Откуда берется зло?

Будь мы в 30-х годах 20 века, многие из нас волей случая могли оказаться теми, кто расстреливает неугодных людей в угоду режиму и идеи.

Зло сидит в каждом из нас?

В 1963 Стенли Милгрэм провел эксперимент "Подчинение авторитету". Объектом данного эксперимента были ничего не подозревающие люди, целью которых было слушать человека в белом халате и делать то, что он потребует. Требования белохалатчика в итоге выходили за рамки обычных просьб - подопытные должны были нажимать на пульт, после чего человек, сидящей в другом конце комнаты испытывал бы удар тока. На самом деле этим человеком был актер - током его не били. Но подопытным по требованию постепенно приходилось увеличивать силу тока. Они видели человека, из-за их действий который получал якобы нестерпимую боль. Они могли бы остановиться, сказать твердое "нет", но они продолжали это делать. Однако в 2004 году расследование провела Джина Пери. Она критиковала этот эксперимент из-за его неясной методологии. То есть участников прямо таки заставляли делать эти действия. Но проводились другие подобные исследования, с более четкой методологией, и с такой же сутью. Факт "подчинения авторитету" не отрицается, то есть в нашей природе есть что-то, что заставляет нас повиноваться авторитету, даже когда действия наши приносят другим людям вред.

Стэнфордский тюремный эксперимент, 1971 год. Провел эксперимент Зимбарде. Суть эксперимента: "хорошие" студенты, когда надевали тюремные погоны, сразу становились жестокими по отношению к таким же как они студентам, которые не были в тюремных погонах. То есть они ощущали свою власть, внутренний злодей вырывался наружу; со студентами, которые сидели за тюремной решеткой, они могли сделать все что угодно их темной душе.
Вывод - в каждом из нас таится маленький охранник концлагеря, который готов в любой момент выбраться наружу. Однако Тибо Лё Тексьера критикует этот эксперимент. Кажется, что руководители эксперимента именно как раз таки требовали от участников того, чтобы они проявляли жестокое обращение.

Милгрэм и Зимбарде заранее знали какие результаты хотели получить и шли к ним путем подлога. Но зачем? Оказалась у них была "миссия".
Милгрэм изучал холокост и стремился указать в своем эксперименте на то, что зло не в фашистском режиме, а в самих людях.
Зимбарде хотел доказать экспериментом то, что американская тюремная система порочна и требует изменений.

Человек, который был ответственен за холокост - Отто Адольф Эйхман. Скрывался после войны. Был пойман в 1960-ом, точнее даже похищен. Его отвезли в Израиль, где судили за покушение на еврейский народ. Судебный процесс над Эйхманом освещала немецко-американский философ Ханна Арендт. В свою защиту Эйхман говорил, что он против евреев ничего особенного не имел, ему просто приходилось выполнять вышестоящий приказ, что сам по себе он - белый и пушистый, что он против геноцида.

Какие выводы мы можем сделать? Во-первых, возможно он либо хорошо манипулировал и обманывал. Во-вторых, он был просто тупым, не способным не подчиняться. Ханна Арендт пришла ко второму выводу, в итоге написав о нем книгу. Ханна описывает его как до боли нормального, обычного человека, какими и являются многие другие злые люди. Эйхман был просто бюрократом, стремившимся хорошо выполнить свою работу. Он был винтиком тоталитарной машины. Если бы его попросили убить отца - он бы убил его.

МИЛГРЭМ И ЗИМБАРДЕ рассказывали, что на их представление о зле повлияла книга Ханны Арендт о Эйхмане. В их представлении зло лишалось своих черных красок и оказывалось лишь маленькой особенностью природы человека - зло внутри каждого, и дай ему повод - его персональный Эхйман вырвется наружу.
Таким образом демонический образ архитектора холокоста оказался низведен до банального зла - туповато исполнителя который делает то, что ему приказали

Но! Можем ли мы быть уверены в том, что Адольф Эйхман именно был против геноцида и нацизма? Можем ли бы снять с него вину, в силу того аргумента, что зло - в каждом из нас? Есть основания сомневаться. Адольф неистово верил в идею расовой чистоты. Он искренне верил в идеологию нацизма.

1 июля 1962 года он был повешен. Образ бездумного обывателя готового на любое злодейство продолжил жить и закрепился в головах представителей социальных наук. Этот образ и пришелся по вкусу Милгрэму и Зимбарде

Но кажется, что, в действительности, под серой бюрократической шкурой Эйхмана скрывался идеалист, стремившийся построить мир на идеях расовой чистоты. Милгрэм и Зимбарде неявно продемонстрировали, что настоящим источником зла является не обывательская серость, а ИДЕАЛИЗМ. Они оба были молодыми учеными, которые искренне пытались изменить мир к лучшему, пытаясь показать обществу опасность власти и подчинения. Но ради этого сами же они и стали злоупотреблять властью

Самые жуткие репрессивные системы создаются не скучными бюрократами, а горящими идеалистами ради самых благих целей. Милгрэм и Зимбарде стремились показать что в Эйхмана можно превратить любого человека с улицы. Куда большего общего с Эйхманом имеют именно они сами. Нацисты были идеалистами, стремившимися построить самый лучший мир, и всего-то надо было лишь уничтожить всех расовых врагов. Коммунисты - идеалисты. Хотят построить лучший мир. Всего то - нужно уничтожить всех классовых врагов.

Любая идеология подвержена такому радикализму. Но как это происходит?

А вот благодаря двум механизмам(их предложил Роджен Скрутен)
1. Ошибка лучшего сценария. Ошибкой является считать, что единственной альтернативой действующему порядку является его улучшение. Люди игнорируют, что альтернативы текущего порядка окажутся куда более мрачными. Революционеры разрушили русскую империю, стремясь построить куда более лучшее общество. В итоге они построили то, что можно назвать УЖАСОМ. Это мышление игрока-лудомана. У него есть всего один единственный сценарий - сценарий выигрыша, и именно одного единственного возможного.
2. Ошибка утопии. Эта ошибка может быть какой угодно: мир расовой чистоты, мир анархической свободы. Главное, чтобы утопия была максимально абсурдна и далека от жизни. Недостатки утопии говорят верующему в нее не то, что она имеет минусы, а то, что следует еще больше бороться за воплощение своих идей.

Не следует путать утопизм с желанием просто улучшить существующий порядок вещей. Утопия - особый вид мышления. Утопия - не решение некоторых кардинальных проблем, а кардинальное решение всех проблем разом, ведь все они произрастают из одного корня. Для одних - само наличие власти, порождающей конфликты, для других - частная собственность, для третьих - глобализм и смешение рас. Но суть одна - где-то там, буквально за поворотом нас ждет прекрасный новый мир, лишенный всех конфликтов прошлого, нужно лишь сломать об колено нынешний порядок. Упразднить собственность или государство. Раз и навсегда избавиться от расовых и классовых врагов.

На пути к утопии любые средства хороши

Эйхман действительно живет в каждом из нас. Но проявляется он в тот момент, когда нам начинает казаться, будто мы обладаем универсальным рецептом переустройства мира. Будто теперь мы познали сакральный смысл утопии и знаем как её теперь достичь, будто теперь цель оправдывает средства. На пути к достижению этой утопии, к сожалению, неизбежно придется чем-нибудь пожертвовать - психикой десятков студентов или же миллионами жизней.

Сначала могло показаться, что у них между собой ничего особенно такого и личного. Они просто вместе куда-то едут, так получилось. Так бывает иногда, когда, например, вы вместе откуда-то выходите, и знаете друг друга. Идете по одной дороге, и не можете не замечать друг друга. Приходится вместе ехать на автобусе или метро. Не знаю как другим, но мне это особенно не нравится, я желаю передвигаться в одиночестве. Вообще у меня есть какая-то тяга к тому, чтобы большинство вещей делать в одиночестве. Если немного покопаться в себе, забросать себя вопросами, выдержать гнет пятиминутной рефлексии, то непременно прихожу к выводу, что.... А черт его знает! Не угадать мне мотивы моей души. Лишь любовь иногда позволяет начерпать каких-то мыслей о себе, лишь любовь указывает мне на меня. В любви осознаешь и себя, и партнера. "Где любовь, там и Бог!", - как говорится. Но это все высокие материи, о любви сказано много, и не меньше пропето, да и снято. Любовь, мне кажется, уже давно стала поперек горлу всем людям, они не хотят любви, им не нужно нахуй царство божие на земле, ни любовь господня, ни любовь ближнего, да и в помине моя любовь никому не нужна.

Но вернемся к нашей парочке. Мы проехали уже пару остановок. Я наблюдаю за ними. И тут вижу, что личное между ними все таки что-то есть. Замечаю я это по неловкому движению ее правой руки, которая в обычном положении лежала бы ровно и твердо на ногах, но положение ее руки не было обычным, она лежала как-то криво, кисть ее не была зафиксирована, она как бы болталась в пространстве между между ней и парнем. Ох, да это же пара влюбленных друг в друга, но не сумевших в полноте выразить свои чувства! Им нужно сейчас преодолеть некоторый барьер, который разделит их отношения на до и после. Любовь родилась, но человек еще боится. Парень должен взять ее за руку! В это же время и рука парня не находит себе места, она точно также лежит криво и непонятно.

Минута-две неловких движений и наконец они сцепляют свои лапки. О, какую радость я испытал! Вся буря эмоций в миг вспыхнувшая на лице девушки и парня тут же передалась и мне. В этот момент я был прямо с ними. Между нами была какая-то связь, невидимые нити! Правда, эти нити связывающие парня и девушку, конечно, были крепче и толще, ток, бегущий по ним, по этим нитям, ток любви, рождающий энергию мира, со скоростью света достиг обоих представителей рода человеческого, расплескав по всему телу мощный биохимический коктейль, и этот миг, поверьте, навсегда останется в истории. Мои с ними ниточки были крохотные, малюсенькие, я их успел связать лишь за эти минут десять, которые мы ехали вместе. Их ниточки вязались долго, это я знаю, ни день, ни неделю, а может даже и не месяц. Такая связь требует времени, и эти нити были связаны не ими, а уж поверьте мне, самим Богом.

Я не думаю, что они обращали внимание на меня, на какого-то странного парня, с глупой ухмылкой до ушей, палящих в смущенную пару. Они может не знали, что у меня есть с ними нити, но я знал. Я испытал ту же радость первых шагов, возбуждение от предвкушения следующих испытаний, счастье обретенного смысла, которые родились в их душах. Я знал, что в этот момент случилось, я был рад за них. Но я, поглядев по сторонам, недоумевал почему остальные едут с угрюмыми рожами, не замечая такого божественного проявления. В этот, безусловно, скучный и ненужный процесс - ожидания пока вагон метрополитена довезет их бренные тушки от точки А до точки Б, чтобы завтра повторить это снова, - ворвался сам смысл, тут была сама Истина. Я надеюсь, что я ошибаюсь, и как минимум все люди что сидели рядом со мной, напротив молодой пары, увидели это, и тоже сумели связать ниточки.

Хочется думать, что в этот момент у нас у всех были ниточки...
Где эта пара сейчас - я не знаю. Может они уже не вместе, может они нахуй поубивали друг друга, может они были отпетыми маньяками, или что-то в стиле Бонни и Клайд, и давно их обмерзлые тушки разложились под сырой землей. Или... или они до сих пор вместе?

На хуя вообще нужна эта жизнь без любви?

"Вечной будет моя любовь к этому миру, несмотря на вырубленные леса Сибири, несмотря на первую, на вторую, и на приближающуюся третью мировую... Человечество - раковая опухоль на теле земли, я люблю каждую клетку этой опухоли!"

Я оказался там по странному стечению обстоятельств, меня почему-то вдруг попросили встретить практикантку ветеринарного отделения (Камилла тогда училась на втором курсе ветеринарной школы в Мезон-Альфор), что само по себе было неожиданно, конечно, к тому моменту моя временная ставка уже считалась у них непозволительной роскошью, но не превращать же выпускника Агро в мальчика на побегушках, так что это поручение явилось косвенным признанием того факта, что моя миссия «сыры Нормандии» начальством уже почти не воспринималась всерьез. Однако не следует переоценивать роль случайности в делах любовных: встреть я Камиллу пару дней спустя в коридорах РДСЛ, произошло бы точно или почти то же самое; но так сложилось, что мы встретились на вокзале Кана, в самом конце платформы С.

Уже за несколько минут до прибытия поезда я ощутил, как обострились все мои чувства, что является примером удивительного предвосхищения; я отметил, что между путями растет не только трава, но и какие-то кустики с желтыми цветами, не помню, как они называются, я узнал об их существовании на спецкурсе «спонтанная растительность городской среды», который я посещал на втором курсе Агро, затейливые это были занятия, мы собирали образцы растений между камнями церкви Сен-Сюльпис и на обочине парижской окружной дороги… Кроме того, за вокзалом я увидел странные параллелепипеды с коралловыми, охряными и кофейными полосками, прямо какой-то вавилонский футуристический город – на самом деле это был торговый центр «На берегах Орна», гордость новых городских властей, собравший под своей крышей ведущих игроков современного потребительского рынка, от Desigual до The Kooples, благодаря этому центру жители Нижней Нормандии тоже шли в ногу со временем.

Спустившись по металлической лесенке, она вышла из вагона и повернулась ко мне, у нее был не чемодан на колесиках, что я констатировал с непонятным удовлетворением, а всего лишь большая холщовая сумка через плечо. Когда она сказала мне, помолчав – в ее молчании не чувствовалось ни малейшего смущения (она смотрела на меня, я смотрел на нее, вот и все), – так вот, когда она мне сказала минут через десять: «Я Камилла», ее поезд уже уехал в Шербур с остановками в Байё, Карантане и Валони.

Уже на этом этапе очень многое было сказано, решено и, как выразился бы мой отец-нотариус, прошито и скреплено печатью. У нее были мягкие карие глаза, она шла за мной сначала по платформе С, потом по улице Ож, я припарковался метрах в ста от вокзала, и, когда я положил ее сумку в багажник, она невозмутимо села спереди, как будто проделывала это десятки, сотни раз и собиралась повторить еще десятки, сотни и тысячи раз, без всякой задней мысли, мне было с ней спокойно, такого покоя я никогда не испытывал, и прошло не меньше получаса, пока я наконец включил зажигание, я, наверное, по-дурацки покачал головой от счастья, но она не выказала ни малейшего нетерпения и вроде даже не удивилась, что я застыл; погода была прекрасная, небо бирюзового цвета, как ненастоящее.

Проезжая по северной части окружной мимо университетского больничного центра, я сообразил, что мы сейчас въедем в мрачную промышленную зону, состоящую в основном из низких зданий, покрытых профнастилом; ничего враждебного в этой зоне не ощущалось, просто она была до ужаса безликой, я целый год каждое утро оказывался в этом пейзаже, даже не замечая его. Отель Камиллы стоял между заводом по производству зубных протезов и аудиторским агентством. «Я колебался между „Апарт-Сити“ и апарт-отелем „Адажио“, – пробормотал я, – конечно, „Апарт-Сити“ находится далеко от центра, зато он в пятнадцати минутах ходьбы от РДСЛ, а если вам захочется выйти вечером, тут рядом остановка трамвая – „Улица Клода Блока“, через десять минут будете в центре, он ходит до полуночи; хотя как посмотреть – вы могли бы ездить на работу на трамвае, в отеле „Адажио“ из вашего окна открывался бы вид на набережные Орна, с другой стороны, в однокомнатных номерах премиум-класса в „Апарт-Сити“ есть террасы, я подумал, что это тоже приятно, в общем, если хотите, мы вас переселим, все расходы, разумеется, возьмет на себя РДСЛ…» Она бросила на меня загадочный взгляд, не поддающийся интерпретации, в нем смешалось непонимание и нечто вроде сочувствия; позже она объяснила, что недоумевала, зачем я утруждаю себя столь усердными оправданиями, когда и так ясно, что мы будем жить вместе.

В этом хардкорном пригороде строения РДСЛ смотрелись почему-то старомодными и, честно говоря, сиротливыми и запущенными, и не только на первый взгляд, сказал я Камилле, когда идет дождь, почти во всех офисах протекает крыша, а дождь здесь льет практически все время. Вообще казалось, что это не офисный комплекс, а поселок с частными домами, разбросанными наобум не то чтобы в парке, а скорее на безнадежно заросшем пустыре, да и асфальтовые дорожки между зданиями уже тоже потрескались, уступив напору пробивающейся травы. Сейчас, продолжал я, мы пойдем знакомиться с официальным куратором ее стажировки, начальником ветеринарного отдела, он на самом деле просто старый мудак, смиренно заметил я, ничего личного. Будучи по натуре человеком мелочным и агрессивным, он безжалостно изводил всех сотрудников, которые имели несчастье оказаться под его началом, особенно молодых, к молодежи он питал особое отвращение и счел встречу новой юной практикантки, что, между прочим, входило в его обязанности, чуть ли не личным оскорблением. Мало того что он ненавидел молодежь, он и животных-то недолюбливал, за исключением лошадей, лошади, рассуждал он, – единственные животные, достойные его внимания, остальных четвероногих он воспринимал как каких-то мутных люмпенов животного мира, в любом случае обреченных на забой в самом ближайшем будущем. Большую часть своей жизни он проработал на государственном конном заводе в Ле-Пене, и хотя назначение в РДСЛ было, разумеется, повышением в должности – и даже венцом его карьеры, – он посчитал, что ему плюнули в душу. С другой стороны, знакомство с директором надо просто перетерпеть, сказал я, он питает настолько острое омерзение к молодым, что на все готов, лишь бы с ними не пересекаться, поэтому вряд ли Камилла увидит его еще хоть раз за три месяца практики.

Когда эта встреча осталась позади («И в самом деле старый мудак», – сдержанно подтвердила она), я передоверил ее одной из сотрудниц ветеринарной службы, прелестной молодой женщине лет тридцати, с которой у меня сложились хорошие отношения. В течение недели все было тихо. Я записал номер телефона Камиллы, понимая, что первым должен позвонить я, уж что-что, а это правило осталось прежним в отношениях мужчины и женщины, впрочем, я был старше ее на десять лет, и это тоже следовало принимать в расчет. От того периода моей жизни у меня остались странные воспоминания, я могу сравнить его только с редкими моментами умиротворения и счастья, когда боишься погрузиться в дрему, терпишь до последнего мгновения, зная при этом, что сон будет глубоким, прекрасным и целительным. Вряд ли я ошибаюсь, сравнивая сон с любовью; вряд ли ошибаюсь, сравнивая любовь с чем-то вроде сновидения вдвоем, конечно, с вкраплениями индивидуальных снов и легкой игрой совпадений и переплетений, благодаря чему наше земное бытие становится хотя бы терпимым, – более того, другого способа этого достичь не существует.

В действительности события развивались не вполне так, как я предполагал; вмешался внешний мир, и вмешался достаточно грубо: Камилла позвонила мне в панике ровно через неделю, в полдень, из «Макдоналдса» в промышленной зоне Эльбефа. Проведя все утро на птицефабрике, она еле дождалась обеденного перерыва, чтобы сбежать оттуда, я должен приехать, я срочно должен приехать за ней и спасти ее.

Я в ярости нажал на отбой: что за козел послал ее туда? Я отлично знал эту гигантскую птицеферму на триста тысяч кур, экспортировавшую яйца аж в Канаду и Саудовскую Аравию, но главное, у нее была отвратительная репутация, она считалась одной из худших во Франции, и все комиссии оставляли о ней крайне негативные отзывы: в ангарах, освещенных мощными галогенными лампами на потолке, боролись за жизнь тысячи кур, притиснутые почти вплотную друг к другу – там не было клеток, на ферме применяли систему «напольного содержания», – ободранные, тощие цыплята с воспаленным эпидермисом, зараженные куриными клещами, весь свой недолгий век – то есть год от силы – проводят среди разлагающихся трупов своих собратьев, ни на секунду не переставая кудахтать от ужаса. Даже на более приличных птицефермах первое, что поражает посетителя, – нескончаемое кудахтанье, вечно панические взгляды кур, обращенные на вас, панические недоумевающие взгляды, нет, они не просят пощады, да и вряд ли они на такое способны, они не понимают, просто не понимают, почему им приходится жить в таких условиях. Не говоря уже о петушках, бесполезных для яйцекладки, которых заживо бросают охапками в дробилку; все это я знал, я побывал на многих промышленных птицефермах, однако Эльбеф, конечно, особо отличился, но благодаря общечеловеческой подлости, присущей мне, как и всем прочим, я сумел это забыть.

Она бросилась мне навстречу, как только увидела, что я въезжаю на стоянку, прижалась ко мне, надолго застыв в моих объятиях, и никак не могла наплакаться. Неужели люди на такое способны? Как они могут это допустить? Мне нечего было ей на это сказать, кроме малоинтересных банальностей о человеческой натуре.

Уже сидя в машине по дороге в Кан, она начала задавать мне более заковыристые вопросы: как ветеринары и санинспекторы могут такое допустить? Почему, посетив фермы, где животные ежедневно подвергаются пыткам, они не только не закрывают их, но даже готовы с ними всячески сотрудничать, будучи при этом ветеринарами по образованию? Должен сознаться, я уже думал об этом: может, им доплачивали за молчание? Вряд ли. В конце концов, и в нацистских лагерях наверняка работали врачи, дипломированные специалисты. В общем, тут тоже я мог отделаться лишь заурядными и не слишком духоподъемными рассуждениями о человечестве, но предпочел промолчать.

И все же, когда Камилла заявила, что с нее хватит и она подумывает о том, чтобы завязать с ветеринарным образованием, я не мог не вмешаться. Это же свободная профессия, напомнил я; ничто не может вынудить ее работать на птицефабрике и вообще туда ездить, к тому же, добавил я, самое страшное уже позади, такого кошмара, как сегодня, она больше не увидит (во Франции по крайней мере, в других странах курам приходится совсем туго, но я решил не вдаваться.) Зато теперь она в курсе, и хуже уже не будет, да, это ужасно, но хуже не будет. Я опять же сдержался и не уточнил, что со свиньями обращаются не лучше, да что свиньи, даже коровам нет пощады. Сегодня ей и так досталось, мне кажется.

Когда мы подъехали к гостинице, она сказала, что не может вот так просто подняться в номер, ей просто необходимо выпить. Поблизости ничего подходящего для этой цели не наблюдалось, райончик-то совсем отстойный, в сущности, выпить можно было только в отеле «Меркюр-Кот-де-Накр», клиентура которого состояла исключительно из менеджеров среднего звена, работающих с тем или иным предприятием здешнего индустриального парка.

Как ни странно, бар, уставленный диванами и глубокими креслами, обитыми тканью охряного цвета, оказался на удивление приятным, а бармен – услужливым и ненавязчивым. Камилла и правда испытала потрясение, маленькой девочке не пристало посещать птицефабрику, и полностью расслабиться ей удалось только после пятого стакана мартини. Я и сам чувствовал себя совершенно разбитым, разбитым и изможденным, словно вернулся из долгого путешествия, я сомневался даже, что буду в состоянии проделать обратный путь в Клеси, я что-то совсем выбился из сил, честно говоря, но был благодушен и счастлив. Так что мы сняли в отеле «Меркюр-Кот-де-Накр» номер на одну ночь, именно такой, какой и ожидаешь увидеть в отеле «Меркюр», в общем, там мы провели свою первую ночь, и, возможно, я не забуду ее до конца своих дней, а картинки нелепой гостиничной обстановки будут неотвязно преследовать меня до гробовой доски, впрочем, они и так уже каждый вечер меня одолевают, и я понимаю, что мне от них не отделаться, напротив, они станут только назойливее, мучительнее, пока смерть не принесет мне наконец избавление.