьруками по обе стороны от твоей головы, навис сверху.
 
Усталость от двенадцатичасового перелета исчезла, сменившись уже знакомым тебе темным блеском в глазах, и витиеватые узоры вен на крепких руках стали еще заметнее.
 
— Ты вообще не видишь разницы, засранка? – он угрожающе навис над твоим телом, своей широкой фигурой скрывая твою, куда более стройную и хрупкую. За горой его мышц ты действительно чувствовала себя как за каменной стеной, потому что на фоне своего мужа выглядела так, словно он только что украл тебя из старшей школы, и это несмотря на то, что между вами не было никакой существенной разницы в возрасте.
 
— А должна?
 
— Конечно. Это же очевидно, – легкая складка между темных бровей заметно разгладилась, стоило только твоим рукам мягко скользнуть по крепкому торсу и подняться выше, пальцами зарываясь в копну длинных волос. — Соскучилась?
 
От недовольства на лице мужчины ничего не осталось. Копившееся внутри него раздражение начало исчезать, сменяясь возбуждением, которое уже настойчиво терлось о твое бедро.
 
— Очень.
 
Вам понадобилось всего мгновение, чтобы игривое поддразнивание сменилось чем-то безумным и жгучим. Шоэй грубо сминал твои губы, собственным весом вдавливая тебя в замшевые подушки дивана, пока свободная рука боролась с надоевшей застежкой лифчика.
 
— Заебала эта херня! –  он почти рычал, рванув в сторону так, что мягкое кружево с треском разошлось по швам, оставив твою чувствительную грудь под потоком прохладного воздуха гостиной. — Так лучше.
 
Влажные губы тут же накрыли затвердевший сосок,и Баро почти мурлыкал, как довольный кот, что наконец добрался до желанного лакомства. Впиваясь острыми ноготками в широкие плечи, ты лишь беспомощно извивалась под ним, превращаясь в мокрую лужицу из стонов и непристойных звуков.
 
Он уже тянулся к резинке твоих трусиков, когда раздался звонок в дверь, выдергивая вас из приятного хаоса.
 
— Блять! – раздражение в его голосе было очевидным, что неудивительно, учитывая тот факт, что вы двое не виделись почти месяц, и все, о чем думал Баро, возвращаясь домой, это то, как хорошо будет вновь погрузиться в теплую влагу твоей тугой киски. — Это просто издевательство. Будь здесь, я посмотрю кого там хер принес. – оставив тебя на диване в полном беспорядке и ужасно возбужденную, Шоэй поправил налитый кровью член и направился в прихожую.
 
Он не удосужился даже заглянуть в глазок, потому что был практически уверен в том, что это какая-нибудь доставка или чрезмерно общительная соседка, которая любила заглядывать к тебе на чай.
 
— Мама? – Баро уставился на дорого одетую женщину, стоящую перед ним на пороге его собственного дома. – Что ты здесь делаешь?
 
— Что? Я не могу увидеть собственного сына тогда, когда мне захочется? – ее голос сквозил недовольством и раздражением, поскольку она была уверена в том, что имеет полное право приходить тогда, когда ей захочется, и это была одна из тех вещей, которые ты терпеть не могла. Наглость и самоуверенность его матери порой выбивала почву у тебя из под ног, и несмотря на то, что ты всю жизнь считала себя совершенно неконфликтным человеком, с ней ты сцеплялась как кошка с собакой всякий раз, стоило вам двоим оказаться в одном пространстве.
 
Из гостиной не было слышно происходящего за дверью, поэтому, спешно подобрав с пола разорванный лифчик и натянув обратно футболку, ты выскользнула из комнаты.
 
— Детка, кто там пришел?
 
Глаза пожилой женщины едва не вылезли из орбит, когда она увидела, в каком беспорядке ты находишься: волосы растрёпаны, а на шее то тут то там виднелись бурые следы поцелуев её сына. 
 
На лице Баро мелькнула паника, и он быстро сместился в сторону, чтобы прикрыть тебя от сверлящего взгляда матери, но было слишком поздно.
 
— О боже…, – всё, что тебе оставалось, это краснеть от стыда за то, в каком виде она застала вас обоих, и,натянув футболку до самого подбородка, чтобы скрыть свежие засосы, ты приветливо помахала рукой. — Здравствуйте.
 
— Что здесь происходит? – женщина без зазрения совести рассматривала сперва тебя, а затем и сына, чье дыхание все еще было тяжелым, а лице виднелся едва заметный румянец возбуждения. Конечно, она была достаточно умна, чтобы сложить дважды два и понять, чем вы занимались, но её консервативные взгляды буквально кричали о том, что уж её то сынточно не способен на нечто такое… вести себя как похотливое животное, пусть даже рядом со своей женой.
 
— Мы… э… ну… – Шоэй неловко потер затылок, на ходу пытаясь найти оправдание происходящему, но мысли путались, и, откровенно говоря, сейчас он чувствовал себя как ребенок, которого мама застукала за очередной шалостью.
 
Взрослый мужчина, внушающий страх соперникам на поле и вызывающий уважение у товарищей по команде, в присутствии родителей отчего-то терял всю свою уверенность и самоконтроль. Авторитет матери до знакомства с тобой был для него непоколебимым. Ведь женщина, вырастившая и воспитавшая его, не может быть плохим человеком, верно?
 
— Боже! В чем проблема, Баро? – в отличии от своего мужа ты никогда не стеснялась говорить ей то, что думаешь. Возможно, отчасти это и было главной причиной её неприязни, потому что будь ты хоть немного покорнее, она смогла бы закрыть глаза на разницу в статусе. — Мы собирались заняться сексом, пока вы не пришли и не прервали нас.
 
— Как тонко подмечено, дорогая… – пробормотал себе под нос Шоэй, глядя на тебя взглядом, который так и кричал: «Ты серьезно?»
 
— Что? Мы взрослые люди и мы, черт возьми, женаты. Так в чем проблема? Дети по вашему от Святого Духа рождаются?
 
Женщина нарочито громко прочистила горло, привлекая к себе внимание.
 
— Это неприемлемо. Конечно, вы взрослые люди, но устраивать такое безобразие… у вас двоих есть хоть капля стыда? – она укоризненно посмотрела на сына. — А я говорила, что эта женщина не принесет в твою жизнь ничего хорошего. Ты достоин большего, чем эта… эта…
 
— Кто? Ну же, говорите, не стесняйтесь. – сделав шаг вперед и сложив руки на груди, ты с вызовом посмотрела на ту, кого вынуждена была считать своей свекровью, хотя по факту единственное, что вас связывало, так это то, что она когда-то родила мужчину, которого ты полюбила.
 
Наблюдая за всем этим, Баро медленно закипал от злости. Ситуация накалялась, а он устал, и меньше всего ему хотелось сейчас иметь дело с двумя разъяренными женщинами, одна из которых непременно выест ему весь мозг чайной ложечкой, как только они останутся одни.
 
— Хватит! – остатки спокойствия растворились окончательно, когда он понял, что именно собирается сказать его мать, и чаша терпения переполнилась. Никто, никогда и ни за что в жизни не посмеет оскорблять его жену. Шоэй не позволит этого даже собственной матери.
 
— Что? Почему я не могу высказать свои переживания о том, с кем разделил свою жизнь мой единственный сын? Она тебе не пара.
 
— Я уже миллион раз повторял это, но повторю в миллион первый: мне плевать на твое мнение. Я выбрал ее, она моя жена. Точка! – он демонстративно опустил руку на твою талию и прижал ближе к себе, как будто бы это должно было подкрепить его слова и сделать их более весомыми, но стоявшая перед ним женщина явно не выглядела впечатленной. Скорее наоборот, она лишь недовольно поджала губы, оставаясь при своем мнении несмотря на слова сына, и это только больше подливало масла в огонь плохо контролируемой агрессии Баро.
 
Он никогда не был «маменькиным сыночком» и привык упрямствовать там, где считал это необходимым, но сейчас его мать перешла черту, начав отсчет от точки невозврата. Шоэй прекрасно понимал, что теперь его семья – ты, и ничто не должно пошатнуть его уверенность в этом.
 
Однако, привыкшая помыкать всеми, включая его отца, мать наотрез отказывалась принимать новую жизнь сына и ревностно вмешивалась в абсолютно все решения Баро, что в свою очередь ставило мужчину в тупик, поскольку не хотелось рушить отношения с самым близким для него человеком. До сегодняшнего дня.
 
— Если тебе так сложно смириться с тем, что я не нахожусь под твоим контролем и поступаю так, как считаю нужным… А я, блять, взрослый мужик, у меня есть своя семья и это нормально! Значит тебе в этом доме не рады, – он отстранился и шире раскрыл распахнутую позади нее дверь. — Захочешь наладить отношения с моей женой, возвращайся. А до тех пор тебе здесь не рады.
 
— Я не так тебя воспитывала, Баро! Променять родную мать на посредственную подстилку, коих у тебя может быть еще миллион - невероятная глупость! – задрав повыше острый нос, она развернулась на каблуках и покинула дом, оставив вас двоих в неприятной, звенящей тишине.
 
Первым порывом было обнять мужа, сказать, что все будет в порядке и мать обязательно образумится, но,зная его взрывной характер, ты только осторожно сжала широкую ладонь в своих руках.
 
— Прости за это дерьмо, – непривычно тихо пробормотал он и коротким жестом прижал тебя покрепче к своей груди, как будто сам пытался справиться с той обидой, которая должна была копиться в тебе.
 
— Ты не виноват, понятно? Это было только ее решение, продолжать вести себя таким образом или оставить тебя в покое.
 
— Я знаю. Просто ты явно не заслуживаешь всего того, что она тебе наговорила. Но, черт, она всегда была такой, понимаешь?
 
Пожалуй, это был первый и последний раз, когда ты видела Великого Короля таким беспомощным, потому что он разрывался между двумя по-настоящему важными женщинам в своей жизни.

— Дерьмово выглядишь. – Бирюзовые глаза мужчины смотрели на тебя с лёгким прищуром. Ему не нужно было быть особенно внимательным, чтобы заметить настолько явные признаки усталости: осунувшееся лицо, впалые щеки и тёмные круги под глазами. Стоило тебе хоть немного увлечься работой, как ты тут же забывала о самых базовых потребностях, и на этот случай Саэ всегда был рядом. В своей грубоватой манере он подсовывал под нос еду, напоминал о том, что помимо экрана ноутбука существует жизнь, а вместе с ней и потребность мыться, спать и периодически вспоминать о семье.

С открытой входной дверью в прихожую ворвался сырой осенний ветер. Итоши поспешил пройти внутрь, с раздражением убирая упавшие на лицо пряди волос. Мистер Безупречность. До развода его жизнь в СМИ казалась идеальной: потрясающая карьера, успешная жена и очаровательная дочь. За этой мишурой никто не видел проблем, на которые даже вы закрывали глаза. Остывшие чувства и сон в разных постелях. В конце концов, медленно, но верно, вы научились жить отдельно друг от друга. Не любовники, скорее соседи, которые не чаще раза в месяц встречались на общей кухне за чашкой кофе, обсуждая совершенно будничные вопросы. Ловко избегали того, о чём на самом деле стоило бы говорить, замалчивая внутренние переживания.

— Всё в порядке. – Ты безразлично махнула рукой, как делала это сотни раз прежде. Моральное и физическое здоровье никогда не были приоритетом, потому что, выросшая в семье медиков и учёных, ты с ранних лет научилась тому, что жизни людей всегда превыше собственной. Оттуда дурная привычка — работать, как ломовая лошадь, ровно до тех пор, пока усталость не подкосит до такой степени, что встать с кровати окажется непосильной задачей. — Мелисса ещё спит, так что можешь прилечь рядом с ней. Только не буди. У неё всю ночь держалась температура, под утро немного опустилась, но всё же она вымотана. Как проснётся, сперва дай лекарства, они на тумбочке у окна, а потом попробуй накормить. Хотя, вряд ли у тебя получится. Она и без болезни капризная до ужаса, а сейчас и вовсе есть не заставишь. Вся еда в холодильнике, только разогрей.

— Знаю, знаю. Езжай уже на работу. Я пока ещё в состоянии позаботиться о ребёнке. – Саэ почти бесшумно выдохнул и стянул с плеч тёплое иссиня-чёрное пальто. Он почти по инерции схватил с крючка деревянную вешалку и отправил одежду в шкаф. Итоши знал этот дом, как свои пять пальцев. В конечном счёте, вы прожили здесь долгие пять лет, так что глупо было бы полагать, что за время вашего расставания он мог забыть привычное ему расположение вещей. Ты была слишком педантична, чтобы что-то менять, и с тех пор, как дом перешёл в твоё полное распоряжение, не изменилось ровным счётом ничего.

Этот небольшой жест отозвался странным ощущением где-то глубоко внутри, но распробовать его на вкус было некогда. Время неумолимо бежит, а на операционном столе тебя уже ждёт очередной тяжёлый пациент, и каждая минута на счету.

— Хорошо. Спасибо ещё раз, что так быстро приехал. Звони, если что.

Саэ остался один на один в слабо освещённом коридоре. Уставший от перелёта организм отчаянно требовал сна, но вместо того, чтобы направиться прямиком в детскую, ноги понесли его в твою спальню. Деревянная дверь приоткрылась с лёгким скрипом, вызывая неприятную дрожь вдоль позвоночника. Воспоминания двухлетней давности оказались всё ещё слишком свежи, чтобы сердце не пропускало предательский удар.

Накануне очередного отъезда, пока Итоши паковал чемоданы в гостиной, ты покачивала на руках малышку, у которой начали резаться первые зубки. Мелисса была беспокойной, и каждый посторонний звук выдергивал её из слабых оков сна. Она хныкала, капризничала, истощая последние нервные клетки собственной матери, которая почти не спускала дочурку с рук, лишь бы та хоть немного отдохнула.

— Нужно смазать петли на двери в спальню. Скрипят слишком громко, и Мелисса вздрагивает каждый раз, — твой тихий голос вызывал раздражение. Саэ привык решать вопросы деньгами, и эта, казалось бы, простая просьба в его представлении звучала слишком абсурдно. Время уже перевалило за полночь, и до вылета осталось меньше пяти часов. Нужно успеть собрать вещи и попытаться хоть немного поспать, но вместо этого ему приходится иметь дело с капризным ребенком и идиотской дверью. Это выводило из себя.

— Просто вызови мастера. Или что ты от меня хочешь?

Знакомый скрип двери оказался откатом к тем самым временам, когда всё уже пошло под откос, но вы все ещё цеплялись за хлипкую надежду на счастливый брак. Итоши упорно твердил себе, что рано или поздно все пары проходят через это. Эйфория чувств спадает, и на смену им приходит бытовуха. Этап притирки всегда болезненный, но необходимый, так или иначе его не избежать.

В темной спальне витал тот же аромат, который Саэ хорошо помнил — твой любимый кондиционер для белья и сладковатый парфюм с нотками цитрусов. Он идеально подходил тебе, твоей спокойной натуре — ненавязчивый, едва уловимый, но запоминающийся скорее своим шлейфом, чем первым пшиком. Только выветриваясь, он раскрывался полностью, влюбляя в себя окончательно и бесповоротно.

Аккуратные пластиковые рамки с совместными фотографиями висели над кроватью, стояли на столике в углу и на тумбе, заставляя мужчину хмуриться в двойственных ощущениях. С одной стороны, Итоши находил что-то приятное в этих воспоминаниях, пойманных в моменте, когда вы оба были абсолютно счастливы, а с другой стороны, они наталкивали на мысль о том, насколько тебе безразлично происходящее, что ты не потрудилась даже убрать их. Что из этого было первичным, он и сам не понимал. Чёрт с ними. У тебя всегда были свои странности, на которые Саэ успешно закрывал глаза. Мол, женщины, что с них взять?

В последний раз оббежав взглядом комнату, он ретировался, мягко прикрыв за собой дверь. Из детской комнаты сочилась узкая полоска голубоватого света. Мелисса никогда не спала без включенного ночника. Подкроватный монстр не дремлет, только и ждёт, когда родителей не окажется рядом, чтобы схватить девчушку за ногу и утащить в свой кошмарный подземный мир. Только нелепый ночник в виде синего яйца останавливал его от похищения.

Сколько прошло времени с тех пор, как Саэ видел её в последний раз? Редкие встречи никак не способствовали налаживанию контакта с избалованной трехлеткой, а больной ребенок — это проблемы, умноженные на два, так что нерадивый папаша морально готовился подвергнуться психологическому террору. Но сейчас, в момент тишины и спокойствия, всё ощущалось по-другому. Семейная, теплая атмосфера располагала к ностальгии. Время привычно стирает всё негативное, оставляя в памяти лишь светлые моменты, и заставляет задуматься о том, а не совершил ли он ошибку, позволив тебе уйти, оставив позади отношения длиною в пять лет?

Трудно оставаться холодным и безразличным, когда малышка звонко хлюпает носом, кутаясь в плюшевый плед. Вот и Саэ не мог. Так или иначе, собственный ребенок близок сердцу, смягчая даже самую грубую оболочку. Он, не раздумывая, протягивает руку к влажным от пота волосам, прилипшим к крошечному лицу, и убирает их за ухо. Мягко, осторожно, чтобы не разбудить, но Мелисса всё равно судорожно вздрагивает, приоткрывая глаза.

Первичная дезориентация сменяется растерянностью. Вместо привычного лица матери она сталкивается с холодным взглядом отца и закашливается, испытывая сухость в горле.

— Папа? — сонно потирая покрасневшие глазки, малышка зевает, протягивая к нему руки. В уголках губ скопилась слюна от беспокойного сна, и она быстро вытирает её рукавом розовой пижамы. — Где мама?

Развод — дело серьезное, если не сказать больше. Надевая на безымянный палец обручальное кольцо, ты надеялась на сказку. Красивую, приторно сладкую, которая обязательно заканчивалась той самой фразой: «и жили они долго и счастливо».

Жаль, что хрупкие, как хрусталь, мечты с такой легкостью разбиваются о серые будни. Работа — дом — работа. Итоши Саэ не был тем мужчиной, для кого семья — вещь первостепенная и приоритетная. Он никогда и не скрывал этого. Устало сводил брови к переносице, потирал виски, бормоча что-то о том, что карьера всегда будет на первом месте.

Футбол был его страстью. Ты знала об этом задолго до начала ваших отношений, а к тому моменту, как он соизволил сделать предложение, только еще раз убедилась, что никогда не станешь приоритетом. С этим можно смириться, жить свою обычную жизнь и, как большинство пар, проводить выходные, бездумно пялясь в телевизор за просмотром очередного реалити-шоу.

Разъезды мужа не то чтобы сильно тебя беспокоили. Большую часть свободного времени ты, так же как и он, пропадала на работе. Ночные смены, срочные выезды на внеплановые операции и сутки без сна занимали не меньше, чем старенькие видеоигры на потрепанном Nintendo младшего брата.

Работа кардиохирурга не гарантировала стабильного графика, зато обещала недосып, хроническую усталость и периодические срывы от отсутствия поддержки.

В любом случае, всё произошло именно так, как должно было быть. Глупо верить в судьбу и карму, когда практически каждый день сталкиваешься с вопиющей несправедливостью. Но, говоря о собственной жизни, тебе было проще ссылаться на них, чем признавать собственные ошибки. Неправильный выбор партнера, нежелание вкладываться в отношения и постоянное отсутствие влекли за собой определенные последствия, и вы оба будто были готовы к этому с самого начала.

Развод не оказался ударом, не пошатнул веру в любовь и не стал тем болезненным опытом, через который Вселенная посылает свои уроки. Душный кабинет юриста, стопка бумаг и отказ от раздела имущества со стороны Саэ. Как благородно.

На деле же он просто не хотел заморачиваться, и ты не осуждала. На носу Чемпионат Европы, а вся эта возня с документами не была одной из тех вещей, которые Итоши мог бы доверить своему ассистенту. Необходимо личное присутствие.

Эта короткая пометка в извещении на электронной почте вызвала у него столько негодования, сколько он не испытывал за последние несколько лет. Саэ меньше раздражался даже тогда, когда твоя мать бесцеремонно заваливалась «в гости» под предлогом помощи с новорожденной малышкой и оставалась на ближайший месяц.

Удивительно, что при всей суматохе и плотности графиков тебе удалось забеременеть. Это был осознанный шаг, к которому вы двое шли в течение двух лет. Терпеливо сдавали анализы, и несчастному ассистенту Итоши приходилось отслеживать твой цикл, чтобы вовремя сообщать «боссу» о начале периода овуляции у его жены.

Мелисса стала спасительным кругом, той самой ниточкой, за которую цеплялись нерадивые родители в надежде сохранить разрушающийся брак, когда по факту не делали ничего, кроме того, что танцевали на пепелище того, что когда-то называли любовью.

Как назло, малышка оказалась точной копией своего отца: такие же бирюзовые глаза и пурпурные волосы с красноватым отливом. Только характер ей от матери достался: упрямый, капризный и шумный. Она была из тех детей, которых категорически нельзя выпускать из поля зрения, так что няни в вашем доме менялись так же быстро, как часовые пояса во время перелетов. И после развода этот комок суеты и нервотрепки достался именно тебе. А ты… Ну, ты оказалась не то чтобы идеальной матерью.

Талантливый кардиохирург, магистр наук, человек, чье имя было весомым звеном в широком кругу медицинских светил Японии, не могла справиться с собственной дочерью и покорно приняла поражение, зачастую уступая ей в самых абсурдных капризах. Чего греха таить? Мелисса откровенно вила веревки из собственной матери, и единственный, кто мог осадить её одним взглядом, был Саэ.

Несмотря на развод, он по мере возможностей всё ещё старался участвовать в воспитании общего ребенка. Навещал периодически, привозил подарки, а на период межсезонья, в застое между матчами, забирал её к себе в пригород Токио почти на полмесяца, позволяя тебе наконец выдохнуть полной грудью и в своей безумной манере пытаясь уложиться в отведенное время, чтобы закончить все свои важные дела.

———

— Алло? – хриплый голос на другом конце провода даже не пытался скрыть раздражение. Ничего удивительного. Во-первых, Саэ никогда не был тем, кто в угоду окружающим старался оставаться вежливым. А во-вторых, время на электронных настольных часах только-только перевалило за половину пятого утра. Вряд ли хоть кто-то будет рад, если его вырвут из цепких объятий сна, а Итоши только ночью вернулся из Испании. Смена часовых поясов, долгий перелет… Единственное, о чем он сейчас мечтал, — это таблетка аспирина и сутки спокойного отдыха. Очевидно, не в этой жизни.

— Доброе утро. Прости, что звоню тебе так рано, – ты старалась говорить как можно быстрее, но ощущение неловкости росло с каждым новым произнесенным словом. Потому что время действительно раннее, да и просьба, с которой ты звонишь бывшему мужу, не должна была ему сильно понравиться. — Ситуация срочная, иначе я бы не стала беспокоить тебя. Ты же знаешь, Мелисса простыла, и меня так некстати вызвали на работу. Можешь приехать и посидеть с ней, пока я не освобожусь?

Будь у тебя хотя бы намек на другие варианты, ты бы в жизни не стала звонить Саэ, но, поскольку выбора не оказалось, бывший муж стал удобной мишенью. Пусть и не самой сговорчивой.