Грустно ли то, что Акатани показалось странным, что Кацуки скучал по нему?

Гого — самый популярный ребёнок в детском саду, многие тянутся к нему, и есть много более крутых ребят, которые ухватились бы за шанс стать его другом.

Акатани взглянул искоса, заметив, как ярко сияет лицо блондина. Он не совсем понимал, что так обрадовало друга, но это было приятно. Он проигнорировал постоянный шепот о неравенстве, сосредоточившись на настоящем, на тепле и солнечной улыбке своего лучшего друга.

— Я знал об этом! Я сказал родителям, что тебе одиноко без меня, но мама сказала… — Блондин скрестил руки на груди, забавно изображая свою хмурую маму. — «Нет, Микумо-тян нужно личное пространство». Надо было раньше настоять на своём! — Кацуки надул губы.

Акатани мысленно поблагодарил тётю Мицуки за то, что она останавливала Гого до этого, ведь он был не самым восприимчивым и осознанным человеком в своём окружении. Он определённо не хотел, чтобы друг видел его в таком состоянии. Своей вспышкой он даже сделал свою мать ещё более несчастной, чего он не собирался повторять.

Слушать весёлого Кацуки, рассказывающего о том, как он провёл время в отсутствие Акатани, было странно приятно. Его лучший друг говорил о том, как его камень пролетел семь раз над лужей, как он планировал взять Акатани и поиграть в лесу, как одна из девочек странно на него смотрит («Нет, я не подхвачу от неё заразу, не смейся, Ямикумо!») и о новой уродливой стрижке их воспитателя.

Акатани то и дело кивал, его ответы были короткими и отрывистыми, но блондин с энтузиазмом продолжал говорить, пока Акатани доедал. Веки юноши постепенно тяжелели, он подавил зевок, но это не помогло избавиться от сонливости. Звонкий голос друга отдалялся, словно белый шум, убаюкивающий его.

Его мир медленно погрузился во тьму, и впервые эта тьма была приветливой. Она была тёплой, а не холодной, его разум был спокоен, а не встревожен. Он чувствовал себя в безопасности и тепле, где-то вдалеке ощущая знакомый сладкий запах жжёной карамели.

Не все люди рождаются равными.

На этот раз Акатани решил, что это не имеет значения.
В его сне без сновидений, где-то далеко, послышался тихий шёпот.

Обещание.

Он впервые за несколько дней крепко уснул.
Он не помнит, что обещал ему тихий шёпот, но, проснувшись, он почувствовал себя легче.

Акатани чувствовал себя лучше, намного лучше.
Он больше не такой вялый и охотно отвечает, когда с ним разговаривает мама, он ест, играет с Кацуки в своей комнате, ведёт себя почти так же, как до визита к врачу.

Но всё равно с ужасом думает о том, что в понедельник ему придётся идти в детский сад. Ему пришлось подавить дрожь и озноб при мысли о том, что он встретится со своими одногруппниками, зная, что у него нет причуды.

Ему пришлось бы встретиться с блондином, который даже не подозревал об этом. Не помогло бы и то, что Акатани не спешил сообщать об этом своему другу, слишком боясь его реакции.

Он уже пропустил целую неделю занятий из-за матери, которая позволила ему справиться с шоком и горем.

Акатани пришлось заверить мать, что с ним всё в порядке, что он должен быть в порядке, иначе она снова начнёт волноваться.(Звуки дождя, шёпот извинений и душераздирающие крики до сих пор преследуют его, но он игнорирует их)

— Всё в порядке, милый. — Его мать обняла его, в её голосе звучало сочувствие. — Твои друзья всё равно захотят увидеться с тобой и поиграть. — Она мягко улыбнулась, хотя Акатани едва ли нашёл её слова успокаивающими.

Никто не захотел бы играть с ним, большинство его товарищей по играм никогда по-настоящему его не любили, а его отсутствие причуды, скорее всего, оттолкнуло бы их ещё больше. Акатани не озвучивает свои мысли, его лицо напряжено, но он старается говорить чуть веселее.

«Не волнуйся, мам». Он обнял её в ответ. «Со мной всё будет в порядке!» Он улыбнулся как можно шире, надеясь, что это успокоит мать.

У него нет причуд, но, по крайней мере, он может постараться сделать всё возможное, чтобы его мать была счастлива.

«Вот это мой мальчик!» — она с гордостью поцеловала его в щёку. «Ты такой смелый и сильный, Микумо! Ты справишься!»

Выражение лица Акатани дрогнуло, улыбка сошла с его лица, но он скрыл это, кивнув и быстро повернувшись к своему детскому саду, помахав ей на прощание. Он уставился вперёд, сделал глубокий вдох и приготовился к тому, что должно было произойти.

Тихий шёпот в глубине его сознания говорил, что всё будет хорошо, но его заглушали бесконечные опасения и мрачные мысли.

Не все люди рождаются равными.
Это утверждение было достаточно ясным, это был факт, с которым Акатани с горечью смирился.

У Микумо нет причуды.

Его лицо оставалось бесстрастным, когда учитель объявил о его статусе. Перемены были мгновенными, и их невозможно было не заметить. Он ожидал насмешек и издевательств, они должны были произойти.

К сожалению, когда человек сталкивается с тем, чего он уже ожидал, это не делает ситуацию менее болезненной.

Его мечта стать бесстрашным героем, который может спасать людей с помощью улыбки, была разрушена обстоятельствами, которые он не мог контролировать и до которых больше не мог дотянуться. Его друзья по играм отдалились от него, а те, кто не дразнил его и не издевался над ним из-за его нового статуса, избегали его, как чумы, словно от одного его присутствия они тоже могли стать беспричудными.

Жалобные взгляды — худшее из всего этого.

Он низко опустил голову, не желая их видеть. Его глаза потускнели, когда чувство одиночества закралось в его душу, горло сжалось, и...

«Ямикумо!!»

Акатани попятился назад, когда кто-то повалил его на пол.

«Ай!» — он почувствовал, как из него вышибло дух. «Ай, больно... Что.. Каччан?!» — вскрикнул он, увидев своего улыбчивого друга, который сидел на нём верхом и ухмылялся от уха до уха.

— Ты вернулся! — обрадовался блондин, подтягивая их обоих в сидячее положение, чтобы снова обнять. — Ты здесь!! Я так счастлив!!

«Каччан, Каччан, отпусти…» Акатани неловко похлопал друга по спине, недоумевая, почему тот так крепко его обнимает, хотя они уже виделись вчера.

Ему показалось, что он увидел, как блондин радостно и возбуждённо виляет жёлтым хвостом. Тот факт, что Кацуки буквально на нём висит, не помогает избавиться от образа огромного щенка. Должно быть, он сильно ударился головой, потому что в этом нет никакого смысла.

К счастью, Гого отпустил его, позволив Микумо выдохнуть и получить больше драгоценного кислорода. Его лучший друг всё ещё вибрировал от явной радости, подпрыгивая от восторга, как будто ничего не изменилось.

Почему?

Акатани огляделся и заметил, что он не один в этом замешательстве. Он нахмурил брови, открывая и закрывая рот, как рыба, в то время как Кацуки просто взял его за потную руку и переплёл их пальцы. Микумо уставился на их руки, словно пытаясь решить сложную головоломку, но в полном замешательстве не мог вымолвить ни слова.

Кто-то подошёл к блондину сзади и неуверенно позвал его, чтобы привлечь внимание.

— Каччан, он беспричудный. — Мальчик, который, как помнила Акатани, мог вытягивать пальцы, нахмурившись, сказал это.

— Да? — Кацуки наклонил голову, глядя на Микумо и приподнял бровь, его рука всё ещё сжимала руку тёмноволосого.

В то время как Акатани должен был бы почувствовать укол обиды из-за того, что другой ребёнок сказал о его статусе, разум был слишком занят попытками решить головоломку под названием «Каччан», чтобы даже отреагировать на унизительное высказывание.

— Каччан, он… Он больной раз у него нет причуды. — Перефразировал ребёнок, делая странные жесты руками и переводя взгляд с Акатани, который смотрел на него с отвращением и блондина, который смотрел на него в замешательстве. — Ты не… ты не можешь играть с беспричудным чудаком! Что, если он заразит нас?!

Кацуки дважды моргнул, оглянулся на Акатани, потом снова на ребёнка и обратно. Гого поднял руки и помахал ими туда-сюда, ткнул Акатани в веснушчатую щёку, отодвинул чёлку, чтобы проверить лоб, а потом отвёл руку, чтобы сделать несколько хлопков.

Он кивнул и, хмыкнув, с улыбкой повернулся к ребёнку.

«Ты, должно быть, идиот», — весело пропел блондин, заставив другого поперхнуться. Он лишь беззаботно рассмеялся и увёл своего темноволосого друга, оставив ребёнка в замешательстве с отвисшей челюстью от того, что его внезапно назвали идиотом.

— Каччан! — взвизгнул Акатани, наконец оправившись от шока. — Зачем ты это сделал?

«Не понимаю, о чём ты говоришь~» — беззаботно пропел Кацуки, словно, не замечая странных взглядов, которые бросали на него другие дети. «Давай, Ямикумо! Я хочу показать тебе свой костюм героя! Нам ещё нужно переделать твой!» — радостно воскликнул он, таща Акатани за собой к пустому столику.

Акатани остановился и прикусил нижнюю губу, но блондин продолжал тянуть его, несмотря на слабое сопротивление. «Каччан, у меня нет причуды».

— Угу, я уже слышал это сегодня, — пренебрежительно хмыкнул Гого, когда они подошли к своему столу, на котором лежали карандаши и альбом для рисования.

— К-Каччан, я не могу… Я не могу быть героем. — Акатани заикался, но ему нужно было донести свою мысль. Блондин не отпускал его руку, и голова всё больше и больше шла кругом от действий друга.

Кацуки умнее любого из их сверстников, почему он этого не понимает?

Гогон обернулся, и его ярко-красные глаза, как и в любой другой день, были такими же сияющими и уверенными. Он не смотрел на Микумо по-другому, в его глазах не было ни жалости, ни гнева, ни насмешки, даже после того, как он узнал, что у него нет причуды.

— Почемут? — спросил Кацуки, наклонившись ближе, и Акатани не знал, насколько ещё более очевидным может быть ответ.

Микумо подавил нарастающее раздражение из-за тупости своего друга. Он сделал глубокий вдох, стараясь подчеркнуть каждое слово, хотя это разбивало ему сердце: «Каччан. Не существует такого понятия, как герой без причуды».

Гооо обдумал его слова, а затем ахнул. Акатани почувствовал, как сжалось его сердце в ожидании того, что Кацуки разозлится.

«Это значит, что ты станешь первым героем без причуды!!» — взвизгнул блондин, и его глаза расширились от волнения.

— А?

«Это так круто!!» — глаза Гого сверкали, когда он с восхищением смотрел на Микумо, а тот просто растерянно таращился на него.

— Каччан… — Акатани поперхнулся, у него внезапно закружилась голова от яркого света блондина. — Герой без причуды — это неслыханно, это будет… сложно и… невозможно, нереально...

— Тогда нам просто нужно удвоить, нет, утроить наши усилия! Какой же герой без испытаний, верно? — просиял Кацуки.

Микумо резко втянул в себя воздух. Его красно-фиолетовые глаза начали слезиться от уверенности, которую излучал его лучший друг.

— Нет, правда... Я не могу... — Он запнулся, и из его глаз потекли слёзы, когда он вспомнил доктора, свою мать и жалкие насмешливые взгляды, которыми его провожали. Он взял себя в руки и посмотрел на друга блестящими глазами. - Ты уверен, что я... Могу стать героем?

Его лучший друг ответил на вопрос без колебаний.

«Конечно, ты можешь, Ямикумо! Ты справишься, если попытаешься!!» — Гого уверенно улыбнулся, и в его голосе не было ни капли сомнения.

И тут "плотину прорвало", и Кацуки обнаружил, что Микумо плачет навзрыд, сидя на корточках и обнимая колени. В глубине души он знал, что блондин, скорее всего, просто был наивно-оптимистичным. Его друг, вероятно, не понимал всей ситуации, ведь ему точно было суждено стать героем, но…

«Ямикумо, ты такой плакса!» — блондин выпрямился и вытер слёзы и сопли платком, который держал в руке. «У тебя сейчас такое страшное лицо!» — блондин хихикнул, и его глаза заблестели от радости. «Глупый Ями».

Гого потрясающий. Он великолепен, но всё равно раздражает. Он самая яркая звезда, которую знает Микумо.

Если бы кто-то ещё вроде Кацуки верил в него, то, может быть, только может быть… Акатани всё-таки мог бы надеяться стать героем.

Это было в выходные, когда он сидел в своей комнате, на полу рядом с кроватью, свернувшись калачиком и обняв колени, пытаясь привести в порядок свои бурные мысли.

Что-то внутри него заставляло его чувствовать себя опустошённым, потерянным и сломленным...

Он по-настоящему ощутил, насколько прозвище «Ямикумо» подходит к его нынешнему состоянию. Словно тьма ночи, он сухо усмехнулся, чувствуя, как всё глубже и глубже погружается в печальное и тёмное место, которое никогда не закончится.

Тук. Тук. Тук.

За дверью его комнаты раздался громкий стук, а затем, так же внезапно, кто-то ворвался в его комнату с такой силой, словно это был динамит, заставив Акатани вздрогнуть от неожиданности.

«Ямикумо найден!!» — прокричал его друг с ослепительно широкой улыбкой, как будто они играли в прятки.

«К-Каччан?» — он разинул рот от неожиданного появления блондина, словно лучи света пробились сквозь тьму, клубившуюся в его голове.

«Единственный и неповторимый!» — воскликнул Гого, войдя в комнату, и его улыбка померкла, когда он огляделся. «Когда твоя комната успела стать такой убогой?»

Акатани вздрогнул, не зная, что ответить. Его мысли бешено скакали, пока он лихорадочно пытался понять, что здесь делает Кацуки.

— Ямикумо, если тебе плохо, то тебе нужно лежать в постели, придурок, — неодобрительно сказал блондин, наклоняясь ближе и глядя на него своими красными глазами-пуговками. — Вставай, вставай! — Гого подхватил его на руки и легко поднял с пола.

«Странно, ты легче, чем я помню», — сказал он, когда Акатани заёрзал, пока Кацуки укладывал его в постель. — «Ты безнадежен. Как ты так быстро превратился в скелета?» Микумо открыл рот, чтобы объяснить, но блондин перебил его. «Даже если у тебя пропал аппетит, ты не должен пропускать приёмы пищи, глупый Ями!» — неодобрительно сказал он, накрывая его одеялом.

Грубая забота и бессердечные комментарии застали Акатани врасплох, он уставился на друга, как сова, разинув рот. Гого не смотрел на него с жалостью. Он вёл себя как обычно. Нет, это было обычное выражение беспокойства, даже лёгкого раздражения на лице его лучшего друга. Это было привычно и успокаивало, но в то же время мучило, потому что означало, что блондин не знал об отсутствии его причуды.

Ямикумо беспричудный.

Как ему сообщить эту новость? Будет ли Кацуки относиться к нему по-другому? Что, если он отреагирует так же, как его мать? Что ему делать, если он обидит друга, нарушив их обещание? Что, если он разозлится и возненавидит его? Что, если они потеряют свою дружбу?

Может, он это заслужил. Микумо без причуды, Кацуки заслуживает лучшего друга чем Акатани...

Тёмноволосый поморщился, когда его лоб пронзила боль. Он моргнул, выныривая из своих мыслей. Затем его взгляд обратился на друга, который прищурил красные глаза. Блондин был рядом, практически полусидел на его кровати и опирался на него, готовый снова его ударить.

— Ямикумо, ты меня не слушаешь!, — сказал Гого, надув щёки.

— ...Что? — ответил Акатани, немного помедлив. Он попытался сесть, но друг снова толкнул его, чтобы он лёг на спину. Микумо вопросительно посмотрел на него, как Кацуки вдруг расплылся в улыбке, а затем спрыгнул с кровати и помчался к двери.

«Оставайся здесь и не двигайся!» — бросил он взгляд через плечо, прежде чем уйти.

Акатани дважды моргнул, глядя на дверь, которую Гого оставил широко открытой, и гадал, что же он упустил из виду, пока размышлял. Он оставался на месте, как и просил его друг, устремив взгляд в потолок и обречённо вздохнув. Он готовился сказать правду, которая всплывёт, как только он вернётся в детский сад.

Микумо уже собирался погрузиться в очередной мрачный круговорот мыслей «Что, если», как вдруг услышал, что его друг возвращается. Акатани медленно повернул голову, и его глаза расширились, когда он увидел, что блондин осторожно балансирует подносом и кастрюлей, что наполнена кашей.

«Каччан?..» Он приподнялся и сел, нахмурив брови, пока Гого медленно шёл к его кровати.

— Я приготовил тебе Окаю! — воскликнул Кацуки, широко улыбаясь и обнажая маленькие клыки. — Хочешь, я тебя покормлю? — Глаза блондина заблестели от этой идеи, когда он взял ложку. — Я гарантирую, что это будет так вкусно, что тебе сразу станет лучше!

«Покормишь?..» Лицо Акатани было бесстрастным, но его сердце сжалось, когда друг с энтузиазмом кивнул.

Кацуки пришёл сюда, думая, что Акатани заболел, и решил лично позаботиться о нём. Он даже приготовил ему рисовую кашу и собственноручно принёс донабэ в его комнату. Блондин сделал так много за время своего короткого визита, что в груди Акатани разлилось такое тепло, которое он едва мог его вынести.

— Я… я могу… сам себя покормить, — выдавил из себя Акатани, с трудом сдерживая слёзы.

Он осторожно взял ложку и зачерпнул немного каши. Аромат гарнира и зелёного лука защекотал его нос, пробуждая аппетит. Микумо сглотнул, украдкой взглянув на своего друга с блестящими глазами, что взволнованно сжимал кулаки.

Кацуки затаил дыхание, ожидая его реакции.

— Вкусно? — спросил он, поджав губы. В его голосе слышалась лёгкая нервозность, которую блондин редко проявлял.

Выражение лица Микумо было мрачным, его скрывали растрёпанные тёмно-фиолетовые волосы. Единственное, что мог разглядеть Гого, — это дрожащие губы, а через несколько секунд…

Слезы.

Акатани плакал.

— Она такая вкусная, что ты заплакал? Это ведь из-за этого, да? Папа сказал, что это отличная каша, мама тоже помогла мне её приготовить, и я даже сам её попробовал! Она не может быть плохой!! — Руки Кацуки порхали вокруг него, но он не мог обнять его, боясь случайно уронить еду. — Или, может, ты просто не любишь кашу? Но... но «Окаю» хорошо насыщает! Ты должен доесть её, Ями! Гого оглядел комнату в поисках несуществующей коробки с салфетками или чего-нибудь, чем можно было бы вытереть лицо Акатани.

— Это…Вкусно. — осторожно сказал Микумо, шмыгая носом, взяв ещё одну ложку и съедая её с ужасно заплаканным лицом. — Это очень вкусно, Каччан… Ты… — он снова шмыгнул носом, но сумел выдавить искреннюю улыбку. — Каччан… ты лучший.

Гого приподнял бровь, наклонив голову, и посмотрел на раскрасневшегося и бледного Акатани. Он осторожно забрался на кровать и погладил его по голове, надеясь, что это успокоит друга.

— Ну-ну, — блондин продолжал гладить и взъерошивать тёмно-фиолетовые волосы. — Не позволяй этой болезни победить тебя, хорошо? Микумо лишь кивнул, медленно доедая кашу. — Ешь как следует, нельзя принимать лекарства на голодный желудок. «Лекарства — это гадость, так что в следующий раз будь здоров!» — весело объяснил он, списывая внезапные слёзы друга на неизвестную болезнь.

Тёмноволосый протёр глаза, не желая, чтобы в еде друга было слишком много соли. Не говоря уже о том, что это было бы довольно отвратительно, о чём Кацуки определённо сказал бы со своей прямолинейной честностью. Он улыбнулся этой мысли, положив в рот ещё одну ложку с тёплой и вкусной кашей.

Присутствие блондина рядом с ним было тёплым, таким невыносимым... Он не хотел нарушать этот покой, это ощущение нормальности, эти беззаботные моменты между ними, эту дружбу, которую они разделяли.

Красно-фиолетовые глаза стали ярко-красными.

— Да, Каччан. Спасибо… — едва слышно прошептал Микумо, и его губы изогнулись в полуулыбке. — Я… уверен, что скоро смогу прийти в детский сад.

Не все люди рождаются равными.

Но он мог притворяться. Притворяться, что он нормальный, что они с Гого равны. Сохранять видимость того, что с ним всё в порядке, даже если это всего лишь на один день, на несколько часов, на считанные минуты или секунды, прежде чем всё пойдёт наперекосяк...

Возможно, это трусость с его стороны, но Акатани никогда не был самым смелым из них двоих, не так ли?

— Я надеюсь на это! — Каччан легонько ткнул его в веснушчатую щёку, и на его солнечном лице появилась мальчишеская улыбка. — Без тебя в саду было так скучно. Я всё время оглядывался, чтобы поговорить или поиграть с тобой, но тебя нигде не было. — Блондин фыркнул, нахмурив брови, словно вспоминая что-то неприятное.

— Я... тоже скучал по тебе, Каччан, — тихо произнёс Микумо, глядя на куриный бульон в каше. Он лениво размышлял, действительно ли он проголодался из-за стряпни друга или просто не осознавал, как мало он съел.

«Было… одиноко, душно, темно, холодно, пусто, тоскливо, напряжённо, ужасно тихо…». Он зачерпнул бульон и продолжил свой завтрак.

Вам следует перестать ходить ко мне, — небрежно сказал доктор, спокойно откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди, словно ему было совершенно всё равно.

Акатани почувствовал, как его мировоззрение рушится, пурпурно-красные глаза расширились, а брови нахмурились. Плечо маленького ребёнка поникло, его крошечная рука крепко сжимала фигурку Валианта. У Акатани были подозрения, когда они решили проверить, не поздно ли он расцвёл. Он думал о неприятном варианте развития событий, на который надеялся, что ошибался.

“С ним что-то не так? У большинства других детей из детского сада причуды уже проявились...” Его мать, Акатани Кара, наклонилась вперед, обеспокоенно положив руку на сгорбленное плечо своего ребенка. “Он единственный, кто ещё не раскрылся...”

— Чтож, обычно к четырём годам у детей проявляется либо причуда матери, либо отца, а иногда и их сочетание. Однако… — Доктор повернулся к рентгеновскому снимку, висевшему на стене. — На этом снимке видно, что у юного Акатани два сустава на мизинце. Вы знакомы с теорией эволюции причуд, верно? Его мать торжественно кивнула. — И двойной сустав — это необычно для наших дней, но это доказывает, что, к сожалению, у вашего сына нет причуды.

Не все люди рождаются равными

Это была суровая правда, которую Акатани был вынужден принять в нежном возрасте четырёх лет, когда ему официально поставили диагноз «Беспричудный».

Юный Микумо вскоре сидел на заднем сиденье машины своей матери и смотрел, как город проносится мимо. Поездка домой была тихой, наполненной такой густой тишиной, что душила, и, словно вторя его мрачному настроению, небо затянулось тучами, а за ними последовали серые облака. Он лениво вертел в руках фигурку Валианта, его взгляд был пустым, пока он размышлял, как задать матери вопрос, что не давал ему покоя.

Это был очень простой вопрос. Он невинно задавал его почти каждый день вместе со своим лучшим другом, который всегда отвечал с абсолютной уверенностью.

Небо было тёмным и мрачным, когда Акатани добрался до своей комнаты. Крошечные ручки тянулись к тетрадям, в которых были записаны его фантазии о героях, о его фигурке, оставленной на полу рядом с ним...

Он рассеянно заметил, что в окно его спальни барабанит дождь. Микумо уставился на свой блокнот, который казался слишком большим для его крошечных рук, заполненный заметками, что были написанны цветными карандашами, и сжал тонкие страницы книги в маленьких кулачках.

Он заметил, что его мать стоит у двери, повернувшись к нему спиной.

— Мама… — Голос, вырвавшийся из его горла, был хриплым и надломленным.

«Герои всегда спасают людей, в какую бы беду они ни попали… Герои такие крутые…» — Он увидел убитое горем лицо матери, когда она повернулась, чтобы посмотреть на него, и увидеть, как по его веснушчатому лицу текут горячие слёзы. «Могу ли я… тоже стать героем?» Мать подбежала к нему и обняла.

— Прости, Микумо! — всхлипнула его мать. — Прости! Мне так жаль! — извинялась она, как будто это она была виновата в том, что у него не было причуды.

Те немногие проблески надежды, которые у него были, угасли, как задутая свеча.

Пустые алые глаза смотрели на проливной дождь, а книга осталась забытой в тёмной комнате, что была наполнена криками матери и холодными каплями дождя.

Не все люди рождаются равными.

Он понимает это лучше чем кто либо, видя свою мать, что дрожит от горя, как осиновый лист, из-за него.

После результатов, полученных в больнице, мама разрешила ему на пару дней не ходить в детский сад. В эти дни он становился всё более замкнутым и почти не издавал звуков. Мама приходила к нему в комнату, обнимала его, утешала и каждый раз извинялась.

Ему не становилось лучше.

Поэтому он заперся в своей комнате, окружённый коллекцией, посвящённой Валианту. Его пустой взгляд упал на забытый блокнот, смятый из-за того, что он раньше слишком крепко сжимал его. При виде блокнота он нахмурился и расправил его, пытаясь разгладить складки.

Его маленькие руки замерли, когда он добрался до нужной страницы, на которой были обожжённые места и его имя, написанное двумя разными почерками.

Сердце сжалось, когда он представил своего светловолосого друга.

— Каччан… — жалобно пробормотал он, его горло сжалось при мысли о лучшем друге.

Он вспомнил тот день, когда у блондина проявилась причуда.

Этот похожий на солнышко друг, хотел помочь ему попрактиковаться в написании его имени, как вдруг красный карандаш внезапно взорвался и разлетелся на куски. Он вспомнил, как запаниковал, испугавшись, что тот поранился, но Гого даже не обратил на это внимания и просто сосредоточился на своих ладонях, с любопытством наблюдая, как на руках вспыхивают крошечные огоньки, похожие на фейерверки. Он вспомнил, как почувствовал облегчение, а затем благоговение, осознав, насколько удивительна причуда маленького блондина.

Помощники и воспитатели собрались вокруг него, поражённые проявлением причуды. Его светловолосый друг сиял от гордости и восторга, а внимание и похвала лились на него нескончаемым потоком.

Он вспомнил, как отпрянул в сторону, когда все остальные столпились вокруг блондина, чувствуя себя неуютно в окружении людей. Он вспомнил, каким, по его мнению, должно было быть будущее Кацуки, что всегда был полон энтузиазма и излучал уверенность в своей мечте. Наконец, он вспомнил, как чувствовал себя неловко, задаваясь вопросом, не помешает ли его присутствие растущей популярности блондина.

Гого «Каччан» Кацуки — его лучший друг, такой яркий и сияющий, словно звезда во всей своей красе.

Что-то сжалось у него в груди, когда он подумал, что Каччану, возможно, будет лучше без него.

Но Гого никогда не позволял ему уходить далеко, никогда не бросал робкого Микумо, даже когда все восхищались им.

"Ямикумо!" Он вспомнил, как сияющая звезда лучезарно улыбнулась ему, ободряюще сжимая его руку. "Всё будет хорошо! Твоя причуда скоро проявится!" Он сказал это с большим воодушевлением, прежде чем дядя Масару увел его на консультацию.

— Не проявится, Каччан… — хрипло выдавил Акатани, проводя рукой по письму друга.

Он никогда не сможет сравниться с Гого, который ждал, когда Акатани получит причуду. Он никогда не сможет стать напарником Каччана, как они планировали. Они никогда не будут равны, потому что Кацуки заслуживает лучшего...

Не все люди рождаются равными.

Ямикумо всхлипнул, его блокнот был заляпан каплями слёз, и, несмотря на все его попытки разгладить складки, они всё равно оставались, жестоко напоминая ему о реальности.

Он сорвался, швырнув его в стену, беспорядочно разбрасывая свою коллекцию фигурок. Он крушил и ломал всё в своей комнате с пронзительным криком, не осознавая, что делает. Он едва слышал, как его мать вошла в комнату и стала умолять его остановиться, едва чувствовал, как её руки крепко обняли его. Он сопротивлялся её хватке, пытался оттолкнуть её, но понял, что оказался в ловушке.

Он чувствовал себя несчастным, злым.

Но это чувство улеглось, когда красная пелена в его сознании рассеялась. Акатани широко раскрыл глаза, сожалея о содеянном.

Он снова заставил свою мать плакать, и её убитое горем выражение лица и душераздирающий плач пронзили сердце Ямикумо чувством вины. Его мама снова извинилась, как будто она подвела его, хотя и не сделала ничего плохого. Он вцепился в её кардиган, шмыгая носом и извиняясь с покрасневшими глазами, его сердце разрывалось, пока они оба не выплакали себя до сна.

Не все люди рождаются равными.

В ту ночь Акатани спал с матерью, прижав к груди смятый и скомканный блокнот.

То, что должно было занять несколько дней, растянулось на целую неделю, и он снова притих, пока мама наводила порядок в его комнате. Исчезли плакаты с героями, памятные вещи и фигурки, и в его комнате не осталось ничего, связанного с героями, как он и просил. Мама сказала ему, что он может вернуть всё на место, если захочет, но Акатани не был уверен, что не закатит ещё одну истерику, если увидит их, поэтому просто покачал головой.

Вам следует бросить это, — небрежно сказал доктор, спокойно откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди, словно ему было совершенно всё равно.

Акатани почувствовал, как его мировоззрение рушится, пурпурно-красные глаза расширились, а брови нахмурились. Плечо маленького ребёнка поникло, его крошечная рука крепко сжимала фигурку Валианта. У Акатани были подозрения, когда они решили проверить, не поздно ли он расцвёл. Он думал о неприятном варианте развития событий, на который надеялся, что ошибался.

“Это… С ним что-то не так? У большинства других детей из детского сада причуды уже проявились...” Его мать, Акатани Кара, наклонилась вперед, обеспокоенно положив руку на сгорбленное плечо своего ребенка. “Он единственный, кто ещё не раскрылся...”

— Чтож, обычно к четырём годам у детей проявляется либо причуда матери, либо отца, а иногда и их сочетание. Однако… — Доктор повернулся к рентгеновскому снимку, висевшему на стене. — На этом снимке видно, что у юного Акатани два сустава на мизинце. Вы знакомы с теорией эволюции причуд, верно? Его мать торжественно кивнула. — И двойной сустав — это необычно для наших дней, но это доказывает, что, к сожалению, у вашего сына нет причуды.

Не все люди рождаются равными

Это была суровая правда, которую Акатани был вынужден принять в нежном возрасте четырёх лет, когда ему официально поставили диагноз «Беспричудный».

Юный Микумо вскоре сидел на заднем сиденье машины своей матери и смотрел, как город проносится мимо. Поездка домой была тихой, наполненной такой густой тишиной, что душила, и, словно вторя его мрачному настроению, небо затянулось тучами, а за ними последовали серые облака. Он лениво вертел в руках фигурку Валианта, его взгляд был пустым, пока он размышлял, как задать матери вопрос, что не давал ему покоя.

Это был очень простой вопрос. Он невинно задавал его почти каждый день вместе со своим лучшим другом, который всегда отвечал с абсолютной уверенностью.

Небо было тёмным и мрачным, когда Акатани добрался до своей комнаты. Крошечные ручки тянулись к тетрадям, в которых были записаны его фантазии о героях, о его фигурке, оставленной на полу рядом с ним...

Он рассеянно заметил, что в окно его спальни барабанит дождь. Микумо уставился на свой блокнот, который казался слишком большим для его крошечных рук, заполненный заметками, что были написанны цветными карандашами, и сжал тонкие страницы книги в маленьких кулачках.

Он заметил, что его мать стоит у двери, повернувшись к нему спиной.

— Мама… — Голос, вырвавшийся из его горла, был хриплым и надломленным.

«Герои всегда спасают людей, в какую бы беду они ни попали… Герои такие крутые…» — Он увидел убитое горем лицо матери, когда она повернулась, чтобы посмотреть на него, и увидеть, как по его веснушчатому лицу текут горячие слёзы. «Могу ли я… тоже стать героем?» Мать подбежала к нему и обняла.

— Прости, Микумо! — всхлипнула его мать. — Прости! Мне так жаль! — извинялась она, как будто это она была виновата в том, что у него не было причуды.

Те немногие проблески надежды, которые у него были, угасли, как задутая свеча.

Пустые алые глаза смотрели на проливной дождь, а книга осталась забытой в тёмной комнате, что была наполнена криками матери и холодными каплями дождя.

Не все люди рождаются равными.

Он понимает это лучше чем кто либо, видя свою мать, что дрожит от горя, как осиновый лист, из-за него.

После результатов, полученных в больнице, мама разрешила ему на пару дней не ходить в детский сад. В эти дни он становился всё более замкнутым и почти не издавал звуков. Мама приходила к нему в комнату, обнимала его, утешала и каждый раз извинялась.

Ему не становилось лучше.

Поэтому он заперся в своей комнате, окружённый коллекцией, посвящённой Валианту. Его пустой взгляд упал на забытый блокнот, смятый из-за того, что он раньше слишком крепко сжимал его. При виде блокнота он нахмурился и расправил его, пытаясь разгладить складки.

Его маленькие руки замерли, когда он добрался до нужной страницы, на которой были обожжённые места и его имя, написанное двумя разными почерками.

Сердце сжалось, когда он представил своего светловолосого друга.

— Каччан… — жалобно пробормотал он, его горло сжалось при мысли о лучшем друге.

Он вспомнил тот день, когда у блондина проявилась причуда.

Этот похожий на солнышко друг, хотел помочь ему попрактиковаться в написании его имени, как вдруг красный карандаш внезапно взорвался и разлетелся на куски. Он вспомнил, как запаниковал, испугавшись, что тот поранился, но Гого даже не обратил на это внимания и просто сосредоточился на своих ладонях, с любопытством наблюдая, как на руках вспыхивают крошечные огоньки, похожие на фейерверки. Он вспомнил, как почувствовал облегчение, а затем благоговение, осознав, насколько удивительна причуда маленького блондина.

Помощники и воспитатели собрались вокруг него, поражённые проявлением причуды. Его светловолосый друг сиял от гордости и восторга, а внимание и похвала лились на него нескончаемым потоком.

Он вспомнил, как отпрянул в сторону, когда все остальные столпились вокруг блондина, чувствуя себя неуютно в окружении людей. Он вспомнил, каким, по его мнению, должно было быть будущее Кацуки, что всегда был полон энтузиазма и излучал уверенность в своей мечте. Наконец, он вспомнил, как чувствовал себя неловко, задаваясь вопросом, не помешает ли его присутствие растущей популярности блондина.

Гого «Каччан» Кацуки — его лучший друг, такой яркий и сияющий, словно звезда во всей своей красе.

Что-то сжалось у него в груди, когда он подумал, что Каччану, возможно, будет лучше без него.

Но Гого никогда не позволял ему уходить далеко, никогда не бросал робкого Микумо, даже когда все восхищались им.

"Ямикумо!" Он вспомнил, как сияющая звезда лучезарно улыбнулась ему, ободряюще сжимая его руку. "Всё будет хорошо! Твоя причуда скоро проявится!" Он сказал это с большим воодушевлением, прежде чем дядя Масару увел его на консультацию.

— Не проявится, Каччан… — хрипло выдавил Акатани, проводя рукой по письму друга.

Он никогда не сможет сравниться с Гого, который ждал, когда Акатани получит причуду. Он никогда не сможет стать напарником Каччана, как они планировали. Они никогда не будут равны, потому что Кацуки заслуживает лучшего...

Не все люди рождаются равными.

Ямикумо всхлипнул, его блокнот был заляпан каплями слёз, и, несмотря на все его попытки разгладить складки, они всё равно оставались, жестоко напоминая ему о реальности.

Он сорвался, швырнув его в стену, беспорядочно разбрасывая свою коллекцию фигурок. Он крушил и ломал всё в своей комнате с пронзительным криком, не осознавая, что делает. Он едва слышал, как его мать вошла в комнату и стала умолять его остановиться, едва чувствовал, как её руки крепко обняли его. Он сопротивлялся её хватке, пытался оттолкнуть её, но понял, что оказался в ловушке.

Он чувствовал себя несчастным, злым.

Но это чувство улеглось, когда красная пелена в его сознании рассеялась. Акатани широко раскрыл глаза, сожалея о содеянном.

Он снова заставил свою мать плакать, и её убитое горем выражение лица и душераздирающий плач пронзили сердце Ямикумо чувством вины. Его мама снова извинилась, как будто она подвела его, хотя и не сделала ничего плохого. Он вцепился в её кардиган, шмыгая носом и извиняясь с покрасневшими глазами, его сердце разрывалось, пока они оба не выплакали себя до сна.

Не все люди рождаются равными.

В ту ночь Акатани спал с матерью, прижав к груди смятый и скомканный блокнот.

То, что должно было занять несколько дней, растянулось на целую неделю, и он снова притих, пока мама наводила порядок в его комнате. Исчезли плакаты с героями, памятные вещи и фигурки, и в его комнате не осталось ничего, связанного с героями, как он и просил. Мама сказала ему, что он может вернуть всё на место, если захочет, но Акатани не был уверен, что не закатит ещё одну истерику, если увидит их, поэтому просто покачал головой.

Вам следует бросить это, — небрежно сказал доктор, спокойно откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди, словно ему было совершенно всё равно.

Акатани почувствовал, как его мировоззрение рушится, пурпурно-красные глаза расширились, а брови нахмурились. Плечо маленького ребёнка поникло, его крошечная рука крепко сжимала фигурку Валианта. У Акатани были подозрения, когда они решили проверить, не поздно ли он расцвёл. Он думал о неприятном варианте развития событий, на который надеялся, что ошибался.

“Это… С ним что-то не так? У большинства других детей из детского сада причуды уже проявились...” Его мать, Акатани Кара, наклонилась вперед, обеспокоенно положив руку на сгорбленное плечо своего ребенка. “Он единственный, кто ещё не раскрылся...”

— Чтож, обычно к четырём годам у детей проявляется либо причуда матери, либо отца, а иногда и их сочетание. Однако… — Доктор повернулся к рентгеновскому снимку, висевшему на стене. — На этом снимке видно, что у юного Акатани два сустава на мизинце. Вы знакомы с теорией эволюции причуд, верно? Его мать торжественно кивнула. — И двойной сустав — это необычно для наших дней, но это доказывает, что, к сожалению, у вашего сына нет причуды.

Не все люди рождаются равными

Это была суровая правда, которую Акатани был вынужден принять в нежном возрасте четырёх лет, когда ему официально поставили диагноз «Беспричудный».

Юный Микумо вскоре сидел на заднем сиденье машины своей матери и смотрел, как город проносится мимо. Поездка домой была тихой, наполненной такой густой тишиной, что душила, и, словно вторя его мрачному настроению, небо затянулось тучами, а за ними последовали серые облака. Он лениво вертел в руках фигурку Валианта, его взгляд был пустым, пока он размышлял, как задать матери вопрос, что не давал ему покоя.

Это был очень простой вопрос. Он невинно задавал его почти каждый день вместе со своим лучшим другом, который всегда отвечал с абсолютной уверенностью.

Небо было тёмным и мрачным, когда Акатани добрался до своей комнаты. Крошечные ручки тянулись к тетрадям, в которых были записаны его фантазии о героях, о его фигурке, оставленной на полу рядом с ним...

Он рассеянно заметил, что в окно его спальни барабанит дождь. Микумо уставился на свой блокнот, который казался слишком большим для его крошечных рук, заполненный заметками, что были написанны цветными карандашами, и сжал тонкие страницы книги в маленьких кулачках.

Он заметил, что его мать стоит у двери, повернувшись к нему спиной.

— Мама… — Голос, вырвавшийся из его горла, был хриплым и надломленным.

«Герои всегда спасают людей, в какую бы беду они ни попали… Герои такие крутые…» — Он увидел убитое горем лицо матери, когда она повернулась, чтобы посмотреть на него, и увидеть, как по его веснушчатому лицу текут горячие слёзы. «Могу ли я… тоже стать героем?» Мать подбежала к нему и обняла.

— Прости, Микумо! — всхлипнула его мать. — Прости! Мне так жаль! — извинялась она, как будто это она была виновата в том, что у него не было причуды.

Те немногие проблески надежды, которые у него были, угасли, как задутая свеча.

Пустые алые глаза смотрели на проливной дождь, а книга осталась забытой в тёмной комнате, что была наполнена криками матери и холодными каплями дождя.

Не все люди рождаются равными.

Он понимает это лучше чем кто либо, видя свою мать, что дрожит от горя, как осиновый лист, из-за него.

После результатов, полученных в больнице, мама разрешила ему на пару дней не ходить в детский сад. В эти дни он становился всё более замкнутым и почти не издавал звуков. Мама приходила к нему в комнату, обнимала его, утешала и каждый раз извинялась.

Ему не становилось лучше.

Поэтому он заперся в своей комнате, окружённый коллекцией, посвящённой Валианту. Его пустой взгляд упал на забытый блокнот, смятый из-за того, что он раньше слишком крепко сжимал его. При виде блокнота он нахмурился и расправил его, пытаясь разгладить складки.

Его маленькие руки замерли, когда он добрался до нужной страницы, на которой были обожжённые места и его имя, написанное двумя разными почерками.

Сердце сжалось, когда он представил своего светловолосого друга.

Вам следует бросить это, — небрежно сказал доктор, спокойно откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди, словно ему было совершенно всё равно.

Акатани почувствовал, как его мировоззрение рушится, пурпурно-красные глаза расширились, а брови нахмурились. Плечо маленького ребёнка поникло, его крошечная рука крепко сжимала фигурку Валианта. У Акатани были подозрения, когда они решили проверить, не поздно ли он расцвёл. Он думал о неприятном варианте развития событий, на который надеялся, что ошибался.

“Это… С ним что-то не так? У большинства других детей из детского сада причуды уже проявились...” Его мать, Акатани Кара, наклонилась вперед, обеспокоенно положив руку на сгорбленное плечо своего ребенка. “Он единственный, кто ещё не раскрылся...”

— Чтож, обычно к четырём годам у детей проявляется либо причуда матери, либо отца, а иногда и их сочетание. Однако… — Доктор повернулся к рентгеновскому снимку, висевшему на стене. — На этом снимке видно, что у юного Акатани два сустава на мизинце. Вы знакомы с теорией эволюции причуд, верно? Его мать торжественно кивнула. — И двойной сустав — это необычно для наших дней, но это доказывает, что, к сожалению, у вашего сына нет причуды.

Не все люди рождаются равными

Это была суровая правда, которую Акатани был вынужден принять в нежном возрасте четырёх лет, когда ему официально поставили диагноз «Беспричудный».

Юный Микумо вскоре сидел на заднем сиденье машины своей матери и смотрел, как город проносится мимо. Поездка домой была тихой, наполненной такой густой тишиной, что душила, и, словно вторя его мрачному настроению, небо затянулось тучами, а за ними последовали серые облака. Он лениво вертел в руках фигурку Валианта, его взгляд был пустым, пока он размышлял, как задать матери вопрос, что не давал ему покоя.

Это был очень простой вопрос. Он невинно задавал его почти каждый день вместе со своим лучшим другом, который всегда отвечал с абсолютной уверенностью.

Небо было тёмным и мрачным, когда Акатани добрался до своей комнаты. Крошечные ручки тянулись к тетрадям, в которых были записаны его фантазии о героях, о его фигурке, оставленной на полу рядом с ним...

Он рассеянно заметил, что в окно его спальни барабанит дождь. Микумо уставился на свой блокнот, который казался слишком большим для его крошечных рук, заполненный заметками, что были написанны цветными карандашами, и сжал тонкие страницы книги в маленьких кулачках.

Он заметил, что его мать стоит у двери, повернувшись к нему спиной.

— Мама… — Голос, вырвавшийся из его горла, был хриплым и надломленным.

«Герои всегда спасают людей, в какую бы беду они ни попали… Герои такие крутые…» — Он увидел убитое горем лицо матери, когда она повернулась, чтобы посмотреть на него, и увидеть, как по его веснушчатому лицу текут горячие слёзы. «Могу ли я… тоже стать героем?» Мать подбежала к нему и обняла.

— Прости, Микумо! — всхлипнула его мать. — Прости! Мне так жаль! — извинялась она, как будто это она была виновата в том, что у него не было причуды.

Те немногие проблески надежды, которые у него были, угасли, как задутая свеча.

Пустые алые глаза смотрели на проливной дождь, а книга осталась забытой в тёмной комнате, что была наполнена криками матери и холодными каплями дождя.

Не все люди рождаются равными.

Он понимает это лучше чем кто либо, видя свою мать, что дрожит от горя, как осиновый лист, из-за него.

После результатов, полученных в больнице, мама разрешила ему на пару дней не ходить в детский сад. В эти дни он становился всё более замкнутым и почти не издавал звуков. Мама приходила к нему в комнату, обнимала его, утешала и каждый раз извинялась.

Ему не становилось лучше.

Поэтому он заперся в своей комнате, окружённый коллекцией, посвящённой Валианту. Его пустой взгляд упал на забытый блокнот, смятый из-за того, что он раньше слишком крепко сжимал его. При виде блокнота он нахмурился и расправил его, пытаясь разгладить складки.

Его маленькие руки замерли, когда он добрался до нужной страницы, на которой были обожжённые места и его имя, написанное двумя разными почерками.

Сердце сжалось, когда он представил своего светловолосого друга.

Не раздумывая, он развернулся и побежал. Его ноги стучали по полу, движения были лихорадочными и несогласованными, как будто стены борделя смыкались вокруг него. Казалось, что темнота преследует, гонится за ним по каждому коридору. Он не мог понять, было ли это проклятие или груз его собственной вины.

Несколько дней спустя

Кенто сунул сигарету в рот, и Годжо молча щёлкнул зажигалкой. Маленькое пламя заплясало на секунду, прежде чем разгореться, кончик сигареты запылал красным.

Он медленно вдохнул, наполняя лёгкие дымом, а затем выдохнул — тонкая струя устремилась в ночной воздух.

— «Где, чёрт возьми, ты был, Нанами?» — наконец спросил Сатору, нарушив молчание. — «Яга сходил с ума, пытаясь тебя найти, а потом ты появляешься из ниоткуда через две недели, едва живой?»

Нанами сделал ещё одну затяжку, позволяя никотину впитаться в его организм, прежде чем затушить окурок о брюки.

«В районе Роппонги есть проклятие, использующее бордель в качестве прикрытия», — сказал он ровным, размеренным голосом, но Годжо уловил в нём напряжение. «Клиенты приходят в порядке, но возвращаются с галлюцинациями. Некоторые и вовсе не возвращаются».

Сатору наклонил голову. «Ты хочешь, чтобы я об этом позаботился?»

Кенто слегка нахмурил брови. «Я хочу, чтобы ты был осторожен».

Губы Годжо приподнялись в ухмылке. «Какого чёрта, Нанами? Ты выглядишь так, будто увидел привидение».

Нанами снова выдохнул, но тяжесть в груди не исчезла.

В тусклом отражении солнцезащитных очков Сатору он уловил это — мелькание лица Хайбары, его непринуждённую улыбку, его тёплые глаза. Иллюзию. Игру света.

(Еще раз увидеть тебя.)

Кенто позволил словам повиснуть в воздухе, прежде чем наконец заговорить.

— «Да...Что-то в этом роде.»

Всё это исчезало, ускользало сквозь пальцы, как песок.

Когда Нанами снова открыл глаза, на крыше никого не было. Хайбара исчез.

Тяжесть этого момента обрушилась на него, как удар. У него перехватило дыхание, он задыхался, чувствуя, как бешено колотится сердце в груди. Нет, нет, это не по-настоящему. Этого не может быть.
Мир вокруг него разлетелся вдребезги, как стекло. "Сон", "воспоминание", растворились в небытии. У Нанами перехватило дыхание, когда теплота присутствия Хайбары, ощущение его прикосновения исчезли.

Он снова оказался в борделе, где в углах мерцали тусклые свечи, отбрасывая длинные тени, что неестественно изгибались. Гнетущая атмосфера проклятия давила на него, словно тяжкое бремя, прижимающее к груди и удушающее в тишине.

Отголосок смеха Юу, это мимолетное тепло от поцелуя, задержалось в нём, словно призрак, который не хотел уходить. Его сердце бешено колотилось в груди, а пульс участился от паники.

Он в недоумении потянулся за телефоном и дрожащими руками пролистал экран. Казалось, всё насмехается над ним, показывая поток пропущенных звонков, десятки сообщений, каждое из которых напоминало о том, как далеко он зашёл. Две недели пролетели в мгновение ока.

У Нанами внутри все сжалось от беспокойства. —«Почему я не заметил этого раньше?» —Он почувствовал, как на него давит груз его пренебрежения.

И его проклятая энергия... Она угасала. Остался едва слышный шёпот. Казалось, что сама жизненная сила внутри него иссякла, и связь с миром ослабевала с каждой секундой.

А потом рядом с ним — Он. Хайбара, такой же беззащитный, каким был во "сне". Его пальцы нежно коснулись губ — жест настолько знакомый, что должен был бы успокоить. Но вместо этого сердце Нанами бешено заколотилось, а тело отреагировало так, как он не мог контролировать.

Каждую ночь, когда он оставался один, эти мысли приходили ему в голову. Образ Хайбары мелькал в его сознании, как невозможный образ, дикий и прекрасный. Его смех. Его улыбка. Ощущение его тепла. Но это всегда было недосягаемо, как призрачное видение, мучившее его.

(Если бы я мог тебя видеть)

Его сердце забилось сильнее, внутри вспыхнуло жгучее желание. Но затем, когда он посмотрел на Хайбару, что-то изменилось. Иллюзия дрогнула, мерцая по краям, как сломанная киноплёнка.

Это был вовсе не Хайбара.

Маска соскользнула, обнажив правду. Проклятие.

В воздухе зазвучал низкий и насмешливый голос, жестокая пародия на смех Хайбары.

— «Ну, это было... мило.»

Нанами застыл, кровь закипала у него в жилах. Голос сжимал его, как тиски, его слова были резкими, полными злобного веселья. Он чувствовал, как они давят на него, принимая форму всего, чего он хотел, всего, чего он не мог получить.

«Как насчёт того, чтобы немного оживить обстановку?» — поддразнило проклятие, схватив Нанами за галстук и потяну его на себя.

Ярость вспыхнула в груди Кенто, горячая и необузданная, словно огонь, пробежавший по его венам. Все инстинкты кричали ему, чтобы он убил это существо, разорвал проклятие голыми руками. Он прыгнул вперёд, сжимая руками его шею, полный решимости покончить с ним прямо сейчас.

Но когда он посмотрел вниз, ожидая увидеть холодное, искажённое лицо проклятия, его взгляд остановился на знакомых чертах Хайбары.

«На-намин...» — вырвалось у него, и его взгляд, эти глаза, невинные и растерянные, уставились на него в ответ. Жестокая маска исчезла, но чувство, которое она оставила после себя, было хуже любой иллюзии.

Решимость Нанами пошатнулась. Он попятился, его тело дрожало от напряжения, с которым он подавлял желание сдаться. Он тяжело дышал, сердце бешено колотилось в груди.

Нет. Это неправильно. Это не он.

Кенто попятился, отчаянно пытаясь увеличить расстояние между собой и кошмаром, но груз ситуации не давал ему покоя. Проклятие было безжалостным, оно кружилось и менялось, как буря, высмеивая каждое его движение.