Впрочем, можно сегодня и о кино. Первым в списке сеансов выпал “Вот это драма!”. Драму зачем-то при переводе усилили указательной частицей “вот”. Видимо, экспрессивные особенности русского языка в оригинальное “Драма!” попросту не поместились. Переводное название направляет ожидания зрителя к тем же полкам, где пылятся на носителях комедийно-серьезные фильмы начала нулевых с озвучкой дикторов с канала Дискавери. Но сюжет “Вот это драма!” по хорошему прост. Из таких сюжетов обычно и выходят крепкие фильмы на приятный вечер. Эмма (Зендея) и Чарли (Роберт Паттинсон) вот-вот сыграют свадьбу. Но за пару дней на ужине с друзьями разговор заходит о плохих вещах, все рассказывают неприятные истории, и Эмма выдает о себе самую неприятную на четверых. Свадьба под вопросом.

Визуально кино основано на двух приёмах: параллельном монтаже и ретроспекции. Первая часть фильма рассказывает историю Эммы и Чарли до признания. Через свадебную речь молодожёнов мы по главным нарративным линиям знакомства узнаем их характеры. Приём усиливает чувство ожидания. Дробный и быстрый ввод в историю с незначительными бытовыми подмечаниями насыщает первую часть. По темпу в середине должна быть свадьба или то, что её отложит. Поэтому на самом вечере история Эммы ожидаема так, как нужное от заикающегося слово — всё же не так много вещей, из-за которых свадьбу могут отменить.

Оказалось, что Эмма планировала школьную стрельбу. Тренировалась, оглохла, всё же струсила. Ретроспекцию того периода тоже подают рвано. Еще одна отличительная черта почти всех современных проектов – разнокамерность. Какие-то вещи для блога маленькой Эммы записаны на старые камеры. Сейчас это уже массовый приём-маркер независимого кино (как невыносимо плохо будет вспоминать эпоху двадцатых). Большие студии себе таких приколов по-прежнему не позволяют. Еще одна визуальная особенность фильма — в частях современности он почти не привязан к внешним атрибутам мира. Вероятно, это сделано намеренно, чтобы усилить театральность восприятия. Условность мира декоративна. Вот у нас кофейня, вот у нас дом (интерьерно очень неплох, в стиле позднего модернизма), вот у нас работа, вот у нас банкетный зал. На протяжении всего хронометража очень мало широких кадров. В целом Боргли (режиссер) избегает острых ракурсов и интересных фокусных расстояний. Фильм нормативен и близок к тому, как бы видел человеческий глаз.

В конце герои все же остаются вместе. Драма не предполагает плохого конца. Первый из трех проектов оказался крепким середнячком на вечер. Есть все же некоторые решения, которые свойственны хорошим центральным полузащитникам, которые никогда не рискнут мячом и которых никто и никогда не запомнит. Именно такой фильм: “Вот это драма!”. Хотели понадежней там, где стоило прибавить визуального эстетства. Но всё же кино может послужить отличной отправной точкой под ремейк для действительно хорошей драмы. Только первую часть нужно снять как медленное и умное диалоговое кино.

Впрочем, на очереди два больших фильма от А24, об одном из которых мы скоро дадим не менее большой текст.

"Среди людей, которых мне довелось встретить в жизни, Федерико занимает особое место. Я говорю не о его театре и поэзии, я имею в виду его самого. Он был истинным шедевром. Трудно себе представить другого, похожего на него. Он был неотразим и тогда, когда за роялем подражал Шопену, и тогда, когда показывал пантомиму или разыгрывал театральную сцену. Что бы он ни читал, с его губ срывалось нечто прекрасное. Сколько в нем было страсти, радости, молодости! Он был подобен пламени."

Вообще очень визуально-иносказательная поэзия у многих испанцев того времени. Антонио Мачадо в своем Береге Дуэро так пишет:

Есть что-то детское в радости поля.
Среди травы голубеет, в утреннем мареве нежась,
новорожденный цветок.

Хотя Мачадо и относится к другому, более старшему поколению, он во многом созвучен Лорке в своей любви к малой Испании, к Испании провинциальной. Есть у испанской поэзии тяга выхлестнуть язык в неожиданном сравнении, это наблюдается и у Мигеля Эрнандеса:

Зрачки мои — окна в поле,
где бродит забытый смех;
висок мой чернее смоли,
а сердце — как белый снег.

И я в ворота июня,
гонимый крыльями зла,
вхожу, как серп новолунья,
во тьму глухого села.

Мигель Эрнандес входил в Поколение 27 — объединение, которое собственными усилиями создал Лорка. В двадцатисемилетних состояли и его друзья: музыканты, писатели, режиссеры и художники. Они хотели привнести в испанское искусство европейские веяния. Но модерн в лице Лорки и его друзей оставался близким традиционному искусству. Их эксперименты, вероятно, оставили нам единственную возможность подышать той свободной, навечно приятной Испанией. Испанией, где ощущение корриды похоже на легкое предвкушение очередных развлечений завтрашнего дня, но никак не на главную сторону жизни. Испания разнообразна и свежа.

Но большую беду все они чувствовали остро:

И боль, и плащ ее
опять, опять выходят нам навстречу.
Опять в тупик, где слезы — бытие,
вхожу, дождем иссечен.

Так и получилось, что кто-то из них не дожил до самой большой беды. А кто-то ее так и не пережил:

В колыбели голодной
сыночек качался.
Луковой кровью
сыночек питался.
Кровь его стынет.
Луковый голод,
сахарный иней...
Смуглая женщина
лунной капелью
плачет и плачет
над колыбелью.
Смейся, сыночек,
лунную нежность
пей сколько хочешь.

Одновременно с теплым солнцем всегда существует на обратной стороне холодная луна, и они непременно чередуются. Но так ли это важно, когда мы вновь ждем рассвет?

Но день дурака по-прежнему — самый точный инструмент в русской культуре. В этот день мы отсекаем всех, кто погружен в гумус чуть меньше, мы маркируем, оярлычиваем, мы, в общем-то, разбираемся, кто есть кто. И как же тонко получилось у Антона Осанова, критика из Омска, навечно застрявшего на левом берегу Иртыша, между двух мостов. Так могут начинаться становления больших мифов и не менее больших биографий. Ведь никогда не ожидаешь, что возле омского аэропорта на тебя могут набежать лысухи. Какие еще лысухи? У нас на западе самая страшная птица — черный баклан. Претендует ли он на твое эго? Вряд ли.

Как же приятно могло стать всем любителям книг, издающихся под одной деревенско-котовой фамилией. В этой шутке, будь она явной, высмолили бы все, вытягивая по слову про близость, жесть (с медью) и жизнь через какие угодно нелепые губы. Но Антон им не подкурил. Оказалось, всё же, день дураков не такой и радостный праздник. Мы все живем в бурных временах, но их литературно может всколыхнуть пусть и хорошая, но шутка. Море было большим в русской литературе когда-то, когда корабль из него не уплыл.

Роман про совсем далекие шестидесятые (последний год декады) теплой весенней Москвы. Про то, как еще Эд Савенко, он же Поэт, приехал покорять первую свою столицу, как провел в ней три майских дня. Лимонов считал книгу не совсем удачной, поэтому не опубликовал. Писал он её в разгар любовных побоищ на своей парижской квартире, после того как съехал из Парижа, убедил всех, что романом растопили камин. Французский сельский квартирант топил книгами, которые не уместились в чемодан Эдуарда Вениаминовича. Но, кажется, повезло — сгорела только одна рукопись.

Роман структурно немного расхлябан. Москва в три дня не уместилась, и помимо главного там есть приезд и эпилог. Но, конечно, это намного лучше, чем было бы от трёх дней. Москва Лимонова на первый взгляд похожа на форму для штамповки, в которой будет выбита основа мифа великого писателя. Но всё же, Москва Майская — город, в который непременно хочется попасть. Он вызывает теплые чувства, смешивая молодость писателя и молодость читателя. Это соотнесение происходит во многом из-за простоты и точности портретов. Эдуард Вениаминович мастерски выхватывает единственно возможные слова. От того кажется, что всем этим людям ты сам когда-то пожимал руку. Стилистически Москва Майская обходится без изысков, но иногда экстремально точна. Прекрасный роман для расслабленного чтения на балконе летом, непременно после кислых щей, когда всё вокруг стало приятно лёгким.

Роману также пошло на пользу и то, что писался он из постпозиции, откуда можно точно расставить по местам прошедшее. Это история с реальными именами и с действительными событиями. Как подмечал когда-то Антон Осанов, — Лимонов писал настоящий аутофик, слагал биографию до того, как это стали так называть. Но эти сложения честны, и даже если есть в них что-то неточное, всё равно охотно веришь. Потому что кто не мечтал оказаться на месте Эда Савенко? Любой, кто хочет также донкихотовски повергать столицы Империй. У нашего Эда это получилось отлично.

Обязательно прочтите «Москву Майскую» и попытайтесь ухватить дух той лимоновской Москвы и поностальгируйте над своей юностью.

на дрезине
вдаль
пусть даже там
паль

снег и гроза
зонт
видно в глазах азарт
бозон

волна и частица
врозь
крапива и роза
в букет

влюбился
на раз
а драться
не буду, нет

2

Климат кухоньки утлой
Встал на дыбы от мороза
И ощетинился мурашкой снулой
В предвкушение токсикоза.

Бард бородатый коснулся
Струны. Разошлись мосты.
Ты обернулась, а я проснулся,
Чтоб воплотить мечты.

3

В тонких материях типа духа
Нам всем порой не хватает слуха.
Как будто в пустыне Сахара потерялась гвардия адмирала.
Одиноко бредёт, алкая штурвала.
А дюны, барханы жрут зеницы ок.
Ну не закроешь же глаза на замок?!
Достаёшь, плача, брёвна. Так вот же!
Из них соберёшь плоты. И будешь жив!

4

Курчавились волосы, плакали ивы.
Заколка дрожала в твоих руках.
Ты рожала. Я был в твоих ногах.
Меня покидали силы. Меня будили речные приливы.
За щиколотки держал, ветра боясь.
Он щекотал. И я не мог смотреть на тебя, не смеясь.
А то ведь укусишь, чтоб я разделил твою боль.
Уволь, дорогая. Вот речка. Я лучше освою кроль.
Впрочем, я здесь. Рожай. Это наша общая боль.

5

Колкая, хрусткая льдина. Командир:
Где лопата, чтобы её раздробить?
Я хочу разбросать куски по свету.
И исколесить, их склеивая, всю планету.

6

Колотун. Карачун. Крандец.
Как передать стук сердец.
Рецепт прост: честность,
Чтоб разглядеть местность.

7

Кому гомон, а кому - гимн.
Кому гамаюн, а кому гибеллин.
На край ночи забрались и спим,
Чуть-чуть храпим.

8

Кают-компании - каюк.
Уюту кабзда, а комфорта не было никогда.
Будем ждать, стоя в юбках, брюк,
Будто бы мы так жили всегда.

Девушка Вероника

Мальчик по вызову Курт

Врач

Полицейский

Пожарный

Поэт

Первый акт, в котором Вероника берёт интервью у бывших

Явление первое

Вероника: Итак, дорогие друзья... Хотя какие вы мне «дорогие»... Тем более «друзья». Поможете?

Врач: (язвительно) Можно – господа пациенты.

Вероника: Хм. Ну, с «пациентами» ты поторопился. А вот господа...

Полицейский: Какие к чёрту господа?

Врач: А как тогда, уважаемый сотрудник органов?

Полицейский: Гражданин!

Поэт: Не согласен. Прошли те времена, когда «гражданином быть обязан». Достаточно короткой подписи, практически дисклеймера – «человек». Так говорят в Испании – hombre...

Вероника: Всё, хватит! Пожалуйста. Развели балаган как всегда...

Поэт: Нет, вы сами подумайте. Красиво же. Hombre! И сразу мужчиной пахнет. Вот прям пахнет. Как в раздевалке после физ-ры.

Полицейский: Тебе-то откуда это знать? У тебя наверняка освобождение было.

Врач: Да, судя по бледности лица, у вас есть недобор гемоглобина. Я бы выписал побольше моркови.

Поэт: А вот и нет.

Вероника: Так, ладно. (пожарному) А ты чего молчишь?

Пожарный: А чего тут говорить? Ты мне покажи, где горит. Я затушу. А так... Чего языком трепать?

Полицейский: Правильно, товарищ пожарный. Ещё триппер заработаешь.

Поэт: От ветрености-то. Да... Язык – он должен храниться как в укромном месте...

Врач: Позвольте. Но всегда же можно предохраняться. Вы смотрели фильмы про СПИД на «Ютубе»?

Вдруг звон посуды. Об пол разбивается огромная ваза с красивыми вензелями. Так Вероника привлекает внимание. Когда все повернули голову в её сторону, она нагибается и собирает осколки в руки.

Вероника: (кидает осколок врачу) Лови! (полицейскому) На. (поэту) Держи. (пожарному) Ага!

Поэт: Это что?

Вероника: Итак, зачем я вас собрала всех вместе в моей квартире в мой день рождения...

Полицейский: Завещание?  Вероника, ты извини, но нотариуса среди нас нет.

Смеются.

Вероника: Эти осколки – они от моего сердца. И вы все поучаствовали в том, чтобы оно было разбито. Вот почему я вас собрала.

Явление второе

Вероника: Кроме того, сегодня последний мой день в этой квартире. Завтра я переезжаю.

Поэт: Ты полна метафорами!

Врач: Или стрессами.

Полицейский: Слушай, товарищ пожарный. А может, ну их всех в жопу? Пойдём завалимся в бар, накатим по-мужски, как служивые?

Пожарный: Я завязал. Мне нельзя.

Вероника: (громко) Итак! Мужчины, с которыми я когда-то спала... Нет, неправильно. Слишком неуважительно к себе... Мужчины, которыми я была некогда очарована... Пацаны! Парни...

Врач: Предлагаю оставить «парней». Кто за?

Все поднимают руки.

Врач: Отлично. Продолжай.

Вероника: Спасибо. Парни... Я собрала вас в этот день, чтобы взять интервью. (Пауза) На тему: «Что со мной не так, или причина, по которой мы расстались». Я хочу получить ваши ответы, чтобы сделать выводы. Прошу вас быть максимально честными. А сейчас я отойду на минутку. Мне надо позвонить.

Вероника уходит. Остаются только парни.

Полицейский: Ну, чего говорить будем?

Пожарный: А чего тут говорить? Языком пожар не затушишь.

Врач: Предлагаю каждому подумать отдельно. Давайте помолчим. Поможем Веронике. Мы ей столько зла сделали.

Полицейский: Чего-то я так и не понял, доктор? А ты по какой специальности лечишь?

Врач: Я педиатр.

Полицейский: Педиатр, значит. Тут закон вышел...

Врач: Рекомендую заглянуть в «Википедию».

Полицейский: Да знаю я, знаю. Не тупой. У меня мать – педиатр. Я имел в виду закон, что в каждой школе должен быть педиатр.

Врач: Там не совсем так. На 1000 детей один педиатр-фельдшер...

Полицейский: Хм. А ты, значит, фельдшеришь помаленьку тоже? Хм.

Врач: ИП для этого не нужно. Слова два, профессия одна.

Полицейский: Да в курсе я. Чего ж ты оправдываешься всё время?

Врач: Опасаюсь.

Полицейский: Это чего?

Врач: Что, если тебе будет нужна медицинская помощь, нарушу клятву Гиппократа.

Полицейский смеётся.

Поэт: Слушайте, ребята. А могу я за всех написать? Каждому подготовлю речь. Только нужно будет с выражением выучить.

Пожарный: А я уже всё придумал, что сказать.

Полицейский: Вот молчун!

Вероника возвращается. Говорит по телефону.

Вероника: (в телефон) Да. Да. Ага. Жду. Спасибо, до встречи. (кладёт трубку) Так, я вернулась.

Полицейский: И что у нас будут за гости?

Вероника: Да так, один человек со стороны. Для полноты взгляда.

Пожарный встает.

Пожарный: Вероника. Я хотел сказать, что в наших отношениях я был виноват и только я. Я постоянно тушил пожары. А на тебя у меня времени не было. В то время как пожары горели и в тебе. Получается, я не справился с профессиональным долгом, и ты сгорела. Ты правильно меня уволила.

Полицейский: (поэту) Ты точно ему не писал речь?

Поэт отрицательно машет головой.

Вероника: Спасибо. Ты мне очень помог. Кто ещё хочет что-нибудь сказать?

Полицейский: Я научил тебя стрелять, детка. Ты носила, обнажённая, вот в этой квартире, мой бронежилет. Чего тебе ещё не хватало? Наверное, всё-таки надо было мне тебя позвать на свидание в дежурство... Или в Басманку?

Вероника: (улыбаясь) Ты неисправим! Спасибо, что научил стрелять. Правда, я как боялась пистолетов, так и боюсь.

Поэт: Видимо, подошла моя очередь говорить...

Раздаётся звонок в дверь.

Вероника: Да, сейчас. Видимо, гость пришёл.

Конец первого акта

Второй акт, в котором мальчик по вызову вносит смуту

Явление первое

Мальчик по вызову: (в волнении) Всем привет. Меня зовут К.. Курт.

Вероника: Какое интересное имя!

Полицейский: Это что за крендель? Сейчас поэт должен был речь держать. Я вообще-то ради этого и пришёл.

Поэт: Спасибо.

Полицейский: Я из твоих речей потом цитаты дёргаю и к девушкам в Парке Горького фьють – бонджорно, донна мамма!

Поэт: И что, работает?

Полицейский: Не то слово.

Поэт: Невероятно.

Вероника: Ну всё, кончайте. У нас гость. Его зовут Курт. Почему тебя так зовут?

Курт: Это сложно объяснить. Моя начальница так меня назвала.

Видно, что Курт взволнован. Он весь дрожит.

Врач: Может, водички?

Курт: Нет, спасибо.

Врач: Я налью (уходит).

Курт: Да, спасибо.

Вероника: Начальница...

Курт: Да. Ей нравится моя куртка.

Вероника: И?

Курт: Это очень необычная куртка. Мне она досталась от деда. Он был лыжником в дисциплине «слалом». В Финляндии. Она такая. Лоскутная как бы. Но большей частью фиолетового цвета.

Пожарный: Да боже ж ты мой! Хватит тянуть! Почему Курт?

Возвращается врач со стаканом воды. Отдаёт его Курту.

Курт: (отпив, держит стакан в руке, ищет, куда поставить глазами, продолжает держать в руке) Моя начальница, увидев эту куртку, сказала, что я выкобениваюсь. И вот...

Поэт: Я понял! Она филолог, да?

Курт: Нет, она закончила факультет педагогики по профилю «дефектология».

Полицейский: Так, значит, ты что-то вроде лаборанта в школе?

Курт: Нет.

Полицейский: А кто же? Стажёр?

Поэт: Не мешай парню говорить. Его назвали в честь Курта Кобейна.

Полицейский: Это который засадил пулю себя в башку? О нет...

Курт: Я мальчик по вызову.

Полицейский: Чего?

Вероника: Та-дам! Теперь дадим слово поэту.

Поэт: С большим удовольствием!

Явление второе

Врач: Можно я сперва? Оставим поэта на десерт. Тем более знаем мы его выходки...

Вероника: Ладно, хорошо.

Врач: Я с места, как и предыдущие ораторы.

Курт всё ещё ищет, куда бы поставить стакан с водой. Опять не найдя решения, он просто выпивает из него всё залпом. Но стакан по-прежнему остаётся в руке. Вероника видит озабоченность Курта и взглядом показывает – «можешь отдать мне». Он отдаёт. Они обмениваются нежными взглядами. Это видит Полицейский. Он хмурится.

Врач: Итак. Я думаю, что наши отношения сломались из-за моей деформации. Я постоянно рассказывал тебе про своих пациентов. Ты, будучи человеком впечатлительным, всё примеряла на себя. И в то же время пыталась угадать, какого рода пациента представляешь собой ты сама. У меня всё. Хочу попросить прощения за это. Хотя ты сама виновата, конечно.

Вероника резко бросает стакан в пол, и он разбивается вдрызг. Смотрит на врача. Курт встаёт за ней, касается плеча, пытается усадить обратно. Полицейский хмурится.

Вероника: Простите, сорвалась. Когда обвиняют... Сложно.

Поэт: Ну, моя очередь наконец. Друзья. У кого будет зажигалка? (поэт достал сигарету) Ни у кого? Ну, ладно. Сам... Я договорю в тот момент, когда закончится сигарета. Она сгорит у меня в пальцах... Итак. Моё отношение к Вероника было в высшей степени величественным. Она была моей музой, моей валькирией, моей головной болью и моей мелодией из рекламной паузы в перерыве баскетбольного матча... Я любил её как самого себя. А вот в том-то и загвоздка, парни! Себя я не любил! Мы, люди, как правило, себя не любим. А любим фантомы, призраки, абстракции. Мы живём в мыслимых мирах... А когда не любишь себя, такого, какой уж есть, во плоти, - не сможешь полюбить и другого... Всё. Блин, как много осталось от сиги. Затушу. Сейчас. (тушит об штору) Твою мать.

Штора озаряется огнём. Курт бросается в объятия к Веронике. Полицейский хмурится. На этот раз он этим не ограничивается. Подходит к ним и разрывает их объятия. Курт бросает руку за ремень. Раздаётся выстрел. Курт вскрикивает и падает. Пожар, тем временем, всё больше.

Вероника кладёт Курта на пол и бежит в ванную, откуда возвращается с огнетушителем. Направляет его в огонь. Тушит. Потом подбегает к Курту, снимает с него штаны. У него в ноге касательная рана от пули. Течёт кровь. Она бежит к серванту, достаёт аптечку. Садится у его ног обрабатывает рану... Парни стоят вокруг и смотрят...

Конец второго акта

Третий акт, в котором Вероника заводит дружбу с мальчиком по вызову и получает куртку лыжника в дисциплине «слалом».

Курт лежит на постели в квартире. Вокруг толпятся парни и Вероника.

Полицейский: Пистолет-то ты зачем притащил?

Курт: Это был мой первый вызов на этой работе. Я волновался, что что-нибудь может пойти не так.

Полицейский: Ну а где ты его купил?

Курт: Не помню.

Полицейский: Понятно, в несознанку...

Вероника: Ладно, отстань от него. Для допросов сейчас неподходящий момент.

Полицейский: Хорошо. Нет, ну а с предохранителя зачем снял?

Курт: Прочитал в интернете, что во времена ковбоев не было предохранителей.

Полицейский: Тьфу ты.

Врач: Ну, что. Как. Не болит?

Поэт: А романтично звучит. Хороший ты парень. Курт!

Пожарный: Эх, второй в жизни пожар не смог потушить. Растерялся. Сначала вот Вероника, теперь штора Вероники. Что дальше? Эх.

Врач лезет осмотреть рану.

Врач: Хм, да. Всё в порядке. Хорошо обработано.

Пожарный: И пожар затушен.

Полицейский: И в обморок от выстрела не упала...

Поэт: Ребята, а знаете что? Давайте мы пойдём. Надо оставить людей наедине. Мы наши задачи выполнили – и на сегодня, и вообще.

Полицейский: То есть как это, выполнили? А в Басманку сходить?

Поэт: Я с тобой схожу.

Полицейский: Это ещё зачем?

Поэт: Судья мне там нравится. Хочу склеить. Ты мне поможешь.

Полицейский: Добро. Презервативы умеешь покупать?

Все медленно расходятся. Остаются лишь Вероника и Курт.

Вероника: А куртка где твоя?

Курт: В коридоре, на вешалке оставил.

Вероника: Как тебя по-настоящему-то зовут?

Курт: К.. Николай.

Вероника: К... Коля. А давай дружить?

Курт: Можем попробовать. А куртку не хочешь забрать?

Вероника уходит. Возвращается с курткой.

Курт: Надень.

Вероника надевает. На ней – фиолетовая, лыжная куртка.

Курт: Заберёшь?

Вероника: Заберу.

Курт: Можешь не носить. Она не очень тёплая.

Вероника: Я хочу сходить в магазин за суповым набором. Магазин в доме напротив. Эта куртка как раз подходит.

Курт: Может, я схожу?

Вероника: Не надо. Поваляйся, у тебя нога. Всё равно завтра эта квартира уже не моя.

Улыбаются. Вероника собирается уходить.

Курт: Вообще странно. Первый вызов... И случилось всё. Кроме...

Вероника: Кстати, забыла сказать. Я сдуру ввела тебе снотворное, когда обрабатывала рану. Ну, проспишься. Выбросишь тот морок из башки, который тебя преследует.

Курт: Хорошо.

Курт закрывает глаза. Вероника уходит.

Слышно, как захлопывается дверь.

Конец

Перед любым большим критическим анализом необходимо выработать критерий, закон суждения. Иначе критика не будет иметь ни иерархии, ни веса. Однако есть в критической среде проблема, которая досаждает жанру. Я уверен, что все критики руководствуются критериями, но также уверен в том, что многие их не репрезентуют и не обосновывают перед читателями. По какому, например, критерию Лев Данилкин хорош или плох, как биограф? А какой критерий обоснованно позволяет заявить о недостаточном уровне премированных на Лицее авторов? Впрочем, важно объяснить критерий, который выбран главным в Кулуарах.

Наш критерий основан на своеобразном и не совсем распространённом понимании поэзии. Поэзия для нас — экстремальная точность в выразительности, искусство найти не только подходящее, но единственно-возможное слово при том условии, что разделительная черта почти непознаваема, её невозможно осознать. В нашем понимании хорошая поэзия всегда близка средней, но отличие в том, что хорошая поэзия всегда выбирает те слова, что возможны. Подходящее в ней неосуществимо. В отличие от прозаического регистра — поэтический ограничен. Он всегда должен быть избыточен. И цена неточного, ошибочного выбора в поэзии выше.

Проза изящна, как длящееся, как мерность колебаний вагона, — поэзия изящна как момент, как первый увиденный в детстве финт Бергкампа.

Именно момент и его точность, его соотнесенность остальному отделяет хорошую поэзию. В стихотворном произведении может не быть ничего сверх, но тонкая деталь всегда определит красоту. Однако литровая поэтика необобщаема, её невозможно типизировать из-за множества авторов, которые слишком различны. Это и укрепляет журнал и, вероятно, делает его сопричастность к литературе по-хорошему расплывчатой. Литр растекается в муравьиных ходах-сообщениях к совсем разным читателям. Однако, парадоксально, что эта неопределённость в редакторской работе порождает журнал нового порядка — да, он поэтический, но вся его идентификация держится на визуальных образах. Если дать любому человеку прочесть пару стихотворений с Литра, он навряд ли скажет, что это с одного и того же издания.

Есть в Литре и та поэзия, что тихо ждет своих читателей за деревенской церковью. Это поэзия Евгении Евшенко.

Её работы перед той чертой, за которой талант начинает созидать важные вещи. Но как бы близко не находиться к этому, особенно с трансцендентным билетиком в руках, туда просто так не пускают, даже за определённые догадки:

Я гляжу: на тебе — чернобурка лиса. И не челядь, не чернь — человече.
Горе черпал в сапог, с дуру высечен был, плакал в храме, молился в мечети,
Чечевичные плевелы ел на полях, и тем паче — чернил, да увечил
Белой водкою тело свое — чернозём. Но твой шаг, где б ни лёг, там он — вечен.

Отчего? От того, что ни спаивал где чернецов по скитам, где ни встречен
Был течением рук, где бы слёзки не лил — падал мех с чернобурки наплечной.

Меч елейный — слова его — косы рубил. И любил он, любил, да калечил.
Я спросила: почто ты несчастен, один? «Так ить нéжили ж мы, вот и нече».

Хорошее произведение, фонетически выверено, в звуках аккуратное, точное. Но эта точность привносит в жертву семантический нюанс.

Те же чечевичные плевелы очевидно найдены честно, но нюанс в том, что у чечевицы нет привычной плевы в ботаническом смысле, как у зерновых культур. И, что более важно — в библейском каноничном сюжете притчи не было чечевицы, потому что плевел имитирует пшеницу. Евгения решила поддаться соблазну и последовать за главным звуком. Но пшеничные плевела в звуковом смысле никак бы не уступили чечевичным, скорее добавили бы нужного темпа (на слове «чечевичные» первые одинаковые слоги дают речевому аппарату не совсем подходящую осечку из-за повтора) и подкрепили бы ближайшие звуки: п из— черпал, сапог, плакал, плевелы, полях, паче. Впрочем, сама фраза тоже не совсем точна. Плевел — иная культура, то есть можно есть пшеничные плевы или плевел, опьяняющий. Но эту неточность можно простить, как и чечевичные плевелы. Хотелось бы, чтобы Евгения наконец преступила черту, и во многом это станет возможным после того, когда трепетно будет сохраняться языковой нюанс.

Всё кончается, кроме слёз.
В линзах капель огромен мир.
Так работают за двоих,
Как весною рубцы берёз —
Пара слезных моих желёз.
Пара рук моих, пара гирь
Рукавами ведут пунктир
От щеки твоей до щеки,
Только посуху, ты — не плачешь.

Я три слезницы наберу,
Пока ты ещё будешь спать,
Пока мой кривоногий путь
Будет мысль мою обгонять,
Пока, силясь слова вязать,
Буду путать их цвет и суть.
Сотню слезниц тебе снесу,
Похоронишь в своём лесу,
Где хвоинки в ногах хрустят,
Где, невидимый, ты чудачишь.

Всё свернёт, кроме этих рек,
У которых брега — гранит,
Ты на шею, как оберег,
Мои слёзы, лединки, снег,
Понавесь, и пускай висит.
Голова твоя, тёмный скит,
Как случайно, найдёт ночлег,
На ладонях, где путь пролег
Моих слёз, да где кровь бежит,
Не моя. Та, что ты мне назначишь.

Еще одно близкое прекрасному произведение. Но все еще выпускающее детали. Тут к слову вновь есть чечевица — линза, немецкое слово, образованное от латинского lens, что переводится как чечевица. Если сильно придираться, можно сказать, что капля не может быть линзой, да, капли могут оптически искажать, но линзы не бывают каплевидной формы. Но эта художественная условность допустима. Недопустима фраза — «пока мой кривоногий путь». Все, что имеет такую характеристику, как кривоногий, должно обладать ногами. Путь не имеет ног, только следы. Но по кривому пути заячьего следа можно выйти в березник к тетереву. И кажется, в последнем на сегодня опубликованном в Литре от Евгении ей почти удалось.

В противовес полновесной, тягучей и фонетически выверенной поэзии Евгении есть в Литре и что-то необязательно-легкое, вроде «Метели» от Анастасии Курзиной. Неплохая попытка удивить совмещением отдаленных вещей. Но образы не получаются достоверными опять же из-за упущенной точности:

с парапета прыгнула
жилка
вишневой косточкой 

Этот отрывок непознаваем. Он остается в голове, кажется, навсегда нерешаемыми вопросами. Но вдруг придет ответ: почему жилка? Почему она прыгает с парапета? И почему вишневой косточкой?

Но есть и важная легкость формы, к которой, вероятно, хорошо было бы присоединить всю возможную легкость русского языка.

Есть в Литре и другое из легкого и почти гениального.

Четверостишье от Тонны, которому можно простить неточность с растрепанными пятиэтажками.

Мрак растрёпанных пятиэтажек
И вой заводской трубы.
Дым развивается серой пряжей.
Я видел море, а вы?

Все здесь ради простого бытового факта, который фиксирует абсолютное. Действительно, видели ли вы море? Ведь море всегда остается большим и будто всё остальное уже не такое важное после того, как впервые посмотрел на море. Вероятно, примерно это имел в виду Хайдеггер, когда пытался объяснить экзистенцию присутствия. Как после такого вопроса не осознать себя в полной мере? Как после такого вопроса не отделить себя от событийного?

Кажется, всем необходимо это прочесть.

Новая и уже замечаемая поэтика Литра только приобретает свое. Визуально сцепленная — она всегда слишком разная, где каждый может найти чего-то своего. Мы же кулуарно попросим литровцев кое-что. Но это кулуарно. А пока читайте поэзию на Литре. Там бывает хорошее.

Но стоит начать с большого и совсем постороннего. Венгру с длинной фамилией вручили Нобелевскую. Примечательно, что я знаю о нем две вещи: его переводили и в России его читали, несмотря на (по-слухам) странную для писателя контринтуитивную привычку — говорят, что Ласло (имя победителя) отчего-то странным образом переосмыслил ремесло прозаика и вместо того, чтобы выбирать одно единственное необходимое слово, просто перебирает все возможные. И второе — его нобелевская речь настолько несопоставима с тем местом, моментом и вообще всевозможными манерами, чувствам такта, стилю и прочим, что под конец ты даже не ругаешь себя за то, что дочитал. Ладно, ангелы так ангелы — почему бы не об этом. Да, почему бы не о них, в самом деле. А потом и о человеке можно, почему бы не о нем.

Впрочем, венгр, может действительно заслужил. Испуганным людям всегда необходимо утешение.

Что же касается транзитного пункта — радостно, что Макс Немцов переводит Томаса Пинчона, радостно, что завозят к нам и неплохих ирландцев. Вероятно, ренессанс переводов — одно из того немногого хорошего, что нам может предложить западная литература. А можем ли мы предложить ей что-то взамен?

Русские итоги не так однозначны, но все же кажутся светлыми. Я не вспомню, кто в 25 стал Лицеистом — это, впрочем, не так и важно: в последние годы имена разные, а тексты одинаковые. Важно, что Большая Книга досталась Эдуарду Веркину за его «Сороку на виселице». Вполне может быть, что его предшествующий двухтомный «Снарк-Снарк» растянул пространство своей массивностью и потому притянул к себе награду. Я, к сожалению, никак не могу покинуть Томаса Пинчона, который всё время внушает мне новые теории заговоров, и я всё также сижу на одной уцелевшей лавочке на Мальте и слушаю только его. Но на Веркина мы хоть с опозданием, но дадим рецензию.

Важно и то, что Большую Книгу взял писатель со стороны, не из премиальных кругов. Награда, к тому же, миновала писателей из поколения я/мы с их нескончаемо-надоедливым коллективным романом-травмой. А литература всё-таки — творчество единиц.

Впрочем, премиальные дела остаются постоянными. Литература низа в этом году самоорганизуется и наполняет культуру малым. Журнал «Литр» хорошо подрос, также обзавёлся приличной аудиторией критик Антон Осанов. Нам посчастливилось первыми (и, вероятно, единственными в таком качестве) взять у него интервью. Оно вышло отличным, почитайте — https://claus.tilda.ws/osanovview

Теперь о кулуарных итогах. В 2025 году ЕВ был премирован. В 2026 году мы выпустим небольшой полудок о премировании и выходных в Минске. Также мы сегодня запустили наш полностью литературный журнал — «Кулуары Литература». Там будет только проза, критика и поэзия. Ничего лишнего. Подписывайтесь — https://t.me/kylyarslit

И хотим поделиться лучшими рецензиями за 2025 год:

— О «Голубых городах» Толстого — https://t.me/kyluars/238

— О малой прозе и «Литре» — https://t.me/kyluars/259

А еще такие вот итоги по блиц-опросу:
1) лучшее, что прочли в 25
2) худшее, что прочли в 25
3) какой литератор для вас стал открытием года

КС:

1. Бля лучшее что прочел в 25 - абсолютно и неоспоримо это "Левша"
2. Худшее - на все 100% это учебник ебаного Колесниченко по его введению в журналистику
3. Нет такого

Спасибо, что читаете!

Моя таблетка кайфа выглядит по первой сомнительно, стремно и подозрительно. Так вполне справедливо считают и мои близкие, и все, кто это увидел. В итогах: эмо-реп и корочка фаната-жанра, нн-казах, как в частной беседе упомянул КС, и просто АТЛ. Три столпа музыкальной жизни православного бритоголового мужчины, главные увлечения которого будто взяты с не самого приятного персонажа из русской литературной классики разных лет.

Переживал ли я об итогах? Немного переживал. Это ведь что-то должно значить. Я занялся расследованием. Выбрался на улицу, добрался до Магнита. Взял себе пива, остановился выбрать чипсы. Так получилось, что вместе со мной искал на полке что-то давний знакомый, тень моих прошедших дружеских отношений.

— Ни за что глаз не цепляется.
— Да, ищу начос, но тут что-то не видно их.

Он меня не узнал, я же понял, что забыл, как его зовут. Мы не поздоровались. Когда-то он был где-то между смертью от газа и пьяным окоченением зимой возле не своего подъезда. Теперь он нормальный человек, живет с женой и собакой. Когда-то, впрочем, и я пиво не пил - относился к этому пренебрежительно. Также я относился ко всем, кто слушал "Большого ребёнка" кассету. И пытался доказать, что он всё спиздил и что там нет ничего своего.

Но теперь мои итоги - Дарьяна и уверенный топ 10% слушателей эмо-репа. А ещё к тому же в моих итогах и Жорик Холодный Гергерт присутствует. Я окончательно повзрослел. Не то чтобы взросление - это слушать популярную плохую музыку, вовсе нет, это, во всяком случае, не отказывать себе в том, чтобы навернуть говна. Мне нравятся мелодии и музыка. Я их и слушаю.

Мой год начался с того, что в 1:35 я ехал в такси к своим друзьям к церкви и заиграл трек «По-Москве», прикольный такой - подумал. Я будто на секунду пронёсся по Пресне на Мерседесе. За час до этого я себе поставил каких-то целей на 2025, но все их позабыл на второе января. Так что не могу даже сверить самого себя. Получилось ли что-то за год? Что-то да получилось, но ещё больше нет.

Я почти полгода не добавлял трек в избранное. Он мне попадался, но я не добавлял. Думал, что если осердечю эту композицию, то предам себя, свой вкус. Но какая же это глупость. В июле я его добавил. С АТЛ история ещё интереснее: он мне нравился, но я его активно никогда не слушал. Но потом как-то хорошо прочёлся Уэлш, и стало всё ближе. Очень уж похож быт вокруг репера из Новочебоксарска, писателя из Эдинбурга и меня из Смоленска. Но Яндекс напомнил, что ваш автор по-прежнему сложная система. Оказалось, плейлист входит в 2% тех, у кого есть Адажио Томазо Альбиони. Я его услышал впервые в 2025 году на траурном вечере в Смоленской филармонии. Играли в народной обработке со струнными. Что-то в этом было успокоительное, запредельное. Такое, о чем нельзя знать и только догадываться, что это делает тебя лучше.

У меня всякая музыка, я слушаю что придется. И треклист мой чёрно-белый. Но вот всё же в мире музыки есть одна загадка, которую не поддается до сих пор - есть ли те, кому искренне нравятся все треки Анны Асти?

Строй самовольно распустился из колонны по три, став к концу неопрятным плодом неуставных фантазий, и медленно влачился маршевым маршрутом к полигону. Один солдат сбился с затылка, и строгость плотных построений пала. Люди убывали из фронта первого взвода в тыл ко второму намеренно, чтобы поебланить. Это все ужасно не соответствовало представлению о прекрасном подполковника Щеглова. Поэтому подполковник время от времени извлекал из-под ремня посредством напряжения брюшной полости фразу, больше похожую на интонационное отчуждение от языка не самых часто употребимых друг с другом слов: «Отставить разговоры». Плотное, компрессированное О врезалось в короткую тихую Т. Эти две буквы отсекались сократительным спазмом гладких мышц живота, после небольшой паузы остаток слова единообразно прокрикивался до конца. Единственное несоответствие буквенной инструкции слышалось в местах скопления звука г. Г произносился специально обмягчённым и напоминал сельский оттенок с южных территорий, за которые идёт большая война. Отчасти мы воюем за присвоение языку обмягчённого г обратно.

Перед пунктом временного расположения заготовок под туалеты товарищ подполковник поставил задачу, как полагается, невыполнимую. Рота разошлась по местам. Начинались часы рытья.

Ванька, приданный к команде ПТУРа, избегал калечки и сильно болел, но вынимал лопату за лопатой. Он, постоянный лентяй и балбес, рыл и рыл. Его кореш Клячик резал дерн ножом старшины. Сам же старшина вывалил пузо и изготовился для сна на бруствере окопа, отведённого под танк. Танкисты отправили радиоточку на верх берёзы, и с неё по радиосвязи получали в досуговое довольствие песни. Под музыку недовольно проводил рекогнессцировку подполковник.
«Вот блин, увольни, блин. Нихера у вас не сделано», — кричал подполковник.
Многие отрыли до мягкой, слегка влажной глины, и копать глубже становилось тяжело. Подполковник прикрикивал вдалеке от ПТУРа. Кричал на расположение разведки, где ебланил Женёк. Женька, правда, на окопе не было, он ушёл к птуристам.

— Маленький Винни, зачем ты роешь?
— Бля, Женёк, отъебись ты нахуй. Иди своё рой.
— Винни, в карты сыграем после обеда?
— Чтобы ты опять как девочка убежал в слезах?
— Вот говно, какое же ты говно.

Ванька отчего-то всегда был против пик. Последние три дня отходил на тапачном режиме и, как все, начал сухо кашлять. Клячик и Женёк его за это подъёбывали. Клячику стоило только остановиться, как подошёл подполковник и, разозлённый перекуром, приказал приминать траву вокруг на раз-два. На раз примяли, на два продвинулись. Подполковник Щеглов всё делал на раз-два. Он понимал мир гораздо глубже и в бинарной системности видел возможность для постоянной проверки неопределённых состояний. При том, что подполковник не выбирал из двух параллельных систем и двух исходов, он брал и первый, и второй. Ниспровергал сложные физические законы на базовом уровне ротного быта.

Подполковник дождался последней затяжки Клячика и ушёл довольно учить тех, кто отставал от его темпа подачи команды раз-два.
— Как же он заебал, — сказал Ванька, — но всё равно, блять, продолжу рыть.

Дорога после окопов в часть прошагивается быстрее в два раза. После обеда может быть положенный отдых. Рота после выхода на бетонку должна идти в ногу. Но не идёт. Подполковник соизмеряет шаг с представлениями о прекрасном, и поверка не получается.
— Ногу взяли второй взвод!
Но второй взвод идёт в ногу. Удивительно, но ориентироваться необходимо на подплковника. Но кто об этом знал?