Отметим основные моменты, которые здесь критикует Гегель: (1) конечное и бесконечное расцениваются как принципиально иные и несовместимые; (2) в то же самое время, именно поскольку они даны как иные, они соотносятся друг с другом; (3) раз они соотносятся и принципиально иные, то они, во-первых, являются друг для друга границей, ограничены друг другом, а во-вторых располагаются в разных мирах, так как обязаны быть отделены друг от друга; (4) следовательно, бесконечное ограниченно и конечно.

Давайте присмотримся к тому, настолько ли критичны перечисленные аспекты, которые так сильно смутили Гегеля.

Сначала я хочу обратиться к понятию границы, как его даёт и сам Гегель. Граница – это то, где заканчивается одно нечто и начинается иное нечто. Следовательно, граница не принадлежит ни тому, ни другому; она – ничто обеих вещей. По существу, сама вещь и есть граница для другой вещи. Поэтому можно сказать, что, если смотреть по отношению к иному, вещь А совпадает с границей для всех иных вещей, а для самой вещи А её граница полностью отделена от неё самой, её граница – все иные вещи. Выходит, что с одной стороны, граница полностью входит в состав вещей, а с другой стороны, целиком отдельна от них. Поэтому Гегель и говорит, что раз уж вы берёте и отделяете бесконечное от конечного, то они, являясь отдельными нечто, ограничат друг друга, в результате чего бесконечное станет конечным. В этой связи можно дополнить, что, во-первых, в бесконечном логически невозможны конечные вещи; а во-вторых, из конечных вещей не составится бесконечное – в самом деле, если мы пойдём от комнаты через дом, город, страну, планету и т.д., выходя на всё более масштабные материальные объекты, то поймём, что нет никаких оснований считать это бесконечным, что рано или поздно оно завершится. Все перечисленные противоречия Гегель снимает утверждением о диалектическом переходе конечного в бесконечное, о котором можно будет поговорить подробнее отдельно. Единственное, что я сейчас считаю необходимым отметить, так это то, что сам такой ход мысли становится необходимым для Гегеля именно потому, что он, как было показано в цитатах выше, не допускает сосуществования миров. Пожалуй, будет справедливо сказать, что он отрицает трансцендентное и помещает всё в имманентное. Именно поэтому Гегель вынужден постоянно постулировать переход и тождество (бытие и ничто, бесконечное и конечное, притяжение и отталкивание и т.д.), так как чтобы уместить всё сосуществующим в одном месте, необходимо утверждать, что это всё суть одно и то же, которое переходит друг в друга, в своём различии являясь лишь моментами. (В этой связи он приводит интересный довод – что каждый, кто считает, что «бытие – это только бытие, а ничто – это только ничто», является пантеистом, так как именно пантеизм не принимает возможности перехода из ничто в бытие, хотя, казалось бы, именно Гегеля можно упрекнуть в пантеизме в свете вышесказанного).

Но я предлагаю посмотреть на конечное, бесконечное и границу под иным углом.

Во-первых, отделим эти понятия с точки зрения пространства и с точки зрения времени.

Начнём с пространства. Положим, что конечные вещи действительно не могут составить бесконечность, это логично. В то же самое время, помыслить конец пространства и материи очень затруднительно, так как возникает вопрос, что вообще может начинаться там, где кончаются материя и пространство – именно отсюда рождается мысль, что вещи конечны, а материя, из которой они формируются, бесконечна и, следовательно, не имеет границы (кстати, в этом контексте интересно поговорить о том, как Гегель понимает процессы притяжения/отталкивания в сочетании с пустотой/заполненностью, но это тоже отдельная история). Однако я предлагаю вместо этого одну простую, но от этого ничего не проигрывающую, мысль. А именно: материя и пространство сами есть граница для иного, а иное – есть граница для материи и пространства. В полном соответствии с тем, что я излагал выше, материя и пространство не имеют границы в себе, не содержат её, как и любая вещь. Внутри себя они безграничны (вспомним: «вещь А совпадает с границей для всех иных вещей, а для самой вещи А её граница полностью отделена от неё самой, её граница – все иные вещи»). Следовательно, оставаясь внутри материи и пространства, мы никогда никакой границы не достигнем, поскольку материя и пространство это нечто (вещь), границей для которого является иное нечто (как в примере с вещью В и, шире, всеми иными для А вещами). Поэтому недостижимость предела пространства внутри пространства ни эмпирически, ни логически и никак вообще не опровергает того, что иное есть. Интересно поразмыслить над тем, можно ли считать материю и пространство, в свою очередь, границей для такого иного. Тут можно было бы просто сразу сказать об иерархии уровней реальности (думаю, намёк понятен), но я попробую продолжить в ключе чистой логики.

Итак, если материя и пространство есть граница для иного (нематериального), то, на первый взгляд, это иное тоже ограниченно. Однако на деле всё далеко не всегда обстоит именно таким образом: по моему мнению, Гегель допускает ошибку, когда смешивает понятие границы как препятствия и границы как линии отделения одного от другого. Дело в том, что для того, чтобы нечто именно ограничивало иное нечто, они должны быть в определённой степени друг другу субстанциально близки/подобны: каменная стена ограничивает человека, не позволяя ему проникать внутрь здания, но та же самая стена не ограничивает радиоволны, которые с лёгкостью её преодолевают. При этом, с точки зрения разделения на нечто и иное, стена и радиоволны это нечто и иное, и в этом смысле между ними есть граница, но с точки зрения ограничения распространения радиоволн стена не является границей для них. Это и есть разница между границей как препятствием и границей как линией отделения одного от другого. Возвращаясь к нашему примеру, материя и пространство есть граница для нематериального именно как линия раздела, дифференциации, но они не граница в смысле препятствия. При этом материальное не может создать, сотворить, породить нематериальное: к примеру, замысел, идея всегда предшествуют произведению, изделию; мысли-образы ложатся на бумагу или формулируются устно, таким путём воплощаясь; а вот плоть, материя никогда не переходят в идею – из букв самих по себе не составится текст, из камней не составится дом. Можно было бы возразить, что материальный объект (дорогой автомобиль) может творить нематериальное желание (его заполучить), но так говорить неверно – поскольку желанию заполучить автомобиль обязательно должна предшествовать совокупность представлений об автомобиле (этом конкретном и вообще), о необходимости для себя такого автомобиля (престиж и т.п.). Если же посмотреть с точки зрения потребности, а не желания (к примеру, материальная еда творит нематериальные мысли о том, как её приобрести), то такое утверждение содержит явную логическую ошибку – поскольку это не кусок мяса переходит в мысль о том, как его достать, кусок мяса не творит эту мысль и не первичен по отношению к ней; в этом примере мысль является лишь особым инструментом человека, который удовлетворяет потребность в еде не только инстинктивно и не только при помощи мышц и зубов, но и при помощи ума. Можно, в конце концов, просто взять стол и сказать, что когда я начал думать о столе, представлять его, вспоминать, то вот тут уже всё-таки материальный стол перешёл в нематериальную мысль, создал её, но и это тоже будет ложное утверждение – так как, чтобы я стал думать о столе и вспоминать его, этому должно предшествовать то, что кто-то рассказал мне о столе, дал его идею/понятие (как правило, это детская книжка), и вот после этого у меня понятие стола начинает переходить во все столы, которые мне встречаются, ну а далее я уже могу их представлять, вспоминать и т.п.

Итак, что нам даёт показанная выше первичность нематериального по сравнению с материальным, а также способность нематериального порождать материальное в контексте проблематики границы? Из этого следует ровно то, что материальное ограничено нематериальным, а вот последнее не ограничено материей, что мы наглядно видим каждый день, когда произносим простейшие фразы, которые суть воплощение мыслей, идей, понятий, которые без малейшего затруднения творят материальное – звуки речи. И очень важно подчеркнуть, что мысль не растворяется в звуке, не умирает, не заканчивается (к вопросу о конечном и бесконечном), когда мы начинаем говорить, а вот если прервать речь и продолжить думать про себя, то звук заканчивается. И это не переход материального в нематериальное, это лишь возвращение нематериального, временно и частично воплощённого в звук, обратно в себя.

Таким образом, завершая разбор конечного, бесконечного и границы в контексте материи и пространства, можно подытожить следующее. Материя и пространство не ограничены в себе, но их границей является нематериальное. Эта граница имеет место потому, что материя с пространством – это одно нечто, а нематериальное – это иное нечто. При этом для материального и для пространства данная граница является непреодолимым препятствием, в связи с чем материя не может выйти за пределы самой себя и перейти в нематериальное. Вместе с тем для нематериального эта граница лишь линия разделения с материальным, линия дифференциации, но не препятствие: нематериальное спокойно воплощается в материальном и учреждает его. Соответственно материальное конечно относительно нематериального, а нематериальное бесконечно относительно материального. При этом они не помещены в разные миры тем образом, которого так опасался Гегель, отвергая тот подход, при котором конечное и бесконечное рассматривают как качественное соотношение иных друг с другом. В моём изложении бесконечное действительно находится, можно сказать, в ином мире (назовём его миром идей) относительно мира материи, конечного мира, но при этом мир бесконечного пронизывает конечное в каждой его точке, он творит конечное, он воплощается в конечной материи, он её изменяет, а не отделён непроницаемой стеной, и конечный мир в этой структуре никоим образом не ограничивает бесконечное, являющееся границей для конечного.

Теперь рассмотрим проблематику совместного существования конечного и бесконечного через призму материи и времени. До этого мы говорили о вещах и материи как ограниченных пространством и конечных в этом смысле, а теперь перейдём к вещам и материи как ограниченным временем их существования.

С одной стороны, материя составлена из конечных элементов, каждый из которых раньше или позже уничтожается, в связи с чем затруднительно предполагать вечность/бесконечность материи в целом, раз все её элементы разрушаются. С другой стороны, элементы материи хоть и разрушаются, но переходят не в абсолютное ничто, а в другие материальные элементы (животные в перегной и т.п.), в связи с чем можно говорить, что ничто здесь лишь относительно, относится оно только к конкретной наличной вещи, а для материи как таковой нет ничто, а есть только переход.

Далее, если подумать конкретно о соотношении материи с временем, то приходится отметить, что время не существует без событий, поскольку время и есть зазор между событиями, подобно тому, как протяжённость, расстояние есть зазор между объектами. Но поскольку время это расстояние именно между событиями, а не объектами, то к материи оно относится как характеристика движения и изменения материи, так как события это и есть изменения: «что-то произошло». С одной стороны, движение невозможно без пространства, но, по существу, движение это лишь частный модус изменения – модус такого изменения, которое происходит именно в пространстве и именно с материей. То есть, любое движение это изменение, но не любое изменение это движение. Соответственно не для всякого изменения необходимы пространство и материя в качестве некоей базы. К примеру, изменение идеи или понятия происходит не в пространстве, но при этом может быть проявлено в пространстве и материи (автор зачеркнул отрывок текста и написал по-новому), хотя само изменение произошло полностью за рамками материи. И в этой связи нужно отметить очень важный момент: при переходе одной идеи в другую первоначальная идея не уничтожается. Самое большее – автор может о ней забыть, но не ликвидировать (вспоминается жаргонное слово «развидеть»; как помним, развидеть невозможно, так же и в этом случае).

Из сказанного можно сделать следующий вывод: материя является факультативным, но не обязательным элементом, который относится к времени как индикатор, с одной стороны, и как конституирующий элемент, с другой стороны. Индикатор – так как материя позволяет измерить время, конституирующий элемент – так как материя создаёт материальное время (подчеркну – именно материальное). Соответственно, на своём уровне, материя сама создаёт то время, которое впоследствии с помощью материи измеряют. Следовательно, именно на материальном уровне, время и материя нераздельно сплавлены друг с другом: как только и если разрушится последний материальный объект, тут же прекратится материальное время – поскольку не останется тех событий, тех изменений, между которыми существует время; и именно тогда можно будет сказать, что наступила вечность. Поэтому, оставаясь в рамках имманентного мира явлений, вообще некорректно рассматривать вопрос конечности или бесконечности с точки зрения времени, которое здесь, по существу, есть атрибут материи. В целом, чтобы говорить о бесконечности, требуется уйти от категории времени, сама суть которой только в том, чтобы постоянно показывать: что-то началось, а потом что-то кончилось, и началось другое.

Таким образом, по вопросу совместного существования конечного и бесконечного в контексте материи и времени можно подытожить следующее. Время просто не может кончиться в материи, а материя не может кончиться во времени: они могут прекратиться только вместе. Попытка рассуждать о чём-то конечном либо бесконечном во времени – это что-то среднее между тавтологией и оксюмороном, которые одинаково бесполезны. Однако в своей статье «О времени (ветхом и новом)» я излагал концепцию четырёх уровней времени:

1) Собственно, вневременной уровень. Вечность. Неизменный Бог, отсутствие событий и времени.

2) Эйдетическое время, в котором возникают и проявляются эйдосы.

3) Материальное время. Неисчислимая цепь материальных событий, которая начинается после проявления эйдосов.

4) Механическое время. Создание механизмов и «измерение» времени.

Там я отмечал, что для эйдосов время тоже есть, так как имеются два события: сотворение мира и эйдосов, а затем проявление эйдосов в материю. Но тут крайне важно то, что проявление эйдосов хотя и можно назвать в какой-то степени изменением (непроявленная идея стала проявленной), но это изменение не затрагивает сам эйдос сущностно, оно как бы внешне по отношению к нему, в отличие от тех изменений, которые происходят в материальном времени с материальными явлениями, вплоть до их уничтожения. Можно сказать, что эйдос имеет начало, но не имеет конца, по крайней мере если мы сопоставляем его с материей и материальным временем. При этом конец эйдоса вполне можно мыслить, но только уже в контексте финальной эсхатологии.

Так что, возвращаясь к тому, на чём настаивал Гегель – к сосуществованию конечного и бесконечного как моментов одного и того же вопреки тезису об их качественном инобытии – можно заметить примерно то же самое, что было ранее сказано про материю и пространство. А именно: то, что существует и кончается в механическом мире, не кончается в мире материи (машина рушится, но металл и прочее просто переходят в другое состояние); то, что существует и кончается в мире материи, не кончается в мире идей (человек умирает, но живёт его душа и эйдос Человека; конкретный том «Братьев Карамазовых» рассыпается в пыль, но замысел не умрёт никогда, даже если будут уничтожены все книги); эйдосы, которые существуют в мире идей и бесконечны относительно материи, порождены Божественным умом, и с ними, скорее всего, произойдёт что-то фундаментальное в момент эсхатологического финала, Апокалипсиса. Бог вечен.

Это же справедливо и для границы в данном аспекте: для каждого высшего уровня граница это лишь линия отделения/дифференциации от более низкого уровня, а для более низкого уровня граница это ещё и непроницаемое препятствие. Таким образом, высшие уровни времени ограничивают низшие, пронизывают их и при этом не ограничиваются ими.

На самом деле, это прекрасная теория, которая позволяет разглядеть за товарно-денежным туманом человеческие отношения. И она вплотную подбирается к мысли о том, что люди в силах изменить эти общественные, человеческие отношения, тем самым поборов нищету, вражду, несправедливость и угнетение. Но в итоге Маркс докатывается до предельно наивного вывода о достаточности смены производственных отношений (то есть способа производства) при сохранении принципиальной модели экономики постоянного роста - совершенствование средств производства, способных производить всё больше и больше. Это я и назвал производственным фетишизмом, который хоть и отличается от товарного, но воспроизводит похожую ошибку. Если товарный фетишизм не видит человеческих отношений за товарными, то производственный не видит тех же человеческих отношений за производственными. Вот эту ошибку вскрывает Бодрийяр (не употребляя моей терминологии в части производственного фетишизма).

Бодрийяр говорит, что экономика вообще постоянно растёт именно и только потому, что двигателем этого роста являются неравенство и привилегии, которые постоянно воспроизводятся при любом объёме производства. Он очень тонко подмечает, что уровень роскошного потребления всегда спускается от элиты вниз (к примеру, смартфон для каждого), тут же переставая быть роскошью. Элита, в свою очередь, незамедлительно ищет способ снова дифференцироваться от массы путём потребления новых привилегий. Этот постоянный процесс и является двигателем роста экономики, при котором рост потребностей всегда немного опережает рост производства. И именно человеческие отношения (не товарные, не производственные) являются сутью и причиной всего происходящего. Дословно у Бодрийяра читаем: «Бедность…не состоит ни в малом количестве благ, ни просто в соотношении между целями и средствами; она является прежде всего отношениями между людьми». Я приведу элементарный пример: когда и если у всех будет Мерседес, его обладатели могут быть нищими; ну или, по крайней мере, отсутствия автомобиля именно такого класса будет достаточно, чтобы человек считался нищим. Это всегда трудно понять в конкретный момент времени, на своем примере, но просто задумайтесь о нынешнем уровне потребления среднего человека в средней стране: он колоссален по сравнению с не таким отдалённым прошлым. Но эти средние люди чувствуют себя бедными, и они правы.

Профессор Преображенский говорил, что разруха в головах. Так вот, в рамках рассматриваемого вопроса можно сказать, что бедность в головах.

Бодрийяр правильно пишет, что мы построили экономику бедности: желание, потребность, недостаток и невроз - это душа, тело и двигатель той экономики, которую мы создали. И крайне наивно думать, что изменение способа производства на социалистический (к примеру) что-то изменит. Нет, привилегии и нищета в головах воспроизведут себя в той или иной форме.

Оставаясь в рамках заданной темы, можно прийти к такому выводу: нужно устранить или привилегии, или нищету в головах. И очень похоже на то, что в этих поисках нас ждёт только один перспективный путь.

Нужно отбросить товарный фетишизм – ложное представление о том, что можно продавать что-то другое или как-то по-другому и благодаря этому «вылечить» общественные отношения. Нужно отбросить производственный фетишизм – ложное представление о том, что можно производить что-то другое или как-то по-другому и благодаря этому «вылечить» общественные отношения. Необходимо обратиться непосредственно к общественным отношениям, которые суть человеческие отношения.

Бодрийяр справедливо замечает, что тенденции эксплуатации, общества потребления и капитализма начались с появления частной собственности: «В конечном счёте именно на прозрачности и взаимности социальных отношений основывается «вера» примитивных народов; от этого зависит то, что они живут в изобилии даже в ситуации голода. Факт, что никакая, какой бы она ни была, монополизация природы, земли, инструментов или продуктов труда не существует там, чтобы блокировать обмены и основать нехватку. Нет накопления, которое всегда является источником власти. В условиях экономики дара и символического обмена достаточно небольшого и всегда ограниченного количества благ, чтобы создать общее богатство, так как они постоянно переходят от одних к другим». Конец цитаты. Вроде вполне аргументированно изложено, что проблема в частной собственности. Но этим проблема не поставлена по-настоящему, мы тут всего лишь приходим к фетишизму частной собственности, за которым снова что-то есть, как и за товарным, и за производственным. Нужно выяснить, что это.

Во-первых, надо сказать, что частную собственность не спустил с неба злодей. Нет, она возникла именно из тех самых человеческих отношений, которые по какой-то причине породили частную собственность. Соответственно нужно попытаться понять, почему отношения людей получили именно такое развитие при формировании социальной структуры. Глупо просто списать беды на частную собственность саму по себе, которая на самом деле результат чего-то.

Сам Бодрийяр правильно пишет, что человеку всегда нужно немного больше благ, чем просто для продолжения существования – это отличает его от животного, это фундаментально. И это есть в то же время предпосылка к накоплению, к частной собственности и к бедности/нехватке. Предпосылка, которую невозможно искоренить.

Ницше правильно писал, что человек имеет волю к власти. И не надо тут ничего демонизировать – стремление к контролю ситуации, к предсказуемым и управляемым процессам, то есть к управлению, то есть к власти вместо хаоса случайности, это тоже фундаментально для человека. И это в то же время предпосылка к власти, угнетению и эксплуатации. Предпосылка, которую невозможно искоренить.

Далее, в тот самый момент, когда человек произносит «я», он произносит и «моё» (рука, нога, дом). Собственность неразрывно связана с личностью. Есть личность – будет собственность. Это тоже предпосылка, которую, к счастью, невозможно искоренить. Отдельно оговорюсь, что нет никакого смысла отделять частную собственность на средства производства от личной собственности на предметы быта, когда мы рассматриваем все три аспекта (накопление, власть, собственность), во-первых, совокупно, а во-вторых, в развитии. Личная собственность всегда эволюционирует в частную в рамках развития трёх означенных тенденций – накопление, власть, собственность.

Таким образом, проведённый нами анализ позволяет сделать вывод, что есть, как минимум, три неискоренимые предпосылки экономики потребления/нищеты/эксплуатации, заложенные прямо в природу людей, которые уже исторически проявили себя именно таким образом при формировании социальной структуры. Кроме них, необходимо будет отдельно остановиться на таком явлении, как «желание», но это отдельно.

Пока поговорим о накоплении, власти и собственности. Как я писал в другой работе, есть два способа преодоления противоречий и борьбы с негативной тенденцией: отрицание и преодоление. Вот и посмотрим, что в этом контексте делать с накоплением, властью и собственностью.

Итак, товарные отношения заслоняют производственные отношения, которые заслоняют частную собственность, которая заслоняет общественные отношения – то есть такие человеческие отношения, которые складываются в ходе становления общества, социума. Частная собственность не представляет собой конечную причину, за ней стоит человеческая природа, которая уже проявила себя исторически конкретным образом. Её составляющие это – (1) желание накопления, (2) воля к власти и (3) воля к личной собственности. Очевидно, что так как частная собственность не есть причина, то её устранение не приведёт к исчезновению эксплуатации, нищеты и привилегий, которые снова воспроизведут себя. Если частную собственность получится сдерживать довольно долго, то скорее всего эксплуатация и нищета будут проявлены в чудовищном расслоении доступного уровня социальных привилегий – в чём-то вроде раздутого и гипертрофированного китайского социального рейтинга, когда люди внизу этого рейтинга будут предельно поражены в элементарных правах, несмотря на то, что основанная на частной собственности на средства производства эксплуатация отсутствует. Следовательно, работать нужно не с частной собственностью, а с желанием накопления, волей к власти и волей к личной собственности.

Проблема заключается в том, что при становлении социума указанные три аспекта были реализованы со своей негативной, деструктивной стороны. Накопление как общественное явление представляет собой скорее жадность, чем бережливость. Воля к власти как общественное явление представляет собой скорее угнетение, чем разумное властвование над процессами жизнедеятельности. Личная собственность как общественное явление представляет собой скорее пренебрежение к чужому, чем заботу о своём. При этом отрицание самих накопления, воли к власти и личной собственности (как и частной) приведёт, в соответствии с законом отрицания отрицания, к их последующему возврату и воцарению в более интенсивной, мощной, жестокой форме. Под отрицанием здесь понимается полное устранение посредством политической воли (марксистский тезис об отмирании указанных явлений вследствие изменений материальных условий несостоятелен по множественным причинам, изложенным в данной статье). Следовательно, накопление, воля к власти и личная собственность в том виде, в котором они сейчас исторически сложились, должны быть преодолены. То есть сами явления должны остаться, но теперь необходимо преимущественно реализовать их позитивные стороны, а не негативные, как это произошло ранее – бережливость вместо жадности, разумное властвование над процессами жизнедеятельности вместо угнетения, забота о своём вместо пренебрежения к чужому.

Тот же самый Маркс в первом томе Капитала писал, что люди в конце концов вырвутся из материальной детерменированности, из этой кабалы материальных условий: «Строй общественного жизненного процесса, т.е. материального процесса производства, сбросит с себя мистическое туманное покрывало лишь тогда, когда он станет продуктом свободного общественного союза людей и будет находиться под их сознательным планомерным контролем».

Но он допускал удивительную ошибку, полагая, что этот прорыв будет осуществлён материальным же путём – то есть, что люди смогут овладеть системой, оставаясь внутри этой системы, что невозможно ни логически и никак иначе.

Далее поговорим подробнее о преодолении вообще и его конкретных методах в контексте рассматриваемого вопроса.

Принципиальная проблематичность человека обусловлена его двойной природой: Божественной (образ и подобие) и тварно-животной. В связи с этим всё человеческое бытие, с одной стороны, актуально расколото на противоречия и противоположности (тварное), а с другой стороны, потенциально может быть восстановлено в Единстве снятых противоположностей (Божественное). Это восстановление Единства и есть одно из заданий, которое имеет человек от Бога; и именно в нём реализуется преодоление тварно-животной природы в пользу Божественной, обожение человека и мира.

Именно в нашей тварно-животной актуальности (1) накопление, (2) воля к власти и (3) личная собственность, являясь по своей глубинной природе частью Божественного замысла о человеке, обретают проблематичность и деструктивный аспект, который должен быть преодолён в пользу конструктивного аспекта этих же самых явлений (о них конкретно сказано в предыдущей части статьи). Экономика нищеты, потребления и эксплуатации есть прямое следствие реализации (в ходе становления общественных отношений) накопления, воли к власти и личной собственности в деструктивном ключе. В свою очередь, этот процесс, по своей сути, представляет собой ничто иное, как искажённое/недостаточное воплощение людьми вышеуказанного Божественного замысла в тварной материальной актуальности.

Следовательно, для трансформации существующего порядка вещей и преодоления его предпосылок человеку необходимо через движение от своей тварно-животной природы в сторону Божественной добиться положительного снятия противоречий и раскола, которые имеются между (1) накоплением и растратой (2) волей к власти и свободой, (3) личной собственностью и щедростью/готовностью делиться благами. Преодоление и снятие этих противоположностей это и есть переход от жадности к бережливости, от угнетения к разумному властвованию над процессами жизнедеятельности, от пренебрежения к чужому к заботе о своём. Бережливость, разумное властвование над процессами жизнедеятельности и забота о своём – это средние термины между указанными противоположностями, которые примиряют их в пользу Единства.

Для того, чтобы добиться такого результата, человеку безусловно необходимо быть в определённой степени трансцендентным по отношению к материальным экономическим процессам – в противовес тому состоянию предопределённости и имманентности этим процессам, до которого человек докатился в наши дни. Как я писал выше, невозможно установить контроль над системой, полностью оставаясь её составной частью. Следовательно, человек должен утвердить приоритет души, духа и Божественного над материальным – то есть, восстановить надлежащее положение дел. И действовать соответствующим образом. Иного способа преодоления материальной кабалы нет.

Вся история социально-экономического развития человеческого общества это процесс движения не только от экономики к хрематистике, но и от Единства к терминальной степени раскола, конкуренции и вражды, которые оправдываются ростом производства, то есть чисто материальной количественной категорией. В ущерб человеческим отношениям, душе, любви и взаимопомощи, которые оказались заслонены грудой вещей, которой поклоняется человечество в рамках культа производственного фетишизма.

Производственный фетишизм. Итог.

Маркс проницательно показал, что за туманом товарных отношений находятся отношения общественные, но наивно отождествил их с производственными отношениями. Бодрийяр проницательно показал, что за туманом производственных отношений на самом деле скрываются именно общественные отношения в чистом виде: то есть, воспроизводящая себя из века в век система неравенства и социальных знаков дифференциации высших классов от низших; что именно эта структура порождает все институты производства и потребления, которые лишь проявляют и реализовывают эту социальную структуру в материю знаков производства и потребления, позволяют ей актуализироваться из потенциально-виртуального в реальное. Проще говоря, что всё производится и потребляется именно таким способом для того, чтобы воссоздавать неравенство, которое есть не следствие порочных экономических систем, а есть причина и конечная цель всех этих систем, которые успешно её достигают.

Но Бодрийяр, хотя и проницательнее Маркса, упирается в тупик возникновения частной собственности, не понимая, что так получился тоже фетишизм, но теперь уже фетишизм частной собственности, которая якобы дала старт тем самым общественным отношениям, проявляющимся далее через знаки производства и потребления. Он не берёт в расчёт, что за возникновением частной собственности тоже уже стоят более глубокие, фундаментальные человеческие отношения и качества, которые проявились в форме частной собственности в момент преобразования человеческих протосообществ в социум. И что эти качества неискоренимы, они часть человеческой природы. Я выделил три таких качества: желание накопления, воля к власти и личная собственность.

Эти три качества могут быть реализованы в негативном аспекте, что и произошло конкретно исторически: накопление как общественное явление представляет собой скорее жадность, чем бережливость; воля к власти как общественное явление представляет собой скорее угнетение, чем разумное властвование над процессами жизнедеятельности; личная собственность как общественное явление представляет собой скорее пренебрежение к чужому, чем заботу о своём. Но они же, не подвергаясь уничтожению и отрицанию, могут быть реализованы и положительно: как бережливость, разумное властвование над процессами жизнедеятельности, забота о своём.

Единственным способом такой положительной реализации, смены деструктивного курса на конструктивный, является трансформация человеческой природы, которая дана человеку в качестве задания всеми Священными Традициями, а в самой полной мере выражена и сообщена людям Христом. И это выполнимо. Собственно, выполнение данной задачи является единственным способом сохранения человеческой цивилизации, которая в противном случае прекратит своё существование. Хочу специально акцентировать внимание на принципиальном отличии такого подхода к вопросу от вульгарной и глупой апологетики капиталистов, которые выступают против коммунистов под лозунгом «Частная собственность и капитализм – это следствие естественной человеческой природы», тем самым доказывая верность, неизбежность и вечность экономической модели эксплуатации, нищеты и потребления. Разница заключается в том, что такие защитники рыночного социального дарвинизма считают человеческую природу, как она нам дана исторически, стабильной и неизменной, совершенно не воспринимая мысль о том, что вообще-то эта природа повреждена грехопадением и что как раз фундаментальная цель человечества – преодолеть это повреждение, этот раскол своей природы, и восстановить первозданное состояние Божьего образа и подобия: «Будьте совершенны, как Отец ваш небесный».

Что такое эйдос и замысел (в том числе, замысел Творца)? Это готовый, оконченный, сформировавшийся вечный образ, который будет постепенно воплощаться/проявляться во времени и материальном пространстве, пока это проявление и воплощение не станет в свою очередь оконченным произведением – только в этот момент о том, что дано нам материально и эмпирически, можно будет сказать, что оно сравнялось с идеей, реализовало свой потенциал и предназначение, достигло своей сущности. То есть, в отличие от идеи, явления пребывают в постоянном изменении – вещи и существа эволюционируют, инволюционируют, развиваются, деградируют, меняются: они суть промежуточные состояния эйдоса на пути к его полной реализации, которые мы наблюдаем в эмпирической данности, во времени. (В связи с этим нелепы претензии к теории идей, построенные на том, что существа эволюционируют, а столы и повозки меняются. Надо заметить, что здесь, в так понятой платоновской метафизике, полностью снимается якобы критическое противоречие между стабильной метафизикой и подвижной диалектикой). Следовательно, для постижения эйдоса нам необходимо смотреть на явление/вещь не в статике, не в отдельно взятом моменте, а в развитии; и жизненно необходимо помнить, что полное постижение возможно только тогда, когда налицо будет конечный результат, когда Божественное произведение развернётся перед нашими глазами полностью.

Из изложенного выше следует, что если мы берёмся изучать идею народа, то должны учитывать, что (1) те исторические состояния народа, которые нам встретятся, являются промежуточными стадиями развития идеи народа, а не самоценны сами по себе, с одной стороны, но в то же самое время, если имеет место повторяющийся, воспроизводящийся тренд, то это повод задуматься о его принципиальном значении для развёртывания идеи, о его сопричастности идее; (2) идея народа – это не набор и даже не совокупность мыслей, философских, социальных и тому подобных концепций, которые формулировались и разрабатывались нашим народом, поскольку такое понимание идеи народа не соответствует сути эйдоса и его соотношения с явлениями, о которой мы выше уже сказали.

Именно на стыке этих двух положений Бердяев допускает ошибку. Он как раз идёт по тому пути, что делает подборку концепций русской мысли и, перечисляя их, как бы включает эти положения в общую русскую идею: раскол, соборность, христианская универсальность вместо национальной замкнутости, мессианство, нигилизм, народничество, анархизм, бунт, эсхатологизм, самозванство, ожидание эпохи Святого Духа. При этом он постоянно делает акцент на том, что чисто русская идея выражается именно в бунте (против Империи), в соборности (против Империи), в религиозном анархизме (против Империи), что сам раскол – это следствие внутреннего восстания против злой Империи и попытка бегства от неё, а также разочарования в концепции Третьего Рима и противостояния ей. При этом он честен и не уходит от вопроса о том, как же тогда получается, что Русская Империя – это могучее, огромное, бюрократизированное государство? В продолжении этой статьи посмотрим, как объясняет данный парадокс Бердяев, и поправим его с точки зрения последовательного развёртывания эйдоса русского народа.

Стоит сказать, что, во-первых, Бердяев довольно абстрактен в оценках феномена русского государства:
«Обратной стороной русского странничества, всегда в сущности анархического, русской любви к вольности, является русское мещанство, которое сказалось в нашем купеческом, чиновничьем и мещанском быте. Это всё та же поляризованность русской души. У народа анархического по основной своей устремлённости было государство с чудовищно развитой и всевластной бюрократией, окружавшей самодержавного царя и отделявшей его от народа. Такова особенность русской судьбы».
Итак, на выходе имеем: «обратная сторона», «поляризованность» и «особенность русской судьбы» без попыток сформулировать причину, по которой всё это проявляется именно так, а не иначе.

Во-вторых, Бердяев делает отсылку на К. Леонтьева и в некоторой степени соглашается с ним, что модель русского государства есть заимствование у немцев и татар и определённый синтез данных чужеродных для самих русских элементов (Правда, Бердяев при этом не соглашается с тем, что славяне вообще не способны к организации и подчёркивает, что, как минимум, налицо способность к колонизации, в которой русские превзошли все народы).

Недостаток кроется в том, что Бердяев не доходит до мысли, что мощное бюрократическое государство в той же мере является необходимой реакцией на бунтарство, как бунтарство является естественной реакцией на подавляющую имперскую машину; что одно без другого не существовало бы; что тут налицо диалектическая связь крайних/полярных моментов развития. Далее, поскольку Империя постоянно воспроизводится в истории русского народа, нет никаких оснований считать её чуждой тенденцией, сугубо привнесённым институтом, подлежащим отрицанию: если бы Бердяев был последователен и действительно рассматривал русскую идею как эйдос (как он сам объявил в начале книги), то он с необходимостью должен был бы отметить Империю как неотъемлемый элемент русской идеи, который в полном соответствии с тем, «что замыслил Творец о России», принимает участие в развёртывании идеи, в её проявлении в материальном мире, во времени, в истории. Выше мы отмечали, что Бердяев вместо такого метода (единственно верного в свете поставленной им же цели) просто перечисляет подборку концепций русской мысли и, поскольку не встречает там удовлетворительной апологетики сильного государства и Империи, квалифицирует государство как внешнюю для русской идеи силу, с которой русский народ находится лишь в состоянии конфронтации, а не в отношениях единства и борьбы противоположностей. Когда Бердяев отмечает тут «поляризованность русской души», он как бы останавливается на полпути или, можно сказать, дискриминирует один из полюсов: дескать, бунт и анархизм это полюс настоящий, а державность это полюс ущербный, словно отражение в кривом зеркале.

Подытожим данную часть. Постоянное воспроизведение сильного государства в истории русского народа очевидно свидетельствует о том, что такое государство является частью развёртывания русской идеи ровно в той же степени, что русские нигилизм, анархизм и бунт.

При этом Бердяев абсолютно прав, когда констатирует раскол как один из основополагающих моментов русской идеи. Раскол начинается с реформы Никона и староверов, а далее проецируется на последующую историю русского народа, всё время поддерживая потенциал гражданской войны, иногда переходящей в горячую фазу. Да, полярность русского народа, как материальная, так и ментальная, экстраординарна. Посмотрим сначала, что это даёт положительного/конструктивного.

Итак, чем больше разность потенциалов и напряжение между ними, тем больше энергии вырабатывает система и тем больше её способность к развитию. Кроме того, когда мы говорим конкретно о ментально-идейной полярности, то можем констатировать, что именно при таких условиях охватывается максимально широкий спектр возможных концепций и доктрин, что именно такое полярное общество способно усвоить доктринальный материал всего человечества во всей его полноте – пространство посредине между его полюсами вмещает всю человеческую мысль от вульгарного прогрессизма до дремучего фундаментализма. Соответственно расколотая полярная система (1) несёт в себе бешеный энергетический потенциал, (2) включает в себя всю широту человеческого творчества (культурного, религиозного, научного и т.д.). Западное общество представляет собой отчасти цивилизацию середины (буржуазная мораль, прагматизм, теплохладность), отчасти цивилизацию прыжка в преисподнюю (трансгуманизм, извращения, расчеловечивание), но лишена той самой полярной напряжённости. В связи с этим, в отличие от русского народа, она не имеет потенциала развития, но обладает лишь потенциалом гниения (буржуазная мораль) или горения (трансгуманизм).

Однако поговорим и об отрицательных сторонах раскола, которые, быть может, более очевидны, чем положительные. Дело в том, что крайний накал напряжения между полюсами грозит системе, в том числе, уничтожением. Выше мы уже говорили о гражданских войнах, и нельзя не сказать ещё того, что очередную такую войну русский народ может и не пережить. Раскол – это потенциально не только развитие, но и взрыв, после которого останется только субстанция, не способная собраться обратно в форму.

Русский бунт и Империя, напряжение между ними – есть одно из самых главных проявлений раскола, которое действительно сопровождает русскую историю. Для того, чтобы в этой борьбе не погибли русский народ и Россия, раскол должен быть разрешён правильным образом. Есть два фундаментальных способа разрешения противоречий: отрицание и преодоление. Вот об этом и поговорим дальше в свете поставленной проблемы.

Возьмём два примера противоречий и сравним способы их разрешения: отрицание и преодоление.

Первый пример: алкогольная зависимость. Отрицание будет состоять в том, что человек стремится подавить в себе тягу к алкоголю, отсечь её словно ножом, поместить куда-то вне себя, задавить и полностью отказаться от выпивки. При этом максимум, что он делает с самим собой – это пытается на что-то отвлечься, чтобы на время забыть о спиртном. Ошибка заключается в том, что подавленная тенденция всегда прорвётся с новой силой. Поскольку прогрессирующая алкогольная зависимость есть определённый тренд, который человек пытается задавить отрицанием, то сработает закон отрицания отрицания – раньше или позже прогрессировавшая тенденция вернётся с удвоенной силой, прорвёт сопротивление и утвердит свою власть. По-иному обстоит дело с преодолением. Если вдуматься, становится очевидным, что употребление алкоголя не просто разрушает человека, но и даёт ему что-то – употребив спиртное, он получает какую-то энергию, силу, состояние, эмоцию, которых без этого лишён. У разных людей это может быть разное. Следовательно, чтобы работать с этим явлением конструктивно, нужно понять, что именно даёт алкоголь, и найти альтернативный источник. Если в этом будет достигнут успех, злоупотребление спиртным больше не понадобится, но не понадобится и насильно давить (отрицать) малейшее желание выпить, что позволит реально взять алкоголь под контроль, не опасаясь срыва. Это и есть преодоление – когда тенденция, которая раньше управляла и навязывала свои условия, берётся под управление, не уничтожается и из неё извлекаются полезные свойства, которые на самом деле присутствуют в любой тенденции, так как любая тенденция может быть развита и в плодотворном ключе, и в губительном (к примеру, гипертрофированная щедрость переходит в расточительность, а переработанная, преодолённая жадность переходит в бережливость).

Второй пример: эксплуатация человека. Это тренд, который в разных формах реализуется на протяжении истории. Есть два типа его отрицания, выражающиеся в двух видах революций: научно-техническая революция изменяет способ производства, а политическая революция изменяет политический строй, форму правления. Эти революции (экономическая и политическая) регулярно происходят в истории, но так как они являются отрицаниями фундаментального тренда (эксплуатации человека), то и тут действует закон отрицания отрицания – тренд на эксплуатацию усиливается с каждой новой революцией, так как все её результаты подвергаются отрицанию, приобретает утончённые формы, повышает свою эффективность в выдавливании соков из людей и в насаждении лицемерных идеологий: человеческая история не знала более омерзительного сочетания, чем либеральная демократия и капиталистический рынок, которые фактически оставили рабство, придав ему новые формы, но породили ещё и самый выхолощенный, пустой человеческий тип – буржуа среднего класса. Все попытки отрицания эксплуатации человека проваливаются, так как неспособны преодолеть отрицание отрицания. Также марксизм критически ошибается в том, что противоречия между способом производства и общественными отношениями сами по себе достигнут такого уровня, что настанет коммунизм – этого не произойдёт, и сейчас уже видно, что не происходит, когда капитализм достиг терминальной стадии могущества. Не произойдёт потому, что весь этот процесс развивается в логике отрицания и последующего отрицания отрицания. Отрицание выражается в стремлении подавить и уничтожить тенденцию, которую понимают как общественно-политическую форму, вместо того, чтобы её переосмыслить, приручить и преодолеть, сохранив положительные аспекты. Здесь преодоление может быть реализовано только через революцию духа, которая заменит бесполезные революции плоти – экономические и политические. Именно дух эксплуатации и подавления воспроизводит себя во всех полит-экономических формах, раз за разом восстанавливая в них сокровенное содержание, и будет восстанавливать, пока человек не изживёт в себе этот дух.

Чтобы разрешить состояние русского раскола между Империей и бунтом, эту тенденцию нужно преодолеть, а не отрицать. Это обозначает, что необходимо взять положительное (светлую сторону) как от Империи, так и от бунта.

Тёмная сторона бунта – это жестокость, хаос, самовластие, произвол. Светлая сторона бунта – творческая энергия, свобода, жажда правды и справедливости, разрыв шаблонного мышления и устаревших нежизнеспособных форм, Богоискание.

Тёмная сторона Империи – это деспотизм, подавление личности, культ чиновника, рабство мысли, бюрократизм. Светлая сторона Империи – организация пространства, мирное сосуществование народов, стратегические проекты (космос, атомная энергетика), высокая культура, устремление к Высшему принципу.

Теперь соединим светлые аспекты бунта и Империи: творческая энергия, высокая культура, свобода, организация пространства, жажда правды и справедливости, мирное сосуществование народов, разрыв шаблонного мышления и устаревших нежизнеспособных форм, стратегические проекты (космос, атомная энергетика), Богоискание, устремление к Высшему принципу. Поразительно, что всё это составляющие русской идеи. И между ними нет противоречия, оно преодолено.

Возвращаясь к вопросу, «что замыслил Творец о России», а также к концепции развёртывания идеи, как мы её обозначили, будет разумно ответить, что Бог задумал о России, чтобы она через катастрофический раскол, через полярность всех сфер своей жизни, через противоречие Империя-русский бунт, преодолела этот раскол и утвердила гармонию между Империей и бунтом, преобразовав бунт в свободное творчество, а Империю мирскую в Империю священную, перед которой встанет задача не просто укреплять своё могущество, но укреплять его во имя великой цели русского народа, которая состоит в свободном творческом обожении мира в противовес мрачным глобалистским силам, насилующим нашу Землю, преображающим её по тёмному, искажённому, противоестественному образцу. Только так русский народ может воплотить русскую идею. И никогда не стоит забывать о том, что нам нельзя допустить как соединения тёмных аспектов бунта (кровавый произвол) и Империи (деспотизм), так и взаимного уничтожения, отрицания этих системообразующих тенденций русского народа.

Так а что же фильм «Окраина», причём здесь он? Настало время это прояснить.

Дело в том, что именно «Окраина» натолкнула меня на чтение «Русской идеи» и именно она заставила вникнуть в проблематику русского бунта, в этот аспект творчества русского народа. «Окраина» это концентрированный бунт против самой чёрной несправедливости. В этом фильме борьба разворачивается даже не с государством, а с самым лютым врагом русского народа – крупным буржуа, который отобрал у народа землю и пьёт из неё кровь. Вся русская мысль (славянофилы, западники, анархисты, социалисты, нигилисты, консерваторы) работала над тем, как государству российскому избежать капитализма, миновать этот этап общественно-экономического развития и сразу прорваться во что-то другое. Что угодно, только не капитализм, не буржуазная мораль, не мёртвое мещанство. Как мы знаем, на время это удалось, но историю перехитрить всё же не получилось, и через сто лет русский народ, полностью в своём репертуаре, бросился в мир жвачки и кредита, как в омут с головой, на всех парах.

«Окраина» жёстко ставит и такие вечные русские вопросы, как соотношение правды-истины и правды-справедливости, закона (права) и справедливости. Будучи яростным анархическим высказыванием, «Окраина» отдаёт предпочтение справедливости.

Героев «Окраины» не стоит идеализировать. Я считаю, что в фильме показано, в том числе, как добрые и весёлые русские мужики становятся чудовищами, хотя парадоксально (и лишь отчасти) сохраняя свои милые черты характера. С бунтом приходит беспощадность, которую можно понять, но нельзя оправдать.

В любом случае «Окраина» стоит в одном ряду с дилогией «Брат» как одно из самых ярких и русских высказываний о правде, земле и народе. И, конечно, «Окраина» - это фильм-предостережение. Причём, для всех.

Фашизм, по состоянию на настоящий момент, это одно из самых выхолощенных понятий и при этом одно из самых актуальных.

Выхолощенное – потому что от частого употребления к месту и не к месту стало размываться содержание этого понятия, а если точнее – та сущность, которая должна понятием обозначаться, к которой понятие должно корректно отсылать. Помнится, смотрел примечательный художественный фильм «Пустой человек», и там один персонаж приводил афоризм Ницше про «бездну, которая всматривается в тебя» как пример часто повторяемой фразы, утратившей смысл и превратившейся, по сути, в звук. Похожий процесс происходит с фашизмом.

Актуальное – потому что большинство политических противников пытается его друг другу приписать, а существенная масса политизированного населения (либералы, леваки) интерпретирует происходящее сейчас в мире как наступление фашизма (или повсюду, или в отдельных государствах – это уже по вкусу) и всех вокруг этим пугает, вяло предлагая принять те или иные меры для предотвращения этого самого наступления.

В связи с этим я хочу посмотреть на фашизм с четырёх точек зрения:

(1) абсолютный материализм Жиля Делёза;

(2) классический марксизм;

(3) обывательская точка зрения;

(4) реальное положение вещей.

Часть 2. Абсолютный материализм Делёза.

Начнём с самого интересного, с мыслителя, который довёл материализм до высшей степени его логического завершения – Жиля Делёза.

Для анализа фашизма с позиций Делёза я возьму, в основном, книгу «Тысяча плато» (вторая часть дилогии «Капитализм и шизофрения»). О его абсолютном материализме будут, скорее всего, отдельные подробные тексты, а здесь скажу о нём главное, что имеет значение для обсуждаемой темы. Итак, суть абсолютного материализма в том, что он, во-первых, утверждает, что человек – чисто материальное существо, что он материя, продукт материи, что материя – это всё; во-вторых, он говорит, что материи как целому несвойственны иерархия, строгая структура, неподвижность/стабильность («оседлость»), система замкнутых, постоянных качеств и свойств. Далее, поскольку человек есть полностью продукт материи, то для него единственно правильным развитием будет только абсолютное уподобление себя материи, единение с материей, а любые попытки менять материю под себя, навязывать ей иерархию и структуру – это насилие сознания, которое тоже лишь побочный продукт материи, над своим прародителем и господином, это диктатура и тирания сознания над единственно истинным естеством.

Делёз использует ботаническую метафору и заявляет, что человеческое сознание за века своего существования навязало самому же человеку древовидную/генеалогическую структуру во всех жизненных сферах: религия, политика, экономика, искусство, социум, семья и т.д. Особенностью дерева является наличие у него корней, которые суть фундамент и единое основание структуры; веток с листьями, которые питаются от корня и полностью зависимы от него; ствола, который выступает проводником между корнями и ветвями, в том числе обеспечивает поступление питательных веществ от корней к веткам и листьям. Кроме того, дерево – это сущность вертикальная, а значит иерархическая, дерево распространяет себя вверх и вниз.

И вот, Делёз противопоставляет дереву и корням клубни и траву, распространяющиеся на плоскости, «раскрывающиеся вширь» и лишённые вертикального иерархического аспекта. Он предлагает сломать вековую древовидную структуру общественного бытия во всех проявлениях (политика, искусство и т.д.) и заменить на структуру (вернее, отсутствие структуры) клубня, а называет он это всепроникающее нечто ризома. Ризома – это не Одно, объединяющее в себе элементы или множества, это совокупность подвижных направлений без начала и конца, только с серединой; это «множество-совокупность-множеств», которые всегда атомарны и перетекают друг в друга, постоянно изменяясь; это соединение и неоднородность одновременно, когда любая точка ризомы (а вернее – любое направление) может произвольно соединяться с любой другой её точкой (вернее – направлением). В этой же парадигме тело с органами должно трансформироваться в тело без органов, жизнь на одном месте в городе, в государстве (оседлость) должна смениться номадизмом – перманентным кочевничеством ни к чему не прикреплённых множеств, тел без органов, поскольку человек и есть множество, а не единое, а потенциал тела без органов он должен реализовать – в рамках необходимости достичь состояния ризомы и полного единения с материей, бегства от рабства сознания, от навязываемых сознанием структур, калек (от слова «калька») и моделей жизни. Для Делёза всё, что не соответствует этим устремлениям, и есть фашизм. Фашизм сознания, фашизм структуры, фашизм оседлости, фашизм иерархии (дерева), фашизм органов, фашизм Единого, которое подавляет множества.

Отличительными признаками такого фашизма можно назвать:

- стремление к любой форме единения, структуры и однородности (единение и структура – уже сами по себе являются подавлением);

- наличие субъекта и объекта (субъект захватывает власть над множеством путём его интерпретации, это уже насилие; а объект захватывает власть, когда своей сущностью объекта навязывает множеству тот самый смысл, то значение, которое будет интерпретировать субъект);

- чёткое разделение на роды, виды, категории, которые не смешиваются друг с другом, не взаимопроникаются (ведь на самом деле Материя это просто множество множеств, а роды, виды, категории придумало сознание, а значит – это фашизм и подавление свободы Материи);

- наличие устоявшихся канонов, образцов, жанров, методик работы – Делёз называет такое «кальками» (поскольку это рамка и насилие над любым материальным процессом);

- воспроизводство (собственно, постоянное воспроизводство одних и тех же форм происходит как раз благодаря кальке);

- оседлость (прикреплённость к одному месту приравнивается к насилию).

Так, можно подытожить краткий обзор фашизма по Делёзу. Во-первых, всё содержание фашизма сводится к насилию и подавлению. Эти признаки Делёз видит в качестве конституирующих фашизм и просто по-разному проявляющихся – в государстве и политике, в искусстве, мышлении, семье, психоанализе, в структурах и т.д., и т.п. Во-вторых, важнейшим и подлинно прорывным является здесь понимание фашизма как такого насилия и подавления, которое мешает человеку достичь полного слияния и гармонии с Материей, стать ризомой, а точнее – не стать, а проявить ризому, высвободить её как свою сокровенную истинную сущность; раскрыть и реализовать себя в качестве множества множеств, перетекающих в другие атомарные множества во всех линиях и направлениях на плоскости, при полном отсутствии любого намёка на иерархию и вертикальное движение. Это самый настоящий пантеизм, где на место Бога поставлена Материя. И если уподобиться Богу мешают грех, безнравственность и вседозволенность, то уподобиться Материи мешает то, что Делёз называет фашизмом – сознание, структура, порядок, единство, основа.

Часть 3. Точка зрения классического марксизма.

Во второй части мы рассмотрели фашизм с позиций Жиля Делёза, который ориентировался на марксизм, но существенно и довольно радикально его развивал. Теперь посмотрим под более привычным углом стандартного марксизма.

Классическое марксистское определение гласит: «Фашизм — наиболее реакционная форма диктатуры империалистической буржуазии, это власть самого финансового капитала, это организация террористической расправы с рабочим классом и революционной частью крестьянства и интеллигенции».

Данная дефиниция позволяет выделить следующие главные элементы определяемого явления:

- реакционность;

- диктатура (= террор);

- власть империалистической буржуазии;

- расправа с рабочим классом.

Выходит, что фашизм это некий компот, составленный из предикатов и лишённый субстанциальности/сущности – поскольку это определение устанавливает (1) субъект, который пользуется фашизмом (буржуазия); (2) методику этого субъекта (диктатура, террор); (3) объект, на который субъекту требуется воздействовать с помощью определяемого явления (рабочий класс). Итак, субъект = буржуазия, метод = террор, объект = рабочий класс. А где же сам фашизм?..

Приведу пример. Я дам аналогичное определение молотка. Молоток – это средство плотника (субъект), которым он через забивание гвоздей (метод) воздействует на доски (объект). И несмотря на то, что для понимания молотка этого в какой-то степени достаточно, но даже в этом случае определение нельзя признать до конца удовлетворительным, так как тут не даётся никакой информации, как минимум, о форме и материале молотка, а также о целях плотника (которые не сводятся к забиванию и воздействию на доски).

Таким образом, марксистами фашизм воспринимается не как политический режим/идеология c присущими конкретно ему особыми качествами, целями и установками, а просто как инструмент, как совокупность методик – с акцентом на терроре. А цель в данном случае считается заранее данной – победа в классовой борьбе.

Собственно, при таком подходе к вопросу фашизм можно квалифицировать как перевёрнутую или отзеркаленную диктатуру пролетариата (ещё один неотъемлемый термин марксизма), а самой диктатуре пролетариата дать такое определение – это наиболее реакционная форма диктатуры рабочих, это власть самого пролетариата, это организация террористической расправы с буржуазией и сочувствующей ей частью крестьянства и интеллигенции. На самом деле, вполне логично, что в пределах классовой теории всё очень просто и очень схематично переворачивается с ног на голову – в силу недостаточности классовой теории для адекватного описания жизни. Добавлю, что слова «наиболее реакционная» в данном мной определении диктатуры пролетариата вполне обоснованны (несмотря на то, что марксисты всегда противопоставляют себя реакционерам) – ведь речь, в первую очередь, идёт о наиболее сильной реакции на действия противоборствующей силы, а террор, в данном случае пролетарский, как раз является наиболее сильной реакцией на сопротивление.

При этом довольно очевидно, что «диктатура пролетариата» не равно «коммунизм» или даже «социализм», или «марксизм».

Короче говоря, по мнению марксистов, фашизм - это диктатура буржуазии, а диктатура пролетариата - это диктатура пролетариата.

Здесь имеет место классическая для марксизма ошибка - отказ вещам в наличии сущности; сведение явлений к придаткам процесса производства. Так поступили и с фашизмом, назвав его молотком буржуазии, отчуждающим продукт производства от рабочих. При этом конкретно историческая данность в виде фашизма Муссолини, по существу, не берётся в расчёт.

Возвращаясь к метафоре молотка. Было бы куда разумнее посмотреть на вещи так: марксизм, коммунизм, социализм - это проекты строительства общественного здания; ровно так же фашизм это не молоток, а другой проект строительства общественного здания. А молотком для коммунизма является диктатура пролетариата, а для фашизма - террор фашистской партии.

Ну а Делёз, с которого мы начали, переплюнул марксистов и назвал фашизмом любое государство вообще, а не только буржуазное.

Часть 4. Обывательская точка зрения.

Позиция обывателя практически всегда полностью соответствует господствующей парадигме (идеологической, политической, упрощённо-философской). Проще говоря, обыватель считает так, «как принято». А вот «принято» это не обывателем, а за него – в результате сложного исторического процесса; столкновения идей, политических и экономических интересов; войн; интерпретаций, сделанных и утверждённых тем, кто, в отличие от обывателя, думал. И думал этот некто порой не о том, как найти и сформулировать истину, а о том, как объяснить правильность того или иного порядка вещей (и неправильность противоположного порядка вещей) – и это, кстати, не то чтобы следствие нечистоплотности и преднамеренного обмана, а скорее нормальное положение дел, так как мировоззрение человека формируется главным образом в результате априорно заложенных в нём конструктивов коллективного бессознательного (а также исторического опыта поколений, родовой наследственности, религиозной преемственности и тому подобных факторов). Поэтому в результате философы, социологи, историки, политики, учёные не беспристрастно исследуют мир и транслируют полученный результат благодарным зрителям, а входят в предмет исследования с заранее сформировавшейся картиной мира (подчеркну – не сформированной самим человеком, а сформировавшейся). Далее, пользуясь инструментами своей дисциплины, они начинают объяснять, что картина мира именно такова, как она им предварительно была дана, они начинают апологетику. В конце концов формируется парадигма мышления, которая охватывает тот или иной существенный масштаб (от страны до континентов, цивилизаций), а обыватель приходит в готовую парадигму, в которой всё упрощённо изложено, вопросы поставлены, ответы даны.

Для большего понимания можно сказать так. Парадигма – это спектакль, в котором всё происходит по определённым правилам. Мыслители и политики – это актёры, которые, с одной стороны, создают спектакль/парадигму, а с другой стороны – являются подневольными участниками спектакля/парадигмы. Обыватели – это зрители, у которых нет выбора, какой спектакль смотреть, и нет возможности оказывать на него влияние (к примеру, актёр всё-таки может немного импровизировать или просто привносить в роль свой особенный почерк, стиль игры). Кроме того, актёры знают о существовании альтернативных сценариев и более-менее отдают себе отчёт, в чём именно они участвуют, а зрители только смотрят и пересказывают увиденное. И очень важный момент: спектакль-парадигма охватывает всю жизнь, никто не расходится ни по каким «домам» по окончании представления, так как оно заполняет собой всю жизнь.

В текущий исторический момент всё население земного шара или живёт непосредственно в либерально-капиталистической парадигме модерна с элементами вползающего постмодерна (западная Европа, США, Британия и их сателлиты), или подвергается постоянной агрессивной идеологической обработке со стороны носителей указанной парадигмы. Тут необходимо заметить, что либерально-капиталистические паттерны модерна глубоко и повсеместно интегрировались в системы среднего и высшего образования (это касается и методик преподавания, и содержания дисциплин), в связи с чем даже те государства, которые оказывают сопротивление указанной парадигме и её пропаганде, всё равно в той или иной степени живут в либерально-капиталистическом модерне. Для того, чтобы погрузить людей в модерн и модерн в людей, достаточно начать изучать физику и прочие науки в полном отрыве от метафизики и религии, а это сделано почти повсеместно.

Соответственно среднестатистический глобальный обыватель смотрит на фашизм прямиком из либерально-капиталистического модерна, а значит, воспринимает фашизм так, как ему велит эта парадигма. Как именно?

Фашизм тут выступает пугалом, с которым нужно увязать и проассоциировать те явления, которые либеральному капитализму требуется устранить. В связи с этим парадигма модерна старается отождествить с фашизмом:

- консерватизм;

- авторитаризм;

- коммунизм;

- и религию – в тех случаях, когда она позволяет себе показаться за пределами храма и потребовать соблюдения заповедей и реального осуществления своих догматов в мирской жизни, то есть выйти из резервации, в которую модерн загнал самую главную часть человеческого бытия, направленную на достижение единения с Богом.

Коммунизм в этом перечне выделяется тем, что представляет собой в первую очередь экономического врага капитализма, тогда как консерватизм, авторитаризм и религия – это идейные враги либерализма. Коммунизм стремится перераспределить продукт труда и средства производства. Консерватизм, авторитаризм и религия стремятся пресечь культ человека и вседозволенности (так называемой свободы), установив Божественный закон вместо человеческого, нравственные принципы вместо прагматичных, авторитет и компетенцию вместо искусства болтовни и убеждения.

Поскольку все обозначенные, альтернативные модерну, принципы и ценности не просто подразумевают, а прямо постулируют меньшую степень «свободы от чего» (=вседозволенности) и в то же время большую меру ответственности, наказания и принуждения (в той или иной форме), то либеральный капитализм улавливает в этом признаки насилия. Политическое насилие, в свою очередь, прочно ассоциировано с фашизмом. В результате либеральный капитализм делает небольшой терминологический финт и наклеивает ярлык фашизма на консервативную идеологию, авторитарные режимы, коммунизм и религию, как только она хоть как-то деятельно о себе завит.

Вот примерно так обыватель и воспринимает нынче фашизм. Это что-то такое бесформенное (снова лишённое сущности, как и в марксизме). Только на сей раз оно якобы проявляется при любом наступлении на «демократические ценности», при попытке утвердить и отстоять консервативную позицию (патриотизм, семья и т.д.), при стремлении возвратить религию в общественный и политический процесс – то есть, указать на необходимость деятельной религиозной жизни, на реальную реализацию заповедей, которая просто невозможна без интеграции религии в повседневность. Именно такое обывательское восприятие является как причиной, так и следствием постоянно раздающихся криков о фашизме по отношению к режимам тех государств, которые противостоят носителям либеральной парадигмы модерна – России, Китая и прочих. Конкретно-историческая данность тут тоже совершенно забыта.

Часть 5. Конкретно-историческая данность.

Итак, мы посмотрели, как вдоволь нафантазировали относительно фашизма абсолютный материализм (или, если угодно, постмодернизм) Делёза, марксизм и либерал-капитализм, промывший мозги глобальному обывателю. Теперь обратимся всё-таки к конкретно-исторической данности и проанализируем то, как фашизм реально себя явил, что он собой представлял сущностно, а не в виде пугала той или иной политической пропаганды.

Можно выделить следующие основополагающие аспекты исторического итальянского фашизма (практики которого применил и немецкий национал-социализм):

- тотальность государства, следствием чего являлся политический террор, государство как высшая цель и стадия развития человечества;

- корпоративность, пронизанность всего общества профашистскими ячейками и общественными организациями, которые вовлекали в себя большинство населения;

- постулирование необходимости создать «нового человека», изжить мещанство, перевоспитать обывателя (героический идеал сильной личности, «новый римлянин» и т.п.);

- нация как субъект политики и стержень государства.

С точки зрения политической структуры, перечисленные выше аспекты, в первую очередь, обозначают и реализуются через полное сращивание государства и общества. Причём, непонятно – это государство проникло во все сферы общественной жизни или общество возвысило себя до государства, отождествившись с ним. Эта дилемма ставит большой вопрос, который до сих пор не разрешён в политической мысли: государство – это лишь один из общественных институтов, которому отведено строго определённое место и функционал, или государство – это инстанция, которая с необходимостью должна быть высшей по отношению к обществу. И тут важно понимать, что если государство ставится над обществом, то это в том числе влечёт и определённый нейтралитет государства по отношению к тем или иным общественным сферам, которые можно назвать деполитизированными (к примеру, религия, медицина, искусство, образование, хозяйство и т.д.) и в которых государство как законодатель устанавливает только самые общие правила игры. Но если общество начинает возвышаться до уровня государства (то есть, превращать государство просто в один из своих институтов), то нейтральных сфер не остаётся. Вот что пишет об этом процессе Карл Шмитт:

- «все дела, прежде бывшие государственными, становятся общественными, и наоборот: все дела, прежде бывшие лишь общественными, становятся государственными»;

- «тогда области, прежде нейтральные…перестают быть нейтральными, в смысле негосударственными и неполитическими»;

- «демократия должна снять все типичные для либерального ХIХ века различения и деполитизации и, противопоставляя государство обществу (то есть политическое социальному), устранить также все оппозиции и разделения, соответствующие ситуации XIX века, а именно: религиозное – как противоположность политическому, культурное – как противоположность политическому и т.д…».

Особенно интересно последнее замечание о демократии, которая как раз устраняет нейтральность всех сфер жизни. Об этом поговорим отдельно.

Что касается поглощения государства обществом. Общество по определению не может быть монолитным, оно разделено на группы, которые далее делятся ещё и на подгруппы: религиозные сообщества (христиане, мусульмане и проч.), культурные сообщества (музыканты – классические, джазовые; режиссёры – художественных фильмов и документалисты), сообщества по интересам, спортсмены (футболисты, лыжники и проч.) и иные многочисленные профессиональные сообщества (военные, преподаватели, инженеры, учёные), внутри которых имеется масса разветвлений, направлений, специализаций. Очевидно, что вся эта совокупность не может выступить единым фронтом. Давайте посмотрим, каким же образом происходит захват власти обществом, и сделаем это именно на примере итальянского фашизма.

Итак, процесс взаимопроникновения общества и государства разрешается рождением тотального государства. Выше мы отметили последствия возвышения общества до уровня государства и подчеркнули, что общество не может действовать как монолит вследствие того, что представляет собой лоскутное одеяло групп и интересов. Обратимся к тому, как всё-таки происходит захват власти обществом и поглощение им государства.

Осуществляя фашистскую революцию, Муссолини опирался на удивительный с точки зрения принятых представлений «класс» - ветеранов Первой мировой войны, разочарованных в итогах этой войны для Италии. Таким образом, реальный исторический фашизм установила конкретная социальная группа, отдельно взятое сообщество, которое нашло в себе ресурс для достаточной организации – ветераны войны. Так и только так общество способно занять место государства – путём выделения одной организованной группы, а не консолидации общества в целом. Далее эта организованная общественная группа начинает на государственном уровне проводить в жизнь, воплощать свои профессиональные идеалы, представления, правила, поскольку все сообщества в первую очередь профессиональны. Поэтому ветераны войны, а говоря проще – военные, установили в Италии военный порядок, превратив страну в большую казарму, а её население в военное сообщество. Отсюда железная дисциплина и идеал воина-героя, презрение к мещанину и буржуазии. Отсюда стремление к экспансии и возрождению Рима. Отсюда опора на нацию, с которой ассоциировал себя сам военный (важно понимать, что ветеран-фашист это никакой не воин-аристократ, это простой солдат, в связи с чем он защищает уже не сословие, а народ). Отсюда политический террор – попробуйте-ка предложить руководствоваться альтернативными правилами в воинской части, да ещё и агитировать за это, получите минимум гауптвахту.

Таким образом, можно сказать, что фашист – это воин, который забыл, что военные служат стране, а не страна военным. Это воин, который вольно или невольно утратил место в надлежащей иерархии, над которым больше нет суверена; воин, лишившийся центра законной власти, который он готов признавать; воин без авторитета над ним, поставивший сувереном себя самого. Фашизм – это своего рода выродившаяся революция кшатриев, осуществлённая не в традиционном обществе, а в обществе модерна. Если кшатрий незаконно переводит на главное место свою касту/сословие, то солдат-фашист это уже просто профессионал в своей сфере, который вообще не представляет, что делать с государственной властью, и по большому счёту не собирается эту государственную власть осуществлять. Его план сводится к тому, чтобы сделать из страны военный профсоюз или воинскую часть, если угодно. Всё остальное для него факультативно, косвенно, неважно и является лишь приложением для воспитания солдат, в которые зачислены все граждане государства от мала до велика.

Возвращаясь к выделению одной организованной общественной группы. Понятно, что военные, пожалуй, более всех способны к такой консолидации, в связи с чем почти все конкретно-данные в истории профашистские режимы были милитаристскими, с генералами и иже с ними во главе. Гитлер тоже был ветераном войны. Однако, если смоделировать марш на Рим преподавателей или спортсменов (и успех этого мероприятия), то вполне себе складывается картина возникновения государства-школы и государства-тренировочного лагеря. В конце концов, даже исторический пример перед глазами, только не с преподавателями, а художниками, поэтами и прочими деятелями искусства. Я, конечно, говорю о Республике Фиуме, созданной Д`Аннунцио, которого тоже относят к деятелям фашизма, только вот он был поэтом и драматургом. Вот и Республика Фиуме, по фашистскому образцу, стала государством-перформансом, страной поэтов и художников, Союзом писателей, как сказали бы в СССР.

Поговорим о фашистском терроре. Выше я называл две его предпосылки: (1) концепт тотального государства и (2) профессиональный род деятельности фашистов (военные). Но ими причины террора не исчерпываются. Более того, это скорее косвенные причины.

Фашизм был революционным движением, и установился он именно через революцию. Террор является естественным спутником любой революции, которая сначала громит контрреволюцию и любые её зачатки, а потом, как правило, «пожирает своих сыновей» - то есть, уничтожает тех, кто непосредственно совершал революцию. Через террор революционное государство прокладывает путь к успокоению внутреннего политического поля, которое всегда нестабильно после революции.

Далее, фашизм утверждался в то время, когда по всему миру велась реальная внутриполитическая борьба между остатками монархий, либеральным буржуазным парламентаризмом, коммунизмом и фашизмом. То, что сейчас принято называть «внутренней политикой», на самом деле таковой не является. По факту это просто процесс выработки управленческих решений в различных сферах жизни государства (транспорт, образование, экономика и проч.), а также набор тактических уловок, направленных на получение того или иного гешефта, но никакая не политика. Это может быть политикой только в том случае, если ведётся борьба между капиталистической моделью экономики и социалистической, между сторонниками болонской системы образования и её противниками, между апологетами железнодорожных перевозок и авиасообщения, и т.д., и т.п., и если эта борьба обостряется до такой степени, что приводит к созданию сплочённой группы людей, готовой навязывать свою позицию – политической партии (к примеру, партия железнодорожников). Короче говоря, ситуация, когда в стране есть реальная внутренняя политика – это состояние перед гражданской войной. Это свидетельствует о формировании непримиримых противоречий внутри государства, которые через политическую борьбу всегда готовы вылиться в борьбу вооружённую. Соответственно как внешняя политика периодически переходит в войну и всегда готова к этому, так внутренняя политика почти всегда заканчивается террором. Как государства держат наготове армии, так и реальные политические партии создают боевые ячейки. Таким образом, поскольку фашизм вёл реальную внутриполитическую борьбу с коммунизмом и не только с ним, то он использовал террор. Любое обострение внутриполитической ситуации чревато или государственным террором, или террором внегосударственных организованных групп, направленным зачастую против государства (но и иных политических оппонентов).

Двухпартийные системы наподобие американской и британской – это лишь имитация политики и не более того. Никаких политических противоречий там нет. По крайней мере, не было до недавнего времени – политические убийства и покушения в США (то есть, террор) как раз демонстрируют, что политика в какой-то степени вернулась туда. И любой «плач Ярославны» по поводу отсутствия реальной политической жизни в стране – это предельно глупое дело, по крайней мере для того, кто хочет спокойной и предсказуемой жизни. Если вы хотите реальную политику, то почти неизбежно получите на выходе террор.

Часть 6. Предпосылки возникновения фашизма.

Фашизм – это состояние, когда общество тотально сливается с государством. В связи с этим вспомним Карла Шмитта, цитаты которого я уже приводил:

- «демократия должна снять все типичные для либерального ХIХ века различения и деполитизации и, противопоставляя государство обществу (то есть политическое социальному), устранить также все оппозиции и разделения, соответствующие ситуации XIX века, а именно: религиозное – как противоположность политическому, культурное – как противоположность политическому и т.д…».

Таким образом, именно желание общества управлять самим собой через демократические институты приводит к тому, что при слиянии управляющего и управляемого вместо свободы воцаряется такое положение вещей, при котором управляемому совершенно некуда скрыться от управляющего. Ведь от себя не уйдёшь, как известно. Человек теряет возможность удалиться в нейтральную область (культуры или образования) и там сделать какой-то выбор, так как культура и образование, и что угодно ещё, подняли себя на уровень политики – а значит, устранили все противоречия в данной области внутри государства, так как государство непрестанно работает над усмирением своего внутреннего пространства, не допуская такого явления, как внутренняя политика. Политика бывает только внешней. Внутренняя политика = гражданская война.

Следовательно, одной из предпосылок фашизма является чрезмерное усиление демократических процедур, которое приводит к тому, что та или иная общественная группа получает возможность возвыситься до политической силы, после чего подобное возвышение или нейтрализуется путём государственного террора (что является одной из фашистских практик), или приводит к приходу к власти этой общественной группы, что уже будет прямым фашизмом, который почти наверняка на стадии своего становления выльется в террор, организованный данной общественной группой в отношении несогласных, а позже – в отношении своей же старой гвардии.

Можно сказать, что фашизм есть тогда, когда государство уже не государство, а общество уже не общество, а они вместе сливаются в некую жуткую новую сущность, того самого Левиафана. И наивно полагать, что у государства есть какая-то реальная необходимость в том, чтобы добиваться такого положения вещей. Ровно наоборот: государству нужно аполитичное, спокойное общество, которому оставлено много нейтральных деполитизированных областей и которое в связи с этим не лезет в политику. Это аксиоматика авторитаризма, который не имеет никакого отношения к фашизму. И только общество со своей стороны может и стремится политизировать ранее деполитизированное.

Фашизм – это возможная защитная реакция (иронично) государства на демократизацию и либерализацию общества, когда государство лишило себя законных способов защиты политического статус-кво, предоставляя возможность участвовать в политическом процессе любым общественным объединениям, в том числе таким, которые разрушат статус-кво в случае прихода к власти. Тогда государство для защиты вынуждено прибегать к мерам, находящимся за рамками закона. Это с одной стороны. А с другой стороны, фашизм – это, наоборот, состоявшийся приход к власти какого-либо специфического общественного объединения, которое будет насаждать политизацию всего и вся. Пожалуй, кухарки, управляющие государством, это вполне себе форма фашизма.

И как тут не вспомнить классический трактат Платона «Государство», в котором излагается поступательный процесс перехода политических режимов друг в друга от лучшего к худшему (от аристократии к тирании): этапом, который непосредственно предшествует тирании и который перетекает в тиранию, является, согласно Платону, именно неограниченная демократия, разлагающая общество до такой степени, что оно само в конце концов просит тирана навести порядок. Собственно, это есть классический пример перехода одной противоположности в другую.

В работе «Эпоха деполитизаций и нейтрализаций» (1929 год) Карл Шмитт ввёл понятие центральных духовных областей, соответствующих тем ступеням, которые прошли европейский дух и европейская история за четыре века, с XVI по ХIХ:

- теологическая;

- метафизическая;

- гуманитарно-моральная;

- экономическая.

Наименование этих областей отражает ту сферу, те вопросы, которые, последовательно сменяя друг друга, были в центре внимания интеллектуальной и политической элиты и которые, следовательно, являлись предметом политики и войны – тоже по очереди. Для Шмитта эта последовательность представляет собой постепенное усиление секуляризации (отмечаю это специально, так как, к примеру, Генон не согласился бы, что переход от теологического к метафизическому – это процесс секуляризации).

Кроме того, Шмитт отмечает, что, когда следующая центральная область сменяет предыдущую, она тем самым переводит эту предыдущую область из статуса политической в статус нейтральной – это и есть процесс нейтрализации. К примеру, когда религия становится частным делом, это по факту смена теологической центральной области метафизической областью, и так далее. Также Шмитт полагает, что это последовательное вытеснение центральных областей из политического в нейтральное – есть продукт постоянного желания людей достичь полной деполитизации, то есть такого состояния, когда все духовные области станут частным делом, что повлечёт устранение политической борьбы и войны. Но на деле, подчёркивает Шмитт, та область, которая поначалу является нейтральной, становится центральной и политической, как только окончательно вытеснит предшествующую область.

О войне в этом контексте говорится дословно следующее:

«Пока религиозно-теологическое находилось в центре, политический смысл имело положение «чья власть, того и вера». Когда религиозно-теологическое перестало быть центральной областью, также и это положение потеряло практический смысл. Но, между тем, через культурную стадию нации и принцип национальностей («чья власть, того и народ») оно перекочевало в экономическое, и теперь означает, что в одном и том же государстве не может быть двух противоположных хозяйственных систем; капиталистический и коммунистический хозяйственные порядки исключают друг друга. Советское государство реализовало положение «чья власть, того и хозяйство».

«Европейское человечество постоянно перекочевывает из области борьбы в нейтральную область, всякий раз новообретенная нейтральная область сразу же становится областью борьбы, и сразу же необходимо искать новые нейтральные сферы. Не смогли обеспечить мира и естественные науки. Из религиозных войн получились наполовину еще культурно, наполовину уже экономически детерминированные национальные войны XIX века, а затем, наконец, и просто хозяйственные».

Но самое интересное для целей моей статьи заключается в том, что Шмитт утверждал, что экономический век уже сменяет век технический. Из этого, в логике труда Шмитта, может следовать, что:

- экономика постепенно будет вытеснена в нейтральную область и перестанет определять политику, как это происходит сейчас;

- центральной областью, которая определяет разделение людей на группы друзей и врагов, определяет политику и войну, станет техника;

- политический смысл будет иметь положение «чья власть, того и техника»;

- войны из экономических трансформируются в технические.

Однако надо заметить, что сам Шмитт считал «правление» техники промежуточным этапом, а не новой центральной духовной областью: «Техника уже не есть нейтральная почва в смысле этого процесса нейтрализации, и ею будет пользоваться всякая сильная политика. Поэтому лишь предварительно можно в духовном смысле рассматривать наш век как век технический. Окончательный смысл проявится лишь тогда, когда обнаружится, какого рода политика достаточно сильна, чтобы совладать с новой техникой, и каковы реальные разделения на группы друзей и врагов, возникающие на этой новой почве».

Я же хочу посмотреть на это по-другому: подумать о том, какими могут быть технические войны, исходя из того, что представляет собой техника в качестве центральной духовной области – поскольку есть основания полагать, что, вопреки мнению Шмитта, техника выходит на уровень центральной области.

2. Общие свойства центральных духовных областей и связанных с ними противостояний

Итак, мы вслед за Шмиттом констатировали смену четырёх духовных областей: теологической, метафизической, гуманитарно-моральной и экономической.

Что характерно для политической борьбы и войн в рамках всех этих областей? Оппоненты не отрицают наличия центрального предмета духовной области, но не согласны с интерпретацией этого предмета. Конкретно это можно показать так:

- в рамках теологии все согласны, что Бог есть, но борьба ведётся за право утверждать, какой именно Бог есть;

- в рамках гуманитарно-моральной области все согласны, что необходимо подчиниться моральным принципам, а борьбу ведут за право решать, какими конкретно должны быть эти принципы;

- в экономической области противоборствующие стороны согласны относительно первостепенной важности экономики и при этом готовы воевать за насаждение той или иной хозяйственной модели.

Итак, в каждой духовной области налицо консенсус по поводу радикальной важности предмета этой области и непримиримая борьба за право интерпретировать, описать этот предмет и утвердить обязательную поведенческую модель, социально-политическую структуру, соответствующую вышеуказанной интерпретации центрального предмета. В теологической области – ту или иную религию, в моральной – тот ли иной моральный кодекс, в экономической – конкретную модель хозяйствования.

Следовательно, относительно техники тоже должен сложиться консенсус, постулирующий её центральное значение для общественной, политической, человеческой жизни, с одной стороны, и в то же время – сформироваться непримиримые взгляды на то, как технику понимать, как её применять, что с ней делать в самом широком смысле слова и т.п.

3. Могущество и культ техники

Современный мир и все процессы, которые в нём протекают, стали немыслимы без высоких технологий. Интернет, транспорт, фармакология, химия на службе производства продуктов питания, медицина – технический уровень данных отраслей позволяет сказать, что технология сейчас это, по сути, три кита, на которых держится вся Земля вместе с человечеством. Трудно вообразить себе, насколько фундаментально изменится и/или рухнет вообще всё, если сейчас из-под наших ног выбить технологическую опору, намертво интегрировавшуюся во все сферы жизни. Отдельного внимания заслуживает вползание в производство и быт нейросетей (так называемого искусственного интеллекта), причём, постепенно это вползание переходит на шаг и не исключено, что в самом скором времени кратно нарастит свою экспансию. Самое главное, что экономика, которая правила бал в начале ХХ века, теперь тоже тотально зависит от техники: от средств производства в более-менее классическом смысле этого слова, а также от информационно-цифровых технологий, которые вбирают в свои виртуальные потоки всё больше жизни во всех её проявлениях. Цифра задействована в производстве всего, цифра производит цифру, и цифра потребляется, цифрой расплачиваются. Мало того, что крупный капитал отдаёт себе отчёт в роли техники и цифры, так он ещё вынужден под них подстраиваться – следовать в своих теориях и практиках за тем, что изобретут техники и инженеры, которые одним махом могут вывести в короли одного производителя, которому будет предоставлена новая технология, и разорить или нанести существенный ущерб всем остальным. Пропорции могут варьироваться, но это неважно в том смысле, о котором мы тут говорим. Идеология, по понятным причинам, тоже уходит в виртуальность – большие державы бьются за цифровой суверенитет, наращивая общую тенденцию к ограничению работы сервисов, подконтрольных потенциальному или актуальному противнику.

Таким образом, на мой взгляд, можно утверждать, что техника приобрела статус центральной области, что достигнут общий консенсус о её фундаментальном, стратегическом значении. Тот, у кого нет техники, оказывается на обочине политики, экономики, культуры и жизни в целом. Вполне логично, что такое совершенство этих устройств и их тотальное влияние порождает культ технологий. Причём, этот культ давно подготовлен огромным массивом научной фантастики ХХ века, одной из главных тем которой как раз и было воспевание грядущих чудес, которые человечество будет творить с помощью невероятных изобретений (тут и покорение космоса, и проч.). И вот будущее совсем приблизилось в форме смартфонов, чата GPT, дронов, биткоина и т.д. Могущество всегда располагает к поклонению. И наконец-то устройства достигли такого могущества, когда на идейно подготовленной научной фантастикой почве взошли всходы поклонения. Потенциальное поклонение перешло в фазу актуального поклонения.

4. Техновойна

Итак, мы обозначили точку согласия относительно техники как центральной области. Какова же может быть техновойна? Право на что будут отстаивать политические силы в такой войне?

Выше было отмечено, что борьба всегда ведётся за то, чтобы интерпретировать предмет центральной духовной области. Следовательно, если продолжать рассмотрение проблемы в той же оптике, то техновойна – это война за интерпретацию техники. Когда какая-то из сторон конфликта одержит победу, техника уйдёт в нейтральную область, как это ранее проделали все предыдущие центральные духовные области. Есть второй вариант: произойдёт что-то настолько серьёзное, что оно сместит технику в нейтральную область до того, как какая-то из сторон утвердит свою победу и единственно возможную интерпретацию техники. Тогда возникнет новая центральная область, в которой будет вестись борьба за что-то иное. Но вернёмся к вопросу возможных интерпретаций техники, так как до новой духовной области нам далеко, да это и не предмет исследования.

На мой взгляд, война должна развернуться между следующими двумя концептами:

- техника как Бог;

- техника как инструмент.

В текущий момент времени технические чудеса производят на человека ошеломляющий эффект. Недавно Герман Греф заявил, что с помощью искусственного интеллекта ему удалось сократить 20% сотрудников Сбербанка. Возьмём на заметку эту тенденцию и просто представим: некий техник изобретает устройство, которое работает на базе нейросети и при этом может быть интегрировано в самого сотрудника корпорации. Само собой, это повышает его эффективность в решении каких-то задач (к примеру, делает его сродни этакой биотаблице Exel), а побочных эффектов для здоровья нет или минимальны, или это закрытая информация. Давайте теперь подумаем, сколько примерно времени понадобится такой технологии, чтобы сломать сопротивление так называемой «светской этики»? Особенно, если не настолько щепетильные государства или корпорации внедрят эту технологию сразу же, к примеру в экспериментальном порядке, ещё и предусмотрев на первое время щедрую денежную компенсацию тем работникам, на которых тестируется система. Я полагаю, что это вопрос максимум нескольких лет. Возвращаясь к Грефу: обратите внимание, что никому не показалось неэтичным, что нейросеть непосредственно оценивает эффективность/неэффективность подразделений, в которых работают живые люди, пусть и не принимает окончательное решение.

Ну а дальше больше, как говорится. На одной конференции, в которой мне довелось принять участие, я услышал великолепный тезис: корпорациям проще вживить человеку синтетические лёгкие, чтобы он мог работать в любых условиях, в любой воздушной среде, чем позаботиться о той самой окружающей среде. (При этом начальство, как нам известно из художественного фильма «Кин-Дзадза», обладает навыком проживания на другой планете, пусть и не в буквальном смысле). Так же и с ускорением производственного процесса: проще доработать человека, чем снизить интенсивность. Да и зачем её снижать, если наш новый Техно-Бог для того нами и создан, чтобы взвинтить темп выше всякого предела и подарить нам миллионы и миллиарды предметов и ощущений в час, в минуту? Если тот же самый менеджер с вживлённой нейросетью, выполнив тысячу задач за рабочий день, перед сном успеет просмотреть миллион клипов, которые тем или иным способом прогонят перед ним с умопомрачительной скоростью. И он же сам не захочет другого порядка вещей, потому что уже привык смотреть миллион клипов перед сном.

Возьмём современную войну, в которой дроны деклассировали танки и стали реальной угрозой для стратегических бомбардировщиков. Вспомним историю с пейджерами Хезболлы. Перед чем остановятся армии мира, когда перед ними забрезжит возможность получить что-то ещё более вкусное? Скорее всего, ни перед чем.

Можно ещё обратиться к медицине, и тут даже далеко прозревать не надо. Достаточно посмотреть на современных моделей/жён миллиардеров/жён футболистов, которые уже превратились в неразличимых био-секс-роботов с одинаковыми чертами того, что раньше было лицами. После этого становится вполне понятно, что в медицине человека тоже ничто не остановит, что любая техническая новинка пойдёт в ход во имя молодости, физиологического и социального благополучия. Данная тенденция, кстати, отлично продемонстрирована в фильме «Субстанция».

Итак, сейчас налицо такое положение вещей, когда человечество готово применять любую технологию, не рефлексируя ни о каких теологических, метафизических, моральных и даже экономических последствиях, поскольку все эти сферы оттеснены в нейтральную область, ставшую второстепенным и, по большей части, частным делом, а техника постепенно подмяла под себя всё. И как в своё время капиталист не мог ничего сделать с самовозрастанием капитала, являясь для него такой же кормовой средой, как пролетарий, так теперь человек в целом (вне зависимости от класса, нации и т.п.) ничего не может сделать с самовозрастанием техники. В принципе, это следующая стадия власти материи над людьми, которая по своей силе, интенсивности и безжалостности превосходит предыдущую стадию: власть материи, выраженную в экономике, которая вытеснила Бога, метафизику, этику и гуманизм. Это всё тот же процесс материализации и огрубления той среды, в которую человек себя даже не загоняет, а заталкивает в глубь, в глину, в обволакивающий тесный субстрат. И если экономика, даже в современном виде, сохраняла остатки философии, а в своей классической форме и вовсе была благородным делом «обустройством дома», то техника сейчас это вполне реальное обустройство и пестование голема, лишённое любого иного смысла.

Сейчас мы находимся на языческом этапе поклонения механическим и электронным устройствам. В язычестве боги не обладают абсолютной властью над людьми и вообще живут своей жизнью на условном Олимпе, со своими интригами, столкновениями и проч. Но в то же самое время, жизнь без помощи богов немыслима для язычника. В любом начинании он считает необходимым заручиться поддержкой богов и избежать их противодействия. Он знает, что боги, хоть и сами по себе, но несравненно могущественнее, чем человек. Что без помощи богов не будет ни урожая, ни победы в войне, никакого иного успеха. (Языческие боги, согласно Гомеру, могли даже прямо вмешаться в сражение, чтобы прийти на помощь любимцу). Он задабривает богов, получая от них ответное предоставление - удачу в делах и тому подобное.

Таким образом, картина обожествления техники дана. Это и есть первый вариант её интерпретации, о котором я писал выше. Именно такое видение техники выберет первая сторона конфликта, которая уже давно, подобно локомотиву, пытается тащить за собой человечество в нигилистическое ничто свободы от любых принципов, целей, смыслов, содержания. Её представляют западно-европейские и американские глобалистские элиты, транснациональные корпорации и все те, кто продался им по идеологическим или финансовым соображениям, но при этом живёт и осуществляет свою деятельность в России, в Азии, да хоть в пустыне Сахара (можно использовать для них старое доброе слово компрадор, но оно более узкое по своему смыслу).

Посмотрим теперь, какая альтернатива возможна обожествлению техники, под каким флагом будут воевать те, кто считает, что техника должна остаться инструментом, каково содержание этой интерпретации.

Фундаментальное отличие противоположной стороны в войне техники заключается в том, что эта сторона конфликта по-прежнему считает, что (1) метафизика, Бог, душа и дух первичны для материи; (2) состояние метафизического обусловливает и предопределяет состояние материального; (3) здоровое метафизическое состояние человека (его души) – это исполнение заповедей и согласование своей воли с волей Бога, движение к Богу, нравственность, а больное и противоестественное состояние – это противопоставление своей воли воле Бога и движение от Бога, безнравственность; (4) человек предназначен для со-Творчества Богу, так как есть Его образ и подобие, знает волю Бога (закон и заповеди) и обладает творческими способностями по преобразованию мира, но свободен уклониться от всего перечисленного. Следовательно, для того, кто думает подобным образом, техника никак не может стать самоцелью, божеством и покинуть статус инструмента.

Возникает вопрос, к какой центральной духовной области отсылает то, что написано в предыдущем абзаце? Очевидно, что к теологической. Но казалось бы, выше мы писали, что уже состоялся переход от теологической области к технической (через метафизическую, моральную и экономическую). Однако, как было отмечено в самом начале статьи, за основу взята классификация Шмитта, которую тот предложил только для Европы (!). В связи с этим только в Европе и США можно считать процесс смены центральных духовных областей полностью состоявшимся, да и вообще – проходившим именно так, как это описал Шмитт. Плюс к этому была сделана оговорка, что Шмитт не предполагал, что техника может стать именно центральной духовной областью, а я полагаю, что стала. В чём же отличие в восприятии этих духовных областей людьми, которые живут не в западной Европе и не в США? И, собственно, в каких духовных областях проживают такие люди? Я утверждаю, что это отличие заключается в том, что неевропейское человечество вообще не признаёт никакой духовной области, кроме теологической. Это если пользоваться строго шмиттовскими терминами, а если скорректировать (что, на мой взгляд, уместно) – то не признаёт никакой духовной области, кроме теологически-метафизической. В связи с этим, для неевропейского человечества классификацию Шмитта можно изменить следующим образом:

- теологически-метафизическая духовная область, которая проявляется и развёртывается через следующие центральные материальные области:

(1) научная (примерно соответствует метафизической области Шмитта);

(2) нравственная (примерно соответствует морально-гуманистической области Шмитта);

(3) хозяйственная (примерно соответствует экономической области Шмитта);

(4) техническая (Шмитт такой центральной области не выделял, а определял технику как абсолютно нейтральную силу на вооружении грядущих политических систем).

Необходимо выделить ещё один важнейший момент: европейское человечество постоянно, перманентно старается втащить в свою центральную духовную область представителей других культур и цивилизаций – для того, чтобы в той или иной форме осуществить военную (по своей сути) кампанию и навязать свою политическую волю. Это делается потому, что европейское человечество реально живёт в такой духовной области и в совершенстве владеет приёмами войны, которые в ней уместно применять. Так, к примеру, СССР был раздавлен в Холодной войне западным блоком, поскольку эта война велась в экономической центральной духовной области, это была война экономических систем. И западный блок закономерно выиграл, так как знал, как нужно вести такую экономическую войну, используя все подручные методы, а СССР упёрся в наивный догматизм – в частности, оказался не способен понять, что сила экономики не сводится к чисто экономической эффективности, но опирается в том числе на грамотную, красивую самопрезентацию (пиар).

Поэтому, возвращаясь к техновойне, эта война будет вестись на стыке центральных духовных областей (если угодно следовать градации Шмитта), на стыке парадигм (если воспользоваться терминологией А.Г. Дугина), но при этом глобалисты будут всячески стараться убедить своих противников в том, что это война чисто техническая и даже не война, а наказание преступника или просвещение глупца. Это как раз полностью соответствует тому, что писал Шмитт о тенденции современных войн маскироваться под мир, а также под «восстановление единственно правильного порядка».

Более того, можно сказать, что со стороны глобалистов это война за то, чтобы утвердить технику как центральную духовную область, а со стороны неевропейского человечества за то, чтобы оставить технику в материальной области, которая, можно сказать, и служит лишь инструментом для единственно возможной духовной области. Вот тут как раз оформляется конфликт между позициями: техника как Бог и техника как инструмент. И здесь мы также возвращаемся к тому консенсусу относительно техники, о котором говорили выше: да, это центральная область для всех, но для глобалистов это центральная духовная область, а для остальных – лишь центральная материальная область. Поэтому, когда продукты техники начнут вступать в явное противоречие с теологически-метафизическими установками, неевропейское человечество станет оказывать сопротивление, и для него это будет реальная война, а глобализм будет идеологически снижать статус происходящего или до принуждения к миру неблагонадёжных политических режимов или, в самом «лучшем» случае, до партизанской войны маргиналов.

Резюмируя, можно сказать, что, вопреки мнению Шмитта, именно техника становится центром максимального политического напряжения, который наконец-то может разделить на противоборствующие группы всё человечество – потому что технология стала претендовать на прямое вмешательство в антропологию. Так вопрос не удавалось поставить ещё никогда, несмотря на всю драматичность бушевавших раньше религиозных войн. Всё-таки, как раз в силу технического развития транспорта, во время религиозных войн люди были достаточно рассеяны по планете, чтобы разойтись после драки в разные стороны. Кроме того, конфессий больше, чем две. А в ситуации с техникой – спрятаться негде, и вопрос стоит ребром между двух непримиримых перспектив.

Время – это что-то между двумя (и более) событиями, некий зазор. Одно событие или действие происходит раньше, а другое позже, одно сейчас, другое потом, а между «сейчас» и «потом» есть какое-то «расстояние», какая-то «протяжённость». Обращают на себя внимание пространственные термины «расстояние» и «протяжённость», но речь при этом идёт о времени, а не о пространстве. В связи с этим возникает вопрос, где всё же располагается эта непространственная протяжённость? И существует ли возможность дать времени более корректное (или, если угодно, точное) определение, которое не так явно базировалось бы на пространственных категориях?

Помимо понятия о «расстоянии» между событиями, время являет нам себя через изменение. Рост, увядание, перемещение объектов, производство – через всё это нам показывается время: человек вырос, растение завяло, облако из одного места на небе переместилось в другое, куски дерева и металла стали молотком. Это всё изменение. И между различными состояниями изменяющихся объектов есть время. Прошло время, и человек вырос, и т.д. Можно так же отметить, что время усматривается через движение, но движение в материи – это, по сути, просто один из видов изменения; в материи любое изменение есть движение.

Вспомним ещё такую фигуру речи: «процесс протекает во времени». Из такой формулировки следует, что события, между которыми есть та самая временная протяжённость, и изменение, через которое нам являет себя время, на самом деле находятся внутри времени. Во времени = внутри времени. Соответственно, при таком взгляде, время как бы обнимает, обволакивает всё собой, содержит все события, действия, изменения, всю нашу жизнь, внутри себя. Однако для того, чтобы такое утверждение стало верным, нужно мыслить время как некую уже наличную прямую линию, тянущуюся из прошлого в будущее – то есть такую линию, которая существует сама по себе независимо от событий, а события как бы нанизываются на эту временную линию – одно событие вчера, другое сегодня, третье завтра и т.д. Но ведь время возникает именно между двумя событиями, время возникает как иллюстрация изменения. Без событий и без изменения время не может быть мыслимо, так как ему негде располагаться – ибо его среда, его сфера именно между событиями. Следовательно, утверждение, что события, процессы протекают во времени – неверно; напротив – это время протекает в некотором зазоре между событиями. А там, где нет событий и изменения, нет и времени.

Посмотрим на время со стороны идей Платона, эйдосов. Время – это не вещь, у него нет вещества. Кроме того, у него нет пространства в расхожем понимании этого слова, если не называть таковым ту самую среду между событиями. Но время сотворено, так как Бога мы можем мыслить только вне времени, выше времени, в вечности. Следовательно, время сотворено Богом. Каким именно образом? Выше было сказано, что для появления времени необходимо наличие событий и изменения. Соответственно время возникает вместе с первым событием – так как именно тут появляется тот самый зазор: только что этого первого во всей Вселенной события не было, а вот теперь оно есть. Итак, с первым событием явлено до и после, явлено время. Вместе с первым событием времени стало где обитать. Что это за событие? По всему следует, что время творится Богом посредством первого же внешнего по отношению к Нему Самому действия – это и есть первое событие, полагающее время, до которого была только вечность и Бог. Причём, этого действия/события достаточно для того, чтобы время возникло. Нет надобности творить конкретно время и отдельно время. Первое действие Бога – это творение/проявление, после которого Бог перестал быть Самотождественным Абсолютом и явилось некое отличное от Него множество. И тут возникает вопрос – если мы исходим из того, что материальный мир сотворён опосредованно через эйдосы, то что считать началом творения/проявления Бога: сотворение эйдосов или материального мира? Очевидно, что поскольку эйдосы сотворены, а до сотворения их не было, то это и есть первое действие. А из этого с необходимостью следует, что время возникает вместе с эйдосами, но при этом само время эйдосом не является.

В результате складывается следующая картина. При сотворении эйдосов, помимо вечности, которая при этом никуда не исчезает, наряду с этой вечностью, появляется ещё и время. Вместе с тем мы знаем, что эйдосы суть вечные неизменные сущности вещей. Следовательно, хотя время уже и учреждается, но идеи/эйдосы под власть времени не подпадают, а каким-то образом сосуществуют с ним. В своей статье «Объективная реальность как доказательство бытия Бога» я писал, что мир идей – это, по сути, Божественное пространство, опосредующая среда между Богом и чувственным материальным миром вещей. Особенностью такого «пространства» является то, что не Бог находится в нём, а оно находится в Боге – подобно замыслам в сознании автора, через которые опосредованно возникает материальное произведение, которое уже не в авторе, а проявление автора. Так вот, продолжая данное размышление, необходимо заметить, что наряду с промежуточным пространством между Богом и материальным миром (пространством эйдосов) с необходимостью должно существовать столь же промежуточное время – поскольку раньше мы отметили, что появление эйдосов учреждает время. Собственно, логично вывести из этого следующую структуру: мир эйдосов = (1) пространство эйдосов + (2) время эйдосов; причём, как первое, так и второе непосредственно сопричастны Богу в отличие от чувственного материального мира, который опосредованно сопричастен Богу. И есть все основания сказать, что в эйдетическом времени происходит ещё одно событие, а именно – проявление идей, то есть оформление материального мира, сопричастного эйдосам. Таким образом, эйдетическое время – это протяжённость лишь между тремя состояниями: (1) бытие только Бога и вечности, (2) творение эйдосов и (3) проявление эйдосов в чувственный материальный мир. После этого является уже иной вид протяжённости между событиями/состояниями, а именно – материальное время. При этом, как и в случае с вечностью и эйдетическим временем, появление материального времени не устраняет эйдетическое время, как и то не устраняло вечность.

В последующих частях данного рассуждения поговорим о появлении следующего вида времени – механического, которое отличается от материального времени (которое в данном контексте можно назвать ещё естественным или живым материальным временем в отличие от механического), а также о том, чем виды времени сущностно различаются и каковы последствия попадания в сферу действия того или иного времени.

Часть 2. Власть времени.

Для начала закрепим уровни времени.

1) Собственно, вневременной уровень. Вечность. Неизменный Бог, отсутствие событий и времени.
2) Эйдетическое время. Первое событие: сотворение мира и эйдосов, не подчинённых времени. Второе событие: проявление эйдосов в материю.
3) Материальное время. Неисчислимая цепь материальных событий, которая начинается после проявления эйдосов. Подчинение субъектов и объектов материального мира живому времени.
4) Механическое время. Создание механизмов и «измерение» времени. Подчинение субъектов и объектов материального времени, в том числе людей, механическому времени и механизмам. Сжатие, нехватка времени.

Ранее мы говорили, что время есть некая протяжённость между событиями или, что примерно то же самое, между разными состояниями. Из этого определения можно вывести закон времени: чем больше событий и различных состояний, тем меньше времени. Это логически вытекает из того, что время – протяжённость между событиями. Ведь если событий мало, то места для времени очень много. И наоборот, чем больше событий громоздится друг на друга, тем меньше между ними места для времени. В известной нам всем физике это видно из следующего соотношения: чем больше скорость, тем меньше времени требуется для перемещения из пункта А в пункт Б или, что то же самое, чем больше скорость изменения, тем меньше времени требуется для смены состояния. Однако тут есть крайне интересный терминологический дефект – времени не требуется меньше, а остаётся меньше с увеличением скорости движения/изменения. С точки зрения простого жизненного наблюдения, этот закон раскрывается и являет себя во всей своей силе, когда человек сталкивается с отсутствием событий: допустим, просто сидит и смотрит в стену; или ждёт в очереди, а у него с собой нет ни книги, ни телефона, ничего подобного. Время тогда тянется. И наоборот, когда повседневность или момент нашпиговываются событиями, время совсем незаметно – и понятно, почему: ведь оно в таких условиях истощается, почти исчезает.

Таким образом, мы выявили два противоположных предела времени, где оно пропадает. Первый – Вечность, которая больше времени. И тут правильнее сказать, что время не пропадает, а его ещё нет. Это положительная запредельность (трансцендентность). Второй предел – постоянное движение/изменение, максимальное увеличение количества событий, когда времени не хватает, оно расходуется, разбазаривается. Тут как раз слово «пропадает» полностью верно, а времени уже нет. Это отрицательная подпредельность.

Итак, по мере материализации мироздания и насыщения бытия событиями, время истощается и понижается в своём метафизическом статусе. Присмотримся к этому процессу внимательнее.

Материальная природа, в отличие от эйдосов, подпадает под действие физических, химических и прочих подобных законов, а также характеризуется постоянной сменой состояний, то есть пребывает в непрекращающемся изменении и становлении. Здесь как раз и возникает диалектическое движение двух противоположностей: (1) множественные события, а вернее материальные источники событий, дают жизнь и место для времени, с одной стороны, но при этом (2) они же сами подпадают под власть времени, обрекаясь на обязательный распад и тление. Только изменяющиеся субъекты, только действующие авторы событий порождают время, без них его просто нет и негде ему быть; но эти же самые субъекты тут же становятся невольниками времени. Далее, с нарастанием снежного кома событий, с ускорением изменений, которые вызваны необходимостью поспеть за временем, за своим новым Господином, самого времени становится всё меньше – ведь чем больше событий, тем меньше у времени жизненного пространства. В результате, чем больше события/действия/изменения подпадают под власть времени, тем интенсивнее они уничтожают время.
Таким образом, тут наблюдается борьба противоположных тенденций, которая в своём единстве фактически работает на один результат – максимальное истощение времени.

Уже после написания предыдущих строк (я не лукавлю, именно после) я прочёл у о. Павла Флоренского такое: «Время-хронос производит явления, но, как и мифологический образ, как Кронос, оно пожирает своих детей» (с). Это невероятно близко к моим мыслям с точки зрения диалектического понимания процесса (порождение – истребление), но я настаиваю на том, что, наоборот, явления (у меня – события, изменения) производят время. А вот после этого действительно развёртывается взаимное пожирание, истощение событий и времени. Обращу внимание так же на то, что концепция о порождении времени событиями перекликается с великолепным доказательством Генона в «Символике креста», доказательством того, что не точка располагается в пространстве, но точка производит пространство. Тут, в общем, то же самое, но с временем и событиями.

Когда в отношения с временем вступает органическая жизнь, животные и люди, то эта жизнь, а вернее её представители, неизбежно чувствуют время (животные) и составляют о нём понятие (люди) – дабы выжить, объяснить движение, изменение, тление и т.д. Живые существа подстраиваются под время в той степени, в которой они его чувствуют и понимают, и зависят от него ровно в той же степени. Но следующий провал вниз по метафизической лестнице происходит тогда, когда время начинают измерять.

Довлеющее время заставляет чувствовать себя, наделяет живых существ ощущением времени, необходимым для того, чтобы выживать во времени, чтобы успевать совершать необходимые для жизни поступки. Однако сначала это лишь чувство, и у животных так и остаётся. В свою очередь, люди изобретают способ измерить время. Приглядимся к этому и сразу скажем следующее.

Смотрите, насколько нас заковывает в цепи, закабаляет, когда вместо того, чтобы договариваться встретиться на закате или пополудни, мы вынуждены договариваться о встрече ровно в семь утра или двенадцать дня, а эти часы с безжалостной точностью отмерит смартфон.

Очевидно, что тут уменьшается пространство для манёвра и наша свобода, так как «на закате» - понятие несколько растяжимое, а в 18:00 до боли точное. Если мы договорились встретиться на закате, то каждый может прийти немного раньше или позже, и при этом мы всё равно встретимся, и никто не опоздает – поскольку закат тянется. А вот 18:00 уже не тянется. Если же речь идёт о том, что на закате анонсировано какое-то событие, которое нежелательно пропустить, то любой осмотрительный человек может прийти немного раньше того момента, когда солнце начнёт спуск за горизонт. Таким образом, человек переходит от естественных способов измерения и ориентации во времени (по Солнцу и т.п.) к механическим, тем самым вынуждая себя становиться всё более пунктуальным и насыщая свою жизнь всё большей чередой событий и действий, которые осуществляются в якобы «освободившееся» в связи с более точным измерением время, а по факту сжимая и вытравливая время всё сильнее. Чем больше скорость, тем меньше времени. Постоянно повышающаяся скорость событий заставляет человека искать возможности реагировать на них с адекватной скоростью, и в результате это превращается в безумную гонку белки в колесе, изобретающей всё новые устройства дабы поспеть за работой существующих устройств, но ни на йоту не задумывающейся о том, чтобы остановить колесо.

Нельзя не отметить так же сомнительность самой возможности измерить время. Изначально мы ориентировались на движение небесных тел и исходили из того, что оно совершается постоянно в одни и те же временные интервалы, поскольку, хоть и с высокой долей погрешности, могли это наблюдать. В свою очередь, измерительные приборы (часы) основаны на том, что механизм совершает строго определённое количество колебаний (часы, минуты, секунды), которые представляют собой разбитый на равные части цикл движения небесных тел. Получается замкнутый круг: часы можно проверить только по Земле и Солнцу, а Землю и Солнце только по часам, так как они взаимно сообщают друг другу временные характеристики. Отсутствует некое третье, которое подтвердило бы, что Земля всегда двигается одинаково, а часы верно отмеряют это движение и действительно дробят его на одинаковые кусочки. Но при этом присутствует ощущение времени, которое каждый день говорит нам о том, что его линейность и однородность – ложь; что насыщенный день пролетает, а пустой день тянется; что такие дни не занимают одинаковые 24 часа, являющиеся чистой воды фикцией; что измерение времени пригодно только для того, чтобы нам встроиться в самими же нами порождённую механическую жизнь, чтобы выполнить требования «отмеряющих» время машин; и что единственное реальное содержание времени и его количественная характеристика – это большее или меньшее количество событий, большее или меньшее изменение состояний. Чтобы высвободить время, нужно стабилизировать наличное бытие.

Часть 3. Примирение с временем.

Сначала я хотел писать о необходимости выхода из-под власти времени и обретении власти над временем, но потом пришёл к выводу, что уместнее говорить о примирении человека с временем; о стремлении к гармонии с ним, поскольку всё же это слишком фундаментальная категория и слишком живое проявление Божественного порядка, чтобы было разумно и позволительно стремиться к господству над ним. В сущности, такое стремление можно приравнять к желанию «быть как боги» (искушение, которым Змей добился грехопадения Адама и Евы), так как именно Бог безоговорочно выше времени. С другой стороны, именно восстановление своей естественной природы через уподобление Богу, обожение, есть та цель, которую ставит Бог перед человеком.

Но есть принципиальная разница между «будьте как Боги» Змея и «будьте совершенны, как Отец ваш небесный» Христа. У Змея – постановка себя на место Бога и установление своей воле вопреки Его; у Христа, напротив, полное внутреннее добровольное согласование воли человека с волей Бога. А что такое воля в том контексте, о котором здесь говорится? Это стремление всё делать, совершать все действия каким-то определённым образом – то есть, в смысле воли, направленной на какой-то результат, какую-то цель; стремление, чтобы было так, а не иначе. А что есть, в свою очередь, та цель, которую ставит для себя воля? Откуда эта цель берётся? Эта цель ни что иное как результат интерпретации обстоятельств и результат суждения, которое живое существо выносит в тех обстоятельствах, в которых оно находится – руководствуясь инстинктом, разумом и душой, оно решает, как надо поступить. Следовательно, воля – это результат своих внутренних убеждений. Соответственно полностью примирить, согласовать и отождествить свою волю с чьей-то иной волей – это начать мыслить, как он; чувствовать, как он; делать, как он. Таким образом, именно согласование своей воли с другой волей и есть полное уподобление себя обладателю этой другой воли. Поэтому именно максимальное следование воле Бога и есть обожение и уподобление Богу. Смысл этого процесса не в том, чтобы как бы насильно «обстругать» свою волю под волю Бога, а чтобы обрести такие качества, при которых твоя воля добровольно станет такой же, как Его. А то, что предлагал Змей в «Книге Бытия», это просто узурпация, а никакое не уподобление – это попытка занять такое место, для которого у тебя на самом деле нет необходимых качеств.

Возвращаясь к времени, недопустимо не брать в расчёт тот факт, что уже в момент творения Бог учредил время, погрузив в него всё тварное, даже если разделить этот процесс на (1) творение эйдосов и на (2) проявление эйдосов. В связи с этим мы должны думать не о том, как покорить время, а как с ним ужиться и вернуть ему надлежащее качество. Об этом последует продолжение.

Часть 3. Примирение с временем. Продолжение.

Человек по своей природе сопричастен двум началам: Божественному и тварному. В контексте времени, выше мы отметили, что среда Бога – вечность, а среда творения – время, а время, в свою очередь, имеет уровни: эйдетическое, материальное (живое), механическое. Сейчас мы находимся во власти механического времени, с одной стороны, и одновременно сама механизация времени, превращение его людьми из живого в механическое, является насилием над временем, поскольку всё сильнее истощает время. Таким образом, в условиях механического времени происходит взаимное уничтожение людей и временем друг друга. Это подробно описано выше. Из этого следует, что в такой ситуации никакой речи о примирении со временем идти не может, поскольку налицо взаимная вражда человека и механического времени.

Чем ниже уровень времени, в котором мы находимся, тем это более агрессивная по отношению к человеку среда, а человек тем более агрессивен по отношению к ней. Следовательно, для примирения с временем человеку необходимо движение вверх от низшего уровня времени к высшему. Ранее по тексту я приводил пример того, насколько свободнее человек становится тогда, когда перестаёт хотя бы измерять время с механической точностью – это и есть переход (или возврат) от механического времени к живому. Но возникает резонный вопрос: нужно ли и как идти выше, на уровень того времени, который я обозначил как эйдетическое? Если обратиться к словам Христа «Будьте совершенны, как Отец ваш небесный», становится очевидно, что нужно – поскольку было бы странным полагать, что уподобление человека Богу не включает в себя в качестве одного из аспектов трансформацию отношений со временем и переход на более высокий метафизический уровень и в этом плане. Так как очевидно, что Бог находится по отношению к времени в позиции господства над ним и мира с временем, то обожение человека должно направлять его по пути к подобному состоянию. О вечности пока говорить не приходится, поэтому я сосредоточусь на приближении к эйдетическому уровню времени.

Механическое время есть время линейно-количественное. События просто множатся и идут друг за другом из ниоткуда в никуда. Что можно противопоставить такому подходу? Время циклически-качественное. В отличие от простого количества, качество характеризуется соразмерностью и целесообразностью: никогда не будет качественным простое накопление, наращивание массы вещей или элементов как самоцель. Качественно – это когда достаточно и целесообразно. В свою очередь, циклу свойственна повторяемость сменяющих друг друга состояний (к примеру, времена года), а этой смене состояний подчинены те или иные процессы и события (в случае с временами года – одежда, сеяние и сбор урожая и т.д.). Таким образом, циклически-качественному времени присущи такие свойства:

(1) соразмерность и целесообразность;

(2) наличие для событий/действий/процессов уместного времени и неуместного времени.

Если мы сравним эти свойства с природой эйдосов и мира идей, как мы их понимаем, то становится понятным, что соразмерность, целесообразность (их можно вместе назвать гармонией) и уместность в полной мере присущи миру эйдосов и, следовательно, эйдетическому времени.

Далее, поскольку Бог выше времени и Его сфера – вечность, то надо понимать, что в Боге и для Бога всё уже произошло. Для него время – лишь условия, в которые помещено творение. Примерно, как хронометраж фильма для режиссёра, но произведение-то уже готово, а время в нём есть только для актёров и зрителей. Следовательно, для всех событий, действий и процессов тут есть своё уместное время, а есть – неуместное, этакие элементы хаоса, энтропии, случайные действия, импровизации. В продолжении статьи присмотримся к этому внимательнее.

Часть 3. Примирение с временем. Продолжение.

Каким образом можно понять, когда то или иное действие уместно, когда для него настало время? Один из способов – это реакция на раздражители, когда, к примеру, если пошёл дождь, то пришло время раскрыть зонт. Но на самом деле именно такой тип поведения людей мы разобрали выше по тексту, когда рассуждали о механическом времени, о его деградации и истощении. Человечество реагирует на среду, ускоряет для этого все процессы жизнедеятельности путём изобретения всё новых устройств и в результате попадает в кабалу времени. Рассмотрим принципиально другой подход.

Выше было отмечено, что для Бога всё уже произошло. Время для него – это лишь строительный материал, как и пространство. В любом произведении должна быть последовательность событий. Так и Божественное творение погружено во время для того, чтобы оно развёртывалось как процесс – развивалось от завязки через кульминацию к развязке. Следовательно, человеку, чтобы понять, когда наступило время для того или иного действия, нужно понять сценарий творения. Тут не стоит вести речь о том, чтобы попытаться, мысля слишком буквально, просчитать от и до всё, что должно произойти с миром, выявить и обрисовать какую-то конкретную цепь событий и состояний. В действительности дело в том, чтобы понять принципы, по которым положено развиваться творению. Приведём бытовой пример. При воспитании детей есть ряд очевидных принципов: (1) любить ребёнка, (2) уважать его личность, мнение и интересы и в то же время (3) поддерживать свой авторитет старшего, за которым так или иначе последнее слово и решение. Если эти принципы усвоены и применяются родителями, то далее конкретные действия могут быть самыми различными, сценарии вариативными, но при этом выдерживается общий правильный вектор воспитания. Кроме того, эту аналогию можно продолжить указанием на то, что в процессе развития ребёнка (и шире – человека) тем или иным событиям, дозволениям и запретам всегда есть уместное и неуместное время, которое, конечно, тоже варьируется в зависимости от тех или иных обстоятельств, но глобально это также непреложный принцип. Так и с развитием мироздания – нужно стремиться к тому, чтобы усвоить принципы, по которым Бог его сотворил, и через это понять, каким событиям какое время Он уготовил. Только через понимание сути и принципов процесса можно установить нужное время для действия (тут можно привести сотни примеров – от действий футболиста во время матча до действий космонавтов при запуске ракеты и т.д., и т.д., и т.д.).

При этом очень важно понимать, что, действуя вразрез с Божественным замыслом, кардинально человечество его не изменит и не погубит, но будет постоянно сталкиваться с очень жёсткими (с человеческой точки зрения) последствиями принудительного возвращения в правильное русло. Следовательно, бездумное линейное, не учитывающее своевременность, действование делает существование человечества проблематичным, болезненным, подверженным потрясениям.

Священные тексты (Библия в особенности) говорят, по существу, о том, что суть и смысл Божественного произведения, его сценарий – это воссоединение с Богом, возвращение в естественное первозданное состояние через Любовь, последовательно – к Богу, ко всему миру до последнего камня, ко всем людям, к ближнему, к себе. Такую иерархическую последовательность необходимо выстроить согласно заповедям Священного Писания, но достигается это в обратном порядке, подобно подъёму вверх по лестнице – от любви к себе, далее к ближнему и постепенно до уровня любви к Богу. Этот процесс представляет собой расширение любви в душе и постепенное заполнение души любовью – через распространение любви на всё большее количество объектов, исключение из неё всякой условности и перевод на уровень безусловной любви.

Как можно уловить ту самую своевременность и уместность, если смотреть с точки зрения такого сценария? Как заглянуть на уровень эйдетического времени с тем, чтобы, подобно идеям вещей, проявить его в материальное время, осмыслив и обогатив эйдосом это материальное время? Ответ может быть, с одной стороны, только такой: стремиться жить в соответствии с тем самым сценарием, то есть по Божественным заповедям, то есть воспитывать в душе любовь и становиться ей сопричастными.

Но можно поискать и более конкретный ответ. Если мы посмотрим на историю человечества через призму циклически-качественного времени, то сможем сказать, какую стадию развития оно сейчас проходит, и из этого уже сделать вывод о том, для каких действий и процессов нынче уместное/своё время. Кроме того, воспользуемся методом изоморфизма и, в некотором роде по стопам Шпенглера, примем человечество за разумный организм (по аналогии с единичным человеком).

Первое, что сейчас бросается в глаза специалистам во всех областях знания (политика, искусство, экономика, социология, цифровые технологии и т.д.) – тот почти бесспорный факт, что человечество находится на сломе эпох, на пороге наступления какого-то принципиально нового порядка вещей. К примеру, в экономике это выражается в достижении капитализмом запредельных объёмов производства; колоссальном имущественном расслоении между богатейшими и беднейшими людьми планеты; огромной концентрации финансового капитала в руках тех, кто фактически не производит продукцию; с одной стороны, в беспрецедентном благоденствии среднего класса (точнее – квалифицированных наёмных работников), получившего почти гарантированный доступ к невиданному доселе материальному уровню потребления, а с другой стороны, в почти полном отчуждении этого же класса от реальных активов (это выражается в кредитном жилье и прочих инструментах жизни в постоянном долгу перед банками, в наёмном жилье, а также в минимальном доступе к земельной собственности). То есть, капитализм очевидно во что-то мутирует. И есть все основания полагать, что не за горами качественный скачок, который так или иначе изменит картину производства и потребления радикально. Думаю, про цифровые технологии вообще упоминать не нужно, с этим всё ясно – грядет революция. Про иные сферы жизни в подробности вдаваться не буду, так как тут не место столь подробному исследованию этой проблематики, но вектор, полагаю, понятен.

Второе, что стоит заметить относительно стадии развития человечества: оно стареет. Детство, отрочество, юность и зрелость уже пройдены. Старение очень ярко проявляется, в том числе, в предельном ускорении времени в масштабе всей планеты. Об этом выше было много сказано, но тут я хотел бы подчеркнуть дополнительный аспект этой тенденции, как раз в оптике изоморфизма человек/человечество. Время чрезвычайно медленно тянется для детей. Вспомните своё детство и некоторые дни, которые превращались чуть ли не в вечность. Особенно тягостны детские скука и ожидание какого-то события. Ребёнок переносит такое совсем не так, как взрослый, именно потому, что время для него очень тягуче и обширно. Далее, чем взрослее становится человек, тем сильнее ускоряются дни и даже годы, всё пролетает мимо, как пейзаж за окном поезда, не оглянёшься. А уже для стариков время как миг, разгоняется предельно. Соответственно, поскольку именно подобную скорость времени мы наблюдаем сегодня в целом для человечества, то можем резонно предполагать, что оно вступило в пору старости.

Так, относительно нашей исторической эпохи можно сделать два вывода:

(1)   Мы находимся на пороге радикально нового порядка вещей.

(2)   Мы стареем.

Тут можно было бы увидеть противоречие или констатацию приближения смерти, если не мыслить циклически. Но если мыслить именно циклически, то стареет прежнее человечество, а в новый порядок войдёт новое человечество на следующем витке цикла. И это, само собой, не обозначает вульгарно и буквально, что умрут или испарятся все «старые» люди, а вместо них будут просто «новые». Нет, как и всегда, процесс пойдёт через преемственность и трансформацию (но выдержат это не все).

Так давайте вернёмся к вопросу, который мы ставили: как человечеству примириться с временем, как найти те самые действия, которые уместны именно сейчас, если учесть (1) переход на новый этап развития и (2) старение, ветшание человечества и старого порядка вещей?

Если сосредоточиться на аспекте старости, то, конечно, необходимо отбросить нелепые попытки успеть за предельно короткий день сделать максимум привычных и довольно бессмысленных дел. Представим себе старика, который весь день бегает из магазина на почту, на рынок, в пенсионный фонд, к детям, к внукам, прибирается в квартире, одновременно пытаясь посмотреть все телепрограммы и прочитать все статьи в доступных газетах, и так далее, и так далее. И по какой причине? Ему ощущается, что времени очень мало, дни проходят слишком быстро. Согласитесь, картина получается абсурдная, но примерно так выглядит современное человечество, которому по чину полагалось бы вместо этого уже немного покряхтеть в кресле-качалке и поразмышлять, а иногда – и остановить сознание, проветрить голову.

Но обратимся к противоположной тенденции: неизбежный переход на новый этап, грядущий новый порядок вещей. При подготовке к любому важному, масштабному событию человеку свойственно не концентрироваться на текущих мелочах, если и делать привычные дела – то походя, автоматически, не погружаясь в них. Если речь заходит ещё и о чём-то новом, чего ранее не доводилось делать, то человек дополнительно старается узнать о том, как происходит событие, к которому он готовится, или спрогнозировать его ход. После чего – примерить на себя то, что он узнал о грядущем событии, и то, что он предполагает; подумать, как именно ему действовать при том или ином развитии ситуации. В рассматриваемой нами ситуации (нынешнее историческое состояние человечества в преддверии перелома эпохи) наиболее разумно направить силы на изучение и реализацию следующего человеческого опыта: (1) методики принятия и готовности к любому развитию событий – ведь мы идём в неизвестность и должны быть морально готовы принять всё, что случится, чтобы тут же морально не сломаться; (2) методики приспособления к стремительно меняющейся ситуации с сохранением спокойствия и равновесия; (3) поиск новых подходов к познанию и мышлению, снятие всех антиномий и противоречий, закономерно разделяющих как мир, так и человеческий рассудок в нынешнем ветхом состоянии, но подлежащих радикальному синтезу в новом мире, при новом порядке вещей. «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали». Согласитесь, это тоже не совсем похоже на то, чем занято человечество в гонке с линейным механическим временем.

Теперь снимем антиномию между старостью и грядущим новым этапом развития. Это снятие элементарно для верующего человека, и формулируется оно так: в старости человеку уместно готовиться к новой форме своего существования, в которую смерть является лишь переходом. Вот и устранено это кажущееся противоречие. Такой же метод можно применить к проблематике человечества, как мы её сейчас рассматривали.

Таким образом, мы получили ответ на то, как преодолеть ловушку линейного механического времени, примириться с временем и выйти на уровень времени эйдетического, через:

- понимание качественно-циклического времени;

- категорию уместности и своевременности;

- успокоение, размышление, торможение сознания;

- подготовку к переходу на новый этап развития – принятие, приспособление с сохранением равновесия, снятие всех противоположностей в мышлении;

- Любовь и обожение – в конечном и главном счёте.

О времени на данный момент всё.

Недавно мне написал человек, который позднее отрекомендовался как «физик по образованию, но из науки ушёл», «а философией интересуется на досуге, изучает аналитическую философию». Начал он разговор с того, что ему очень не по душе идеи, которые я излагаю. Потом прислал ссылку на рецензию на мою статью «Объективная реальность как доказательство бытия Бога», сама рецензия называется «Безбожная реальность». Предлагаю прочитать её по ссылке.

Я посчитал нужным прокомментировать эту рецензию, к чему и приступаю.

«Доказывать бытие Бога — излюбленное развлечение реакционных философов» - один из первых тезисов статьи. Немного раньше я уже выкладывал вступительное слово к своей статье «Объективная реальность…», в котором рассказывал, что в начале написания статьи цели доказывать бытие Бога не ставилось. У меня была дискуссия с моими товарищами-материалистами, в которой я утверждал два тезиса: (1) о тождестве субъекта и объекта, (2) о прямой зависимости состояния физического мира от метафизического состояния людей. Поскольку мои товарищи ожидаемо схватились за «объективную реальность», которая дескать не может зависеть от субъекта, от ментального состояния исследователя/наблюдателя/обитателя, то я решил рассмотреть, что же такое та самая объективная реальность, как она может являться нам, изучаться, существует ли она вообще и если существует, то каким способом и что из этого следует. В результате этого рассуждения и родился вывод о том, что если мы допустили существование «объективной» реальности, то с необходимостью должны утвердить наличие «абсолютно-объективного» субъекта, наблюдателя этой реальности. Так как в противном случае объективная реальность – не более, чем фантазия, которая неизбежно распадается в множественности различных наблюдателей, с разными свойствами, способностями, инструментами познания мира. Распадается на колоссальный конгломерат представлений, который невозможно собрать в цельную картину. Так что моей целью не было чьё-либо излюбленное развлечение. Вообще философское произведение, которое хоть чего-то стоит, всегда характеризуется тем, что его результат неизвестен автору заранее (можете считать это моим личным мнением).

«Ключевой софизм здесь состоит в подмене верой предположительного знания» - пишет автор, цитируя мою цитату из Соловьёва. Честно признаться, было бы интересно узнать, в чём заключается отличие предположительного знания от веры в контексте обсуждаемого вопроса, а именно - о возможностях познания и об объективной реальности. С точки зрения проблематики познания, что вера, что предположительное знание характеризуются главной для нашей темы общей чертой – отсутствие исчерпывающего доказательства того или иного факта. В данном конкретном случае – факта существования внешней для нас действительности. Далее, Соловьёв говорит, что в этот факт можно только поверить, так как он недоказуем. А мой оппонент говорит, что этот факт можно только предположить, так как он недоказуем. Единственная разница, которую я тут могу указать – это то, что если человек во что-то поверил, то это как бы навсегда, в этом есть торжественный оттенок чего-то личного, близкого, очень серьёзного, теологического в конце концов, и попробуй этого человека переубеди; а если он только предположил, то это куда менее серьёзно и лично, и от предположения можно легко отказаться, в отличие от веры. В целом, с учётом проблематики статьи, я готов даже скорректировать свою терминологию в данном конкретном аспекте: да, в рамках рассуждения о существовании внешней по отношению к нам действительности мы можем иметь только предположительное знание или веру. В ходе моего рассуждения это не изменит ничего, а почему мой оппонент подумал, что я «с ужасом отшатываюсь» от такого положения вещей – мне неведомо. Я его лишь констатировал.

«И здесь тоже совершается важная подмена: тезиса о существовании внешнего мира, который служит источником наших ощущений, — тезисом о существовании во внешнем мире всех тех качеств, которыми его предметы наделены в нашем восприятии. Верно, что у стола в действительности нет цвета, а есть только зависимость коэффициентов зеркального и диффузного отражения от длины волны и поляризации света, а также угла падения света на стол. (Если цвет стола неоднороден, это означает, что коэффициенты отражения зависят ещё и от точки поверхности стола.) Из этого, однако, ещё не следует, что стола не существует вовсе» - тут автор не схватывает следующего. Дело заключается в том, что такое положение вещей (даже в тех формулировках, с которыми готов согласиться оппонент) очень сильно понижает для нас статус внешнего мира, поскольку, глобально говоря, для людей не имеет никакого значения, что там есть помимо их восприятия – ведь, как было раньше сказано, за пределы этого восприятия не выйти никак. Автор пишет, что «доски состоят из волокон, волокна — из атомов, атомы состоят из протонов, нейтронов и электронов, а протоны и нейтроны — из кварков; фундаментальная физика оперирует квантовыми полями, квантами возбуждения которых являются все элементарные частицы», а столов со стульями для такой физики нет. Однако дело-то в том, что, какими бы приборами ни пользовался физик, в конечном счёте протоны, нейтроны и кварки располагаются точно там же, где и столы со стульями – в восприятии людей. Собственно, бессильность вот этого логического хода можно показать, если просто прервать цепочку на столах и досках – что столы лишь продукт восприятия, что доски лишь продукт восприятия. То, что восприятие со временем порождает свои разные продукты, не говорит о том, что оно куда-то качественно выдвигается за свои пределы. Приборы, которые помогают человеческим ощущениям расширить свои способности, принципиально тут тоже ничего не меняют.

Далее, несколько абзацев, в которых говорится о: «мышлении в парадигме фундаментализма, которая предполагает, что познание мира должно опираться на некие абсолютные основания», «чайнике Рассела», «что подобных тролльских гипотез можно придумать бесконечно много, и тогда вся жизнь у нас может уйти на колебания между их утверждением и отрицанием». По существу сравнения гипотезы имматериализма с гипотезой чайника Рассела я замечу только одно: что выводы имматериализма для людей существенно важнее, чем болтается фарфоровый ящик в космосе или не болтается. Отсюда и философская озабоченность имматериализмом. Полное же отождествление статуса этих двух гипотез лишь на основании недоказуемости – это логическая ошибка. Ну и давайте всё же дадим верный оттенок: недоказуем не имматериализм, недоказуемо существование внешнего мира. Тут, казалось бы, небольшая перестановка даёт очень сильный эффект. В целом же, особого смысла эти абзацы не несут.

Дале про Поппера, «бадейную теорию» и что «сила в науки не в том, что она никогда не ошибается, а в том, что она систематически исправляет свои ошибки». Не наблюдаю тут никакого опровержения моих тезисов и чего-либо, о чём стоило бы высказаться. Единственное, про силу науки сказано довольно толково.

«Поппер, однако, предлагает вариант получше: выдвинуть гипотезу, что все овцы белые, имея в виду, что эта гипотеза может быть и опровергнута в будущем» - выхвачу вот эту цитату. В целом, идёт несколько абзацев о том, что в познании мы можем обойтись гипотезами, всё время памятуя о том, что рано или поздно гипотеза, которая долго подтверждалась, вдруг может быть опровергнута. Ну да, что тут добавить.

«Важно заметить: теорию никогда нельзя твёрдо доказать (верифицировать), а можно только опровергнуть (фальсифицировать). Так устроена формальная логика: из частных высказываний не выводится общее, но ложность общего высказывания можно вывести из любого частного высказывания, которое ему противоречит», «Поппер настаивал, что теория обязана допускать принципиальную возможность опровержения, чтобы считаться научной» - вот это движение в русле предыдущего рассуждения. В принципе, довольно логично. И это даже можно и нужно показывать всем тем замечательным людям, которые научно опровергают Бога, так как концепцию Бога нельзя верифицировать.

Далее автор рассказывает о том, как при помощи механики Ньютона был обнаружен Нептун. Это в контексте того, что не любую научную теорию можно взять и так просто опровергнуть единичным фактом. Ну да.

«Таким образом, достаточно абстрактные теоретические высказывания не опровергаются отдельными фактами напрямую, но уступают место другим теоретическим высказываниям того же уровня абстракции, которые лучше справляются с объяснением большого массива эмпирических данных» - очередной вывод автора. Это опять же продолжение той мысли, которая началась с Поппера и «бадейной теории». Пришло время эту мысль подытожить/назвать.

Собственно, мысль эта заключается в том, что поскольку абсолютное познание невозможно, то современная наука оперирует постоянно сменяющими друг друга абстрактными теоретическими высказываниями, которые постепенно опровергаются с наращиванием объёма эмпирических данных (автор называет это нефундаменталистской эпистемологией). Что из этого следует? Поскольку абсолютное познание невозможно, а современная наука оперирует постоянно сменяющими друг друга абстрактными теоретическими высказываниями, то утверждение о наличии объективной реальности со стороны человека совершенно нелогично и необоснованно. Современная наука и нефундаменталистская эпистемология (?) исходят именно из того, что объективной реальности нет, а есть:

(1)   сменяющие друг друга абстрактные теоретические высказывания;

(2)   массив эмпирических данных.

Таким образом, автор рецензии полностью подтвердил моё утверждение. Если мы допускаем (или утверждаем) существование объективной реальности, то мы с необходимостью должны допустить (или утвердить) абсолютное познание и субъекта такого познания. Вот в чём тут коренной вопрос. Безусловно, «постоянно изменяющиеся абстрактные теоретические высказывания в совокупности с меняющимся массивом эмпирических данных» никогда никакой объективной реальности не дадут. Получается, что верующие люди – это реалисты (так как утверждают реальность), а соратники автора рецензии – это высказыватели абстрактных теорий (так как утверждают смену абстрактных мнений). А определение «материя – это объективная реальность, данная нам в ощущениях» - полностью антинаучно, ибо о какой объективной реальности можно говорить при такой науке? Ну что поделать, массив данных у Ленина был не тот.

В самом начале своей статьи я говорил о том, что всё, что в ней будет сказано о проблематичности человеческого познания, об отсутствии объективной реальности и возможности её как-то назвать, постичь и на неё ссылаться - что всё это будет сказано только для той ситуации, в которой мы полагаем, что кроме рационального-эмпирического-рассудочного познания не существует никакого иного способа познания, как и атрибутов и методов такого иного познания. Выступив именно с позиции рассудочного познания, мой оппонент подтвердил все мои доводы, но как бы "от противного". Я не знаю, имеет ли смысл попробовать поставить вопрос ещё более ребром и попытаться понять, где настоящий корень наших противоречий?

Наивный материализм утверждает, что в ходе исторического процесса более прогрессивная общественно-экономическая формация неуклонно сменяет менее прогрессивную, а следовательно весь исторический процесс – есть прогресс, которому могут ситуативно препятствовать реакционные силы и тенденции, но такие силы и тенденции неизбежно преодолеваются, и прогрессивная формация сменяет отжившую своё.

Для начала надо понять, что такое прогресс. Прогресс – это усиление какой-либо тенденции. На этом определение исчерпывается. Тут нет положительной или отрицательной окраски, есть только усиление тенденции. К примеру, есть прогрессирующая болезнь, а есть прогрессирующее мастерство. В первом случае усиливается болезненная тенденция к распаду организма, а во втором случае усиливается тенденция овладения мастерством. И напротив, регресс – это ослабление какой-либо тенденции, и здесь тоже отсутствует положительная либо отрицательная окраска самого регресса. Таким образом, сами по себе прогресс и регресс качественно нейтральны. С точки зрения качественной оценки того или иного процесса, значение имеет только то, какая тенденция усиливается или, напротив, ослабляется – положительная или отрицательная. Качеством обладает только тенденция.

Далее, очевидно, что с усилением любой тенденции ослабевает противоположная тенденция. Проще говоря, прогресс «А» это всегда в то же самое время регресс «минус А». К примеру:

- прогресс болезни = регресс здоровья;

- прогресс движения = регресс покоя;

- прогресс организации/порядка = регресс свободы/хаоса;

- прогресс смелости = регресс осторожности;

- прогресс темноты = регресс света.

Этот ряд можно продолжать долго. Итак, налицо закон: прогресс одной противоположности есть всегда регресс другой противоположности. Из этого следует, что любой процесс представляет собой прогресс и регресс одновременно. Если я ненароком сформулировал четвёртый закон диалектики, то не благодарите, но я на это не претендую и скорее склоняюсь к тому, что озвученное здесь следует из первого закона – единства и борьбы противоположностей.

Возвращаясь к формациям и материализму. О прогрессе чего конкретно говорят материалисты, когда утверждают, что формации прогрессивны или регрессивны? Какая тенденция на протяжении исторического процесса усиливается согласно их парадигме? Ответ таков: это прогресс способа производства, постоянно усиливающаяся тенденция возрастания эффективности способа производства, выражающая себя в возможности произвести больше продукта за единицу времени. Прогресс способа производства/средств производства влечёт прогресс общественных отношений, изменяющихся вслед за способом производства. По такому критерию капитализм прогрессивнее феодализма. Однако, как показано выше, прогресс – это всегда и регресс тоже. Так что же деградирует одновременно с развитием способа производства, что прямо противоположно эффективности средств производства? Это видно из классической теории самого Маркса. Прямая противоположность тенденции к совершенствованию средств производства – это стоимость рабочей силы, стоимость труда. Чем совершеннее, эффективнее становится способ производства и дороже средства производства, тем дешевле становится рабочая сила. Рассмотрим этот процесс ниже.

Часть 1. Продолжение.

Стоимость товара = затраченное на его производство время общественно полезного труда. Будучи товаром, рабочая сила обладает стоимостью, которая исчисляется по тому же принципу, с той особенностью, что под стоимостью рабочей силы понимается время, которое нужно затратить на производство того объёма товаров, которого достаточно для воспроизводства человека (владельца рабочей силы). Рост эффективности способа производства и средств производства неизбежно влечёт снижение стоимости любых товаров, так как более эффективный способ производства позволяет затратить на изготовление товара гораздо меньше времени. Следовательно, прогресс способа производства – это регресс стоимости труда, всё большее его обесценивание. Но мало того, что это обесценивание труда, это ещё очевидным образом возрастание стоимости средств производства, а если быть более точным, то возрастание доли средств производства в стоимости товара и постоянное уменьшение доли труда в стоимости товара. Результат прост: средства производства становятся всё ценнее, а труд всё сильнее обесценивается.

Таким образом, если мы примем материалистическую логику о том, что каждая последующая формация прогрессивна, а прогресс – это увеличение эффективности способа производства, но при этом примем во внимание, что прогресс чего-либо есть всегда регресс противоположности этого чего-либо, то вывод будет следующим. С каждой последующей формацией прогрессируют, развиваются, совершенствуются и дорожают средства производства и при этом регрессирует, деградирует и дешевеет труд.

О материалистическом «прогрессе» у меня пока всё, а что с этим делать - предмет отдельного рассмотрения.

Часть 2. Интенсификация труда и уменьшение количества рабочих мест.

В первой части я описал ту прогрессирующую тенденцию, которая свойственна общественно-экономическим формациям: постоянное возрастание эффективности способа и средств производства. Это, в свою очередь, влечёт регресс, обесценивание и вырождение труда. Теперь рассмотрим, как это проявляется в повседневной жизни.

Сравним ткача, который работает руками и ремесленными инструментами, с ткацким станком. Чтобы изготовить изделие, ткач должен обладать мастерством, которому нужно обучаться и к которому надо иметь определённый талант. Для работы на ткацком станке достаточно вовремя нажимать рычаги. Такой же принцип применим при сравнении любых иных ремесленных способов производства с машинными. Ремесленник, работающий ручными инструментами, должен быть искусен, а говоря современным языком – квалифицирован. Рабочий же, который трудится с помощью машины, никаким искусством и мастерством обладать не должен. Из этого следует, что он легко заменяется на любого другого человека. Соответственно ценность такого рабочего стремится к нулю вместе со стоимостью его рабочей силы и уровнем заработной платы. Вместо него, если возникнут какие-нибудь разногласия и т.п., работодатель-капиталист может взять любого человека с улицы, из очереди желающих прокормиться.

Далее, чем более совершенна та или иная машина, тем больше продукции она изготавливает за единицу времени и тем меньше в связи с этим то количество работников, которые требуются для изготовления продукции. Условно говоря, один ткацкий станок заменяет тридцать ткачей. Такое положение вещей порождает два последствия: (1) уменьшение количества рабочих мест, (2) крайняя интенсификация труда. С первым всё понятно из приведённой выше пропорции «один станок/тридцать ткачей». Остановимся подробнее на втором. Офисный клерк, выполняющий нехитрую бумажную работу, мало чем отличается от фабричного рабочего в том контексте, в котором мы ведём данное рассуждение. Поэтому достаточно вспомнить, какое количество однотипных, мелких, кратких манипуляций совершает офисный работник при помощи офисной техники и сколько поручений/дел/проектов он, как правило, вынужден вести одновременно, постоянно перескакивая с одного на другое. Причина в том, что средства производства, которыми он пользуется, позволяют одному человеку очень быстро производить множество самых разных действий и получать от них результаты – вплоть до того, что средства коммуникации дают возможность осуществлять рабочий процесс сразу в нескольких городах (это выражается в звонках по различным средствам связи, пересылке мгновенных сообщений и даже документов, равнозначных оригиналу). Так складывается такая ситуация, при которой один человек, с одной стороны, может заменить четверых, а с другой стороны, вынужден работать если не ровно в четыре раза интенсивнее, то точно существенно интенсивнее, чем если бы те процессы, которые он сопровождает, распределить на четверых работников, обладающих менее совершенными средствами производства.

Если соединить приведённые выше тенденции, то получим следующее: всё более примитивные работники, которых количественно требуется всё меньше, вынуждены работать всё больше. Или по-другому: деградирующие люди, чей труд постоянно понижается в цене, должны работать всё интенсивнее. Параллельно с этим неуклонно улучшаются средства производства, вытесняющие людей из процесса производства, низводящие их до однообразных винтиков.

Часть 2. Продолжение. Интеллектуальный труд и интенсификация.

Отдельно, оставаясь в рамках той же самой проблематики, нужно сказать про работников интеллектуального труда. Может сложиться впечатление, что их-то подобные процессы не затрагивают, но это впечатление ошибочно. Во-первых, их безусловно касается интенсификация труда, так как они тоже пользуются всё более совершенными устройствами, что даёт их работодателям/заказчикам право требовать от них всё большего объёма готовой продукции в кратчайший срок. Ещё недавно никому даже в голову не пришло бы требовать от юриста вести 100 судебных дел одновременно, а теперь это обычная практика, что является прямым следствием совершенствования устройств и сервисов, которыми пользуются юристы. Но (и это очень важно сознавать для понимания картины в целом) интенсификация труда всегда опережает те возможности, которые предоставляют совершенствующиеся средства производства. Причём, судя по всему, это опережение идёт в геометрической прогрессии – то есть, возвращаясь к формациям, с каждой новой экономической формацией тот объём работы, который требуют от человека, всё сильнее превышает тот объём работы, который реально можно выполнить при имеющихся средствах производства.

Возвращаясь непосредственно к интеллектуальному труду, нужно заметить, что мы стоим на пороге такого момента, когда для начала самые простые операции, требующие некоторого умственного и творческого усилия, начнут выполнять нейросети. Скорее даже, уже переступили этот порог. Что это значит? То, что в скором времени часть работников умственного и творческого труда будут вытеснены куда-то в сферу более простого и низкоквалифицированного труда, так как их интеллектуальный потенциал сможет заменить нейросеть. Это касается подготовки несложных документов, отчётности и тому подобного. Одновременно с этим люди тех же профессий, но более квалифицированные и талантливые, столкнутся с той самой интенсификацией своего труда, когда будут вынуждены при помощи сообразительных машин взять на себя тот труд, то количество проектов, которые до этого вели под их руководством несколько работников. Я уже не говорю о том, что сложно даже предположить, насколько умными станут нейросети и какое количество работников умственного труда они вытеснят.

Ну и как вишенка на торте – умнеющая машина точно так же, как совершенствующийся станок, ведёт к регрессу способностей своего хозяина. Элементарный пример: калькулятор, который отучил людей считать в уме.

Итак, для работников интеллектуального труда получаем тот же результат совершенствования средств производства: деградация самого работника и понижение стоимости его труда, уменьшение количества рабочих мест, работа на износ.

В третьей части рассмотрим, к чему приведёт предельное совершенство средств производства и предельное развитие описанных выше процессов.

Часть 3. Предел развития.

Итак, в предыдущих двух частях мы наглядно увидели, что вместе и благодаря прогрессу средств производства работник деградирует и дешевеет. Рассмотрим положение вещей, которое должно сложиться в результате предельного развития данных тенденций.

Во-первых, чем менее искусным и уникальным становится работник, тем большее значение обретает организация труда. Отсюда тот разрыв в уровне заработной платы между обычными работниками (исполнителями) и различными руководителями, от среднего до высшего уровня. Это логично, поскольку масштаб производства разрастается, а функционал и способности работников всё больше сужаются и упрощаются. Следовательно, организовать и направить их примитивный труд - это то, что ценится, а стоимость таких организаторов повышается пропорционально понижению стоимости работников.

Далее, поскольку средства производства дорожают и совершенствуются, а работники при этом дешевеют и нужно их всё меньше, то хозяин средств производства-капиталист не просто начинает обладать всё большей властью. При таких тенденциях он начинает обладать реальным правом на результаты труда, так как именно он собственник того, что переносит львиную долю стоимости на товар - компьютеров, машин и тд.

Таким образом, реальное положение вещей очень отличается от того, которое прогнозируют марксисты. Крайнее противоречие при предельном развитии капитализма заключается не в том, что труд обобществлен, а средства производства находятся в частной собственности. Крайнее противоречие в действительности в том, что предельный прогресс средств производства почти полностью вытесняет работников как из процесса производства, так и из процесса распределения материальных благ и товаров. Ведь поскольку работники реально обесценились, то и их претензии на то, чтобы с ними поделились результатом труда, реально беспочвенны.

Поэтому следствий у такого предельного развития средств производства может быть два:

1) или капиталист добровольно начнёт делиться с работниками тем, чего они объективно не заработали;

2) или прослойка собственников средств производства и организаторов справедливо распределит все блага между собой, оставив работникам минимум для выживания; охранять такой порядок вещей с максимальной жесткостью будет прослойка стражей правопорядка, которые получат чуть более щедрый кусок со стола.

Второй вариант выглядит несколько убедительнее.

Итак, изложенное выше развитие событий - это совершенно логичный и целесообразный промежуточный итог исторического процесса, если мы смотрим на него строго в рамках формационного подхода и материализма. Вот это материалистический прогресс, если говорить честно и последовательно.

Точка зрения классического марксизма, что в результате противоречия между способом капиталистического производства и методом распределения благ/правом собственности на средства производства произойдет обобществление средств производства и перераспределение плодов труда между рабочими, демонстрирует свою наивность и несостоятельность. В действительности тот неконтролируемый прогресс, о котором они говорят, это голодная смерть рабочего человека, смерть труда, царство крупных собственников, бюрократов и полицейских. Удел большинства людей в таком случае - быть самой ничтожной обслугой господ и их машин.

Можно смело говорить, что основа для данной статьи содержится в «Чтениях о Богочеловечестве» Владимира Соловьёва, конкретно – в чтении третьем и в чтении четвёртом. На мой взгляд, будет небесполезным дать изложенным там тезисам определённое развитие и дополнение.

Эти тезисы можно обозначить так:

(1)     реальность материального мира вне человеческого сознания может быть только предметом веры, но не знания;

(2)     в пределах чувственного (эмпирического) и рассудочного познания материального мира явлений объективной реальности не существует, а существует лишь некоторое представление о реальности.

Сначала я дам короткие выжимки из самого текста Соловьёва, чтобы показать, что именно он утверждал относительно вышеуказанных положений.

Итак, о первом тезисе: «Так как мы можем знать об этом мире только по собственным своим ощущениям, по тому, что нами испытывается, так что всё содержание нашего опыта и нашего знания суть наши собственные состояния и ничего более, то всякое утверждение внешнего бытия, соответствующего этим состояниям, является с логической точки зрения более или менее вероятным заключением; и если…мы безусловно и непосредственно убеждены в существовании внешних существ…то это убеждение не имеет логического характера (так как не может быть логически доказано) и есть, следовательно…вера. Хотя закон причинности и наводит нас на признание внешнего бытия как причины наших ощущений и представлений, но так как самый этот закон причинности есть форма нашего же разума, то применение этого закона ко внешней реальности может иметь лишь условное значение и, следовательно, не может дать безусловного непоколебимого убеждения в существовании внешней действительности…» (с). Это фрагмент из чтения третьего.

Теперь о втором тезисе: «Этот мир такой (то есть как внешний и вещественный) бесспорно есть только видимость, а не действительность. Возьмём какой-нибудь вещественный предмет – положим, этот стол…Цвет этого стола есть только наше зрительное ощущение, то есть некоторое видоизменение в нашем чувстве зрения; фигура стола слагается из соединения наших мускульных и зрительных ощущений, наконец, непроницаемость или телесность его есть ощущение нашего осязания…Если бы у нас не было этих определённых внешних чувств, то этот вещественный предмет, этот стол, не мог бы существовать таким, каким он существует, ибо все его основные качества прямо зависят от наших чувств. Совершенно очевидно в самом деле, что если бы не было чувства зрения, то не было бы и цвета, потому что цвет есть только зрительное ощущение…Обыкновенно думают, что, если б исчезли из мира все чувствующие существа, мир всё-таки остался бы тем, что он есть, со всем разнообразием своих форм, со всеми красками и звуками. Но это очевидная ошибка: что значит звук без слуха? свет и цвета без зрения?.. Звук, сам по себе, есть только волнообразное колебание воздуха…Точно так же свет для научного мировоззрения есть только колебательное движение волн эфира. Но движение эфирных волн само по себе не есть то, что мы называем светом, - это есть только механическое движение, и ничего более. Для того, чтобы оно стало светом, красками и цветом, необходимо, чтоб оно воздействовало на зрительный орган и, произведя в нём соответствующие изменения, возбудило так или иначе в чувствующем существе те ощущения, которые, собственно, и называются светом. Итак, тот мир, который мы знаем, есть во всяком случае только явление для нас и в нас, наше представление, и если мы ставим его целиком вне себя как нечто безусловно самостоятельное и для нас независимое, то это есть натуральная иллюзия» (с). Это фрагмент из чтения четвёртого.

Теперь я хотел бы уже самостоятельно несколько развить эти мысли. Предварительно необходима одна оговорка. Те самые тезисы Соловьёва приводились им в рамках обоснования необходимости существования Божественного мира идей (эйдосов) помимо чувственно воспринимаемого людьми мира материальных явлений. Поэтому всё, что будет изложено мной прямо сейчас, вся проблематичность, травматичность и неполноценность человеческого познания (да и бытия в целом) будет касаться только того гипотетического положения вещей, при котором якобы существует только материальный мир явлений, доступный эмпирическому и рассудочному познанию, а умопостигаемых вечных эйдосов не существует. А уже после изложения этой ущербной картины я постепенно перейду к тому, как оно есть в действительности – можно сказать, вернусь к апологии эйдосов, Божественного мира и, само собой, бытия Бога.

Пожалуй, самое смущающее, пугающее и идущее вразрез с расхожей обывательской (читай – материалистической) мыслью тут следующее утверждение: невозможно доказать существование мира вне человеческого сознания. Это сразу заставляет людей подыматься на дыбы, тыкать пальцами в твёрдые столы в доказательство их наличия или, подобно Чапаеву из романа Пелевина, на вопрос Петьки «Так где же находится эта лошадь?» отвечать возмущённым «Петька, ты что, обалдел?! Вот она!». И несмотря на это, логика тут безупречна: «всё содержание нашего опыта и нашего знания суть наши собственные состояния и ничего более». Опровергнуть это невозможно. Тем не менее, я хотел бы заострить эту мысль ещё следующим образом.

Как видно, речь тут идёт о человеческом состоянии («суть наши собственные состояния»). И, казалось бы, можно возразить: дескать, человеку же свойственна смена состояний, и какое-то из них может соответствовать объективной действительности. К примеру, состояния сна и бодрствования: опыт подсказывает нам, что в состоянии сна мы видим не то, что есть в самом деле, так как по пробуждении всё это исчезает; а вот то положение вещей, которое было до сна и о котором мы благодаря памяти имеем сведения, неизбежно возвращается. Кроме того, во сне отсутствует неразрывная хронологическая цепь событий, сны всегда показывают нам разрозненные ситуации, разные места, времена, которые сумбурно наслаиваются друг на друга – в отличие от состояния бодрствования. Да, действительно, подобная смена состояний имеет место. Но главное-то заключается в том, что человек, какие бы состояния у него ни сменялись, не может выйти за пределы самого себя. Что все эти состояния остаются его собственными. Человек ограничен своими органами чувств, своим разумом и своим сознанием. Он может, конечно, предполагать, что импульсы, которые обрабатывают его органы чувств, мозг и сознание, поступают откуда-то извне, но такая их внешняя природа, внешняя среда совершенно не являются логически обязательными. Ничто не мешает предполагать, что картина мира, созданная зрением, слухом, обонянием, осязанием, вкусом и обработанная мозгом, не имеет внешнего источника – именно по той причине, что человек не может выйти за пределы своего сознания и мозга, оставшись при этом наблюдателем. В качестве наблюдателя мира человек заключён внутри себя самого, в связи с чем не имеет никакой логической возможности утверждать, что за этими его пределами что-то есть. Чтобы убедиться в том, что происходит за пределами какого-либо объекта и происходит ли там что-то вообще, необходимо одно из двух: или (1) возможность выйти наружу из этого объекта, или (2) наличие инструмента, который позволяет наблюдать что-то за пределами объекта. В рамках рассматриваемой проблематики у человека нет ни того, ни другого: он не может покинуть своё тело и сознание, чтобы понаблюдать со стороны; и он не может воспользоваться чужими органами чувств и мозгом/сознанием, чтобы с их помощью считывать информацию за пределами себя – не может как бы войти в разум/сознание другого человека или иного существа (к примеру, животного). Наличие же вокруг других людей не имеет значения с точки зрения доказательства существования внешних объектов и субъектов, так как и этих самых людей человек снова воспринимает через свои органы чувств и сознание.

Приведу дополнительно очень технократическую и очень показательную аналогию. Органы чувств и мозг по своей сути очень близки к приборам, устройствам для обработки информации. Вот и проведём соответствующее сравнение. Чтобы быть уверенным в правильной работе прибора, всегда нужно иметь возможность или проверить его другим прибором, или знать, какова картина без воздействия этого устройства. Возьмём очки. Подавляющее большинство близоруких людей помнит, каковы видимые объекты без очков, и к тому же имеют возможность верифицировать работу очков, если снимут их и подойдут близко к предмету. Кроме того, они всегда могут обратиться к людям с нормальным зрением: к примеру, без очков близорукий человек видит движущееся красное пятно; далее он надевает очки и видит, что это красный автомобиль; и он имеет возможность спросить человека с острым зрением, действительно ли это красный автомобиль; если тот подтверждает, значит очки функционируют нормально. В данном примере функционирование очков проверяется здоровыми глазами. Но в случае с устройствами-органами чувств мы лишены и той, и другой возможности: мы не можем посмотреть с помощью чего-то, кроме глаза, и обратиться за подтверждением адекватности работы глаза к кому-то, кто видит иным способом.

Далее. Очевидно, что тезис о недоказуемости внешней реальности и о мире как лишь совокупности представлений непосредственно взаимосвязаны, так как оба основаны на том, что человек заключён в рамки своих органов чувств и сознания. И эти обстоятельства коренным образом определяют как особенности познания, так и вообще возможности познания внешнего по отношению к человеку наличного мира (В частности, здесь заложены основания для вывода о тождестве субъекта и объекта, о котором уже было сказано мной в ином месте). Напомню, что в существование внешнего наличного мира мы, безусловно, верим вслед за Соловьёвым (в отличие, кстати, от буддистов, которые имеют безупречные логические основания для своего неверия в существование чего-либо). В связи с этим стоит подчеркнуть ещё одну мысль, которую я полагаю неудобной для материалистов: невозможность что-то доказать не говорит со всей достоверностью об отсутствии этого предмета/обстоятельства/факта. Достаточно обратиться к юриспруденции, где зачастую тот или иной реальный факт невозможно доказать, в связи с чем преступники остаются на свободе или гражданские дела разрешаются судом не в соответствии с реальными фактами и событиями, а в соответствии с доказательствами. На этом примере ярко проявляется нетождественность реальности и доказуемости. При переходе от первого тезиса (невозможность доказать существование внешнего мира) ко второму (в пределах чувственного (эмпирического) и рассудочного познания объективной реальности не существует, а есть лишь представление) нам предстоит сделать очень интересный вывод, который одновременно опровергает и лишь сильнее подтверждает написанное ранее по поводу невозможности для человека выйти за пределы своего сознания и последствий такой невозможности.

Итак, на самом деле, с определёнными оговорками, человек всё же получил возможность выйти за пределы своего сознания. И это ещё больше подтверждает тот факт, что в пределах чувственного (эмпирического) и рассудочного познания объективной реальности не существует, а есть лишь представление, обусловленное той или иной системой органов чувств и тем или иным состоянием сознания. Я говорю здесь о той информации, которую мы имеем о поведении животных и их жизнедеятельности в целом. Ясно, что благодаря изучению животных люди не получают фактической возможности увидеть мир изнутри их глазами и их сознанием и, тем самым, составить, воссоздать картину мира, как она в точности складывается для того или иного животного вида. Но, используя данные о поведении животных, общие логические законы и законы аналогии в частности, мы со всей ответственностью можем заявить, что мир для них совершенно другой, чем для людей. Причём, даже внутри животного царства он сильно различается для шимпанзе и, к примеру, для мухи или вороны, в зависимости от их видовых характеристик. В каких-то аспектах мир для животных гораздо чётче и доступнее, чем для людей – возьмём нюх собак, глаза мух и т.п. В других аспектах несравненно беднее, чем для людей – тут речь идёт, разумеется, о сравнении мышления любого животного с человеческим, о способности к анализу и синтезу информации, к её обработке, созданию и воссозданию, о способах её передачи.

Приведём простой пример. Ясно и понятно, что для кошки телевизор не является передающим телепрограммы устройством, а лишь ящиком, на котором в зависимости от его формы и габаритов можно или нельзя полежать. В целом, звуки, цвета, формы, действия посторонних существ для кошки складываются в совершенно иное полотно, нежели для человека или для комара.

Однако, несмотря на очевидный факт наличия множественных картин мира (как минимум, в соответствии с количеством видов животных), человек утверждает, что его картина мира объективна (Честно признаться, это очень смешное и нелепое утверждение, с учётом хотя бы того простого факта, что о той или иной картине мира часто не в состоянии договориться даже два отдельно взятых человека, я уж не говорю о каком-то едином взгляде на мир человечества в целом). Но давайте всё-таки присмотримся к тем доводам, которые человек может привести в обоснование утверждения о том, что именно картина мира, созданная человеческими глазами, ушами, кожей, языком, носом и мозгом, если не объективна, то хотя бы на порядок ближе к объективности, чем «точка зрения» кошки.

Первый довод, который здесь напрашивается – об эффективности в борьбе за существование. Он заключается в том, что человек сумел занять на планете господствующее положение по сравнению со всеми другими видами, из чего следует, что именно человек способен наиболее правильным образом всё проанализировать, описать законы окружающего мира, построить причинно-следственные связи, просчитать последствия своих действий, создать полезные устройства, которые помогут решить задачи выживания, пропитания, овладения территорией и т.п. С этой точки зрения всё действительно подтверждается – человеческая картина мира объективнее животной, так как человек их действительно «переиграл» как вид. Однако здесь имеется одно очень большое «но», которое сильно меняет положение вещей. Дело в том, что сама по себе такая точка зрения и такой критерий (эффективность межвидовой борьбы за существование) чисто животный, а не человеческий. Победа в борьбе биологических видов, безусловно, может «удовлетворить» животное, насколько тут уместно слово «удовлетворить». Но человеку этого недостаточно. И я, по крайней мере пока, не буду даже касаться высоких идеалов или чего-либо подобного.

Нет, для начала я укажу на то, что именно человеческий разум и сознание в том состоянии, до которого они развились, не только позволили выиграть межвидовую борьбу, но одновременно привели к крайней степени обострения внутривидовой борьбы человека с человеком. Ни один другой биологический вид не знает такой ожесточённой борьбы между своими же представителями. Тот уровень сложности социальной структуры человеческого общества и сложности психологического устройства человека, которые обусловлены могуществом его мозга и сознания, в совокупности порождают неразрешимые противоречия, недостижимые желания, совершенно экзотические проблемы, постоянное чувство неудовлетворённости и прочие подобные вещи, которые являются фоном, катализатором и причиной непримиримой борьбы между людьми. Кроме того, именно с помощью своего мозга человек додумался до того, что сохранение своего биологического вида – это в общем-то не обязательная цель жизнедеятельности; животное не может прийти к подобным выводам, так как им руководит непреодолимый инстинкт. Вспомним знаменитую максиму: «После нас – хоть потоп!». Так вот, в результате такого умозаключения люди становятся друг для друга смертельно опасными врагами, поскольку их не тормозит инстинкт сохранения вида. Животные могут убивать себе подобных в исключительных случаях (поедание матери паучатами, убийство самца богомола его самкой, убийство одного самца другим в ходе противоборства за самку и пр.), но таким случаям есть строго отведённое место, время, эволюционная логика и статистическая обоснованность. Человек же имеет неисчислимое множество модификаций поводов для истребления себе подобных, не знает в этом никакой меры и тормозов и обладает крайне эффективными средствами уничтожения – и всё это заслуга его великолепного мозга и сознания, без которых не было бы ни такого количества сложносочинённых поводов для смертельного конфликта, ни мощнейших средств поражения. Итак, это первое, что необходимо подчеркнуть в контексте эффективности той картины мира, которую дают человеческие органы чувств, мозг и сознание.

Теперь отмотаем немного назад, к вот этим плодам нашего мозга и сознания, о которых сказано чуть выше в контексте внутривидовой борьбы: «неразрешимые противоречия, недостижимые желания, совершенно экзотические проблемы, постоянное чувство неудовлетворённости» - и всё это является следствием сложности социальной структуры человеческого общества и сложности психологического устройства человека, которые обусловлены могуществом его мозга и сознания. Сосредоточимся конкретно на этих состояниях самих по себе, безотносительно того, что они обостряют внутривидовую борьбу. Я приведу несколько конкретных примеров: существенное количество людей имеет проблемы со сном – люди не могут нормально спать в силу своих ментальных проблем или из-за того, что современная социальная организация жизни такова, что перекраивает режим сна вопреки биоритмам (почти никто не может лечь спать в 21 час в силу режима самой жизни); люди массово подвержены депрессии и иным ментальным расстройствам (причём, люди, материально благополучные); люди страдают от зависимостей; люди в массе своей не испытывают счастья и покоя, не находят баланса и равновесия, живут в постоянной тревоге. Ряд можно было бы продолжать. Теперь попробуем представить себе физически здоровое животное, удовлетворившее свои первичные потребности, в состоянии депрессии или что-либо подобное. Понятно, что это практически исключено. Да, встречаются схожие состояния у сложных (подчеркнём это) животных, вроде тоски по хозяину у собаки, стресса из-за переезда в другой дом у кошки и т.п. Но в любом случае состояния эти куда проще, чем у людей, и куда обоснованнее, скажем так. Сама же возможность возникновения депрессии у животных является пока только предметом научных исследований. Итак, по большому счёту, в среднем, по сравнению с животными человек менее счастлив, так как подвержен множеству невзгод ментального характера, обусловленных развитием его мозга и сознания.

По итогу, оценивая эффективность человеческого сознания в сравнении с иными представителями живой природы, мы видим его существенную проблематичность: (1) оно приводит к жестокой борьбе между людьми, (2) оно стимулирует нескончаемые психологические проблемы, расстройства здоровья и патологические состояния в благоприятных материальных условиях. Напомню, что мы обратились к эффективности человеческого мозга и сознания для того, чтобы обосновать, что именно человеческая картина мира имеет приоритет над множеством других. Но, по результатам деконструкции плачевных плодов развитого мозга и сложного сознания, мы имеем полное право предположить, что человек воспринимает мир неадекватно. Что именно мозг и сознание, обработав информацию от органов чувств, выдают человеку искажённую, усложнённую картину мира, из-за которой человек и строит для себя многочисленные ложные, ненужные цели; бьётся за то, за что совершенно не стоит биться; лишается покоя и сна; не может остановиться и испытать чувство ровного удовлетворения; в конце концов, сам создаёт такие условия, в которых просто невозможно жить спокойно и счастливо. Вполне возможно, что если человека упростить, то он смог бы создать, с одной стороны, более благоприятные материальные условия для себя, а с другой стороны – был бы более уравновешен и менее избыточен в желаниях. Короче говоря, можно прийти к выводу, что человек плодит лишние сущности – читай, потребности, фобии, недостижимые идеалы и т.п. Привет, бритва Оккама. И эти лишние сущности суть именно результат того, что человек видит мир неправильно. Замечу коротко, между строк, что к подобной проблематике обращался фантаст Питер Уоттс в романе «Ложная слепота», где сформулировал гипотезу о том, что сознание – это не преимущество человека, а его изъян, а также описал столкновение людей с развитой цивилизацией, представители которой сознанием не обладали, и люди потерпели крах. Также в одном из романов Виктор Пелевин отождествлял человеческий разум с паразитическим организмом.

Теперь рассмотрим вопрос с прямо противоположной стороны. Допустим, что какие бы побочные проблемы не несли с собой сложный мозг и сознание, всё равно – чем они сложнее, тем правильнее и корректнее они познают так называемую объективную реальность, мир. В таком случае мы вынуждены признать, что не имеем никакого права утверждать, что человек это самое умное и развитое существо во Вселенной. Мы не располагаем для этого достаточной информацией. И если мы предположим, смоделируем существование биологического вида, чьи когнитивные способности существенно превышают человеческие, да который ещё и обладает большим количество чувств (скажем, девятью) или просто гораздо более тонкими органами тех же пяти чувств, то совершенно очевидно, что то, как воспринимает мир человек, будет для такого вида выглядеть примерно так же, как для человека выглядит восприятие той же кошки: как с точки зрения умственного анализа, так и непосредственно чувственного восприятия. Даже вообразить то, как раскроется всё сущее для вида с такими способностями, крайне затруднительно, и насколько эта картина будет иной, чем для человека. Далее, мы не имеем логической возможности как-то ограничить предполагаемые способности вышеуказанного биологического вида: у нас нет и не может быть представления, на каком уровне может или должно остановиться развитие таких познавательных способностей, в связи с чем у нас нет другого варианта, кроме как допустить вероятность безграничного когнитивного потенциала. Проще говоря, у нас нет возможности выявить некий окончательный критерий или эталон для проверки так называемой объективной реальности/картины мира.

Итак, сначала, подобно карточному домику, рухнула наша попытка найти объективную реальность тогда, когда мы пошли от уровня человека вниз. А после этого такой же результат дало наше движение от уровня развития человеческого мозга и сознания вверх. Но на этом пути вверх нас ожидают ещё более интересные открытия.

Давайте выберемся из мрачного эмпирического болота явлений сугубо материального характера и допустим, что объективная реальность всё-таки есть. Если это так, то с необходимостью должен быть кто-то, кто способен увидеть (и почувствовать всеми иными чувствами) и постичь реальность целиком и полностью, от и до. Должен быть тот самый критерий, эталон знания, на котором мы сможем остановиться и сказать: «Да, то, как он видит и понимает, это объективно. Он видит и понимает исчерпывающе всё. А представления о мире всех других наблюдателей неполны и ограниченны». Только в таком случае появится логическая возможность утверждать, что есть не относительная, а абсолютная, не обусловленная, а безусловная реальность. Следовательно, для этого необходимо Абсолютное чувство, Абсолютное знание, Абсолютный разум, полностью свободный от условий и относительности, Абсолютный Эталонный Субъект, который раскроет абсолютный объект, абсолютное, бесспорное, окончательное содержание. Следовательно, объективная реальность возможна только тогда, когда есть Бог.

Так мы пришли к доказательству бытия Бога, предполагающему одно единственное допущение: существование объективной реальности. Если мы верим в объективную реальность, мы с необходимостью должны поверить в Бога. Ну и, естественно, что если мы не верим в Бога, то существование объективной реальности логически помыслить невозможно, так как весь наш опыт изучения чувственно воспринимаемых материальных явлений говорит о том, что в пределах этого мира и в пределах соответствующего ему способа познания всё есть лишь относительное, условное представление, полностью зависящее от той или иной природы органов чувств, мозга и сознания.

Ну а поскольку Бог есть субъект, то у него должна быть некая сфера, некая среда. Что-то вроде Его пространства, так как субъект с необходимостью должен быть где-то (хотя нужно заметить, что понятие пространства в данном случае может применяться только как аналогия). Весь наш опыт, да и мышление, с очевидностью показывает, что Бог во всей своей полноте не присутствует в мире материальных явлений. В то же самое время, допустить полную отчуждённость Бога от материального мира тоже невозможно – ведь тогда, как осуществлялось бы между ними взаимодействие и откуда бы взялся этот материальный мир? Кроме того, надо заметить, что материальный мир характеризуется множественностью явлений. Следовательно, должна быть некая промежуточная среда между Богом и миром явлений, через которую Бог как раз опосредованно сообщает свою природу миру материальных явлений; причём, в этой среде должно присутствовать множество сущностей, от которых множеству явлений уже непосредственно сообщается Божественная природа. Итак, эта Божественная сфера, Божественная среда и есть тот самый мир идей, мир эйдосов – вечных неизменных сущностей вещей, которым сопричастны временные и изменчивые явления мира материального. Именно эйдосы сообщают материи форму, которая суть творческий замысел. Несложно догадаться, что самая замечательная аналогия в данном случае – это автор и произведение. Пространственно автор находится вне материала произведения; при этом идея (художественный замысел), с одной стороны, как бы едина с автором, являясь частью его внутреннего мира, содержания, но в то же самое время не тождественна автору сущностно; и вот, опосредованно, через идею, автор передаёт содержание и форму материалу, в результате чего получается произведение – которое находится вне автора, с одной стороны, но через идею наполнено внутренним содержанием автора и ничто без автора, с другой стороны. Соответственно, в данном примере, мы можем утверждать, что средой автора, отделённой от произведения и одновременно связанной с произведением, является совокупность идей автора. Возвращаясь к Богу, такой совокупностью является мир идей, эйдосов, в котором не Бог располагается, но которые располагаются в Боге и через которые проявляется мир явлений – Божественое произведение, синтез эйдоса (формы) и материи.

Ну и наконец-то, после раскрытия природы объективной реальности, мы получили право назвать человека тем субъектом, который может заявить претензии на её познание. Раз человек способен творить (изготавливать) вещи, изменять вещи, преобразовывать природу, значит он способен проникать в сущность вещей – иначе бы ничего он не преобразовал и не сотворил. А сущность вещей есть идея, эйдос. Следовательно, человек способен познавать эйдосы. Эйдосы, в свою очередь, как показано выше, это Божественная среда, непосредственное выражение содержания Бога. При этом Бог – субъект абсолютного знания, производящий и полностью познающий объективную реальность именно через эйдосы. Следовательно, поскольку человек может познавать умопостигаемые эйдосы, значит он имеет потенциал для познания объективной реальности. И, понятное дело, что познание это может произойти только через обожение человека, через достижение его единства с Богом. Чем дальше сущностно человек от Бога, тем глубже он проваливается в болото чисто эмпирических представлений. Чем ближе человек к Богу, тем выше он поднимается к истинным умопостигаемым эйдосам.

Итак, полагаю, что, через допущение существования объективной реальности и через отбрасывание крайне рационального солипсизма, бытие Бога можно считать доказанным.

Эмиль Чоран:

«Идеальным было бы отвыкать от всего и от всех безболезненно. Каждый день следовало бы удостаивать отречением какое-нибудь существо или предмет. И вот так, отстраняя видимость за видимостью, мы достигли бы полного устранения и открыли секрет счастья. Ибо всё, что мы стяжаем, - знания даже больше, чем материальные приобретения, - питает в нас лишь тревогу, и, наоборот, какой наступает лучезарный покой, когда наконец прекращается лихорадочная погоня за благами, пусть даже духовными! Достаточно сказать «я», чтобы вступить на опасный путь, если же произнесено ещё и другое слово: «моё» - угроза усугубляется, ибо оно увлекает нас вниз, подчиняет мирскому игу. Как утешительна мысль, что ты ничем не владеешь, что ты сам никто, но ещё благотворнее воспарить и над этой мыслью».

Карл Маркс:

«Человек есть существо родовое, не только в том смысле, что и практически и теоретически он делает своим предметом род – как свой собственный, так и прочих вещей, но и в том смысле, что он относится к самому себе как к наличному живому роду, относится к самому себе как к существу универсальному и потому свободному…Именно в переработке предметного мира человек впервые действительно утверждает себя как родовое существо. Это производство есть его деятельная родовая жизнь. Благодаря этому производству природа оказывается его (человека) произведением и его действительностью. Предмет труда есть поэтому опредмечивание родовой жизни человека: человек удваивает себя уже не только интеллектуально, как это имеет место в сознании, но и реально, деятельно, и созерцает самого себя в созданном им мире. Поэтому отчуждённый труд, отнимая у человека предмет его производства, тем самым отнимает у него его родовую жизнь, его действительную родовую предметность, а то преимущество, которое человек имеет перед животным, превращает для него в нечто отрицательное, поскольку у человека отбирают его неорганическое тело, природу.

Непосредственным следствием того, что человек отчуждён от продукта своего труда, от своей жизнедеятельности, от своей родовой сущности, является отчуждение человека от человека… Если продукт труда мне чужд, если он противостоит мне в качестве чуждой силы, кому же в таком случае он принадлежит? Если моя собственная деятельность принадлежит не мне, а есть деятельность чуждая, вынужденная, кому же принадлежит она в таком случае?... Итак, посредством отчуждённого, самоотчуждённого труда рабочий порождает отношение к этому труду некоего человека, чуждого труду и стоящего вне труда. Отношение рабочего к труду порождает отношение к тому же труду капиталиста, или как бы там иначе ни называли хозяина труда. Стало быть, частная собственность есть продукт, результат, необходимое следствие отчуждённого труда, внешнего отношения рабочего к природе и к самому себе.

Таким образом, понятие частной собственности получается посредством анализа из понятия самоотчуждённого труда, т. е. самоотчуждённого человека, отчуждённого труда, отчуждённой жизни, отчуждённого человека…Частная собственность оказывается, с одной стороны, продуктом самоотчуждённого труда, а с другой стороны, средством его самоотчуждения, реализацией этого самоотчуждения».

Христос:

«Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное».

Мейстер Экхарт (из проповеди «О нищете духом»):

«Есть нищета внешняя, и есть нищета внутренняя, и лишь к ней относятся слова Господа нашего: блаженны нищие духом, или: те, что нищие в духе. …Тот нищ, кто ничего не хочет, ничего не знает и ничего не имеет. …Что же это такое «нищий человек, который ничего не хочет», на это я отвечу и скажу так: покуда человек имеет что-либо, на что направлена его воля, - хотя бы и была его воля в том, чтобы исполнять волю Божью, - такой человек не нищ в том смысле, в каком тут говорится. …Чтобы быть истинно нищим, человек должен стать настолько свободным от своей сотворённой воли, насколько он был, когда его не было. Истинную правду говорю вам: пока есть у вас воля исполнять волю Бога и вы имеете какое-либо желание, относится ли оно к вечности или к Богу, до тех пор вы не нищи действительно».

Я не просто так расположил высказывания о нищете и обладании именно в таком порядке, а постольку, поскольку данная последовательность позволяет постепенно раскрывать суть дела. Итак, Чоран начинает с очень верной мысли о том, что погоня за духовными благами и зависимость от них – есть ничуть не меньшая, если не большая патология, которая удаляет человека от его самости, от Бога, а следовательно – терзает человека, пока и если он не изживёт лихорадочное стремление к этим благам. Далее, у Чорана очень важный для понимания данного моего текста переход от «я» к «моё» («достаточно сказать «я», чтобы вступить на опасный путь…» и т.д.). Тут раскрывается глубочайшая, онтологическая взаимосвязь между человеческой самоидентификацией, индивидуацией (то есть самим фактом понимания человеком, что он – это некое самостоятельное «я») и возникновением собственности. Как только появляется «я», тут же появляется «моё» - сначала, рука/нога и т.п., потом топор, дом, имущество. Моё (то есть, собственность) – неизбежное следствие «я». Поэтому, чтобы устранить «моё», надо устранить «я». На этом заканчивает Чоран, и такому устранению он даёт положительную оценку.

Отсюда мы перебрасываем логический мост к Марксу, который говорит о том, что сама сущность человека заключена в том, что он родовое существо, которое благодаря производству делает природу своим произведением и так опредмечивает свою сущность. То есть, по сути, Маркс говорит, что человек через труд продолжает себя в природе, переносит себя в природу, распространяет свою самость на окружающий мир и, можно сказать, сохраняет себя. И когда результат труда отчуждают от человека, то тем самым повреждают и искажают его истинную природу (ничего не напоминает?). А вот дальше мысль Маркса довольно парадоксальна: он говорит, что частная собственность – это как раз средство и результат отчуждённого труда, то есть – повреждения и искажения человеческой родовой природы. Значит, по Марксу, диалектически, взаимно, друг через друга, происходят (1) зарождение частной собственности и (2) искажение человеческой природы/отчуждение труда: то и другое есть причина и следствие друг для друга. Для того, чтобы преодолеть повреждение человеческой природы, труд и его плоды надо обобществить, а частную собственность – уничтожить, оставив общественную собственность. Из этого очевидно следует, что личное «я» необходимо устранить, заменив его «общественным я» - и вот это, по Марксу, будет возвратом в первоначальное родовое состояние человека, к его истинной сущности. По сути, это есть полный отказ от своего собственного «я», от понятия «моё» (частная собственность) и обретение через такой отказ счастья. И если вернуться к творческому акту, к выражению родовой сущности через производство, через изменение природы, то человеку, растворившему своё «я» в общественной личности, совершенно всё равно, каков его личный вклад и каково его личное вознаграждение при производстве – поскольку для него главным и единственным мерилом счастья является результат всей совместной, общественной, родовой деятельности в целом, как с точки зрения преображения природы, так и с точки зрения извлечения плодов. И вполне понятно, что личный дух человека при таких условиях тоже растворяется в некоем общественном духе. Только так можно объяснить парадокс вот этого тезиса: что частная собственность – это и есть отчуждение труда. Потому что в ином случае, спрашивается, откуда же этот труд вообще может отчуждаться, как не из частной собственности того самого человека, который трудился? И куда этот отчуждённый труд можно вернуть, как не в частную собственность этого труженика? Вопрос повиснет в воздухе, на него нет ответа, кроме того, который я уже озвучил – растворение личного «я» в общественной «личности», частной собственности в общественной собственности. Итак, во имя общественного богатства и полной родовой реализации общества человек, по Марксу, должен стать нищим – с точки зрения личной, индивидуальной, частной; не должно быть ничего, что принадлежало бы только ему; тогда человеческая природа будет восстановлена.

«Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное» - таковы лаконичные слова Христа, к которым мы переходим теперь. В них предельно чётко и концентрированно выражена мысль о том, что для достижения Царства Небесного (то есть, полного единения с Богом, обожения, и полного наполнения своей души Любовью) необходимо отбросить духовные ценности – а именно, наслаждения разума и высокие идеалы (благородство, честность и тому подобное). Отбросить не потому, что они плохи, а противоположное – хорошо, но потому, что поклонение духовным идеалам не менее опасно, чем поклонение плоти и порокам; поклонение духовным идеалам влечёт презрение и осуждение по отношению к тем, кто ими не обладает, а следовательно – закрывает путь к единству и к Богу, уменьшает Любовь; поклонение духовным идеалам – это не поклонение Богу, а поклоняться, как известно, можно только Ему, поклонение духовным идеалам куда ближе к дьяволизму. Так заповедь Христа поднимает нас выше над тезисами Чорана и Маркса. Напомним, что первый говорил об освобождении от желаний, в том числе духовных (и как следствие – от страданий, связанных с непрекращающимся потоком желаний, которые нужно удовлетворить) посредством упразднения таких категорий, как «я» и «моё». Второй говорил об отказе от всего своего (частной собственности) и растворении человеческого «я» в общественной родовой сущности, что влечёт за собой восстановление истинной, неповреждённой человеческой природы. Христос тоже говорит о нищете, но нищете активной, а не наделённой тем эскапизмом, который прослеживается у Чорана и Маркса: если тот и другой предлагают растворить себя (один – для победы над страданием, другой – для восстановления родовой общности), то Христос предлагает отказаться от самого высшего, самого тонкого, самого почётного человеческого наслаждения, духовного, ради Любви – при этом не растворяя себя, не уходя в ничто, метафизическое или родовое, не убегая от личной действительности. Итак, заповедь Христа – это нищета без бегства от мира, в отличие от нищеты Чорана и Маркса.

Посмотрим теперь, что говорит в развитие заповеди Христа средневековый философ и мистик Мейстер Экхарт, удостоенный от Ватикана признания нескольких десятков его положений еретическими. Напомним, что Экхарт утверждает, что действительная духовная нищета – это только такое состояние, при котором у человека полностью отсутствует воля, даже воля на устремление к Богу. Собственно говоря, логика Экхарта довольно проста, последовательна и корректна: когда человек достигает абсолютного единства с Богом, то человек больше не различает себя и Бога, вследствие чего у него не может быть воли на устремление к Богу. Экхарт, таким образом, говорит о полной недвойственности, что в индуизме носит название адвайта. Вот такое состояние он называет духовной нищетой. В принципе, можно сказать, что по большому счёту он прав, поскольку Христос говорил как раз о том, что нищие духом получают Царство Небесное, а Экхарт именно это и описал. Но от внимательного наблюдателя не укроется тот факт, что интерпретация Экхарта снова сворачивает на тропу эскапизма: вместо деятельного волевого преодоления Экхарт предлагает устранение, угасание воли, как и личности. Экхарт сразу перескакивает в полную метафизическую трансцендентность, на уровень непроявленного недвойственного Абсолюта, за пределы всех определений, имён и атрибутов – в отличие от Христа, который говорит о нищете духом как о пути, но не как о результате (хотя это и не исключает того, что состояние нищеты духом сохраняется в Царстве Небесном и присуще ему тоже). Пожалуй, на этом примере мы наблюдаем важную развилку между метафизикой индуизма и христианством – отождествление Бога с Любовью (которую можно также охарактеризовать как энергию) исключает для христианства полную неподвижность, самотождественность абсолютного трансцендентного Ничто, слияние с которым предполагается в индуизме и буддизме – в отличие от них христианство всегда предполагает определённый уровень напряжения, который характерен как для Любви, так и для энергии. А высшее Божественное состояние для христианства это не полное слияние всего со всем, но достижение абсолютного равновесия, когда уровень любви в тварном человеке настолько высок, что это со всем правом можно назвать единением с Богом, единством с Ним, обожением, но при этом состояние пути всегда сохраняется, а стагнация никогда не наступает: это покой без ничто, покой без угасания, не устранение воли человека, но полное согласие его воли с волей Бога.

Подводя итог, нужно заметить, какое существенное влияние концепция нищеты как средства освобождения от недуга, преодоления греха и возврата в первоначальное неповреждённое состояние оказывала и оказывает на человеческое сознание. Под разными углами зрения, с различными предпосылками, через очень разных мыслителей человечество раз за разом приходит к выводу о том, что нищета каким-то загадочным образом есть путь к спасению, но вот как именно его пройти, от чего и как отказаться, что и как приобретать – это задача для ежедневного духовного, душевного и интеллектуального труда.