Имя и фамилия: Уэрнард Кейнс

Возраст: 22 года

Вес и рост: 183/ 75

Сексуальная ориентация: демисексуал

Уэрнард влюбляется не в тело и не в гендер, а в отклик души. Эмоции—его компас, и только после глубокой внутренней связи он допускает мысль о большем.

Факультет и специальность:

Факультет экономики, права и дипломатии

Международные отношения

Репутация: вербовщик

Внешность:

Внешне Уэрнард выглядел достаточно приятно, чтобы его опрятный, выверенный облик казался специально созданным для той самой цветной обёртки, в которой перед миром представал университет IUV. Он был тем лицом, которое легко запомнить, но трудно описать—слишком правильные черты и гармоничные пропорции, чтобы в них можно было найти хоть одну заметную деталь. Светлая кожа, на которой виднелся лишь лёгкий, золотистый загар, была усеяна несколькими маленькими родинками, словно художник, закончив портрет, добавил завершающий штрих. Одна—на правой щеке, чуть выше скулы, будто случайная капля краски, вторая—у самого уголка рта, прячущаяся в тени от улыбки, третья—на шее, там, где пульс бьётся особенно заметно. Ещё пара мелких, едва заметных, прятались за ухом и на запястье, но о их он и сам иногда забывал.

Тёмные, кучерявые волосы Уэрнарда всегда были уложены в простую, почти небрежную укладку, добавляя в образ ту самую лёгкость, которая делала его одновременно и доступным, и недосягаемым. Локоны вились как будто сами по себе, мягко спадая на лоб и чуть прикрывая уши, и хотя Уэрнард пытался следить за своим внешним видом, ведь знал, что хорошее первое впечатление по большей части зависит от опрятности, его причёска всегда выглядела так, будто он только что провёл пальцами по волосам и успокоился на этом. Простота, которая кажется настоящей, но на самом деле является продуманным образом

Вечно спокойное лицо Уэрнарда с задумчивым, острым взглядом озарялось лихорадочным азартом лишь тогда, когда он спускался в подвальное помещение главного корпуса общежития. Там, среди старых труб и забытых ящиков, в его глазах загорался тот самый огонь, которого никогда не было на лекциях или в библиотеке, но на поверхности он оставался невозмутимым. Прямые, острые черты лица напоминали античную статую, выкованную из мрамора. Лёгкая горбинка на носу только дополняла картину, нарушая идеальную симметрию ровно настолько, чтобы лицо не казалось слишком стерильным. Темно-зелёные глаза цвета елового леса почти всегда были полуприкрыты. Казалось, их обладатель никогда ни о чём не волновался и не позволял эмоциям отражаться в этом спокойном, глубоком взгляде. Длинные, тёмные ресницы отбрасывали лёгкую тень на скулы, и Уэрнард часто казался сонным. Впрочем, это спокойствие было обманчиво: стоило Уэрнарду заметить кого-то, кто вызывал у него интерес, как веки его приподнимались, открывая не сонный, а цепкий, изучающий взгляд, в котором на мгновение мелькало что-то хищное, но длилось это лишь секунду—потом ресницы снова опускались, и он возвращался в свою привычную дремоту, словно ничего не произошло.

Рост его был высок, около 183 сантиметров, что делало его заметным в любой компании, но Кейнс всё равно умудрялся затеряться в толпе. Уэрнард часто носил простую, но стильную одежду: футболки с едва заметными принтами, рубашки, заправленные небрежно, как будто он только что одевался второпях, и неизменную чёрную кожаную куртку, накинутую сверху, с лёгким блеском от долгой носки. Куртка была его визитной карточкой: в ней он спускался в подвал, сидел на лекциях и ходил на встречи

Телосложение Уэрнарда не отличалось особыми излишествами ни в одну, ни в другую сторону. Он не был тем, кого называют массивным, но и костлявым его нельзя было назвать. Его тело представляло собой золотую середину, которая не привлекала внимания, но и не отталкивала. Такое телосложение часто встречается у тех, кто привык полагаться на скорость и ловкость, а не на силу и мощь.

Мускулатура Уэрнарда не бросалась в глаза. Его тело не было накачанным, но при ближайшем рассмотрении, в те редкие моменты, когда он снимал куртку или закатывал рукава рубашки, становилось заметно: мышцы есть. Они не кричат о себе, и лишь лёгкий рельеф прослеживался на руках, особенно на предплечьях, где под тонкой кожей угадывались длинные, тонкие мышцы. Ещё немного заметнее мускулатура была на спине, там, где лопатки слегка выступали, создавая лёгкое напряжение, когда Уэрнард сутулился. А острые плечи Уэрнарда были ссутулены почти всегда. Эта привычка делала его ниже на пару сантиметров, чем есть на самом деле, как будто Уэрнард пытался стать меньше и раствориться в пространстве.

Но в те моменты, когда неуверенность становилась сильнее привычного образа, Уэрнард выпрямлялся. Это движение было почти незаметным для постороннего глаза, просто спина становилась ровнее, лопатки опускались, голова поднималась чуть выше, но именно тогда на мгновение становилась видна его высокая фигура. Это длилось всего несколько секунд, а потом Уэрнард снова сгибался, пряча себя обратно под маску небрежной лёгкости

Длинные, тонкие пальцы Уэрнарда почти всегда были увешаны серебряными кольцами. Он носил их без особого умысла, просто находя ощущение металла на руках почти успокаивающим. Кольца звенели, когда он перебирал страницы, и холодили кожу, когда он касался лица. Пальцы его были изящными, с заметными, но не грубыми суставами, и хотя Уэрнард редко говорил о своих увлечениях, любая из этих рук могла бы рассказать целую историю.

Биография:

Уэрнард вырос в семье судей и политиков в одном из тех старых, исторических городков Австрии, где каждый камень помнит чьи-то тайны, а узкие улочки хранят эхо вековых разговоров. Это было престижно и одновременно с этим тяжело. Тяжело не только из-за постоянного давления, которое оказывали профессии его родителей на их жизнь, или из-за угроз, которые иногда просачивались в их дом через запечатанные конверты и анонимные письма. Тяжело было из-за малого количества свободного времени, которое оставалось у мистера и миссис Кейнс на их единственного ребёнка. Джастин, отец—человек с железной хваткой и взглядом, который заставлял свидетелей запинаться на полуслове. Дайке, мать—женщина, чьи речи в зале суда были острее скальпеля, а аргументы—неопровержимее фактов. Они не были плохими людьми или бездушными монстрами, которые видели в сыне лишь продолжение семейной династии. Просто их профессии заточили их чувства, сделав их больше практичными, чем эмоциональными. Они не доходили до плохого обращения—ни криков, ни побоев, ни унижений. Единственное, за что их можно было бы упрекнуть, так это редкое проявление любви и жёсткая дисциплина, в которой они растили Уэрнарда. Любовь была тихой, почти незаметной, а объятий было мало. Слов «я горжусь тобой»—почти никогда, и Уэрнард вырос в этом вакууме, где эмоции были признаком слабости, а дисциплина—единственной добродетелью.

Как и следовало ожидать, сам мальчик рос без особо яркого характера. Он был тихим, исполнительным, не доставлял хлопот. Видя успех и престиж своих родителей, Уэрнард, ясное дело, пытался учиться хорошо, заработать хорошую репутацию, быть тем сыном, которым можно гордиться, но в глубине души он не имел ни малейшего представления о том, чего хочет на самом деле. У него не было ни мечты, которая заставляла бы сердце биться быстрее, ни хобби, которое поглощало бы его целиком. Только смутное ощущение, что он движется в правильном направлении, потому что так сказали родители, потому что так было принято, потому что иначе и быть не могло, будто его жизнь была предрешена ещё в глубоком детстве и расписана практически по шагам: получить багаж знаний, отучиться в престижном учебном заведении и пойти по стопам одного из родителей, продолжив семейное дело. Уэрнард не сопротивлялся этому сценарию, не бунтовал, не спорил и не искал альтернативных путей. Его основной мотивацией стали ожидания родителей, к которым он испытывал слишком сложные чувства. С одной стороны—благодарность за их тихую заботу, с другой—обида за их отдалённость, за те годы, когда они были заняты делами, а не им. И эти чувства смешивались внутри него в такой комок, который он не мог распутать.

Из-за своего закрытого характера и сосредоточенности на достижении цели у Уэрнарда практически не было друзей. Знакомые—да. Удобные связи, которые могли пригодиться в будущем—непременно. Но не те, с кем можно было провести время без оглядки на правила и приличия. Его детство прошло в разговорах о судебных делах и записях слушаний, которые казались ему больше театральной постановкой, чем реальными попытками добраться до истины. И судьи, и истцы, и ответчики с их адвокатамм—все они казались Уэрнарду слишком неискренними и чёрствыми. В малом возрасте он считал это почти красивым—эта игра в правду, как сложная партия, где каждый ход был продуман и просчитан, но, взрослея, он стал испытывать лишь отвращение к тому, как люди умело скрывают свои истинные лица за вежливыми улыбками и заученными фразами.

Постепенно даже самое правильное и естественное решение может начать казаться абсурдным. Мысль о том, что ему придётся работать среди этой фальши, когда он и так не знал собственных желаний, угнетала его. Она тяготила, как груз, который ты не просил, но который нельзя сбросить. Примерно в то же время он перестал так сильно уходить в учёбу, начав больше полагаться на природную смекалку. Уэрнард вытаскивал баллы чуть выше среднего на обычных работах, порой действительно прилагал усилия, чтобы пройти серьёзные отборы, но перестал гнаться за званием лучшего. То, что когда-то было долгом перед родителями, превратилось в тяжёлое, давящее бремя, от которого хотелось сбежать, но некуда.

Но кардинально менять свою жизнь и становиться романтичным философом-скитальцем Уэрнард не собирался. Он был слишком прагматичен для этого. Его логика была проста: чтобы не вызвать претензий и не потратить впустую силы, уже вложенные в учёбу, сын Кейнсов всё же решил поступить на факультет экономики, права и дипломатии, на специальность Международные отношения. Родители, конечно же, рассматривали только престижные места—университеты с историей, с именами и весом. Выбор пал на IUV—третий по престижу университет в стране, популярный своей системой обучения и большим выбором направлений.

Поступил Уэрнард без особых проблем. Набрал пропускной балл, где-то помогли дополнительные награды, полученные ещё в школе, и влияние родителей, которые открывали двери, недоступные простым смертным, и хоть результат оправдал ожидания, чувства триумфа не было. Только ощущение, что он сделал ещё один шаг по пути, который выбрали за него.

Первое время прошло как в тумане. Лекции, бесконечные задания, редкие вылазки на практику туда, где Уэрнард чувствовал себя одновременно и в своей среде, и некомфортно. Он знал эти игры, лица и правила, но они больше не приносили ему ни удовлетворения, ни интереса. Так продолжалось до тех пор, пока он не увидел обратную сторону этого золотого университета, о которой не говорят на приёмах для родителей и не пишут в рекламных брошюрах.

Это случилось одним ранним вечером. Занятия уже закончились, и учащиеся постепенно разбрелись по своим делам, каждый в свою сторону. Тишина в коридорах звучала почти неестественно после дневного шума. Тогда пара парней, с которыми Уэрнард общался скорее из-за желания скрасить скуку, чем из-за симпатии, предложили ему «развлечься и немного подзаработать». Сначала он не отнёсся к этому серьёзно, хотя чётко понимал, что ничего законного ждать не стоит, но любопытство пересилило.

Путь до подвального помещения главного корпуса общежития Уэрнард почти не помнил. Шаги эхом отдавались в пустых коридорах, где-то капала вода, пахло сыростью и старой краской, но вот момент, когда они зашли внутрь, навсегда отпечатался в его памяти. Толпа болеющих и фигуры двух бойцов, бьющих друг друга так, будто были кровными врагами и вся их жизнь свелась к этому моменту. Уэрнард зашёл как раз в тот момент, когда один из парней одним резким движением попал кулаком прямо в нос оппонента, наверняка сломав его. Хруст раздался по всему подвалу, и на мгновение воцарилась тишина. Это было грязно, аморально и до жути притягательным. Здесь всё было не так, как в стерильной формальности зала заседаний, где каждое слово взвешивалось, а каждый жест имел значение.

Уэрнард стал приходить сюда в качестве зрителя не столько ради ставок, сколько из-за эмоций, которые давало ему наблюдение за боем. Эмоции на лицах дерущихся стали своего рода наркотиком, после которого в его глазах наконец загорелся огонёк. Уэрнард смотрел на их боль, ярость, отчаянное желание победить и чувствовал, что сам становится живым. Потом, правда, Уэрнард ненавидел себя за каждый раз, когда спускался на нижний этаж. Бывало, что его тошнило от одних только воспоминаний, а в ушах стоял гул от рева толпы. Он ненавидел это место и свои решения, но в то же время этот подвал стал тем, чего ему так долго не хватало, пусть и в самом искаверканном, дурном проявлении.

После длительного времени в роли зрителя судьба решила подтолкнуть его в эту пучину ещё глубже. То ли другие вербовщики увидели в нём отклик, то ли куклы решили, что человек, умеющий обращаться с чувствами людей по определению, был хорошим кандидатом для их тёмных дел. Став завсегдатаем и проявив достаточную одержимость этим местом, вскоре его заметили не как бойца—для этого у него не было ни желания, ни тела, а как того, кто слишком долго и слишком жадно смотрит. Предложение пришло просто: его окликнули, когда он возвращался с очередного боя, и сказали коротко, без лишних церемоний:

Хочешь смотреть вблизи? Тогда приводи нам одного человека в месяц. Хоть кого, просто чтобы они пришли.

Уэрнард согласился почти сразу не ради денег или каких-то привилегий, а ради права стоять у самой кромки ринга, видеть лица бойцов до и после и чувствовать вибрацию ударов кожей. Цена оказалась высокой: ему приходилось разговаривать с теми, кто ему неинтересен, заводить пустые, бессмысленные беседы и играть роль человека, которому есть до них дело. Уэрнард ненавидел эту часть работы и каждый раз, когда он заговаривал с очередной жертвой, он чувствовал себя предателем, но когда он снова оказывался в подвале и слышал первый удар, ненависть исчезала, как дым, и так по кругу—стыд, тошнота, азарт, снова стыд. Бесконечная карусель, с которой он не мог сойти.

Сначала—мелкие задачи, почти ничтожные: просто привести знакомого, показать ему это место и оставить его наедине с атмосферой. Но со временем они стали переходить в полноценную работу по вербовке. Уэрнард, выросший в среде манипуляции эмоциями, где каждое слово было оружием, а каждая пауза—тактическим приёмом, выбрал путь провокатора. Ему было приятно наблюдать, как люди сами приходили в клуб «просто посмотреть», а потом оставались всё дольше, начиная либо выходить на ринг, либо ставить деньги. Он не заставлял их, вместо этого создавая условия.

И вот, спустя два года после поступления, Уэрнард начал новую, двойную жизнь, от которой было одновременно и плохо, и хорошо. Плохо—потому что он каждый день просыпался с чувством вины, которое не проходило даже после самого яркого боя, а хорошо –потому что впервые за долгие годы он чувствовал себя живым. Мало кто знал о его должности—сам он не говорил об этом никому, и узнать об этом могли лишь те, кого он присмотрел в качестве новых гостей. Для остальных он оставался просто скучающим студентом, который иногда пропадает по вечерам, и Уэрнард не собирался разрушать эту иллюзию.

Характер:

Уэрнард обладал неоднозначным характером, таким, который невозможно было разложить по полочкам, втиснуть в рамки привычных определений или объяснить простыми словами. Он складывался из противоречий, как мозаика из осколков, которые никак не хотели складываться в единую картину, и в основе всего этого лежала сложная зависимость от типа жизни, который отличался от привычного настолько, что Уэрнард порой сам не понимал, где заканчивается он и начинается его тёмная, пульсирующая страсть.

Хоть Уэрнард и был достаточно успешным в учёбе, но это было скорее ощущение обязанности, чем реальное желание получить высший результат. Он не гнался за отметкой отлично и не дрожал над конспектами. Уэрнард просто делал ровно столько, чтобы преподаватели отставали, а однокурсники не считали его тупицей. Оценки приходили сами собой, без особых усилий, как побочный эффект его природной сообразительности, но ни одна из них не вызывала в нём гордости. Только скуку.

Вопреки ожиданиям от его обязанностях в клубе, Уэрнард не сканировал людей взглядом и не просчитывает ходы на десять шагов вперёд, он просто чувствует атмосферу так, как собака чувствует страх за версту. Это не интеллектуальный процесс, а интуиция на уровне кожи, которая включается раньше, чем он успевает подумать. Он входит в комнату и уже мысленно прикидывет, кто здесь главный, кто одиночка, а кто подходит для того, чтобы выплеснуть свои эмоции и надежды на ринге

Уэрнард двигается медленно, будто каждое движение требует от него неимоверных усилий, и говорит с паузами, прерывая фразу в самый важный момент Единственное, что заставляет его сердце биться быстрее—это басовый, мокрый звук удара, что разносится по подвалу, оседая на стенах и впитываясь в бетонный пол. Этот звук прошивает его насквозь, заставляя кровь бежать быстрее, а зрачки расширяться. В такие моменты Уэрнард перестаёт быть ленивым.

В глубине души Уэрнард верит, что мир в идеале должен быть красивым, но мир—дерьмо, и это его бесит. Для Уэрнарда подвал—единственное место без лжи. Там не делают вид, что всё хорошо, когда всё разваливается. Там просто бьют или падают, а это честно и красиво в своей первобытной, нефильтрованной жестокости. И до тошноты, до омерзения мерзко. Если смотреть на происходящее трезво, Уэрнард боялся насилия. Он ненавидел боль—чужую и свою, но подсел на получаемый от нее азарт, как на наркотик, от которого невозможно отказаться. Каждый новый бой—это доза, и Уэрнард знал, что это разрушает его, но не мог остановиться.

Единственное лекарство от скуки—хаос. Когда в подвале начинается что-то непредсказуемое, вроде неожиданного нокаута или драки зрителей, Уэрнард оживает. Его глаза загораются тем особенным, лихорадочным блеском, который появляется у людей, стоящих на краю пропасти. Он садится ровнее, и его пробирает страх, отвращение и триумф одновременно—такая гремучая смесь, от которой перехватывает дыхание. Кажется, что именно в эти моменты он чувствует себя живым. Не тем скучающим студентом, который зевает на лекциях, а тем, кто видит мир в его обнажённом виде.

Уэрнард не манипулирует—он провоцирует. Разница тонкая, но важная. Манипулятор знает результат заранее, он просчитывает ходы, держа всё под контролем, а провокатор просто бросает камень в воду и смотрит, какие пойдут круги. Ему интересно, что будет, и ему всё равно, кто пострадает, и в этом есть маленький парадокс: Уэрнард слишком ленив, чтобы всерьёз кого-то убеждать, и слишком любопытен, чтобы не попробовать нажать на чужую болевую точку просто ради того, чтобы увидеть реакцию. В этом смысле его вербовка не работа, а рискованная и грязная, но единственная игра, которая вытаскивает его из вечной полудрёмы.

Уэрнард не дружит. Он вообще не понимает, что это такое—настоящая дружба. У него есть знакомые, которым он помогает с учёбой, и есть организаторы, которые терпят его за полезность: он хорошо разбирается в правилах подпольных боёв, знает, на кого ставить, и никогда не ошибается в фаворитах, но он никогда не звонит первым. Ему кажется, что он никому не нужен по-настоящему, и специально ведёт себя так, чтобы это подтвердить. Уэрнард отталкивает людей до того, как они успевают оттолкнуть его, взяв этот способ как извращенную защиту себя

Его стиль общения колкий, но не злой. Он не пытается оскорбить или унизить, просто фразы срываются с его губ с лёгкой усмешкой, часто невпопад, будто он думает о чём-то своём и отвечает только для того, чтобы от него отстали. Уэрнард не строит сложных речей—для этого нужно слишком много энергии. Он говорит коротко, рублено, с паузами, и каждый раз, когда он открывает рот, собеседник не знает, чего ожидать: то ли услышит замечание, которое запомнится надолго, то ли случайную, почти неподходящую для ситуации фразу

Он любит наблюдать за боями, но ненавидит настоящую смерть. В этом его главное противоречие, которое он сам не может объяснить. Он любит драматичное, красивое искусство боли, когда противники выкладываются на полную, где каждый удар—это танец, а каждое падение—часть симфонии. Но когда кто-то умирает или бой превращается в кровавую бойню, Уэрнард отворачивается. Для него это грязная, бессмысленная порнография, а не искусство Он презирает убийц, и это чувство—единственное, что остаётся чистым в его тёмной, противоречивой душе.

Дополнительная информация:

• В моменты сильного напряжения или скуки Уэрнард бессознательно крутит кольцо на безымянном пальце левой руки, и со временем оно потемнело от частого касания.

• Уэрнард любит дождь, особенно когда он идёт вечером, и в воздухе пахнет озоном, а все прохожие спешат укрыться—тогда улицы пустеют, и он может идти медленно, никуда не торопясь.

• В наушниках почти всегда играет что-то мрачное и инструментальное: пост-рок, эмбиент, иногда западная классика в обработке электроникой. Любит артистов, у которых нет слов, потому что голос мешает думать, а в них есть только настроение

• Панически боится любых собак, даже маленьких, но не может объяснить почему—в детстве не было травмы, просто вид оскаленной пасти вызывает у Уэрнарда холодный пот. В компании, где есть собака, он садится в самый дальний угол и старается не двигаться.

• У Уэрнарда есть два жеста, которые означают искреннее тепло: он может быстро, почти незаметно коснуться чужого плеча или молча коснуться кончиков пальцев. Он делает это крайне редко и только с теми, кого считает больше, чем очередными знакомыми

☆┊𝒇𝒂𝒏𝒅𝒐𝒎𝒔

Hsr, Wuthering Waves, epic music, hello Charlotte, death plate, elevator hitch, cold front, alnst, все ради игры, в конце они оба умрут, ORV, охотник хочет тихо-мирно жить,слэш манхвы, Китай фд, литература, omori, каталог Манделы, фнаф, Danganronpa, Sally face, scp, лето, когда умер Хикару, агенты времени, hunter X hunter, станция Сайхате, not, I'm not a human, Zeno remake, SHTDH and others

☆┊ 𝒌𝒊𝒏𝒏𝒔

Иван→ алнст

Ким Докча→orv

Келус, Фаенон→хср

Никки→ ври

Курапика→ hunter X hunter

Фрей→ hello, Charlotte

☆┊𝑴𝒖𝒔𝒊𝒄

IAMX, дт(!), CORTIS, Jann, Cosmo Sheldrake, электрофорез, msi, And one, порез на собаке, akugetsu, imase, классика, сова, Jack Stauber and others

☆┊ DNI

База+ придаёте слишком большое значение психологии/эннеаграмме, агрессоры, рофл общение, созависимые, безынициативные, старше 17, младше 13

⋆⊱╍╌╍╌𖥔࣪ ֶָ⬩݊╌╍╌╍⊰⋆

  ┊┊┊┊⋆ ✧　  ·    

  ┊┊┊☆ *       ⋆

  ┊┊★ *

  ┊┊ . *    ✦

  ┊☆ ° ✧          

  ★