TW: Кровь, упоминание убийства, глаз йок

Инквизитор Филин поистине великий человек как в прямом, так и в переносном смысле. Его почти два роста массы и силы пугали, а навыки и дерзость восхищали. Восхищался даже уважаемый вампир Карминский, для которого этот человек стал единственным, кого он не смог убить при первой же встречи. . .

Инквизитор это прекрасно помнил и сам. Шрам от начала щеки до конца лба сиял воспоминаниями об их встречи и очевидно мог раздражать самого носителя. У вампира же до сих пор под рубахой сияла та небольшая дырочка от серебренной пули, которая, увы, не смогла достичь своей цели и убить бессмертного.

Но сейчас их силы не равны, да и Филин не настолько велик уж. Связанный по ногам и рукам, с закрытыми глазами и сидящий на коленях. Н-да. Жалко это зрелище: видеть то, как твой главный противник считай что повержен.

— Знаете, Ян Григорьевич, а я ведь вами восхищался когда-то. — побалтывая в стакане ещё пока что не филинской кровь сказал господин Карминский, — Прочие инквизиторы, не говоря о простых людях, обходят поместье моего рода за сто полей, а вы так настойчиво появлялись и пытались меня убить… Мне даже жаль, что ваша дерзость не удалась

Инквизитор не отвечал, оно и ясно: ещё недавно вампир перебил ближайших товарищей и поймал его самого. Позор, горе и ужас для инквизитора. И мало того, что измываются над ним, так и не дает возможность уйти из жизни самостоятельно: в рот небрежно была воткнута тряпка, лишь бы пойманный не смог откусить себе язык

— Я всю свою жизнь посвятил изучению и сохранению невозможного. Это, знаете ли, вполне удобно, когда ты и сам, своего рода, невозможный объект с роду. — он делает глоток красной жидкости и причмокивает, — И что удивительно: за всю мою долгую жизнь был лишь один человек, который смог заслужить моё почтение как невозможного объекта… До вас, Ян Григорьевич, конечно же. Вы второй, чем вас я и поздравляю

Вампир лениво встает с кушетки и подходит к инквизитору. Тот дергается, тот злостно мычит. От такого зрелища брови немного перекашиваются. Не так себе Карминский представлял Филина-пленника, ой как не так. Он вытаскивает изо рта тряпку и себе на потеху выливает содержимое своего бокала тому в пасть

— Пейте-пейте, вы давно не ели. — он тихо усмехается смотря над тем, как ослабленный человек через силу выпивает алую жидкость, — К тому же будет жалко, если кровь вашей инквизиторской "подружки" пропадет на зря

Вампир отходит на пару шагов назад и наблюдает за тем, как инквизитора вырывает при упоминании коллеги и её жидкостей.

— Какая жалость. Мне казалось, что вы почтите память своей коллеги и выпите последние, что осталось теплым от неё… — не брезгуя вампир возвращается вновь поближе к пленному и сильно наклоняется к его лицу, обнимая сметного за подбородок, — Уж не знаю кем она была вам точно, но девчонка эта была довольна аппетита… Съел её и даже не заметил, как мне на этот бокал и осталось только жидкости

— У… — вдруг через силу начал вопить пленный, — у-убе-й-те м-меня…

— Убить? Вас? О, позвольте, вас я уж точно не убью. — Карминский тихо усмехается и приподнимает повязку с раненного глаза, — Вы ведь невозможный объект в мою нескромную коллекцию…

Глаз не стал слепым, но из-за повреждения роговицы видел куда хуже своего собрата. Но даже не смотря на это виделось, как звериный страх окутал ослабленного при одном силуэте вампира

— Тише-тише, мой друг прелестный… — вампир вновь затыкает рот того, — Я вас не обижу. Разве что немного

Карминский усмехается и моментально впивается зубами в глаз. С истинным наслаждением тот начал поедать чужой орган совершенно маленькими кусочками. Филин бьется в конвульсиях, громко стонет от боли даже через тряпку и минута на минуту готовился отдать душу Богу…

Но последние что он помнил до потери сознания это не райские облики, а то, как Карминский освобождает его от всех оков и нагло бросает на полу в одиночестве уходя в неизвестном направлении

Инквизитор Ян Филин мертв, но уж явно не покойник он…

Примечание по ролям

Брат Повешанный – М. Карминский
Сестра Иса – инк. Сагатка
Брат Сшитый – П. Крой
Сестра Ника – В. Крой

Место действия Покои Исы, Палата

Среди бесконечного ряда подушек, одеял и мягких тканей вознежилась маленькая фигурка Сестры. Едва проснувшияся она закручивалась среди приятных материалов и вряд ли вылезала из этого уютного восторга. Но тут блаженство спокойствия дремоты прерывают знакомый голос

— Иса, поговори со мной, — и тело наполняется приятным теплом цвета

Но этот цвет не радует сердце как и всегда. Сестра то встает, смотрит на своего Брата, но в этом взгляде нет той былой радости и благородности

— О чем, мой Повешанный? — сонливо, без интереса и будто бы без активности говорит миниатюрная и укладывает голову на поверхность низенького столика

— Тебе плохо выходит актерствовать. И твое сердце, оно… — Брат хмурится и чуть наклоняется к своей Сестре, бесконечные веревки торчащие с шеи падают ей на лицо, — Это все Младший? — и он знатно выгибает бровь

— Я тебе уже жаловалась, что другие Братья смотрят на меня дольше приличного, что мне страшно с их взглядов в мои Покои, с их присутствия… — она лениво толкает рукой веревки, — А ты меня не слушал. Ты в целом меня не слышишь уже…

— Я повторяю вопрос: твое сердце наполнил Брат Сшитый? — Повешанный недовольно сжимает губы

— Сшитый-Крытый… А разница? Я давно для тебя всего-то статуэтка с голосом, мой милый коллекционер… Забирай сердце так, я не в обиде

Усталые глаза поднялись на мертвенно-бледное лицо Хранителя и быстро перекатились обратно на столик. Повешанный же нервно зашагал возле

— Я видел как ты играла с недородками, как с младшей Сестрой Никой некогда. — он выдержал паузу и взглянул на резко оживишиеся от испуга глаза, — Тебе повезло, что нет свидетелей. И, сказать по правде, я рад видеть тебя вновь маниакально действующую. Как в былые времена…

Брат останавливается и задумчиво отводит взгляд.

— Не трогай Сестру Нику, неприлично говорить о покойницах, пожалей цвета в Брате Сшитом… — Сестра со светлыми волосами с интересом выжидала эмоции того, — И что ты будешь делать? Убьешь брата Сшитого и заберешь это сердце, как того требует Табу? Ну что же, удачи тебе, твоя статуэтка не будет злится…

Брат-Коллекционер прищурился возвращая взгляд на ту

— Нет, я не буду плясать под их дудку. — он оглядел руки все перепакчанные в цвете, — Очевидно мне должно быть стыдно, что моя статуэтка жила на минимуме. — Повешанный присаживается возле той и медленно поглаживает сестринскую щеку, — Это моя вина, что моему главному произведению искусства в коллекции пришлось принять дар чужого Брата, чтобы насытится и суметь порадовать себя действами

Раньше бы Иса расплылась в удовольствии от одного касания от Повешанного, но нынче нервы были, как оголенные провода…

— Дай мне цвета! — она резко хватает его за веревки и сильно прижимает их к своей груди, — Я тебя прошу, мой Брат, дай! Я… Нет, мы! Мы сделаем прорыв и окажемся в истинном раю. — она широко и с некоторой искоркой надежды улыбается, — Мы не будем наконец страдать от нехватки цвета и мы сможем заплясать в нашем буйстве Янтаря и Лазури! Безумие и страдание… Все как и любим. Страсть и терзание… Не уж то ты готов от этого отказаться ради небылицы Патриархата? Или ты может хочешь, чтобы и я стала всего-то грудой мусора на теле какого-нибудь брата как стало это с Ино? Ино… Ты ведь помнишь, как она рассказывала о-

— Хватит. — Повешанный хмурится и отдергивает веревки от Исы, — Ты тоже хороша, при первой же возможности на мысли давишь… — он делает пару шагов назад, — Я не буду принимать поспешным решений, но я тебе лично обещаю: мы не умрем вместе с нашим Пределом

— Хорошо, мой коллекционер, хорошо… — хозяйка Палаты слегка призадумывается, — Но ты только не тяни с этим, я тебя прошу! Сшитый уже собирает Цвет для себя и кого-то из Сестер… Он наверняка вернет цвет в Нику и заберет весь цвет. Со мной он просто был вежлив, чтобы получить ему нужную информацию. Но ты… Ты же мой Брат, мой милый коллекционер, который позаботься о своей любимо статуэтке, не так ли?

Повешанный слегка смягчается и кивает:

— Правда, моя милая фигурка…

Из Городка можно было уехать только сев на Вокзале и проехать очень-очень длинные железнодорожные пути. Многие серокрылые видели очертания этих путей или самого вокзала, откуда уже в Гостевой Дом или в сам Городок приходили Плащи с товарами. Но вот конец путей у Ворот на Большую Землю видела только стародомовка Мишка и никогда никому об этом не рассказывала.

Миша вообще серокрыл нелюдимый и порой даже сама Капелла не знала где же она пропадает. Работая на Вокзале чем-то вроде подмастерья для сотрудников починки Мишка не очень то и хотела с этими самыми сотрудниками общаться, а сотрудникам и не особо то и нужны слова хмурой серокрылой. Правда среди машинистов у той была некоторая попа боль в взаимоотношениях…

На вокзал машинистов было двоя: глухой по кличке "Одонг" и Ворон. И вот второй, Воронов, забесил её чуть ли не с самого её вылупления. Выйдя из Старого Дома в компании Ласки этот "крылатый" напал с обсуждениями новопривезенного товара, после на Вокзале в перерывах на работе всячески доставал.

• • •

— Да что вам вечно нужно? — однажды вспылила Мишка, когда вытирала голубым платком лицо от сажи, — Мало того, что дурак, так ещё и Ворона вы!

Только что улыбавшийся машинист потупил взгляд в легком прихмуривании, а после усмехнулся.

— Ну что ты, Миха, на старого вспылила то? Я с добротой с тобой общаюсь, а то ж вижу: ни ты, ни другие не хотят взаимодействовать вне работы, а ведь общение - это лучшие, что есть у инвидида!

Серокрылую такие речи не вдохновили и та лишь многозначительно сузила глаза на мужчину.

— Да и почему же у меня плохая фамилия? Очень даже хорошая! Она ведь символ свободы у нас, да, не поощряемой Союзом, но свободы ведь. Только вороны вольны делать что захотят: хотят гаркают, хотят Стену перелетят, хотят… Ты же, к слову, сама хочешь увидеть Большую Землю, не так ли, Мих?

Мелкие глаза широко вылупились на машиниста и взгляд резко притупился вниз, ибо таких доводов она не ожидала.

— Да ладно тебе. Я ругаться не буду, я ж не Дедушка тебе. Да и думаешь мы с глухим не замечаем, как ты каждый раз чуть ли от волнения не замираешь, когда поезд трогается? И рисунки-додумки тоже хороши! Я бы никогда так не нарисовал.

— Это сейчас… К чему? — серокрылка недоверчива поджала губы.

— Да так, просто. — Ворон легонько похлопал ту по плечу, — Да и, знаешь ли, я когда мальчишкой был, то тоже вечно смотря на Вокзал фантаризировал, а Одонг это заметил и мне подарил диковинку с Большой Земли. Показать, увы, не могу: меня Союз наругает. Но знаешь, если бы он не заметил это, то я так бы фантазером лишь и остался. Но теперь я целый младший машинист!

• • •

Серокрылая, откровенно говоря, так и не поняла какой эффект на неё произвела та внимательность и речь Воронова, но тем не менее она начала оставаться на Вокзале чуть на подольше.

Ворон что-то на своем, на птичьем, пытался объяснять про мир вне Городка. Иногда слово вставлял и "Одонг". Но речь обоих казалась ей такой невнятной из-за неумелости речи, что едва ли она там в целом узнавала нового.

Но кутаясь в чужую рабочую куртку Мишке было хорошо, что её не осудят за стремление к свободе и жажды знания Большой Земли.

— Да, чудак он… Но без него скучно уже

Все тело ноет, тяжело даже двинуть пальцами из-за наложенных швов и бинтов. Что вообще случи… Ах, да. Точно. Макушка спящего друга-серокрыла напонимает о случившемся лучше любых объяснений. Как о таком можно было вообще забыть?

— Надо бы найти Бураха или Оспу первее них…

Щуришься при новом взгляде на руки и с трудом встаете с койки. Все помещения Опустелой Больницы пахнут хлоркой и лекарствами, этот запаха заставляет чуть-ли не скрутиться, но чувство окровавленных бинтов куда хуже.

Вдруг кто-то хватает со спины за шиворот и роняет на скамью. Лицо у серокрылой злое и ей очевидно все равно: какую та там боль там чувствуешь. Лохматая чуть наклоняется и закрикивает:

— Хандра! Как так можно было!? Вы своей попыткой перелезть Стену осквернили все Дни Полета, себя и, в конце-концов, своих хозяек! Посмотри на себя: ради какой-то глупости ты изодрал кожу и одежду! Ты то ладно, ещё живой, ты крепок вполне… Но Бродяга! Что с Бродягой? Он вообще живой?

Ещё бы вот-вот и эта ведьма на минималка могла бы швырнуть или придушить, но послышался грохот и все внимание переключилось к нему.

• • •

— Вы… Вы вообще понимаете что вы сделали? У вас в голове хотя бы одна извилина двинулась до того, как вы потащились с этой грудой железок к Стене??

— Тающая… Тай, голова и без тебя трещит, а ты ещё орешь на всю палату. Ну, да, попутал какой ворон нас, что орать то…

— Ты это называешь просто "попутал ворон"?? Бродяга, ты вообще представляешь себе как там Белая? А ты, Хандра, чего замолк? Ты думаешь Черной на это нарушение запрета все равно?? Вы первые такие глупцы, кто подошел к Стене не в день своего Полета!

Тающая чуть походила кругами возле двух коек, после чего уселась на третью с тяжелым вздохом.

— И вообще: об этом в Союзе знают все! Дедушка вам этого не простит!.. Точнее уже не простил. Вас ведь переведут в совершенно разные гнезда и запретят выходить из их зон! И это не снимут, никогда!

Серокрылка тяжело глянула на парней, которые вроде и пытались внимать её комментариями, но кроме как раздраженно от боли прикрывать глаза они не могли.

— И ещё, бездари: я вам больше не подруга! Не могу поверить, что сама судьба меня свела с теми, кто не уважает собственных традиций и правил. Всем же четко объясняли Хозяйки и Переговорщики: нельзя к Стене подходить просто так! А вы из шалости это сделали! — Тая слегка на хмурилась, — Надеюсь в другой жизни мне повезет не терять время на каких-то подражателей ворон!

После чего хромая поспешно покинула палату не давая и шанса вставить парням хотя бы слова.

• • •

— Хан, а Тающая разве хромала когда-либо? — вдруг осенило Бродягу после перевязки

— Не говори чепухи, она в этой жизни никогда бы не позволила себе хромать

— Нет, ну… Было же?

И домовец замолк. Как никак они с серокрылкой из одного гнезда, он каждый день её видел и не припоминал, чтобы она хромала. Даже тогда, когда она первее всех прибежала к ним у Стены — такого не было.

— Не бери в голову. Она просто давит на жалость. — пробурчал фабричный и закрыл глаза.

Маленькая девочка забилась в угол кладовой. Ничего не знающая, ничего не понимающая белобрыска. Совсем недавно ветер ласкал волосы и она знала лишь чувства летнего покоя. Что ещё хуже: кто-то за дверью зашаркал, а после и вовсе зашел внутрь.

— Эй, младокрыльчик мой. — глаза защипало от яркого света и белобрыска только сильнее забилась между полками и коробками, — Ты же мой ирбисенок дикий…

Незнакомка ставит лампу на полку и совершенно аккуратно приподнимает одичавшую на руки. Неприятно, холодно, но тоненькие руки цепляются в голубое платице в незнакомки.

— …Ветер стих в саду, звёзды светят ярко. Спи, мой дорогой, будет всё в порядке… — лампа чуть поскрипывает в теплых руках, глаза невольно слипаются от этой капли нежности и закрываются вовсе

• • •

— Доброе утречко! — едва открыв глаза уже кто-то обнимает, — Ты такая стойкая у нас. Обычно все после расколу расколки засыпают от бессилия, а ты смогла даже спрятаться от Белой!

Голова и так гудела, а тут ещё и взваливают тонну слов. Расколка, Белая… А обнял тебя кто? Голубая? Какая чудоватая это… Оранжевая?

— Капелла, не стоит так нападать на проснувшихся. — пришла она, та самая в голубом платьеце, её силуэт крайне тяжело не развидеть или забыть, — Как спалось, милая моя?

Названная Капелла чуть отшарашивается и со смешком извиняется за "очередную глупость". А статная девушка спокойно присаживается на краешек кровати и чуть поглаживает по щеке. Уже не так неприятно от касания, как в первый раз...

• • •

А после расспросов и личного имени из сна — "Ласка" началась череда неприятностей или как эта назвала Белая Хозяйка: "кривенькое чудо". Крылья росли долго и криво, нимб не держался рукодельной "держалки" и все валилось из рук.

Стыдно, было ужасно стыдно. Особенно узнавая то, что ничего из этого не было ни у кого из старших серокрылов. Но Белая была очень заботлива и добра, от чего все это казалось не таким ужасным, как это казалось на первый взгляд.

Но потом от этого "кривенького чуда" остались лишь рыженькая серокрылка и старая держалка. Без Белой так томливо в Старом Доме…

• • •

— Ласка, а ты не помнишь, как Белая держалку твою смастерила? У Солнышко ни в какую нимб не стоит, сделать бы её

Младшая серокрылка удивленно посматривает на нынешнюю хозяйку и тихо усмехается:

— Как только такое чудо её рук только можно было забыть? Конечно помню. — она чуть прокручивает в своих руках форму для нимба, — Я сама её сделаю, а ты лучше Солнышко от младокрылых паси, а то ж доведут её нам.