Камень я нашла в детстве на берегу небольшого пруда, который прятался за нашей дачей в Малых Ручейках. Не помню, сколько мне тогда было, но это был тот возраст, когда родители не удивляются тому, что у их ребёнка появился друг-камень. Особенно, когда друзей-человеков у него не было. Почему не было? Да чёрт его знает.

Камень удобно помещался в маленькую ладошку, овальный, гладкий. Сейчас бы, наверно, был размером с трудовую мозоль на пальце. Цвет тоже чудесный: бурый со светлыми разводами и белыми крапинками. Сложно было не влюбиться в такого красавца.

Друг получил гордое имя Блинчик и специальную сумочку, которую мама для ключей вообще-то подарила, чтобы носить Блинчика у сердца. С того момента он находился там постоянно и даже вытеснил ключи.

Так это было до тех пор, пока меня не решили отдать в спорт.

– Доча, подойди! – крикнула мама с кухни, и семилетняя я почуяла, что дело пахнет жареным, и это не связано со шкворчавшими котлетами в сковороде. – Папа записал тебя на лёгкую атлетику.

– Что такое «лёгкая аклектика»?

– Атлетика. Спорт такой.

– А можно Блинчика взять с собой?

– Нет, сдурела что ли?

– Тогда не пойду.

Забавно, что дословно этот диалог помню. Наверно, потому что потом случился грандиозный скандал, во время которого мне мама всыпала ремня и прочитала лекцию, что пора бы уже повзрослеть. А после того, как я сказала, что «тогда ты уже бабка», мне прилетело ещё раз. Потом пришёл папа, и мы сели ужинать сгоревшими котлетами. Мама никогда не любила кричать при папе, поэтому при нём всегда затихала.

Блинчик был прекрасным слушателем, и пусть он не смог отговорить родителей от секции, для меня он оставался лучшим другом. Я выплакала ему тогда всё, а потом пожаловалась на маму папе. К огромнейшему разочарованию, папа меня не поддержал, но благодаря ему, я смогла носить своего каменного друга в кармане спортивной сумки.

Тренировки мне не нравились. Настолько, что иногда я даже злилась на Блинчика и говорила ему: «Тупой камень», хотя он был умнее многих и даже знал, когда стоит промолчать. Ещё и школа давила, и допы тоже. И вообще… Ох, не хочу ругаться.

Девочка лет десяти смертельно устала.

– Мам, можно я не буду ходить на китайский?

– Нельзя.

– Ну мам…

– Нельзя, я сказала. Потом мне ещё спасибо скажешь.

Не сказала, хотя уже столько лет прошло. Да и китайский мне не пригодился… Как и шахматы, стрельба, каллиграфия. И лёгкая атлетика. К чему всё это было? У мамы теперь не спросишь, да и папы тоже.

Нет, не подумай, они живы! Но перестали мы общаться сразу после моего выпуска из школы. Почему? Сейчас поймёшь.

В пятнадцать я уже ненавидела весь мир. Кроме Блинчика. Мой каменный друг всё ещё оставался крепкой опорой в этом несправедливом мире. На меня смотрели, как на придурочную, но мне было всё равно – я смотрела на них так же. Странно, что меня к психологу не отвели? Может быть, но родителям были мои успехи: учебные, спортивные, но никак не… Социальные. Камень вызывал во мне больше тёплых чувств, чем люди вокруг.

Переломный момент случился, когда мне было лет семнадцать, наверно. Блинчика я уже не носила на шее (было стыдно), но всё ещё таскала с собой. Он был как талисман, который я целовала перед соревнованиями, но не на победу, а на то, чтобы мама ничего не высказала мне после. Помогало через раз: когда-то всё обходилось игнорированием, иногда приходил папа. А при папе, как помнишь, мама скандалить не хотела.

В этот раз чуда не произошло.

– Хорошо, что я никогда в тебя не верила, – мама смотрела на трибуны, хотя я стояла перед ней. – Собирайся.

Что-то во мне умерло вместе с этими словами, упало, как Блинчик на дно сумки. Возможно, это стало последней каплей. До этого я ещё верила, что мама просто хочет как лучше для меня, что отцу не всё равно, но… в общем, сорвалась я тогда, разрыдалась и убежала. Бежала, куда глаза глядят, и только на набережной остановилась.

На щебёнку под ногами капали слёзы, будто чужие. И всхлипы тоже не мои. И вообще этот мир… А где Блинчик? Я порыскала по карманам формы, потом пошла в обратном направлении, уставившись вниз. Слёзы продолжали капать. Становилось всё хуже. Мысль только одна вертелась: «Этого ещё не хватало».

Но его не было. И на стадионе тоже. Только мама стояла у машины, сложив руки.

– Всё? Успокоилась? Тогда поехали.

Мой друг-камень исчез с концами, будто… Не знаю. Будто поставил точку в отношениях с родителями. Понимаешь?

Вещей было много: они занимали ту часть балкона, которую было видно из окна. Мешок на мешке, коробка на коробке, Арина на двойном эспрессо. До темноты управилась, осталась только помятое нечто, обмотанное скотчем так, что Арина засомневалась, стоит ли это открывать, или лучше позвонить в 112 и сказать, что у неё на балконе бомба.

Арина смахнула пыль, занесла комок в комнату вместе с тревогой и запахом старости и положила на стол. Постояла, подумала, любопытство победило. С маньяческим азартом она схватила нож и препарировала свёрток, который, как оказалось, был обмотан не только скотчем, но и пищевой плёнкой. Извращение какое-то.

Это оказалась стопка тетрадей: потрёпанных и желтоватых. Арина сначала подумала, что ничего интересного, но потом: «А вдруг секретики?», крысиная натура победила, и Арина начала читать.

Верхние тетради ничем не порадовали (разве что напоминанием, что электрический ток – это упорядоченное движение свободно заряженных частиц), а вот последняя заставила её отложить уборку.

Первые несколько страниц были вырваны – остались только пожелтевшие клочки у скоб –, а дальше шёл текст, написанный очень мелко и почти не разборчиво.

«… как с цепи сорвались: речка, ягоды, лягушки. Носились, как угорелые, по всему селу. Яблоки воровали. Деду червей искали. Точнее, я искал, а Ленка верещала, что они противные и что я сам противный, раз их трогаю».

Всё, что Арина поняла: кто-то весело проводил лето. Она сама лет пятнадцать назад таким занималась. С одной стороны, приятные воспоминания, с другой – грядки.

«В какой-то момент в соседний дом въехала семья. Момент мы с Ленкой упустили. Утром – стоит дом весь заколоченный, вечером – окна нараспашку и бельё висит, сушится. Мы, конечно, сразу на забор полезли, пока бабушки рядом нет, а дед на крыльце в кресле сопит».

Арина про себя хихикнула – представила эту картину, хотя вроде и ничего смешного.

«Естественно, ухоженного двора и огорода там не появилось. Зато появился бледно-голубой жигуль…»

Немного зависнув, Арина достала телефон и забила в строку поиска «жигуль». В тишине раздалось «А-а-а» осознания. Она продолжила читать.

«… из капота торчал зад и ноги мужчины, а рядом стояла высокая и очень худая женщина. Она что-то говорила, но мы с Ленкой не особо вслушивались. Мы пялились на девочку, нашу ровесницу. Маленькая, щуплая, белобрысая. На Ленку похожа, только ниже и тише. Естественно, Ленка обрадовалась. Она в селе единственной девчонкой до этого момента была, вот поэтому и закричала: «Эй! Привет! Пойдём играть!» На неё оглянулись все: девочка, женщина, из капота показалась вторая половина мужчины, даже дед проснулся и нас отчитал по полной».

Арина почувствовала спиной холод и закрыла дверь балкона – не май месяц. Она ушла на кухню, где сильнее грела батарея, включила свет, поставила чайник и забралась на табурет с ногами. Чтиво её заинтересовало.

«В общем, с того дня мы играли втроём: я, Ленка и Вилка. Виолетта то есть. Но для наших мест имя девочки считалось экзотическим, поэтому она стала для нас Вилкой. Вилка была странненькой – молчаливая, медленная, улыбка до ушей и глазищи, как у совы. Ещё иногда бормочет себе что-то под нос, а как спросишь – не отвечает, только улыбается и хихикает. Ленка с умным видом объясняла мне, что Вилка блаженная – ей так бабушка сказала».

Арина перевернула страницу и увидела приклеенную фотографию. Чёрно-белую. Старый жигуль. Перед ним – девочка и мальчик с одинаковыми носами. «А, так они брат и сестра, – подумала Арина. – А Вилка где?» Она перевела взгляд и вздрогнула.

– Тьфу!

Из-под жигулей выглядывала белобрысая голова, положенная на тонкие ручки. Широкая улыбка и большие глаза.

Под фотографией подпись: «Я, Ленка и поджигульная Вилка (её потом наругали)».

Эта «поджигульная Вилка» напугала Арину так, что в глазах у неё потемнело. Но она взяла себя в руки. Не маленькая же уже.

Арина продолжила читать летние похождения троих друзей.

«Вилка очень ловко ловит лягушек! Пока мы с Ленкой носились наперегонки до одной, она уже держала двух. Только вот она зачем-то их домой тащила. Говорила, что кормить будет. Интересно, чем это она лягушек кормила? И где держала?»

Арина перелистнула и удивлённо выгнула бровь. Там оказалась та же фотография. Только без подписи. Чем дольше Арина на неё смотрела, тем жутче становилось.

«Странная всё-таки эта Вилка. Спросили, как поживают лягушки, а она округлила глаза (хотя казалось бы, куда круглее) и такая: «Какие лягушки?» Память как у рыбки, что ли?»

На следующей странице опять фотография, но Арине показалось, что фокус сместился на девочку под машиной.

«Вилка пришла вся в муравьях и носилась за нами по двору. Не удивлюсь, если она до этого в муравейнике валялась».

Ещё страница. Снова фотография. Арине уже не нравилось читать, но она из упрямства продолжила. И чай себе налила. Зябко стало.

«У Вилки появились круги под глазами и трясучка. Мы испугались, когда увидели её у ворот с окровавленным пакетом. Оказывается, её семья передала бабушке говяжью печёнку. На вопрос, почему не через забор, Вилка только улыбнулась. Наверно, какие-то семейные дрязги – мы с Ленкой давно её отца не видели».

Нет, Арине не показалось, кадр на фотографии действительно сдвигался к Вилке. Арина выпрямилась на стуле и начала быстро листать. На глаза попадались фразы: «… она пришла к нам с ночёвкой…», «… Вилка чуть не засунула свою голову Бобику в пасть, дурная…», «…Ленка сказала, что Вилка её пугает…», «… она продолжает за нами ходить…», «… мама Вилки пропала, всё село её ищет. Вилка улыбается…», но Арина сконцентрировалась на фотографии. Там лицо девочки становилось всё ближе и ближе. Уже можно было разглядеть щербинку на зубах Вилки. Лицо маленькой девочки заставило её покрыться холодным потом.

Арина остановилась только тогда, когда фото походило уже на портрет.

«В городе мы забыли про Вилку, про её выходки, про её вечную улыбку; так что на следующий год с радостью поехали в село. Тем летом она убила нас».

Арина бросила тетрадь на стол. Её дыхание сбилось, лёгким стало тесно в грудной клетке. Она не слышала ничего, кроме пульса в ушах.

«Выкинуть к чертям. Выкинуть!», – пронеслось у Арины в голове, и она деревянными руками схватила тетрадь, распахнула окно и выкинула её во двор.

Она прислушалась. Прошелестели листья, хрустнули ветки (тетрадь пролетело сквозь крону тополя), тихий хлопок. Арина выдохнула, обернулась и всхлипнула – тетрадь лежала на столе. Вилка улыбалась.

– Да сгинь ты! Сгинь!

Арина разорвала тетрадь на клочки и снова выкинула в окно. Она пристально смотрела на то, обрывки разлетаются по воздуху. Дворник, подметающий подъездную дорожку, поднял голову и высказал всё, что о ней думает.

Но тетрадь была на месте.

Тогда Арина схватила сумку, телефон и выбежала из квартиры, захлопнув двери. Плевать ей было, что ключи остались внутри, плевать на открытое окно. Всё, о чём она могла думать, это убраться подальше от этой чертовщины.

Она вызвала лифт. Лифт открылся сразу, будто только её и ждал, но как только двери начали закрываться, внутрь вбежала женщина.

– Фух! Спасибо, что подождали.

Арина кивнула, хоть и не ждала. Даже если бы женщина действительно попросила придержать дверь, Арина бы проигнорировала. Её съедала тревога.

– Девушка, вы в порядке?

Она подняла голову.

У женщины была широкая улыбка и большие круглые, как у совы, глаза.

ночью.

Ночью намного проще

перейти через площадь.

Иосиф Бродский

«Стихотворение о слепых музыкантах»

Пустырь. Или же поле? В общем, что-то бесконечно тянущееся во все стороны и покрытое сухой травой. Трава – серо-жёлтая, колючая на вид. Да и на ощупь, наверно, тоже: вон, как под ногами хрустит.

Впереди дорога. Прям поперёк, слева направо. Чёрная.

Справа скамейка. Сзади дом. В доме горит свет.

Мужчина подошёл к двери и постучал. Он хотел спросить, что это за место и как он тут оказался, но за дверью было тихо. Тогда мужчина заглянул в окно, но не увидел ничего, кроме золотистого света.

Глазам стало больно, и мужчина посмотрел на небо. Ровного тёмно-серого цвета. То ли ночь, то ли пасмурно – не разобрать.

Мужчина сел на скамейку в ожидании.

Только чего?

Тихо и немного холодно. Он чувствовал, как немеют кончики пальцев.

Шло время. Секунда или несколько часов – неважно, ведь мужчина никуда не торопился. Вроде…

Он сидел и смотрел за горизонт, пока его не отвлёк от этого увлекательного занятия шум и яркий свет.

Мужчина обернулся. Да, он правильно понял. Это машина. Старая, мутно-чёрная, с едва горящими фарами. Машина ехала неторопливо. Наверно, она также не торопилась, как и мужчина.

Она остановилась перед ним.

Мотор тихо гудел.

Мужчина открыл дверь автомобиля, сел на переднее пассажирское сиденье и пристегнулся.

– Здравствуйте, – это был водитель.

– Здравствуйте, – ответил мужчина.

Машина тронулась с места. Мужчина наблюдал за тем, как дом с зажжённым светом становился всё меньше и меньше, пока полностью не исчез.

– Куда направляетесь?

– Не знаю.

Мужчина посмотрел на водителя. Странно, но черты его лица были настолько обычными, что мужчина мог поклясться, что где-то его уже видел.

Водитель понимающе кивнул.

– Давно вы тут?

– Нет, совсем нет, – мужчина уставился перед собой. Он видел дорогу, небо и траву одновременно. – А вы?

– Давно.

Помолчали.

– Где работаете?

– В юридическом центре. Бухгалтером.

– Нравится?

– Не очень, но терпимо. Родители заставили, а потом привык.

– Да уж, привычка – страшная сила.

– А в детстве мечтал стать музыкантом. Даже на скрипке играл.

– Почему бросили..? Простите, как вас?

– Игнат.

– Игнат. Почему бросили мечту?

– Родителей раздражал звук скрипки, и они её продали.

– Печально.

– Да.

Молчание.

– Родители живы?

– Мама да, папа умер тринадцать лет назад.

– Соболезную.

– Спасибо.

– У вас есть своя семья, Игнат?

– Да, жена и сынишка.

– Сколько сыну?

– Шесть.

– Тоже хочет стать музыкантом?

– Да куда там! – мужчина впервые улыбнулся. – С футбольной площадки Демида не вытащить. И на день рождения специальные кроссовки просит, а они дорогущие… Но я всё равно их уже купил. Вот как раз еха… О чём это я? – мужчина нахмурился.

– О семье. Жена поддерживает увлечение сына?

– Да, конечно. Она у меня славная. Людка моя.

Тихо.

– Кажется, вы очень любите жену и сына.

– А как их не любить?

Слышен только звук мотора.

– Что ж я всё о себе, да о себе… А вы? Дальнобойщик?

– Нет, куда там! Я бухгалтер. Хотел музыкантом стать, но родители…

– Музыкантом?

– Да, даже на скрипке играл, но родители её продали. Видимо, плохо играл.

– Злитесь на них?

– Не могу. Да и папа уже как тринадцать лет умер, что с мёртвого взять.

– А своя семья есть?

– Да, жена и шестилетний сын.

– Судя по настроению, вы очень любите их.

– А как их не любить? Вот Демиду на день рождения дорогущие кроссовки купил, как раз еду дарить.

На горизонте замаячил дом с горящим в нём светом, а они замолчали. Мужчина видел, как водитель улыбается.

– Вот и приехали.

Водитель остановился у скамейки и вышел из автомобиля.

– Спасибо, что подкинули!

Водитель помахал рукой и направился к дому.

– Подождите, как вас зовут хоть?

– Игнат.

Мужчина посмотрел, как Игнат заходит в дом, и завёл автомобиль.

Таллулу не бросили. Её продали.

– Тайяпа не простит вас! – она вертелась в руках чужаков, боль распространялась по плечам.

Ни мать, ни старший брат не смотрели на неё. Их лица терялись в лучах заходящего солнца, черты стали зыбкими. Таллула не узнавала их.

Всё покатилось под откос, когда умер отец: племя отказалось признавать нового вождя, и постепенно все разбрелись по лесам или ушли в город. Рабочих рук и еды не хватало, поэтому кто-то оказался в когтях чужаков. Не по своей воле.

Прямо как Таллула.

– Накавьи сердца! – сплюнула девушка себе под ноги. Её челюсть была напряжена, а по щекам текли слёзы.

Отец учил одинаково и её, и брата, что жизнь – любая – очень важна и ценна.

Ценность жизни Таллулы: два мешка кукурузы.

Наверно поэтому брат не стал вождём. Он плохо учился.

Чужаки что-то прокричали на своём языке и потащили девушку прочь. Она до последнего пыталась поймать глаза родственников и найти в них сожаление. Но она не видела ничего, кроме чёрных силуэтов на красном фоне.

Таллула обмякла.

"Что мне теперь делать?"

Ноги бессильно волочились по земле, оставляя неровные полосы. Через пару минут сандалии слетели с ног, обнажая грязные пятки – днём она бегала босиком по лесу, собирая фрукты на семейный ужин.

Она прикусила губу, чтобы сдержать рыдания. На языке появился солоновато-металлический привкус.

Таллулу закинули в кузов машины. Дно было застелено брезентом. Противно пахло рыбой и гнильём.

Талула привстала на руках и сдунула с лица волосы.

"Что делать?"

Она огляделась. Кажется, чужаки не собирались ехать в вонючем кузове. Оба забились в маленькую кабинку и даже не подумали обездвижить девушку, видимо, думая, что она будет плакать и трястись от страха, и не посмеет сбежать.

"Вот рыбьи мозги", – обрадовалась Таллула и хотела было выпрыгнуть из машины, как та сорвалась с места.

Таллула потеряла равновесие и больно ударилась подбородком о дно. Кровь продолжала наполнять её рот.

– Ублюдки!

Вряд ли чужаки её слышали, а тем более – понимали.

Ехали так быстро, что лес сливался в одну зелёную полосу. Сильно трясло, потому что дорог тут не было и в помине. Таллула почувствовала, что её начинает подташнивать.

"Тайяпа, помилуй. Или Накава. Уже не важно кто".

Она кое-как доползла до стенки кузова и схватилась за край.

"Лучше убиться, чем оказаться в их лапах!"

Это не было гордостью. Точнее, не только ей. Она наслышана, как чужаки обращаются с "дикарями". Работа без отдыха – не самый худший вариант, но для молодой девушки он наименее вероятный. И это страшно. Очень страшно.

Таллула встала на ноги, стараясь сохранить равновесие, глубоко вдохнула и, зажмурившись, выскочила из машины в кусты.

Ветки разодрали ей руки и лицо, один бок обожгло острой болью, которая очень быстро распространилась на всё тело. У Таллулы перехватило дыхание.

Некоторое время она лежала среди переломанных веток едва дыша. Прислушивалась. К удаляющемуся рёву машины, к лесу, к стуку собственного сердца.

Жива.

Не цела, не невредима, но жива.

"Надо идти, – подумала Таллула. – Но куда?"

Она выползла из кустов и огляделась. Эта часть леса не была ей знакома. За вроде бы короткое время, увезли её далеко от знакомых мест.

Дышать больно, двигаться больно, больно, больно, больно.

Таллула заставила себя встать. Заставила себя идти. Но не могла заставить себя перестать думать о том, что всё её существование сошлось на двух мешках кукурузы и боли от рваных ран и сломанных рёбер. Она шла и проклинала всё на свете.

"Какая глупость... Неужели отец-солнце не видит ничего, что происходит под кроной деревьев?" – это была её последняя мысль перед тем, как она рухнула без чувств.

Ей снился ручей рядом с их домом. Они часто с отцом и матерью сидели перед ним, пока старший брат пытался поймать мальков.

"– Таллула, – говорила мать, нежно расчёсывая её волосы. – Мы назвали тебя в честь этого ручья.

– Верно, – улыбался отец. – Журчащая вода.

– Но ведь богиня воды злая! – возмутилась маленькая Таллула.

– Накава не злая, просто у неё вздорный характер, – рассмеялся отец, на что получил неодобрительный взгляд матери.

– Накава, как и Тайяпа, даёт нам жизнь, – объяснила мать. – Без солнца посевы не взойдут, без воды всё пересохнет.

– Почему тогда она посылает к нам змей? – Таллула сунула ноги в воду. Вода была приятно прохладной.

– Накава обижена.

– Почему?

– Тайяпа отверг её любовь".

Таллула открыла глаза. Каким-то невероятным образом она оказалась в пещере. Свод терялся далеко вверху, в самых чёрных тенях, на выступах стен торчали пучки высохшей травы.

"Мрачновато, – оценила Таллула. – Но тепло и сухо".

А ещё ей было тяжело. Что-то сильно давило на грудь. Это "что-то" было холодным и гладким.

Таллула села. "Что-то" скатилось ей на колени.

И зашевелилось.

Змея.

Талула не стала дожидаться, пока змея обратит на неё внимание. Она схватила её за хвост и основание головы. Змея была очень большой, и Таллула понимала, что вряд ли удержит её, но нужно сделать хоть что-то.

"Может, откусить ей голову?"

Стоило девушке об этом подумать, как змея в её руках стала водой и просочилась сквозь пальцы на пол.

– Что за..?

На глазах пролитая вода собралась вместе и снова стала змеёй.

Таллула тут же отползла к стене пещеры.

– Накавье отродье!

– Не стоит грубить тому, кто спас тебе жизнь.

Таллула икнула.

"Змея... Говорит..."

Змея вздохнула.

– Если тебя это так напрягает...

Таллула впервые стала свидетелем чудес. В одно мгновенье змея стала водой, а затем обратилась юношей примерно её возраста.

Он мало чем отличался от парней её племени, кроме одежды и пронзительно-голубых глаз. Именно такого цвета был бисер, который использовали для вышивки глаз богини Накавы.

– Жизнь спас? Ты? – нервно усмехнулась Таллула. – Разве Накава не посылает вас, чтобы убивать людей?

– Богиня-мать никогда не просила нас о таком, – возразил водяной змей. – Те, кто убивал вас никак не связан с водными духами.

– Так я тебе и поверила!

– Но ты всё ещё жива.

Таллула поняла, что он прав. Отчасти. Она всё ещё жива, хотя у него была отличная возможность проглотить её целиком. Ко всему прочему она была абсолютно цела. От ран, синяков и сломанных костей не осталось и следа.

– Ты... Меня исцелил?

Змей кивнул. Серьги в его ушах, похожие на дождевые капли, сверкнули.

– Зачем?

– А почему я должен был оставить тебя умирать?

– Ты слуга Накавы. Накава ненавидит людей.

Змей посмотрел на неё удивлённо.

– Богиня-мать никогда ничего подобного не говорила ни мне, ни даже отцу-солнцу.

Таллула перестала что-либо понимать.

– Но как же...

Она прикрыла глаза, успокаивая мысли. «Хорошо, пусть будет так», – в конце концов она устала сопротивляться тому, что находилось перед её носом.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Девушка обессиленно легла на пол пещеры. Она слышала, как змей подошёл к ней и сел рядом. От него веяло прохладой.

– Эй, змей.

– Что такое, человек?

– Как тебя зовут?

– Вайхере.

– Меня Таллула.

– Приятно познакомится, Таллула.

– Мне, наверно, тоже, Вайхере.

Молчали. Каждый думал о своём. Таллула думала о том, что у неё теперь нет ни дома, ни семьи, ни понимания, что делать дальше. О чём думал Вайхере, знала только Накава.

– Вайхере, – спустя какое-то время произнесла Таллула. Её голос дрожал.

– М?

– Ты можешь убить меня?

– Нет.

– Почему?

– Любая жизнь драгоценна. Нельзя отнимать её по прихоти.

Девушка затряслась. Послышались всхлипы. Эти слова были очень похожи на то, что говорил ей отец, и это так не сходилось со всем происходящим, что внутри стало очень, очень больно.

– Но что мне делать? Как жить? – плакала она.

Вайхере смотрел на неё будто бы равнодушно, но вот он опустил ладонь на растрёпанные волосы и начал мягко гладить её по голове.

– Не хочешь пойти со мной, Таллула?

Таллула от неожиданности перестала плакать и повернулась к нему лицом.

– Что? Куда?

Вайхере пожал плечами и стёр с её лица слёзы. В его руках капли превратились в маленькие бусины.

– Я хожу то тут, то там. У меня нет цели, кроме помощи всему живому.

Таллула уставилась пустым взглядом на прозрачные шарики. В целом, терять ей нечего. Всё, что могла, – уже потеряла. У неё осталась только жизнь. И если так, то почему бы не отдать её водяному змею?

Она вскинула голову. Голубые глаза были полны спокойствия. Даже умиротворения.

Сердце пропустило ровно два удара, после чего она дала ему ответ:

– Хорошо, я пойду с тобой. Покажи мне, насколько хороши водяные змеи Накавы.

Вайхере впервые ей улыбнулся.

А может, даже впервые со дня его сотворения.

***

– Не трогай птичку! – крикнула Таллула.

– Я ей не наврежу, – пробормотал змей с набитым ртом. Рот был набит птенцом.

– Так я тебе и поверила.

Если бы змеи умели закатывать глаза, Вайхере это бы сделал, но пришлось заползать на дерево, где находилось гнездо, из которого выпал птенец.

Они путешествовали вместе уже неделю. Талула прониклась симпатией к своему молчаливому, но чуткому спутнику. Мысли о родных беспокоили лишь по ночам, отзываясь горечью на языке и комом в горле. В такие моменты Вайхере подбрасывал веток в костёр, который разводил только для неё. Сам змей не чувствовал ни холода, ни жара.

Птенец был благополучно возвращён к братьям и сёстрам.

– Кстати, я ни разу не видела, чтобы ты что-то ел, – сказала Таллула, когда Вайхере спустился и вернулся в человеческий облик.

– Я не нуждаюсь в еде, – ответил ей змей. – Так же, как в воде и сне.

– Точно, ты же дух, – понимающе кивнула девушка. – А как водяные змеи появляются? Я знаю, что орлы-звёзды появляются из крови Тайяпы, но...

– Мы появляемся из слёз богини-матери.

– Из слёз Накавы? – удивилась Таллула. – Почему она плачет?

– Потому что отец-солнце отверг её.

Талула замолчала. Вайхере не беспокоил её. Ему тоже было о чём подумать.

– От неё отвернулся тот, кого она любила. Могу её понять.

Вайхере провёл рукой по щеке девушки. Прикосновение было лёгким, почти нежным.

– Ты чего?! – закричала она больше от смущения, чем от недовольства.

– Мне показалось, что ты плачешь, – Вайхере посмотрел на свою руку так, будто она ему не принадлежала.

– Ещё чего! Не дождёшься, змеюка.

Вместо того, чтобы обидится, Вайхере улыбнулся. Таллула подумала, что он над ней смеётся, и отвернулась, но это не продлилось долго.

– Вайхере, а сколько тебе лет?

– Не знаю.

Таллула посмотрела на него таким взглядом, что Вайхере пришлось объяснить:

– Я не считал, потому что для меня это не имеет значения.

– Но существуешь ты долго?

– Скорее да, чем нет.

– Так ты дедуля! – рассмеялась Таллула.

– Не думаю, что меня можно так называть.

– Обиделся?

– Нет.

– Оби-и-иделся.

Так они бродили по лесам, избегая людских поселений, помогая животным и одиноким путникам. Таллула подшучивала над Вайхере, а Вайхере постигал тонкости человеческого юмора. Оба открывали для себя жизнь с новых сторон.

– Знаешь, Вайхере, моя семья продала меня чужакам.

– Наверно, тебе очень больно.

– Да, но... Я не могу их ненавидеть. Почему-то просто не могу.

– Быть любимым кем-то – это счастье, когда любви нет – рождается ненависть. Так говорила богиня-мать. Значит, ты всё ещё любишь их.

– Да. Наверное, да.

В тот вечер Вайхере был особенно молчалив, как и Таллула.

Вайхере заплетал Таллуле волосы. Она говорила ему, что и сама справится, но он впервые настоял. Таллула от удивления перестала сопротивляться.

– Тогда потом я заплету тебе!

– Как хочешь.

Таллуле было неловко. К её волосам никто кроме матери не прикасался. А теперь мало того, что юноша, так ещё и накавий змей.

– Ты хоть умеешь?

– Получше тебя.

Таллула фыркнула.

– Быстро учишься.

– Благодарю.

Рядом журчал ручей. Где-то пели птицы. Лес. Шелест. Пальцы в спутанных волосах.

«Интересно, какие на ощупь волосы водяного змея?»

– Готово.

Таллула пощупала косу. В неё оказались вплетены цветы и бусины из её слёз. Глаза подозрительно защипало.

Развернувшись, она обняла юношу и уткнулась лбом в его плечо.

– Плачешь?

– Нет.

– Кажется, ты забираешь у меня роль водяного змея.

– Накавий сын.

– И не поспоришь.

Таллула рассмеялась сквозь слёзы, но вскоре затихла.

– Я просто... Испугалась.

– Меня?

– Да.

Лицо Вайхере отразило его полное замешательство и абсолютное непонимание.

– Я испугалась, что ты тоже можешь меня когда-нибудь покинуть.

Вайхере вздохнул и обнял девушку в ответ. Сердце Таллулы на секунду замерло.

– Я тебя не брошу. Никогда.

«Верю».

***

– Таллула, стой.

– Что такое?

Эта часть леса была особенно густой, но при этом встречались глубокие ущелья, которые за деревьями не всегда можно было заметить. В одно из таких ущелий Таллула и упала, но Вайхере успел обернуться змеем и перехватить её в воздухе, чтобы смягчить падение. Теперь они шли между отвесными стенами. Таллула рассказывала, как в детстве пыталась поймать потору, но в итоге нарвалась на стаю волков.

Но Вайхере её перебил. Раньше он такого не делал.

– Рядом много людей.

– Ой.

– Враждебно настроенных.

– О-о-ой.

Таллула веселилась, но, посмотрев на лицо Вайхере, поняла, что тут не до шуток.

Змей взял её за руку и повёл по узкой тропе наверх. Была в его движениях резкость, не свойственная ему. Вайхере заметно нервничал.

– Всё плохо?

Он не ответил, и Таллула поняла, что да. Плохо.

Они передвигались тихо и быстро. Вскоре они снова были в лесу, который в сумерках терял свои очертания. Вайхере ускорился, но руку девушки не отпустил. Это её немного успокаивало.

– Проклятье!

– Ты и ругаться умеешь? – задыхаясь произнесла Таллула.

В этот момент Вайхере рухнул на колени.

– Поймали гада!

– Нет!

Таллула прикрыла собой юношу, когда к ним из-за деревьев вышли охотники.

– Шаман был прав, орлы отлично подавляют силу накавьих отродий.

Один из охотников усмехнулся. Орёл на его руке махнул крыльями.

– Сам ты накавье отродье! Гнилое сердце!

– Прочь, девка!

Мужчина оттолкнул её прочь, не сдерживая силы. Таллула упала на землю, больно стукнувшись затылком.

– Таллула, уходи, – прохрипел Вайхере.

– Что ты там бормочешь? – охотник пнул его в живот.

– Вайхере!

– Заткнись, – второй охотник схватил её за волосы. – Околдованная что ли?

Таллула с ужасом смотрела, как над змеем занесли копьё. Она рванулась из последних сил, пнув того, кто её удерживал, по колену и оставив у него в руке клок волос.

«Успеть, только бы успеть».

Небо загрохотало.

Талула сбила с ног охотника и склонилась над Вайхере. Она опоздала. Из его груди торчала древко.

– Эта девчонка...

– Оставь её! Не видишь? Накава близко, нам лучше вернуться. Змея так и так помрёт.

Охотники ушли, оставляя за собой запах смерти.

Таллула положила голову Вайхере себе на колени. Он был ещё жив, но...

– Таллула, ты плачешь... – его глаза, такие ярко-голубые, сейчас были покрыты белёсой плёнкой.

– Нет.

– Врёшь же.

Он протянул дрожащую руку и через мгновенье в неё посыпались прозрачные бусины.

– Не надо! Побереги силы.

– Зачем? Я умираю, Таллула.

– Замолчи!

Таллула зажмурила глаза. Она не хотела в это верить. Просто не хотела.

Она почувствовала его холодные пальцы на своей щеке и нежное поглаживание.

– Спасибо тебе.

Она открыла глаза и судорожно всхлипнула. Он смотрел на неё с улыбкой.

– За что?

– За то, что появилась в моей жизни.

– Это я должна говорить.

– Таллула.

– М?

– Таллула.

– Что?

– Таллула.

– Да что?!

Он не ответил.

Тело Вайхере обратилось сначала в сгусток воды, а потом рассеялось, лёгким туманом, устремляясь вверх.

Таллула больше не могла сдерживать рыдания. Она выла раненным зверем в небо, которое заволокли тучи. Всем своим сердцем она взывала к богине-матери.

«Накава, дитя, рождённое из твоих слёз, было без причины убито. Накава, моё сердце болит так же, как и твоё. Накава, посмотри на этот мир сотворённый отцом-солнцем. Накава, посмотри, как мы страдаем без твоей ласковой руки. Накава, ответь мне. Ответь и дай мне силы взять плату за жизнь твоего дитя и за жизнь каждого, кто был убит только ради того, чтобы сделать тебе больно».

Таллула была лишена семьи. Отца, матери, брата... Вайхере. Каждого, кого любила.

«Накава, ты же понимаешь меня?»

Хлынул дождь.

Накава дала ответ.

– Спасибо, Мари.

Мари поклонилась и вышла, Екатерине оставалось только покрепче сжать клатч и сделать голубой вздох в попытке успокоить буйное сердце. Она убрала вьющийся локон за ухо и поправила шляпку. Потом смахнула невидимые пылинки с юбки. Часы отбивали шесть вечера. Она опаздывала.

– Госпожа?

– Нравится, не нравится... – пробормотала Екатерина себе под нос, а потом громче ответила Мари: – Иду!

Не то, чтобы её выдавали за какого-то мерзкого старика. Нет. Даже наоборот: жених был молод, красив, галантен и при этом в состоянии обеспечить ей достойную жизнь. Но она его не любила, и он её тоже.

Она села в карету и вновь вздохнула. Неприязни к жениху она тоже не испытывала. Просто... Чувство было странное, будто всё происходило не с ней.

Апрель. Улицы столицы по обыкновению кипели жизнью. Небо было ясным и солнце тёплым. Дома казались сотканными из света, и только падающая тень доказывала их материальность. Редкие деревья отбрасывали пёстрые пятна на дорогу. Чудесная погода. Она идеально подходила для пеших прогулок, но люди все равно предпочли передвигаться как угодно, но только не своими ногами – вчера шёл дождь, и глина липла к обуви.

«Что же это?»

Екатерина смотрела на хромую собаку, ковыляющую по улице за девушкой, которая держала в руках корзину с хлебом и мясом. Девушка остановилась, повернулась к собаке и шикнула: «Это не тебе!». Екатерина не увидела, отстала собака или нет, – карета повернула за угол.

Екатерина отвернулась от окна. Её фигура казалась расслабленной, только присмотревшись к её рукам можно было понять, что нервничала.

Как все благородные девушки, она с детства понимала, что выйти замуж по любви для неё практически невозможно, и её это не беспокоило. Пока все читали любовные романы и причитали, как жизнь к ним несправедлива, она думала: «Главное, чтобы не старик и чтобы он меня не бил».

«Что же...Что же...»

От резкого толчка она прикусила себе язык. Во рту появился неприятный привкус крови.

– Что случилось? – она высунулась из окна.

– Простите, госпожа, обод колеса треснул, – отозвался один из сопровождающих. – За новой каретой уже послали, но придётся подождать.

Екатерина кивнула. Она и так опаздывала, так что, если опоздает ещё немного, это ничего не изменит.

«Да уж, не самое приятное первое впечатление. Придётся просить прощение и уповать на его милосердие».

– Госпожа, вы могли остаться внутри!

– Тут душно.

Быстро сойдя с кареты, Екатерина отошла от суетливых слуг и вдохнуло полной грудью влажный воздух.

– Катя!

– А!

– Госпожа, вы в порядке?

Екатерина уже хотела позвать на помощь, но увидев, кто перед ней, лишь крикнула:

– Всё в порядке! Просто поскользнулась!

– Будьте осторожны!

Она отошла на шаг от мужчины, которого когда-то знала.

– Катя, я так скучал!

– Михаил, что вы здесь... Нет, не важно, – она покачала головой. – Уходите сейчас же.

– Как же так, Катя? Я пришёл за вами.

Весна. Бесконечная нежность и трепет первой любви. Екатерина сделала ещё один шаг назад.

– Зачем?

– Как зачем? Выходите за меня.

Она не могла не покачать головой. Михаил совершенно не изменился. Он остался таким, каким был до того, как исчез несколько лет назад.

– Всё в прошлом, оставьте меня.

– Как же так?!

Михаил схватил её за руку, и она посмотрела на него недоумением.

– Михаил, не спорю, я когда-то ждала вас, – Екатерина вырвалась из его хватки. – Долго ждала.

– Просто так вышло, но сейчас я готов всё вернуть!

Взгляд Екатерины не дрогнул.

– Мне жаль, но я боле не люблю вас.

Михаил отшатнулся так, будто она его ударила.

– Не может быть...

– Госпожа, карета прибыла!

– Прощайте, Михаил.

Он не остановил её, а она не оглянулась. Екатерина села в карету и возобновила путь к жениху.

Когда-то она думала, что, встретив его вновь, сможет выплеснуть на него всю злость и обиду за то, что молча исчез на вечные года, и любовь, конечно, любовь. Но, когда это случилось, в её душе не вспыхнуло ничего. Он стал для неё незнакомцем.

– Госпожа, вы в порядке?

– Да. На удивление, да.

Апрель, солнце и подсыхающая грязь. Екатерину отпустила тревога. Эта встреча поставила всё на свои места.

Всё будет хорошо. Теперь она может быть счастлива.

Эти мысли одолевали меня, пока я медленно возвращал хоть какие-то ощущения.

Нет, только не снова!

Я открыл глаза и пошевелил конечностями. Пятью сразу.

Да, это оно. Я снова мышь. Никогда не было и вот опять.

— Кеша, как ты себя чувствуешь?

Я поднял голову и наткнулся на обеспокоенный взгляд Паскаля. Но что меня больше удивило — это то, что он был бледным… Бледнее обычного, а под глазами у него пролегли тёмные круги. Сомневаюсь, что такое могло быть от волнения.

Тут я вспомнил, что вообще со мной произошло.

Огромная змея. Огромный я.

Я в панике проверил поток между мной и Паскалем и чуть не подавился воздухом. Нить энергии была едва ощутимой. Резервуар хозяина был почти полностью пуст.

Шутить про стакан не хотелось.

— Кеша?

Я похлопал его по руке лапкой и пискнул, показывая, что я в порядке, хотя это было не так. Я был очень расстроен.

— Мы так и будем делать вид, что всё нормально? — подал голос Джеймс. — Вы, ребята, странные.

Кто бы говорил.

Я недовольно на него зыркнул.

— И не надо на меня так смотреть, не Шарлотта тут то человеком становится, то монстром.

Ну, в этом он прав.

Я повертелся на руках Паскаля, чтобы найти самого осведомлённого в подобных вопросах человека в этой тиме.

Лика сидела молча уставившись в землю. Кажется, бедняжка загрузилась.

Когда я призывно пискнул, она вздрогнула и подошла.

— Я в-вас ос-смотрю.

Пока она была занята, мы с Паскалем, не сговариваясь, сосредоточились на том, чтобы восстановить поток.

— Такими темпами мы далеко не уйдём, — цыкнула где-то сбоку Катарина.

— Да ладно тебе, зато отдохнём, — успокоил её Джеймс.

Стало тихо.

— Лика, ну что там?

Этот бро не продержался и минуты…

— В-всё х-хор-рошо, п-просто ист-тощен-ние, н-но…

Лика говорила быстро, из-за чего её заикание стало ещё заметнее.

— Лика, переведи дух, — Паскаль аккуратно коснулся её плеча.

Я упустил момент, когда он начал обращаться к Колобку на «ты». Стоит ли начинать ревновать?

Лика глубоко вдохнула, медленно выдохнула и продолжила. Всё ещё заикаясь, но уже гораздо спокойнее.

— Как я уже сказала, тело господина фамильяра в полном порядке, но резервуар господина Паскаля истощён. Кажется, превращение в монстра такого уровня потребляет слишком много энергии. Но что более важно… — Лика помолчала, собираясь с мыслями. — Судя по тому, что господин фамильяр вернулся в облик васильковой мыши, он может спокойно менять облики, пока на это хватает энергии.

— Э?!

Спасибо, Джеймс, что выражаешь мои эмоции.

То есть я какой-то необычный оборотень? Так это же круто! Паскалю больше не придётся краснеть за меня! Я могу стать очень сильным, если превращусь в дракона или хотя бы в ту же змею.

— Он может снова стать человеком? — Паскаль погладил меня по спине.

О, точно.

Точно-точно-точно.

Быть человеком гораздо удобнее. Может я могу прямо сейчас?..

— Д-да, — Лика икнула, а потом смущённо откашлялась. — Я всё время наблюдала за вашей энергией: облик человека не затратен.

Всё время? Да она же тогда, получается, работала больше всех. Надо обязательно её потом отблагодарить.

— Не проще ли, если он останется мышью? — Катарина подошла ближе, её лиса разинула в мою сторону пасть, но девушка слегка шлёпнула её по носу. — Пусть спокойно посидит в кармане. Его шуточки меня выводят.

Эй, это что за наезд? У тебя просто нет чувства юмора, дорогуша.

Джеймс, а ты чего киваешь?

Хозяин, меня не уважают!

Паскаль пригладил мою вздыбившуюся шерсть.

— Он хочет быть человеком, верно? — я кивнул. — Его желания достаточно.

Ах, в самое сердце, на пораженье…

— Как знаешь, — Катарина пожала плечами.

Как-то быстро она сдалась. Но это не важно.

Я посмотрел на Лику.

— Я не знаю, как п-помочь, — она сложила руки. — Всё-таки мы вп-первые с таким сталкиваемся.

Да что ж всё не слава богу!

— Всё, что я могу п-предложить, это всп-помнить ощущения при п-превращении. Эмоции, движение энергии…

Она снова начинает волноваться… Кстати, об энергии. Паскаль, у тебя её нет.

Кажется, он тоже об этом подумал, так как сказал:

— Давайте решим этот вопрос завтра. Уже темнеет, надо поспать.

***

Я решил не тратить время зря, а потому всю ночь настраивал связь, так сказать. Резервуар Паскаля постепенно пополнялся, поэтому нить энергии между нами становилась крепче, но вот только она всё ещё была спутана. Этим и занимался, вместо сна.

И Шарлотта приятно удивила — приползла ко мне, когда Джеймс уснул и поддержала поток, чтобы не рассеялся.

Одно отвлекало. Лиса. Лиса Катарины. Как её там звали? Лесма?

«Хватит пялится, рыжая!» — хотел сказать я, но вышел только писк. Лиса фыркнула и продолжила глазеть. Не понимаю, она съесть меня хочет?

Ничего-ничего, я ещё успею на воротник её пустить.

В общем, так прошла ночь.

На утро я был полон решимости снова стать человеком.

— Кеша, ты уверен, что не хочешь ещё отдохнуть?

Паскаля волновала моя решительность. Он выглядел уже гораздо лучше.

Это лишь повышало моё желание стать человеком.

Я пошире растопырил лапы для большей устойчивости и зажмурился.

Давай, вспоминай, как тогда тошнотворно вертелась энергия, как боялся за свою жизнь. За жизнь Паскаля. Вспоминай.

Всё вокруг пришло в движение. Это ощущалось так, будто не энергия потекла, а весь мир вдруг содрогнулся.

Да, то самое ощущение.

И страх. Или даже приступ паники. Раз — и сердце к горлу.

Тяжело, но останавливаться нельзя.

Так хочется обнять его…

— Опять?! — сквозь пелену раздался крик Катарины. Ей вторил смущённый визг Лики.

Я открыл глаза.

Ах, я снова голый мужик. Как прекрасно.

— Твоя одежда, — Паскаль протянул мешок.

— Благодарю.

— Почему его тело лучше моего?..

— Потому что я в целом лучше тебя.

Джеймс обиженно насупился, а Шарлотта весело помахала лапками. Какая же она милашка.

На самом деле, Джеймс себя недооценивал. Фехтование с Паскалем на пару и строгая матушка дали свои плоды — его тело было подтянутым. Я же просто был выше. Но за это, наверно, стоит благодарить бога.

Джеймсу об этом никогда не скажу.

Я быстро переоделся и поблагодарил всех за ожидание.

— Т-тогда выдвигаемся?

Паскаль кивнул Лике.

— Вчера я видела дым в той стороне, — Катарина указала направление. — Возможно, это деревня. Там можем и поесть нормально, и наконец узнать, где мы вообще находимся.

Все согласились, что лучше идти в сторону предполагаемой деревни, чем бесцельно шататься по лесу.

Мы шли день, второй, третий… Все увидели дым, о котором говорила Катарина, только вот за эти дни он не приблизился на на йоту. Ещё и видно его было только на плюс-минус открытой местности, так что пару раз мы чуть не сбивались с пути.

— Видно что-нибудь?

— Не-а, ничегошеньки.

Мы с Паскалем вызвались взобраться на холм, чтобы понять, туда ли мы вообще идём.

Взобрались, но так и не поняли.

— Лучше дождаться вечера, когда начинают топить печь.

— Угу…

Паскаль сел на траву, я рядом с ним. Сидим, молчим. Хорошо.

— Хозяин, давайте поиграем? — шило в одном месте, раз спокойно не сидится.

— Во что? — Паскаль посмотрел на меня с интересом.

Не так уж часто нам выпадала возможность поговорить с глазу на глаз. То я мышь, то вокруг слишком много людей.

— В «Вопрос-ответ», — я сорвал и зажевал травинку. — Узнаем друг друга получше.

— М-м-м, хорошо, — кажется, Паскаль не очень уверен.

— Можете начать.

Какой я великодушный.

— У тебя есть семья?

Не в бровь, а глаз. Вы великолепны, хозяин.

— Как бы есть, но как бы нет… — я наткнулся на вопросительный взгляд и решил пояснить. — У меня есть отец, мать и двое младшеньких, но родители решили вычеркнуть меня из своей жизни. Лет семь о них ничего не слышал. Мелкие, наверно, уже и не помнят, что у них есть старший брат.

— Почему они так поступили?

— Моя очередь!

К этой теме я пока не был готов. Хоть я и уверен, что Паскаль отреагирует не так, как родители, но… Страшно. Иррационально страшно.

— Что насчёт тебя, хозяин? Где твоя семья? — задал я ответный вопрос и тут же поспешил добавить. — Я пойму, если ты не хочешь об этом говорить.

Судя по тому, что Паскаль никогда об этом не говорил, всё очень плохо. Но мне хотелось, чтобы он хоть немного положился на меня.

Пожалуйста, Паскаль.

— У меня были только отец и мама, — Паскаль сглотнул. — Они погибли.

Сердце болезненно ёкнуло. Волна тоски от Паскаля сделала ещё хуже.

Балбес ты, Кеша, балбес. Хотел сблизиться? Доволен?

Не зная, как ещё помочь, я сжал его в объятиях. Молча. Не хватало ещё чего лишнего сказать.

Мы просидели так минут пять.

— Моя очередь? — прозвучало рядом с ухом.

Тепло, нежно.

Я готов был скончаться на месте.

— Чем ты занимался в своём мире?

Мы перестали обниматься (очень жаль), но Паскаль продолжал слегка сжимать мою ладонь, отчего мне было волнительно.

— Работал, учился, — Я пожал плечами, пытаясь скрыть свою неловкость. — Я был самым обычным человеком. Даже не самым хорошим.

— Правда?

Вы посмотрите на него. Да он же веселится!

— Не горжусь, каюсь. — я покорно склонил голову, чем вызвал смешок. — Теперь я. Чем ты увлекаешься помимо учёбы? Я видел только, как ты зубришь и фехтуешь.

— На самом деле фехтование — моё любимое занятие. Так что оно мне только в радость.

— Ты поэтому так издевался над Джеймсом?

— Ни над кем я не издевался.

— Не врите, хозяин.

Вот так, вместе, хорошо. Рядом. Тепло. И непринуждённый разговор. Всё на своих местах.

Не считая того, что мы всей командой идём в сомнительное место через непроходимый лес.

— Паскаль, Кеша, вы там застряли?! — Джеймс внезапно появился за нашими спинами.

— Скройся, всё испортил, — я потянул его за ногу, заставив шлёпнуться на задницу.

Паршивец. Я ему это ещё припомню.

— Да за что?!

— За всё хорошее!

Поругавшись, мы начали спускаться с холма.

— Хозяин?

— Не называй меня так.

— Научите меня фехтовать?

— Если хочешь, то конечно.

— Я помогу!

— Не надо…

***

— Ноги пошире, согни колени.

— Так?

— Да, почти.

Просить Паскаля научить меня фехтовать было ошибкой. Во-первых, он слишком серьёзный. Во-вторых, он слишком близко. В-третьих, этого достаточно.

Даже сейчас он бесстыдно лапал мои ноги. Конечно, ради того, чтобы поправить стойку, но легче от этого не становилось.

— Помни, что ноги не должны смыкаться или скрещиваться, — он слегка стукнул веткой мне по голени. — Иначе потеряешь опору… Тебе весело?

— Не-е-ет.

Весело правда не было, но что-то меня заставляло смотреть на Паскаля с улыбкой.

— Кеша, смотри, ходить надо так, будто вальсируешь, — Джеймс скакал где-то на фоне.

Я хотел от него отмахнуться, но Паскаль кивнул.

— Он прав.

— Да ладно? — я посмотрел на хозяина с недоверием. — Но я и вальс танцевать не умею.

Я сбежал с выпускного. Не до этого было. Так что единственная возможность научиться танцевать была упущена.

— Научить?

— Только не ты.

Я парировал удар Джеймса. Наши ветки угрожающе хрустнули. Они служили нам мечами. Со стороны, наверно, выглядело, как детский сад.

Детский садик «Тормозок», группа «Педалики».

— Ага! У меня талант!

— Тебе просто повезло!

— Леди От-тис не с-с вами? — прервала нас Лика.

Выглядела она очень обеспокоенно.

— Нет, а что случилось? — Паскаль стоял между мной и Джеймсом, потому что ещё немного и мы бы подрались.

— Я отходила набрать воды, а, когда вернулась, её не было.

Я подошёл к Лике и успокаивающе похлопал её по плечу.

— Да вернётся. Эта дамочка точно не пропадёт.

Но Катарины не было до самого заката.

Теперь нервничала не только Лика.

— Нужно идти её искать, — Джеймс встал с кучи травы, которая служила ему кроватью.

Тут я был с ним согласен. Было уже поздно, а ей явно невыгодно от нас отделяться, так что она не могла нас бросить. А мы не могли бросить её.

— Да, — Паскаль был с нами солидарен. — Но пойдём только мы с Кешей.

Ура, свиданка?

— Это ещё почему?! — Джеймс был недоволен.

— Потому что леди Отис может вернуться, а Лику одну нельзя оставлять.

Джеймс согласился, но очень неохотно. Мы же пошли искать эту взбалмошную.

— И чего ей на месте не сиделось? — ворчал я, продираясь через кусты.

— Она слишком беспокоится за Артура.

— Вот именно, что слишком.

Мы решили проверить лес в направлении нашего движения, потому что вполне вероятно, что она могла решиться на разведку. Всё-таки дым виднелся уже совсем рядом.

Только вот лес тут был уж слишком густым и недружелюбным. Хорошо хоть монстры больше не встречались — только кабанчики и змеи.

Бр-р, змеи.

— Тихо! — Паскаль потянул меня к земле. — Слышишь?

Своё сердце? Да. Вот оно, в пятках.

Но я всё-таки затих и прислушался.

— Идиоты! Да вы хоть знаете кто я?!

— Это Катарина, — резюмировал я.

— Да, но кому она это говорит?

Мы переглянулись.

— Твою ж мать.

Она ёжилась, засунув руки поглубже в карманы, и старалась зайти под каждый из козырьков магазинов, которые попадались ей на пути. А ещё она старалась держать в памяти каждую минуту ссоры, надеясь, что злость согреет её.

Но злилась она уже не так сильно, а ступни неприятно скользили по мокрым стелькам.

И вернуться она не могла. Слишком много было сказано.

Отблески фонарей в лужах расплывались – дождь или слезы, кто ж знает? Идти становилось сложнее. Было бы здорово зайти куда-нибудь, но все магазины и кафе были закрыты, а до ближайшего круглосуточного три километра по сомнительным переулкам.

Она дорожила жизнью, что бы до этого она ни говорила, и слишком ценила воспоминания, даже самые болезненные.

***

Многие её воспоминания связаны со снами. Нет, большинство воспоминаний, которые согревают её и причиняют боль, связаны с ними. Таня не могла вспомнить, когда именно это началось (точно в школе, однако… когда именно?), но первый сон, который ей приходит на ум, приснился, когда ей было шестнадцать. Это было волнующее время перед новым годом, тогда она спала часто и долго, но запоминать сны не могла, да и не хотела. Шестнадцать лет – деликатный возраст: много переживаний, страхов и кошмаров по ночам.

Конечно, от её желаний ничего не зависело.

Той ночью она осознала себя в абсолютно чёрном пространстве. Было очень больно – второе, что она поняла. Потом она увидела на себе пышное синее платье (кажется, она видела его в каком-то фильме, оно очень ей понравилось), а еще чуть после – кровоточащие раны на своём теле. Где-то перед её взглядом маячила деревяная дверь, а за спиной чувствовалось чужое тепло.

– Тихо, тихо… Всё будет хорошо, слышишь? Я всегда буду рядом.

Кто-то нежно гладил Таню по голове и шептал успокаивающим голосом.

Она проснулась в прекрасном расположении духа, что было для неё удивительно. Да, на тот момент сон казался приятным.

***

Ещё один сон ей приснился перед последним звонком. Во сне проходил выпускной вечер, она (всё в том же синем платье) ушла от шума на крыльцо школы. Тане было грустно и одиноко, будто тот, кого она очень ждала, не пришёл. Она с тоской смотрела на тёмное небо, когда к крыльцу подъехал мотоцикл.

На нём сидел парень. Она его не знала, но так обрадовалась, что чуть не подскочила от счастья. Он слез с байка, снял шлем (какое же у него лицо?) и подошел к ней с букетом.

Нет, она всё-таки его знала. Это тот самый человек, который утешал её тогда.

Из этого глупого, наивного сна она лучше всего запомнила светлые волосы и петунии.

***

Время шло, Таня поступила в институт, незнакомый юноша не снился ей уже несколько месяцев. Она воспринимала его как «забавный выкидон подсознания». Даже в диалоге с подружками, когда рассказывала эту историю, она говорила:

– Я тогда депрессовала сильно. Наверно, мой мозг решил таким образом себя подлечить, – и смеялась, хотя смешного было мало.

Но вскоре Таня занервничала.

Родственники Тани всегда были интересными людьми: верили в Бога, в приметы и в силу участников шоу «Битва экстрасенсов», поэтому она не удивилась, когда ее потащили на встречу с приезжей гадалкой.

– За тобой наблюдает молодой человек, – гадалкой оказалась женщина средних лет в стильном сером костюме. – Высокий, блондин, голубые глаза и… Нос с горбинкой.

– Не знаю такого, – испуганно ответила Таня.

– Значит ты просто его ещё не встретила.

Таня вышла от гадалки и сразу же рассказала обо всём подругам.

– Как это ты не знаешь никакого блондина? А как же тот, который тебе снился?

Таня промолчала, но почувствовала беспокойство.

***

У Тани никогда не было отношений, поэтому она была приятно удивлена, когда после поточной лекции к ней подошёл парень и попросил её контакты.

– Он блондин! – весело закричала подруга. Кажется, ей всё это до одури нравилось.

Таня лишь посмеялась, скрывая то, что в её душе начала теплится надежда, которая тем не менее быстро умерла.

Парень оказался неразговорчивым. Более того, ей приходилось постоянно писать первой и вытягивать его на разговор. И это при том, что она сама предпочитала слушать, а не говорить.

Таня засыпала в раздражении и злости на весь мужской пол.

Ей приснилось, что она с кем-то в самых что ни на есть серьёзных отношениях. С кем – чёрт его знает, но обнимать этого человека было приятно. Внутри всё сгорало от нежности. Они стояли на остановке, и им было хорошо.

Но вот Таня скосила взгляд. Через дорогу стоял он. Она не видела (или не помнила) его лица, но чувствовала, что он смотрел на неё с обидой. В этот момент внутри неё всё похолодело.

«Нет! Я не должна была! Почему я это сделала?»

Сознание абсолютно спуталось. Кончики пальцев стали ледяными.

Таня проснулась в холодном поту и с отдышкой. Она предала того, кого не существовало, и это было больно.

***

В какой-то момент Таня поняла, что начала сходить с ума. Блондин снился не часто, но регулярно, и, даже если во сне он не маячил где-то на фоне, она отказывала всем мужчинам, от которых шёл странный флёр очевидных намерений. Ведь у неё уже был он.

В реальности она перестала испытывать интерес к мужчинам и отношениям вообще, и это её напрягало. Вся ситуация была абсурдной и пугающей, хотя она подавляла в себе эти ощущения и сводила всё к шутке.

Однажды она пошла с подругой на концерт. До этого они гадали на картах, и ей «предсказали», что своего блондина она встретит на этом самом концерте. У Тани была надежда, что это всё закончится, ведь она «стопроцентно его узнает». Она так думала.

Она отлично провела время, но, естественно, никого не узнала.

– Чушь твои гадания, – сказала она подруге.

– Сама ты чушь! – ответила подруга, по новой раскладывая карты. – Вот! Он тебя видел и узнал, а ты его нет!

Таня пожала плечами. Она проигнорировала холодок, пробежавший по спине.

***

Таня начала писать стихи. Мрачные и тяжелые. Всем говорила, что от скуки. Лгала, конечно.

***

У неё всё-таки появился парень. Первый. Расстались – Таня была слишком отстранённой. Второй. Расстались – Таня никогда не говорила, что любит. Третий. Расстались – Таня, опять Таня. Она чувствовала себя дамочкой лёгкого поведения, но не могла иначе. Она уже не надеялась избавиться от этого ненавистного блондина, но старалась забыть, перекрыть, залатать ощущение пустоты, нехватки человека рядом.

В конце концов Таня вышла замуж.

Хороший мужчина. Мама в восторге. Подруги завидуют – повезло. Не пьёт, не курит, не бытовой инвалид, зарабатывает прилично. И Таню любит. А Таня просто решила, что он наилучший вариант.

Спустя год совместной жизни муж Тани отправил её к врачу. Он что-то заметил, но что – не понял, поэтому решил, что это всё из-за её ночных кошмаров (она так объяснила то, почему по ночам просыпается в слезах).

Таня думала, что врач ей не поможет, но промолчала, хотя оказалась права. Ей стало только хуже.

Постоянное чувство вины, невозможность быть счастливой, бесконечное ожидание чего-то (или, скорее, кого-то) и идеальный муж рядом – всё это подталкивало её к краю.

И стихи писать она бросила. Начала курить.

***

Таня отказалась от сна. Муж беспокойно предлагал различную помощь, врачей, лекарства, гадалок, чёрт бы их побрал. Она терпела и отказывалась, терпела и отказывалась, терпела, терпела, терпела… А потом взорвалась.

За три года они ни разу не ссорились: муж слишком любил, а Тане было всё равно. Но то, что произошло навсегда перечеркнуло шанс на семейное счастье.

Высказав всё, что она хранила глубоко в трясине сердца, Таня ушла из ночью в самый разгар ливня, когда температуру можно было обозначить одной цифрой. На ней были пижама и потертый черный плащ, который ничуть не защищал от воды и холода. В сапогах со сломанными бегунками хлюпало.

Таня думала о том, чтобы умереть, но быстро пресекала эти мысли. Как минимум, маму жалко.

Она остановилась под фонарём. Было холодно и мокро. Она не знала, что делать дальше. Блондин помогал только во снах…

– Вы в порядке?

Чужой голос вывел её из оцепенения. Она подняла голову.

Он стоял под чёрным зонтом. Из тени проступал светлые волосы, голубые глаза и нос с горбинкой. Перед Таней находился человек, который выглядел точно так же, как тот, кого она мечтала убить последние несколько лет.

Предполагается, что он принадлежал ХХХХХ ХХХХХХХ – одному из первых курьеров.

27. 11. ХХХ1

Я решил, что стоит записать всё, что происходило со мной и с миром, и что будет происходить. Просто навязчивая идея. Возможно, если меня сожрут, эти записи попадут в руки того, кому они пригодятся.

Сейчас я сижу посреди одного из зданий лесопильни.

Солнце светит обжигающе, что характерно, скорее, для середины июля, но никак не для конца ноября.

Воздух прям плывет от жара, и даже бетонный пол горячий. Расколовшая его сочная зелень попахивает издевательством. За окнами с выбитыми стеклами: трава по пояс, деревья с дико переплетающимися ветвями, лианы, свисающие с них, пышные и яркие цветы, которые явно раньше не могли вырасти в нашем климате. И все это кажется настолько живым, что невольно начинаешь сомневаться, имеют ли нынче времена года хоть какое-то значение.

Пробиваться сквозь это безумие, не покрыв кожу, было бы самоубийством. Поэтому я чуть не сварился за очками, маской, кусками тканью, бинтами, скотчем – всем, до чего дотянулась рука, пока дошел до этого места. Но лучше так, чем потом искать малейшие ранки и страдать от лихорадки и галлюцинаций.

Заказчик явно был не из простых. Еще в самом начале выяснилось, что лучшие пути: по воздуху и по воде, однако не так уж много возможностей пройти по ним, поэтому чаще выбрали трассы. Только самые отчаянные ступили на железные дороги.

Поезда оказались крепкими. Даже проржавевшие и перевитые растениями они не превратились в хлам, а смогли стать надежным убежищем в умелых руках. Тех, кто не нашел свой поезд, ждали рабочий транспорт, фермы, заводы, деревни и т. п. по обе стороны от путей. Так что, не сказать, что это заказчик сделал плохой выбор, поселившись на одной станции. Только добираться до туда – тот еще геморрой.

Здесь довольно тихо.

Сначала я хотел сделать привал в одной из сельхозмашин, которые иногда мелькали тут и там. Как раз сбоку от рыжих от ржавчины путей выглядывал не менее рыжий трактор. Чёрные шины почти полностью ушли в землю, кожа салона лопнула, из труб торчали одуванчики, да через разбитые стекла ярко поблескивало уцелевшее зеркало. К сожалению, оказалось, что он наполовину утопал в кустах облепихи.

За кустами, на западе, стояло марево, через которое с трудом можно было разглядеть силуэт этой самой лесопильни. А если пройти на север, вдоль рельсов, можно наткнуться на небольшую церквушку с покосившимся крестом – единственное, что осталось от пожранной деревни.

На востоке – лес, на юге – бездна.

Мой выбор пал на лесопильню.

Проблемой являлась облепиха, которая так хищно раскинулись вдоль и поперёк. Привлекательно крупные ягоды вызывали если не ужас, то отвращение.

После Инцидента мы быстро научились определять, что можем съесть мы, а что может съесть нас, и эта облепиха определённо была прожорлива. Причём настолько, что рядом даже насекомых не наблюдалось.

Единственное, что оставалось, это обойти ее. Между кустами и травой лучшим выбором была трава.

Было больно, но зато я жив и в относительной безопасности.

До заказчика идти еще день, поэтому выдвинусь пораньше, а потом напишу, с чего всё началось.

Чувствую себя летописцем, прости Господи.

30. 11. ХХХ1

Заказчик оказался крайне неприятной личностью, и я ушел, даже не пополнив запасы воды и провизии. Хорошо, что наткнулся на группу приветливых ребят, которые были рады угостить ужином в обмен на истории из жизни курьера.

Так.

Это произошло ранней весной ХХХХ года. Все только-только начало цвести, как вдруг… Инцидент. Именно так это обозвали СМИ. Что именно произошло, никто не знал, а если и знал, то его заткнули. Какое-то время ходили слухи, что это пришло из космоса, но никто не сомневался, что даже в таком случае виноваты люди. Инцидент не мог произойти по естественным причинам.

До того, как привычный уклад жизни окончательно рухнул. Учёные объяснили, что это микроорганизм. Микроорганизм, обладающий каким-никаким сознанием. Он являлся хищником несмотря на то, что мог жить только в теле растения. "Микро" он был лишь некоторое время, а потом постепенно обрастал тканями.

Долгое время никто не знал, как с этим бороться. Города массово начали поглощаться разного рода растительностью. Спустя некоторое время (вроде, это была зима того же года) среди тех, кто остался жив, начала распространяться весть, что Центр Исследований, который в конце концов обосновался далеко на севере, получил особый сплав. Сплав дающий надежду на возможность дать отпор. Сначала из сплава делали холодное оружие, потом сумели вылить из него пули.

Ещё пару месяцев спустя этот же Центр выяснил, что у живых есть слабое место – семя. Если уничтожить семя, живой моментально перестанет быть живым. Конечно, уничтожить его не так-то просто. На самом деле, без оружия из особого сплава почти невозможно.

После сплава появилась Цитадель – безопасная зона, окруженная стенами из него. Пока что Цитадель была единственной на все двенадцать активных зон, но поговаривают, что это ненадолго.

Цитадель предоставляла еду, жилье и, самое главное, отсутствие страха за свою жизнь. Единственный её минус заключается в том, что попасть в неё возможно только достойным. Много ли осталось в этом мире достойных людей?

Учёные, военные, врачи, инженеры... Все нашли свой путь ещё в самом начале.

Так что радостная новость, быстро омрачилась данным фактом.

В начале осени люди Цитадели объявили о наборе курьеров.

Пришло время меняться дежурным. Пойду спать. Завтра нужно выбрать маршрут для возвращения.

Страницы утеряны.

12. 01. ХХХ2

Всё же зима наступила слишком неожиданно и яростно. Без какого-либо логичного перехода через осень. Просто мороз и снег. В какой-то степени это принесло облегчение, ведь живые уснули от холода, но с другой стороны... Стало гораздо меньше источников пропитания.

И люди стали агрессивны. Даже более агрессивны, чем сразу после Инцидента.

Как я уже писал, многих понесло на трассы. Странная амплитуда движения людей скакала от водных просторов до гор, через леса (чёртовы самоубийцы) и, как пару месяцев назад, железнодорожные пути. Некоторые нашли относительно постоянное пристанище, а некоторые предпочитали жить в движении.

Сейчас я сижу посередине асфальтированной дороги. По бокам, на полях, от света луны, поблескивает тонкий слой снега, который вполне можно спутать с инеем. Дальше пары метров ничего не видно. Одновременно и жутко, и комфортно.

Главное правило выживания в этом мире: следи за деревьями. Особенно когда ночь смешивает их с небом. Даже если они не атакуют тебя, есть вероятность, что за ними притаились грабители, так и жаждущие обобрать тебя до нитки. Не то, чтобы они стремятся причинить зло. Нет, дело совершенно не в этом. Страх пожрал в них человечность после того, как живые начали пожирать людей. Сложно их винить. Немногие сохранили рассудок.

Поэтому я не сплю, хотя уже давно перевалило за полночь.

Думаю, зима – это все же хорошо. Говорят, что там, где вечная мерзлота, безопасно, если игнорировать угрозу голодной смерти. Но приспособившиеся вполне себе живут. Центр Исследований тоже всё еще работает. Флаг им в руки, а остальные пока отдохнут и приготовятся к хорошим, или не очень, новостям.

Хорошо бы разузнать о видах, которые хорошо переносят морозы, чтобы их избежать. Цитадель нынче скупа на информацию. А может ее у нее нет? Зато заказов всегда выше крыши.

13. 01. ХХХ2

Хотел вчера написать про то, что объявили о начале строительства второй Цитадели, но меня отвлекла какая-то бешенная берёза. Чёрт знает, почему она еще не уснула? Еще и научилась передвигаться на своих корнях! Пришлось отбиваться, а потом искать новое место для ночлега.

Так вот, Цитадель II решили строить в седьмой активной зоне. Это на дальнем востоке. Именно туда я сейчас направляюсь.

Точнее, направляюсь я к границе нашей зоны, чтобы сесть на один из немногих уцелевших самолётов, чтобы меня подбросили до границ семерки.

В этот раз заказ поступил от важных шишек – доставить важные бумажки другим важным шишкам. Меня не особо волнует, что это за бумаги в толстом красном конверте, более меня забавлял тот факт, что посмотреть мир я смог только после того, как мир рухнул. Ирония судьбы, не иначе.

Если говорить о зонах, то их границы после Инцидента стали более важными, чем границы государств. Двенадцать активных зон, пятьдесят полуактивных и неимоверное количество опасных зон. У каждой активной и полуактивной зоны есть свой глава, опасными зонами «правят» живые. У ОЗ есть еще какая-то особая классификация, но я в нее не вникал, так как курьеров в них не отправляют. По крайней мере, пока что. На данный момент отряды зачистки самостоятельно справляются с доставкой, но кто ж знает, что произойдет в будущем.

Случилось мне как-то переброситься парой слов с одним уборщиком. Страшное дело. Тогда я понял, что значит «убийственный взгляд». Мы обменялись рукопожатием, полным понимания, и разошлись. После этого я его не видел. Надеюсь, он еще жив. Если нет, то покойся с миром, безымянный боец.

Трупы всегда оставляют на месте гибели, и похороны проводятся только мысленно.

14. 01. ХХХ2

Пишу из самолёта, который оказался довольно потрепанным. Будет глупо спустя два года выживания в этом кошмаре погибнуть в авиакатастрофе. Никогда не понимал её страха полетов, но сейчас, кажется, осознал в полной мере.

В последнее время вспоминаю её и детей все чаще. Из-за этого погружаюсь в неприятную тревогу.

Надо перестать об этом думать, перестать надеяться на лучшее.

В самолёте только я и пилоты, которые были явно не самыми болтливыми людьми. Оно и понятно. Я и сам никогда не считал себя душой компании и знал от силы два бородатых анекдота. Этого мало, чтобы разрядить мрачную обстановку апокалипсиса.

Кстати, интересен тот факт, что слово «апокалипсис» словно было табуировано. Сложившуюся ситуацию или называют Инцидентом, или не говорят о ней вообще. Мы прочитали столько книг, посмотрели столько фильмов, только чтобы прийти к отрицанию действительности. Возможно, что просто я пессимистичен, но что это, если не крах человечества?

Да уж, сегодня настроение ни к черту.

15. 01. ХХХ2

Самолёт, на котором я прилетел всё-таки разбился. Об этом я узнал спустя два часа, после того как отдал документы. Что делать дальше – непонятно. Сказали ждать. Чего ждать? Второго пришествия?

Я сижу в месте, которое тут с гордостью именуют «столовая». На деле же это просто огромный полуподвал с парой тройкой столов и импровизированными стульями из обломков камней, покрышек, бочек и прочей приблуды.

Ночевал я тут же, как и многие другие кочевники.

Удивительно, но эта Цитадель многих пускала на свою территорию. Скорее всего, из-за того, что стены еще не были достроены, а при контроле прохода можно было избежать тайных проникновений и набрать рабочую силу. О доброте душевной речи идти не может. Не в такое время.

От соседа-кочевника узнал, что один из знакомых курьеров погиб. Наткнулся на багульник во время метели.

Настроение стало хуже.

17. 01. ХХХ2

Всё ещё в Цитадели II.

Испытываю тревогу, но не понимаю почему. Наверно, мне тут просто не нравится. Писа́ть устал.

20. 01. ХХХ2

Выдали машину, чтобы добирался сам. Самолётов нет, свободных людей тоже. По пути нужно доставить еще пару заказов. Одновременно с этим объявили о повышенной активности живых.

Кажется, мне желают смерти.

04. 02. ХХХ2

Уже пять дней в пути. До этого была метель, поэтому дорогу прилично завалило, а теперь всё резко начало таять. Ехать тяжело. Надеюсь, что нигде не заглохну. Идти три тысячи километров пешком – перспектива сомнительная.

До ближайшей работающей заправки два часа. Конечно, я мог бы воспользоваться канистрой, чтобы избежать возможных неприятностей, но хотелось бы оставить её на крайне плачевный случай. Хотя и сейчас радоваться нечему.

Вот смотрю на карту, на которой мне пометили ОЗ и заправки, и не вообще радуюсь. Надо было оставаться у них. Не то, чтобы кого-то волнует, где я буду жить, кроме начальника Цитадели I. До сих пор не понимаю, почему он в меня так вцепился.

Отвлёкся.

Сейчас я стою между скал, вершины которых усыпали то ли ели, то ли сосны. Признаки жизни они не подают, но верить своему чутью не стоит, на живых оно не работает.

…

Вот как знал!

05. 02. ХХХ2

Ну, это было невозможно. Не уехать на драндулете от голодного живого.

В общем, нет у меня больше машины. Её зад прихлопнула ёлка. Спасибо, что сам жив остался, хоть и не цел.

Что-то с рукой. Болит, но двигать могу. Писа́ть, правда, сложно.

14. 02. ХХХ2

Не уверен, что иду в правильном направлении. Компас накрылся давно. Из-за того, что резко потеплело, всё небо в какой-то дымке – звёзд не видно. Кое-как стараюсь ориентировать по солнцу, но источник не самый надёжный. Ко мху подходить вообще опасно.

Пару дней назад вышел на открытое пространство. Дышать стало легче. Рука всё еще болит. Кажется, поднялась температура. Но надо идти.

15. 02. ХХХ2

Начались галлюцинации. Вижу её и детей. Наверно, сильно соскучился.

16. 02. ХХХ2

Мне стоило тогда сдержаться. Возможно, и Инцидент бы не произошел.

20. 02. ХХХ2

Меня нашел отряд уборщиков, когда я уже ничего не соображал. Оказалось, один из заказов был для них. Прекрасное совпадение.

Сейчас мне легче, хотя всё ещё не могу встать и снятся кошмары.

В кошмарах убиваю её собственными руками. А потом и детей.

Не хочу видеть сны.

Нашли исправный самолёт.

03. 03. ХХХ2

Цитадель I. Не хотел лететь из-за оставшегося заказа. Назвали сумасшедшим. Наверное, это правда так.

05. 03. ХХХ2

Физически полностью восстановился, хоть спать всё ещё не могу. Нет. Могу, но не хочу. Док сказал, что я доставил ценную весть – теперь в яде хвойных больше психотропных веществ, чем в других видах. Такой себе повод для гордости, но, если это кому-то поможет, буду рад.

Тяжело. В тот день было так же.

В фирме был завал, а она всё звонила и звонила. Вот и сорвался. Нельзя было так.

Голова болит и тревога всё сильнее. Док говорит, что это последствия, они не продлятся долго. Надеюсь, что это правда так.

10. 03. ХХХ2

Полностью погрузился в работу. Устраивать забеги на дальние дистанции запретили – после того, как снег полностью сошёл и земля высохла, живые как с цепи сорвались.

Исследователи кричат, что эти твари стремительно мутируют. Мы, обычные обыватели, не понимаем, куда они еще больше могут мутировать. Точнее, во что?

Как раз на днях нашли живого-одуванчика, это было весело. Взрослые дядьки почувствовали превосходство над мутантом, который был размером с их ладонь. Один из уборщиков предложил взять его в качестве домашнего питомца.

Шутку не оценили, одуванчика прирезали от греха подальше.

Сейчас нахожусь в двух километрах от Цитадели. Никогда не замечал, что она такая крохотная. Всего-лишь небольшая крепость, а столько значения для человечества. Смешно.

11. 03. ХХХ2

Не могу поверить. Её нашли.

…

Она мертва. Судя по экспертизе, её убили фиалки. Её любимые цветы.

На этом записи обрываются.

В общем, хотелось спать, а не праздновать.

Но, как говорил один великий поэт, "не спи, не спи, художник, не предавайся сну". Сну и не предался. По большей части потому, что сон предал.

Настроения не было, поэтому предновогодняя суета раздражала.

— Да, мам, я понял. Да... Да... Хорошо.

Если вы меня спросите, (или не меня — кого угодно), что я ненавижу в праздниках, я отвечу просто. Очереди.
Только просмотрите на неё: старушка, недовольный мужик, дамочка с собачкой, мамочка с коляской, весёлые девочки-подростки, старушка, пожилая пара, уставшая женщина, просто женщина, мужчина с двумя тележками, старушка, старушка, старушка и самый несчастный в мире я.

— Ничего не забыл, мам.

Молодой парень за мной вёл разговор по телефону очень громко. Не могу его в этом винить. Здесь было достаточно шумно, чтобы даже себя не услышать. К тому же я сам был здесь по поручению дорогой матушки.
Дай Бог всем матерям в мире здоровья, чтобы они как можно дольше могли посылать своих сыновей в магазин за три дня до праздника.

Я с каким-то непонятным чувством взглянул на свою полную тележку. В кармане зазвонил телефон.

"Мама", — гласили белые буквы.

— Да, мам.

— Всё взял? Не забудь попросить плотные пакеты, а то не до несёшь.

— Да, понял.

— Мандарины без косточек? Ананас свежий?

— Да, да.

— И про скидочную карту не забудь.

удь.
— Хорошо.
Парень посмотрел на меня сочувствующе. Я ответил ему тем же. Полное взаимопонимание и поддержка.
— Девушка, позовите ещё одного кассира! — крикнула дамочка из соседней очереди.
— Все кассиры сейчас на кассах, звать больше некого, — лицо девушки-кассира было таким же пустым, как улицы первого января утром.
— Что за безобразие?! Совсем работать не хотят!
По очередям прошёл согласный гул. Я не присоединился к нему. Все делают всё возможное.
К усталости постепенно примешивалось раздражение, но после последнего пробитого продукта оно исчезло. Морозный воздух успокаивал нервы. Осталось торжественно вручить три пакета матушке. Всё-таки это было ради неё.
***
То, что вчера подтаяло, сегодня замёрзла насмерть, поэтому приходилось смотреть под ноги, чтобы они не разъехались в стороны. Вокруг было тихо. Люди торчали в магазинах, а не во дворах на лавках, как это было обычно.
Разговор с мамой прошёл по привычном сценарию. Я всё ещё бестолковый сын, который не может отличить цветную капусту от брокколи, а редьку от репки. Но они правда одинаковые.
— Володик, приходи к двенадцати часам, будешь помогать.
— С чем? Ты же знаешь, что мой максимум в готовке — пожарить яйца и сварить пельмени.
— Доклеишь обои в комнате и поставишь ёлку.
— Вы зачем вообще ремонт затеяли под конец года?..
Дорогая мама всегда была интересной личностью, а дорогой папа не сопротивлялся.
Я подходил к стандартной пятиэтажке и уже достал ключи от домофона, как заметил, что путь к подъездной двери преграждает пушистая ель. На моих глазах она поднялась в воздух, затряслась и тут же опустилась обратно.
— Ай, какая колючая! — раздалось из-за ёлки, и я понял, что это было не новогоднее волшебство, а моя соседка.
Кажется, её звали Мирослава.
— Ой, простите, — она заметила меня. — Сейчас оттащу.
Я с сомнением посмотрел на довольно миниатюрную девушку. Мы с ней жили на четвёртом этаже, к слову.
— Может, вам помочь?
— Если не сложно! — Мирослава просила.
— Не сложно, — ответил я и обхватил ствол покрепче.
Сложно, тяжело и колюче, но что поделать?
Путь наверх прошёл в тишине, которую нарушало лишь моё тяжёлое дыхание.
Наши квартиры располагались против друг друга: девяносто девятая и сто первая. Сотая пустовала уже лет так пять, после того, как там накрыли какого-то наркомана. Осуждаем, но зато теперь квартиры тут сдавали дешевле, чем везде.
— Помочь поставить? — спросил я, уже зная ответ.
— Буду благодарна, — ответила Мирослава, надавливая на дверь, чтобы ключ спокойно повернулся.
Пока я держал ёлку, девушка набирала в бутылки воду и беззаботно рассказывала о себе. Она только-только отучилась на архитектора и теперь работает в небольшой компании, в которую её пригласил дальний родственник.
— Занимаюсь чертежами, — объясняла она, проталкивая бутылки с водой в ведро с ёлкой, чтобы та стояла ровно. — Мне это нравится, но иногда так утомляют расчёты. А вы кем работаете, Владимир?
— Можно просто Вова, — я помог с особо прямой бутылкой, придерживая одной рукой дерево. — Я отучился на теплотехника, но, честно, терпеть не мог свою специальность, поэтому купил курсы и теперь работаю веб-дизайнером.
— Тогда можно просто Мира, — она лучезарно улыбнулась. — Это не редкость в наши дни. Лишь бы образование было, а какое — неважно. Но это не плохо, — она отряхнула руки от капель воды. — И не хорошо. Закономерность.
Я кивнул:
— Согласен. Хотя архитектор звучит покруче, чем веб-дизайнером.
Мира рассмеялась. Хорошая она.
Каким-то образом я задержался у неё ещё ненадолго. Помог с опавшими иголками и с украшением.
«Вы же дизайнер!» — так она это мотивировала.
— Спасибо, Вова.
Я стоял у открытой входной двери. Подъезд казался хищной пастью.
— Будешь должна, Мира. С наступающим.
— С наступающим!
Квартира впервые показалась такой пустой.
***
— Володик! Ну как ты умудрился?!
Я поморщился. Голова и так раскалывалась, а мама совсем не умела быть тихой.
— Не знаю. Сам не в восторге.
Я вытащил градусник из под мышки и начал крутить его на свету, пытаясь понять, до какой отметки дошла ртуть.
Тридцать девять с небольшим.
— Гадство, — пробормотал себе под нос.
— Сильно плохо? — сочувствую спросила мама.
— Помирать не собираюсь, но встречать будете без меня.
— Ты просто не хочешь помогать с ремонтом!
— Как скажете, дорогая матушка.
Я посмотрел на время. До нового года двенадцать часов.
— Но может я успею сбить температуру и приехать…
— Даже не думай. Там тридцать градусов мороза. И нас ещё с отцом заразишь. Лежи.
Тоска.
— Ладно. Хорошо вам отметить.
— Не расстраивайся. Завтра тебя навестим.
Я попрощался и пошёл на кухню за жаропонижающим. Вечер обещал быть томным.
***
Куранты сообщили, что очередной год прошёл. Температура у меня спала и застряла на противной отметке тридцать семь и пять. Я сидел на кровати, укрыв ноги одеялом, и чистил мандарины. Настроения не было.
В чувства меня привёл дверной звонок, которого я не слышал с тех пор, как въехал (родители и курьеры предпочитают стучать).
Ещё больше я удивился, когда увидел за дверью Мирославу.
— С Новым годом! — она с порога протянула мне тарелку с печеньем. — Возвращаю должок.
— С Новым, — растерянно отозвался я. — Ты не с родственниками?
— Они мне за двадцать с лишним лет надоели, — отмахнулась она. — Век бы их не видеть.
Я понимающе кивнул и принял тарелку.
— Тебе тоже?
— Не совсем. Я собирался к ним, но слёг с температурой.
— Бог ты мой, — охнула Мира и приложила ладонь к моему лбу. — Горячий.
— Спасибо.
Мира с недоумением посмотрела на меня, а потом рассмеялась.
Прохладно и приятно.
— Тогда, может, отметим вместе?
— Заражу ведь.
— Не страшно.
Немного нервничая, я пригласил её в квартиру. Стола, кроме компьютерного у меня не было, поэтому мы разместились на диване, поставив тарелку с печеньем и бокалы (Миры) на табуретку.
В её бокале была газировка, а в моём ринзасип.
— Ну-с… — она подняла бокал. — Счастья и, главное, здоровья.
— Оно мне точно пригодится.
Мы чокнулись бокалами.
У лекарства был противный вкус, но сейчас, несмотря на болезнь, отсутствие стола, презентабельного вида и подобающего настроения, я был счастлив. Всё не так уж плохо.
Сейчас если и вешаться, то только на гирлянде.
Праздник же.

Это была их первая встреча. Будто кубик льда бросили в крепко заваренный чёрный чай без сахара. И лёд, и чай начали незаметно, но неумолимо воздействовать друг на друга. Оба не понимали, что эта встреча была роковой, но чувствовали, что пробуждается некий интерес.

Наблюдатель А что-то прочитал на нелепом листке бумаги и впился в нарушителя опасно вспыхнувшим взглядом:

— Экзаменующийся Цинь Цзю, следуйте за мной в Офис Наблюдателей.

В тот день будущая головная боль Ю Хо впервые задрожала от предчувствия чего-то незабываемого и опасного. Это был неописуемый азарт.

Наконец-то эта миссия стала интересней. Наверно, как-нибудь стоит поблагодарить за это Главного Наблюдателя. Подойти и сказать: «Спасибо вам, Главный Наблюдатель А…» Нет, не так. «Спасибо вам, Великий Наблюдатель, за то, что скрасили мои серые будни». Да, так определённо лучше.

С того дня понеслась родимая по кочкам. Так как функция «Вопрос-ответ» не возымела действия, Цинь Цзю стал совершать нарушение за нарушением, что поначалу раздражало Наблюдателя А. После он привык, а ещё позже пристрастился. Их постоянные перепалки стали чем-то вроде антистресса для него.

И Главный Наблюдатель, и Цинь Цзю наконец-то нашли того, кто мог бы стоять с ними вровень. Игра в вечных противников приносила им ни с чем не сравнимое удовольствие. Но они всегда понимали, что это всего лишь игра.

Главный Наблюдатель А и экзаменующийся Цинь Цзю были антитезой в Системе. Привязываться было опасно.

Они знали, что это не может продолжаться вечно. Они не чувствовали друг к другу никаких сильных эмоций, не было даже небольшой тревоги за противника. Они не распахивали друг перед другом душу и не ждали этого от другого человека.

Цинь Цзю просто выполнял миссию.

Наблюдатель А просто делал свою работу.

Вот только это «просто» внезапно переросло в нечто сложное.

Лёд растворился, чай был уже не таким обжигающим.

Эрос

Что-то меняться начало тогда, когда Цинь Цзю понял, что этот Великий и Ужасный Наблюдатель… Приятный на ощупь. Мгновеньем позже он с растерянности понял, что он не против, чтобы тот его вот так удерживал, прижимая коленями, сжимая запястья и нависая сверху, глядя из-под полуопущенных век. Но вечный нарушитель не сразу понял, что это значит.

Постепенно начали проявляться и другие признаки.

Постоянное чувство напряжения, когда они оказывались близко и смутное беспокойство, когда они не видели друг друга слишком долго.

Наблюдатель А внезапно осознал, что он не хочет, чтобы этот проблемный экзаменующийся слишком привязывался к системе. Цинь Цзю же неожиданно для себя решил отказаться от основного направления своей миссии и не доставлять больше проблем Великому Наблюдателю.

Все эти неясные чувства сплетались в тугой клубок, который не давал им покоя из-за чего оба становились раздражительными. Только когда Цинь Цзю навлек на себя круглосуточный контроль беспокойные эмоции немного улеглись. Кажется, это был самый спокойный этап в их отношениях.

Но после, расставание оказалось ещё более болезненным. Настолько, что они готовы были впиться друг другу в глотки. Отношения между ними усугублялись растущим недоверием между экзаменующимися и системой. Негативные эмоции сгущали воздух, нельзя было быть уязвимым, а иначе бы тебя сожрали одинокие волки.

А потом случилась комната заключения. Стало ясно, что напряжение между ними было не просто интересом и жаждой острых ощущений. Это было чем-то гораздо более глубоким.

Их отношения не были спокойными.

Они были жадными.

Беспорядочные поцелуи, горячие и липкие касания, томные вздохи, дрожь от век до коленей, желание быть как можно ближе, чтобы между их телами не было ни миллиметра свободы — этим наполнилось их сознание.

Кажется, что они жили от встречи до встречи. Так заключение Цинь Цзю не казалось наказанием, а Наблюдатель А принялся с новыми силами искать лазейку. К счастью, эмоциональный интеллект Системы был сильно ограничен. Она не понимала, какое пламя вспыхнуло под её носом.

Но пока Цинь Цзю стремился расколоть панцирь Наблюдателя А и наконец познать его душу, Система тоже не сидела на месте.

Они потерпели поражение.

Тогда Ю Хо умер в первый раз. Став ещё более холодным, чем обычно, он пугал всех своим ледяным взглядом.

Он бы предпочёл быть растерзанным NPC, чем переживать это. Но одно его радовало…

Человек, который так бесцеремонно ворвался в его душу, теперь был далеко от этого Ада.

Да, так определённо будет лучше.

Ю Хо облизнул пересохшие губы, стоя перед комнатой заключения. На языке чувствовалась горечь, а глаза щипало.

«Будь счастлив, экзаменующийся Цинь Цзю».

Прагма

Но судьба решила все по-своему. Цинь Цзю вернулся, и Главный Наблюдатель снова испытал крайнее потрясение, которое можно было охарактеризовать как «вторая смерть».

Первым порывом было броситься на него, сжать в объятиях до хруста костей, впитать каждой клеточкой тела родное тепло и целовать, целовать до боли в губах, пока голова не начнёт гудеть от нехватки кислорода.

Но Ю Хо сдержался.

И закрыл все чувства на замок.

Наблюдатель А не хотел опять впутывать в это все человека, за которого он переживал намного больше, чем за себя. Однажды он уже ошибся, хватило. Теперь же уровень опасности вырос троекратно, плата за ошибку прямо пропорциональна.

Поэтому… «Молчи, скрывайся и таи…»

Как оказалось, в Наблюдателе А пропадал невиданный актёрский талант. Ещё немного и он бы, наверное, убедил бы даже себя в том, что даже мимолетная мысль об этом новеньком Наблюдателе вызывает у него приступ отвращения.

Как-то раз Наблюдатель Цинь спросил его:

— Ты действительно так меня ненавидишь?

Наблюдатель А лишь поджал губы и глянул на него таким взглядом, что собеседних сразу пошёл на попятную.

— Ага, понял. Уже проваливаю.

Цинь Цзю ушёл, а Наблюдатель А стал успокаивать разбушевавшиеся эмоции. Лучше бы это была ненависть.

Ю Хо тяжело вздохнул и, зажмурившись, потёр двумя пальцами переносицу. В последнее время Наблюдатель Цинь начал особенно действовать ему на нервы. Будто бы он снова стал экзаменующимся.

Переломным моментом опять стало наказание.

Кажется, ничто не могло остановить их влечение друг к другу.

Но сейчас было немного не до этого.

Им пришлось отодвинуть на задний план отношения и сосредоточиться на том, над чем Наблюдатели А и Я работали уже очень давно. Это было делом всей их жизни.

Они подчинили любовь разуму, став более спокойными и благоразумными.

Потому что это было правильно.

Но все опять пошло не по плану.

Агапэ

Ю Хо умер в третий раз. Ему было больно. Физически, морально, духовно, нравственно… Ему было больно в целом. Потому что у них не получилось.

Грудь сдавливало, будто ребра решили уменьшиться втрое. Сердце словно превратилось в гирю сорока килограмм. Глаза жгло, в горле першило, и мутило так, как если бы он сожрал кусок насквозь прогнившего сырого мяса. Но что ещё хуже… Он не мог найти Цинь Цзю.

То ли от травм, которые сделали из него отбивную, то ли от дыма, забивавшегося в лёгкие, то ли от беспокойства, которое отзывалось в ушах глухим шумом, но его качало из стороны в сторону, ноги заплетались, а центр тяжести явно где-то потерялся.

Хреново.

Он же не мог?..

Не сейчас…

Нет-нет-нет-нет…

Он должен жить! Иначе все окончательно потеряет смысл!

Погружаясь в пучину тревожных спутанных мыслей, Ю Хо продолжал идти вперёд сквозь развал, пепел и запах гари.

В конце концов, он увидел впереди знакомый силуэт. Облегчение накатило волной, как и осознание, что скорее всего они больше не увидятся.

Последний поцелуй, как и последнее признание в любви, был наполнен отвратительной горечью пыли, отчаяния и несбывшейся мечты, а также солью слез расставания. Они знали на что шли. Они были готовы к провалу, вероятность которого хоть и была мала, но все же была. Закон Мерфи не дремлет. Но легче от этого не становилось.

«Я надеюсь, что тебе больше никогда не будет больно».

Однако, в очередной раз жизнь совершила поворот на сто восемьдесят градусов, поменяв небо с землёй местами.

Они снова встретились.

Снова сцепились как кошка с собакой.

И снова влюбились.

Кажется, в третий раз?

В этот раз они не сдерживались. Наконец-то выпустив свои дикие натуры, они начали переворачивать систему вверх дном, при этом не забывая рассыпать вокруг «собачий корм». Даже не помня своих прошлых ошибок, они не боялись идти на риск, вгрызаясь в жалкие правила, барьеры, друг другу в руки, шеи, губы. Они сеяли хаос, чем вызывали волну негодования и крики «Сумасшедшие!», но вот беда, их это совершенно не волновало.

Хватит. Натерпелись.

Раннее подавляемые чувства и эмоции вспыхнули таким пожаром, что их можно было принять за демонов. И им нравилось это. Агрессивные по отношению к окружающем миру, они были трепетно нежными друг к другу. Они стали сильнее, преодолев то, что сломило бы других и пожертвовали тем, что другим даже и не снилось.

Главный Наблюдатель А.

Главный Наблюдатель 001.

Парочка разрушившая то, что должно было быть разрушено уже давно.

В этот раз они победили.

Возможно, одной из причин сражения было то, что они хотели спокойно целоваться. Но кто их знает… этих «психов».

Мания

Иногда у Цинь Цзю сносило крышу. Ну а Ю Хо не был против. Было что-то особенное в этом потемневшем взгляде, тяжёлом дыхании и волнах жара, исходящих от мускулистого тела. Откровенно говоря, Ю Хо был в восторге. В таком восторге, что даже не сопротивлялся, когда его жёстко прижали к столу, яростно атакуя губы грубыми поцелуями вперемешку с покусываниями и совершенно диким рычанием. О да, такой Цинь Цзю ему тоже нравился. Бешеный пёс.

«Мой бешеный пёс, » — с неким удовлетворением думал Ю Хо, облизывая покрасневшие губы, пока его возлюбленный оставлял цепочку багровеющих следов от шеи к ключицам, заставляя цепляться за его предплечья дрожащими пальцами.

Цинь Цзю не был ревнив. Ничуть. Просто он дико скучал по своему Великому Наблюдателю, когда тот весь день проводил на поле для тренировок с новобранцами.

Очень скучал.

Поэтому сейчас остервенело срывал с Ю Хо одежду беспорядочно поглаживая и пощипывая уже разгорячённое тело. Наблюдатель А в долгу не оставался, только он был более нетороплив, хоть и жаждал этого не меньше партнёра. Он медленно стянул с Цинь Цзю рубашку, впиваясь после ногтями в его плечи, покусывая шею и с садистским удовольствием слушая ответный стон.

Они оба были дикими. Поэтому вскоре «сумасшедшие» переместились в спальню вместе со звуком столкновения влажных тел.

Ю Хо нравилось это чувство всепоглощающего экстаза, когда на фоне внутреннего жара, от которого на глазах проступали слезы, вверх по позвоночнику пробегали мурашки, а волосы на загривке вставали дыбом. Ему хотелось либо впитаться в Цинь Цзю каждой клеточкой тела, либо полностью втереться в уже мокрые от пота и выделений простыни.

— Великий Наблюдатель, посмотри на меня, — раздался низкий, хриплый от возбуждения, голос.

Ю Хо поднял мутный взор, столкнувшись с чрезвычайно тёмным взглядом, полным вожделения. Этот взгляд вызвал у молодого человека очередную волну мурашек, и он, не сдержавшись, выгнулся навстречу, издавая совершенно неприличный стон. У Цинь Цзю от этого вида окончательно сорвало крышу. Он кусал каждый участок тела, до которого только мог дотянуться. Ю Хо же уже давно разодрал его спину.

Кровать жалобно скрипела, с её края свисало одеяло, на полу среди разорванной и смятой одежды валялись подушки, в воздухе витал характерный запах, а каждый, кто проходил мимо их двери смущённо затыкал уши.

Но их двоих это не волновало. Они были одержимы и стремились измотать друг друга, чтобы наконец избавиться от этого болезненного чувства разлуки. Всё время начиная заново, они наконец подчинили друг друга и взяли в плен. Только перед Цинь Цзю Ю Хо мог снять маску холодного безразличия, только перед Ю Хо Цинь Цзю мог позволить себе быть тревожным и ранимым.

Да, порой они были иррационально эмоциональны, ведь после пережитого вряд ли кто остался без травм, но тоска делала их страсть более сладкой.

Сторге

Работа Ю Хо не была сложной, но порой ужасно утомляла. Возможно, все было проще, если бы он подавил чувство ответственности, но это было не в характере Главного Наблюдателя. У него была задача, и он её выполнял. Шаг влево, шаг вправо — расстрел. Моральный, естественно. Опасность реального была позади. Хотя, порой он задумывался над тем, что чувствовать себя под прицелом намного лучше, чем многодетным отцом.

Радует, конечно, что не отцом-одиночкой.

Эта мысль вызвала улыбку на обычно ничего не выражающем лице, которую Ю Хо тут же спрятал в шарфе. Надо было поспешить.

Шум улицы был немного заглушен падающим снегом, который уютно поскрипывал под ногами. Фонари дружелюбно перемигивались с яркими неоновыми вывесками и фарами машин, на задних сидения которых целовались влюбленные пары. Пешеходы забегали в магазины и выбегали из них со счастливыми улыбками. Молодёжь обсуждала какую-то новоиспеченную звезду и грела руки о стаканы горячего кофе. Казалось, что все отмечали какой-то праздник, но это были просто выходные.

Ю Хо же был безразличен ко всему этому блеску. Он хотел быстрее оказаться дома. Сегодня пришлось работать своими безупречными ногами, ведь как на зло все машины оказались заняты. Он не злился, просто сейчас никому из знакомых лучше не попадаться ему на глаза.

Вот он наконец постучал в дверь квартиры и она открылась, выпуская наружу тёплый аромат свежеприготовленного ужина. В проёме стояла высокая фигура, которая из-за льющегося сзади тёплого света казалась угрожающе тёмной. Но Ю Хо просто сделал шаг вперёд, утыкаясь лицом куда-то ей между плечом и шеей, вдыхая родной аромат.

— Великий Наблюдатель переутомился? — раздался смешок над ухом.

Наблюдатель А что-то неясно промычал в ответ, при этом совершенно не двигаясь. Цинь Цзю мягко улыбнулся, одной рукой приобнимая своего кота, а другой закрывая дверь.

Хлопок двери вывел Ю Хо из сонного состояния и ему пришлось с сожалением отстраниться от живой подушки, чтобы снять верхнюю одежду. В процессе, он заметил кое-что странное.

— Это фартук, который подарила Чу Юэ?..

— Ага, мне идёт?

Ю Хо задумчиво обвел взглядом вид своего возлюбленного, отмечая, что ярко-розовый фартук с белыми кроликами и надписью «Счастья молодожёнам!» действительно идеально сидел на нем и не вызывал чувства противоречия. В каком-то смысле это очаровывало, но вслух Ю Хо сказал лишь:

— Подлецу все к лицу.

Цинь Цзю ничуть не обиделся и лишь рассмеялся в ответ.

— Можешь после ужина снять его с меня, — понизив голос, он подошёл ближе, помогая повесить пальто.

Лицо Ю Хо окаменело.

— Я предпочту, чтобы ты спал в нем.

— И что это значит?

— Думай сам.

— Тебе ли не знать к каким последствиям это может привести?

Так переругиваясь они дошли до кухни, где на столе красовался сытный ужин, самолично приготовленный Наблюдателем 001. Кто услышал — не поверил бы.

Ю Хо вымыл руки и сел за стол, пододвигая себе ближайшее блюдо.

— Даже не переоденешься? — Цинь Цзю сидел рядом и ловко палочками подкладывал в тарелку партнёра кусочки мяса.

— Не хочу.

— Я могу помочь тебе с этим и…

Ю Хо тут же сунул ему в рот сладкий перец, не дав продолжить.

— Я устал, помолчи.

Цинь Цзю грустно взглянул на него и наконец получил то, чего хотел. Ю Хо легонько коснулся губами его губ и прошептал:

— Я дома.